Томислав Османли

Корабль. Консархия

| Томислав Османли |

КОРАБЛЬ. КОНСАРХИЯ

антиутопия

Перевод Ольги Панькиной

Всякий раз, когда ему становилось одиноко, бывший рисовальщик комиксов, а ныне голографический дизайнер Слободан Савин отправлялся на Корабль. В сущности, там прошла вся его жизнь, потому что кроме чувства одиночества, на Корабль его приводила работа.

Скажем сразу, что здесь речь не идет о каком-то плавательном средстве — детальное описание оставим на потом — ведь Слободан Савин живет в 2039 году, в континентальном городе, хотя через него протекает самая крупная река этого региона, водные ресурсы которого всегда были более чем скромными и к тому же значительно сократились с годами. Те небольшие речки, которые там наличествовали, каждое особенно жаркое лето, а именно такие случались все чаще в последние десятилетия, во многих местах пересыхали до дна, обнажая русло, покрытое слоистым, потрескавшимся илом и самым неожиданным хламом.

Из почти или полностью высохшей воды вдруг показывались всевозможные предметы, брошенные в этом месте или выше по течению реки, толстые наносы пластиковых бутылок, старые, насквозь проржавевшие стиральные машины с едва сохранившейся эмалью, сброшенные годы назад с берега реки во время зимнего или весеннего паводка. Летом же эти потаенные речные склады выставляли напоказ свои большей частью расхожие, но порой крайне необычные собрания всякого рода отходов, которые сбросили в воду где-то выше по течению и которые долго несла река, тащила по своему руслу, бороздя ил речного дна и в конце концов закапывая в нем свой груз.

В голографическом многомерном комиксе, который Слободан Савин назвал «Авгиев дом», населенные пункты были расставлены вдоль текущих вод именно для того, чтобы те могли унести — собственно, весьма недалеко — нечистоты, которые всегда, с течением времени все изобильнее производили и деревня, и город. Слободан Савин создавал свой комикс по своему собственному замыслу и для души, а не, как обычно, по заказу. Эскизы Савин выполнял классическим способом, рисуя вручную в электронном блоке, предполагая в дальнейшем подвергнуть их многомерной обработке с помощью программных модулей в своей мультимедийной студии…

Он и сам не понимал, почему его привлекала тема отходов. Иногда ему казалось, что это было настолько же следствием депрессии, в которой он тонул все эти долгие годы после развода с Мией, сколь и проявлением скрытой и частично противоестественной страсти, вроде, скажем, желания поучаствовать в безумной эротической игре, или стремления разглядывать уродливые либо пугающие образы; такие подспудные хотения иногда долго тлеют и овладевают человеком без видимых причин и поводов, по какому-то неожиданному велению подсознания. В любом случае, отмеченные на гидрографической карте и крайне загрязненные, и чуть более чистые реки, за изменением состояния которых Савин следил, просматривая большие базы видеоданных, старые, наивные и технически слабые документальные передачи эрыаналогового телевидения, а также ролики из более поздних, профессионально сделанных, нофейковыхпо интонации пропагандистских кампаний времен предконсархистских программ по экологическому мониторингу воды, земли и воздуха, были для него своеобразными зеркалами населенных пунктов, а также следствием привычек и, что еще важнее, даже психологических свойств людей, которые в них жили; потому что реки открытым, да и скрытым течением уносят, катят и влекут своими водами все то, что люди в этих окрестностях готовы быстро, безрассудно и даже бесчувственно отринуть и выбросить.

Таким образом, в реках его сугубо континентальной страны — если вообще так можно назвать конкретную социально-экономическую общность, в которой Савин и его сограждане живут сегодня, в 2039 году — эти наносы из мусора появлялись в самых неожиданных местах, где только могли найти незанятое пространство и куда их то уносили по своему капризу водные потоки в переполненных весенних руслах, то обнажало обильное испарение воды в летнее пекло. С тех пор как когда-то, уже в давние времена, реки стали пересыхать, в них стали расти наслоения мусора, загрязняя воду, что в странных графических образах, — не понимая, как мы уже сказали, зачем он вообще это делал, — усердно запечатлевал Слободан Савин с помощью своего тонкого и гибкогомультимедийного блока. Савин никогда с ним не расставался и вытаскивал его из внутренних карманов зимних пальто и осенних курток или, сложенный втрое, из задних карманов летних штанов. И наполнял его своими бесчисленными заметками, зарисовками, фотографиями, идеями и фантазиями…

Здесь следует сказать, что Слободан Савин — личность чуткая, лирическая и сентиментальная, и что его как-то странно волновали объекты старины: ветхие или заброшенные дома, старые улицы и кварталы, привлекали написанные старомодным почерком пожелтевшие документы с большими выцветшими оттисками печатей, черно-белые фотографии, найденные в антикварных магазинах, вышедшие из употребления предметы, которые вдруг попадали ему в руки. Для него все эти вещи продолжали заключать в себе былую ценность, они казались ему брошенными или отвергнутыми воспоминаниями о каких-то давних временах и уже ушедших людях, идеях, страстях, стремлениях… Короче говоря: в выброшенных предметах Слободан Савин не только как художник, но и как человек с явнымресентиментомк настоящему, искал историю, дух и, прежде всего, отвергнутые ценности прошлого.

Мокрый, пузатый и совершенно голый Славен Паканский стоял перед огромным окном своей просторной ванной, обозревая зимнюю идиллию, раскинувшуюся перед ним за стеклянной стеной, пейзаж с засыпанной снегом хижиной в горах и запорошенные ели и сосны в густом лесу, на которые умиротворяюще и нескончаемо падали крупные хлопья снега. Помещение, в котором он расхаживал в чем мать родила, кроме приятного тепла и тонкого аромата солей от паров, поднимающихся над большим бассейном-ванной, было еще наполнено нежными звуками классической рождественской музыки. Время от времени в раскинувшемся за стеклом лесу — всегда из-за одного и того же куста — появлялась лань, за ней белый заяц, которые быстрыми прыжками испуганно пересекали тропинку, ведущую к высоким горам вдалеке, и исчезали в густой чаще альпийского бора… И так много раз, пока это бесконечное повторение не надоедало Паканскому, и он не выключал музыку, убирая ролик с названием: «Зимняя идиллия в Швейцарских Альпах» соскринсейвераогромного монитора, который теперь стал зеркалом, занимающим целую стену огромной ванной комнаты.

Затем Славен Паканский начинал вытирать мокрое свежевыбритое лицо мягким тяжелым полотенцем. По старинному обычаю, унаследованному от отца, он наливал одеколон на ладонь и шлепал себя по гладкой коже лица, шипя ртом от легкой, приятной боли, причиняемой спиртом; этот ритуал всегда сопровождал окончание процесса бритья, хотя о нем ничего не говорилось в инструкции к беспроводномулазерному аппарату для бритьянового поколения,

Вглядевшись в живые темные глаза, круглое лицо, тонкие черные усики, Паканский с удовлетворением констатировал, что у него нет ни морщин, ни обвисшего подбородка, как у большинства его весьма одряхлевших и поседевших сверстников. В отличие от него, они не придают особого значенияэго-дизайну, который предлагают многочисленные салоны красоты, не используютомолаживающиепрепараты, дажесредства для волос с антипероксидным действием, вообще-то чрезвычайно простые в применении, которые можно купить в любомплюри-маркете, и безо всякой необходимости демонстрируют седину в волосах, бровях и бороде, следуя генетическим алгоритмам и моделям, доставшимся им по наследству от отцов и дедов.Витально пересаженные волосыу Паканского прекрасно приживаются, их регулярно подстригают и отбеливают в соответствии с планом на каждом пятнадцатомфолликуле, что придает ему необходимую естественность, свежесть и мужскую зрелость, а также внешний вид, который, несмотря на все процедуры, должен соответствовать его шестидесяти одному году.

Приятный голос электронного секретаря застает Татьяну Урову в глубоком раздумье, не поменять ли лак для ногтей, и перед старой-престарой дилеммой: не отказаться ли от буквы «а» на конце своей фамилии, то есть от феминитива, что несомненно подчеркнуло бы ее сущность как женщины нового времени. В современной языковой практике это применяется уже давно, несмотря на настоятельные указанияДиректив по защите гигиены местного языка, регламентировавших грамматику, лексику и орфографию разговорной речи.

Самый распространенный разговорный язык, в письменной форме которого теперь, кстати, используется почти исключительно латиница, на жаргоне называется«англомак». Он образован на основе родного языка с надстройками технических терминов, абстрактных понятий и всяких модных словечек и выражений из общеанглийского языка, в его британской, американской и отчасти австралийской ипостасях. Согласно неписаным правилам англомака, который является лингва-франка нескольких консархий в ближних регионах, а также следуя нормам сленга новых поколений,бытовая лингвистикаиспользует синтаксис и лексику, характерные для общеанглийского языка. Таким образом, вопреки Директивам, употребительны такие слова, как:аутлук, эмаунт, инволвинг, юзернейм, пауэрбук; органайзер, таймер, интерком, тюнер, тонер, скан, пук, пин, спин, фейк, ресет, контент, пет, сет, нет, майндсет…

Невзирая на предписания Директив, женщины этого региона все чаще пользовались мужской формой своих фамилий. Это формально недопустимое, но становящееся все более распространенным нарушение языкового правила изменения фамилий по родам, неофициально считалосьэгалитарным достижением,делающим физических лиц женского пола более равным мужчинам, а точнее, своеобразной ономастической декларацией свободы духа, избегающей обозначения принадлежности и «диктатуры генитива», как это называлось уже в течение некоторого времени. Короче говоря, употребление фамилий женщин в мужской форме в нынешней ситуации представляет собой своего рода общетерпимую и незначительную женскую ересь. Строгие нормы, действующие во всех областях человеческой деятельности, слабее всего применялись в сфере языка,разговорными, следовательно,наиболее частымназванием которого было и оставалось —бытовой, а лингвистически официальным и значительно реже употребляемым —этнодонский…

«Требуемыйнамбернереспондирует! Телефоннаяконнекциянеакцептирована», — объявил автоматически сгенерированный голос программно синтезированного лика рыжеволосойвидеофоннойсекретарши.

Немного разочарованная этим сообщением, настроенным на использованиеангломака, Татьяна подумала, что он, скорее всего, еще спит, особенно после последней ночи, в течение которой он, хотя и старше ее на девятнадцать лет, занимался любовью до изнеможения (ее), так что она, далеко за полночь, оставила его лежать на (его) кровати, а сама вернулась домой, обессиленная и взволнованная, как юная девушка, и не могла заснуть до первых часов дня, который — впервые за многие годы, как ей казалось, наступал с теплом и надеждой, наползая на улицы, башни, памятники и мосты Консархии… когда ее незаметно и очень ненадолго сморил сон.

Утром она проснулась, открыв глаза, как всегда, уже под третий из пяти шепотов первой степени громкости компьютерного будильника, запрограммированного на четыре уровня пробуждения. К своему удивлению, она чувствовала себя полной энергии и — этого не случалось уже давно — была в неожиданно хорошем настроении, из-за чего в то утро каждая деталь ее однообразной жизни казалась ей обновленной: комната стала светлее и солнечней, жужжание фруктовогоблендеране вызывало головную боль, она ощущала его как живой ритм, который заставлял ее найти наплеерепесню, подходящую под быстрый темп, и оживленно пританцовывать все то время, пока она, задумчивая и улыбающаяся, пила взбитое содержимое.

Тем утром на декоративных растениях у себя в гостиной она обнаружила бутоны цветов и только что проклюнувшиеся листья, чего не замечала уже много лет.

— Ого! — сказала она себе, приятно удивленная: Откуда взялось в голове это прошедшее время?

У Слободана Савина не было проблем с прошедшим временем. Несмотря на то, что он взял за основу мифическую историю, он был полон решимости — вопреки официальной эстетике консархийского оптимизма — создать голограмму по образцам упраздненного особым указом «декадентского искусства»предконсархийскихвремен. Таким образом, вместо Авгиевых конюшен из классического мифа о подвигах Геракла Савин действовал, основываясь на унылой фотогеничности русла и дна пересохшей реки из консархической современности. В егоголографической базе данныхбыли тысячи снимков мертвых рек новой эпохи.

Как и в реальности, в егоголографическом комиксефигурировал всевозможный хлам времени: бюсты забытых воинов, всяческих народных героев, а еще и глав предыдущего государства, включая двух президентов, местного и союзного, руководителя старой федеративной республики, барельефы, пьедесталы и мемориальные доски, посвященные так называемым историческим личностям, срок годности которых истекал при смене правящей партии, затем ржавые груды автоматического оружия, некоторые даже с забытым невыстреленным патроном внутри, затупившиеся клинки афганского и сирийского происхождения, изъеденные временем штыки, пряжки от ремней с разной маркировкой, бинокли с треснутыми стеклами и снаряды, оставшиеся от совсем уже забытых войн… выброшенные в реки вместе со всяким барахлом, которое стихийно копилось по подвалам и чердакам старых домов, а потом выбрасывалось в воду; сломанные автоматы Калашникова, на рукоятках которых можно было разглядеть вырезанные воинственные символы: свастики, пятиконечные звезды, кресты, двуглавые или двухвостые звери; а еще ненужные предметы гражданского обихода: старые швейные машинки «Зингер», керосинки с заплесневелыми фитилями и стеклышками, мутными от набравшейся внутрь воды, старинные чугунные утюги с зубцами на крышке, куда когда-то насыпали раскаленные угли, которые, наполовину зарывшись в ил, были похожи на железных крокодилов, утюги поновее со сгнившими электрическими проводами, треснувшие зеркала и осколки давно разбитых стекол, старые чернильницы с тяжелыми деревянными крышками, ручки с ржавыми перьями, воткнувшиеся в дно реки, школьные доски из деревенских школ с ободранными углами; за ними снова выброшенные военные арсеналы: неразорвавшиеся ручные гранаты, сгнившие древки,

Тогда из-под густых и грязных водных завес, из переменчивых укрытий в глубине все более нечистых рек, может быть, демистифицирующе и потому вызывая некоторую грусть, появились и представились бы взору образы, предметы, знаки, акронимы, сокращения, символы, одним словом, воспоминания, краткосрочные или долгосрочные, ложные или реальные ценности, оставшиеся от прошлого, погребенные в иле на дне пересыхающих или уже совсем высохших рек.

Эмилиан Контев сделал множество видеозвонков из своего офиса, надеясь, что они окажутся для него спасительными. После того, как результат каждого из этих звонков — в первый раз в его жизни — оказался таким же жестоким, как удар о бетонную стену, к нему пришла мысль, темная и тяжелая, как будущее: покончить со своими страданиями, сейчас, раз и навсегда.

Отчаяние охватывало его все больше и больше. В отличие от того, что волновало его прежде, теперь ему были безразличны даже подозрения, что кто-то постоянно следит за его бесполезными разговорами с отечественными и зарубежными финансистами и что, вероятно, и в этот момент таинственный соглядатай наблюдает за агонией последних — если фильм скоро прервется — мгновений его жизни.

С недавнего времени для него — как теперь совершенно понятно читателю — вопросом жизни и смерти стал успешный исход его попыток получить кредиты и тем самым пусть и не полностью, но хотя бы частично; и пусть и не навсегда, но хотя бы на время закрыть огромные прорехи в акционерном капитале на консархийской бирже. Катастрофическое состояние биржи привело к тому, что ему стали с серьезными угрозами названивать сначала некоторые крупные акционеры, поздно сообразившие, что происходит, а потом и сам Консарх, который вчера в ультимативной форме приказал в двадцать четыре часа вернуть фондовые активы на биржу.

Так, собственно, и начался финал его драмы: сперва лихорадочные звонки финансистам из европейской внебиржевой зоны, в гражданские и клерикальные банки и, наконец, отчаянные переговоры с финансовыми фондами из каспийского, индокитайского и австралийско-папуасского регионов, которые, будто сговорившись, один за другим отказывали ему… К его ужасу ему заблокировали и его собственные счета, которые он тайно открыл на нескольких других биржах, так что кто-то, очевидно, точно знал реквизиты его счетов и сменил логины, пароли, шифры и пин-коды — из него делали жертву, усердно и целенаправленно подталкивая его к пропасти… После этих попыток, а также после ряда неумолимых отказов на его самые скромные просьбы, даже со стороны партнеров, которые были ему обязаны за оказанные им финансовые услуги, Эмилиан Контев — президент консархийской фондовой биржи — обрел твердую уверенность в том, что все они были предварительно предупреждены и подготовлены к отказу даже в ответ на его предложения, которые варьировались от обещаний впредь обращаться к финансистам за более скромными заимствованиями до обещаний значительного повышения процентных ставок по предыдущим займам; а еще в том, что этот неизвестный и циничныйперсонаж, который продолжает следить за его финансовыми активами, возможно, даже постоянно наблюдает за ним самим; что этот ядовитый аноним действует быстрее его и что он коммуницирует с финансистами, делая ходы, как минимум на шаг впереди него…

Славен Паканский рассматривает себя в зеркало, не шевеля ни одним мускулом, не меняя апатичного выражения полного лица, покоящегося на твердом подбородке, второй пока едва заметен, особенно когда он свежевыбрит, и только собирается решить, что выглядит вполне удовлетворительно, как слышит доносящийся снаружи неотвратимый подобно судьбе взволнованный голос жены:

— Ну, ты чего, вообще не собираешься оттуда вылезать!? Тебе уже обзвонились по поводу фортелей, которые выкидывает твой собственный биржарх, а ты там намываешься, как будто ничего не случилось.

Он не счел нужным ей ответить.

София, мадам Паканская, все равно продолжала стоять за дверью и не переставая орала мужу:

— Сам выходит в последний момент и, ясно дело,тотальномокрый. А я после получаюсь виноватой, что егострессуютенти евонныемортальныемигрени!

Паканский и ухом не повел, даже услышав запрещенные, да еще и неправильно произносимые слова, которые она постоянно использовала вместе с другими из списка, приложенного кДирективам по защите гигиены местного языка, под которыми стоит его подпись. Он только был не вполне уверен, что входя сюда, запер за собой дверь.

Ванная комната — его интимное царство, которое он — не как раньше — теперь не хочет делить ни с кем, особенно с ней. Это единственное помещение, где ему спокойно в этом доме, стоящем на вершине горы, под которой, как ковер с мелкими повторяющимися узорами шоссе, внизу, буквально у него под ногами, раскинулся город, разделенный на два берега извивающейся рекой, ни начала, ни конца которой не было видно, во всяком случае отсюда. Там, внизу — город, утыканный высотными домами, глубокий геометрический горельеф, в углублениях которого находится асфальт улиц — раскинулся в вытянутой низине, окаймленной высокими горами вдали. Город все еще кажется единым целым, хотя внимательный наблюдатель даже издалека заметит линии разграничения, отделяющие его от соседних автономных консархий.

У Эмилиана Контева ощущение, что за ним наблюдают, все усиливалось, и понятно, что у него не было времени анализировать, реальный ли это факт или частичная, а то и полная паранойя с его стороны…

Однако загадочный соглядатай, следящий за деловой деятельностью, да и за частной жизнью Эмилиана Контева, действительно существовал; речь шла осущности, анонимноинкорпорированнойв информационные сети, иначе говоря — об электронном невидимом коммуникаторе, непрерывно следящем за отчаянными попытками консархическогобиржархаполучить финансовую поддержку для огромной и дубиозной акционной массы, за которую отвечал Контев.

Наблюдатель, который действовал с хладнокровной точностью хирурга (пора познакомить читателя с ним поближе) с характерным тиком — периодическим подергиванием глаза — следил за происходящим на экране. Но этот в общем-то незначительный недостаток не мешаланонимуточно предугадывать последующие ходы и звонки своей жертвы и всегда быть на шаг впереди, кликая на коммуникационные коды, выводя их на экран из большойбазы данных, молниеносно контактируя с теми самыми лицами, с которыми

Этот анонимный персонаж, которого его собеседники на другом конце провода даже не знали, подавал информацию в точной, холодной и потому действенной манере, указывая им, что телефонный разговор, который вскоре состоится у них с Биржархом консархии Корабля и Прибрежья, будет иметь нелегитимный характер, представляя собой опасную попытку отобрать у них акционерные ценности, которые, несмотря на заверения, никогда не только не принесут им обещанного дохода, но даже элементарно не будут им возвращены. На этом всякая коммуникация прекращалась.

И вот, столкнувшись с внезапно охватившим его ощущением полного бессилия, сидя в кресле в своем кабинете на последнем этаже здания консархийской биржи и уставившись в разверзшуюся перед ним пропасть, Эмилиан Контев, второй человек в консархии и первый по финансам в сообществе акционеров — принимает роковое решение.

Тут его разумом совершенно неожиданно овладевает мысль о том, что же после его ухода будет с ценными бумагами, которые он кропотливо и конечно крайне осторожно, транш за траншем, в течение нескольких последних месяцев переводил на собственные счета на других биржах. За мгновение его охватывает и почти душит мучительное понимание того, что он, создатель этой пещеры с драгоценностями, никогда больше не будет наслаждаться теми огромными числами чистой и абстрактной стоимости акций, которые он с таким трудом собирал для себя и ни для кого другого, впрочем, еще и потому, что больше у него никого не было; и вот он, полный жалости к самому себе, с усилием отталкивает эти тягостные и трагические помыслы, от которых у него ком в горле и текущие градом слезы.

В прекрасном настроении, в каком она проснулась тем утром, Татьяна подходит к главному входу в свой офис, кладет ладонь насканер, удостоверяет личность с помощьюпапиллярной идентификации, потом направляется в ту частьгигаструктурыКорабля, где располагаются его руководящие органы, не говоря ни слова, минует охранников, поднимается в отдельном лифте Верховного Кабинета и еще раз пройдяверификацию, только сейчас приблизив свой глаз к объективу камеры высокого разрешения для сличения рисунка радужной оболочки, наконец оказывается в своей обычной рабочей среде. Сегодня она даже забывает заказатьнаркофеилинарколу, которые все обычно употребляют по утрам как энергетик, для поднятия тонуса, и которые после давней легализации и выхода на рынок не только легких, но и рафинированных наркотиков, сейчас бьют все рекорды по продажам и по количеству потребителей этих напитков. Однако, вспомнив про свой офисный ритуал, она чувствует, что сегодня утром ежедневный стимулирующий чудесным образом напиток ей вообще не нужен. Другими словами, голова у нее снова занята мыслями о нем, ее новом любовнике,бета-самцеСлободане Савине.

Ладно, скажи ради бога, что ты в нем нашла? Хороший любовник? Окей. Хотя были любовники и получше его, настоящиеальфы.Тело? Намечается животик, и вообще никак не идеал ухоженного мужского торса. Возраст? Ну, он намного старше ее! Руки? Может быть. Наверное, его руки, ведь никто еще не ласкал ее так, как он… Но все же — продолжала она анализировать своего нового партнера — этого недостаточно для определения источника той энергии, которая наполняет ее и заставляет постоянно думать о нем. А что же тогда? Уж точно не егофизический аутлук, над которым сегодня все работают, вот почему консархическая элита выглядитфешифит, софистицированнойидефинитивно эго-дизайнерской, такой ухоженной, холеной, тренированной, фенированной и тонированной…

10.

Напомним, что дом Славена Паканского, расположенный под вершиной горы и возвышающийся над вытянутой долиной, где расстелился город, надежно скрыт от взглядов снизу защитной стеной из пышной зелени спереди и высокими, ветвящимися и, следовательно, тенистыми вечнозелеными деревьями, которые растут высоко над домом на заднем дворе, оставляя много пространства между собой и крышей, тем не менее защищают дом от нежелательных взглядов и сверху, с вершины горы, даже с воздуха, от камер дронов и электронного наблюдения со всевозможных воздухоплавательных аппаратов…

К просторному одноэтажному дому консарха Славена Паканского, знаменитого владельца когда-томульти, а нынепанфармацевтической компании«Колегнар», кроме асфальтированного подъездного шоссе цвета горной зелени, ведет еще и небольшая частнаялевитационная бесканатная дорога, трассу которой в нагорных зарослях обозначают скрытые от постороннего взгляда лазерные точки и дорожки. Имеется с десяток кабинок разного размера, которые — когда чета Паканских, а также дежурные офицеры и обслуживающий персонал находятся в резиденции — руководство охраны переводит в транспортное депо, находящееся на довольно большой высоте. Охрану объекта набирают из проверенных членов консархической гвардии. По желанию и, конечно же, под наблюдением и контролем компьютерного центра Резиденции Паканского, левитирующие кабины бесканатной дороги — снабженные несколькими сиденьями, которые, независимо от уклона поверхности под ними, сохраняют идеально горизонтальное положение — могут вращаться вокруг своей оси, менять позиции обзора и спускаться к нужной и заранее запрограммированной транспортной точке в городе, обычно к первой станции у подножия, а при желании садиться в любом другом пункте как на улицах города, так и на взлетно-посадочных площадках, расположенных на крышах особо охраняемых зданий и сооружений, начиная с объекта на Корабле и заканчивая плоскими крышами трех Триумфальных ворот, посвященных нынешнему и двум предыдущим консархам.

11.

Готовясь к своему последнему пути, Эмилиан Контев подумал, что ему, вероятно, следует написать прощальное письмо.

— Но кому? — спрашивает он себя сразу же после этого: ведь у него нет ни жены, ни тем более детей. Лишь какие-то родственники, со временем один за другим отказавшиеся от попыток контактов после тщетных усилий связаться с ним, которые некоторые из них предпринимали, чтобы, ясное дело, попросить об услуге, на что у него не было ни времени, ни желания.

Таким образом, в итоге Эмилиан Контев полностью отбрасывает мысль о каких-либо предсмертных обращениях: письменных, аудио, видео, голографических…

Он медленно встает, идет в кладовку при ванной и среди всяких химикатов для уборки находит пластиковый пузырек с ядом от грызунов и мелких насекомых. Он держит его в руке и теперь уже задумчивый и лишенный всяких эмоций, даже отчаяния, думает о том, какую смерть ему могла бы уготовить эта маленькая бутылочка с яркой этикеткой, полной предупреждений о высокой токсичности и с неброским логотипом известной местной компании «Колегнар».

12.

Со всей номенклатурой меняющихся спецэффектов мультимедийный комикс выглядит многообещающе. И что самое главное, Слободану Савину он нравится каким-то особенным

Эта ценностная матрица предусматривает обязательное украшательство, намеренно выстроенную иллюзию, нечто нереально прекрасное, которое, как отмечается в ряде указов,«должно всесторонне захлестывать радостью субъекты и объекты консархии»; проистекая как из виртуального мира всевозможных электронных носителей, так и из пространственной организации города, полной признаков помпезной и — хоть это и звучит противоречиво — оптимистической разукрашенности, среды, перенасыщенной неоклассическими зданиями с тимпанами, антаблеманами и фризами, сооружениями в форме пирамид, окруженными колоннадами, напоминающими Савину бесполезные сахарные украшения на несъедобном свадебном торте; а тут еще и корабли на суше, гигантские колеса обозрения; памятники с тусклым бронзовым блеском и другие, в сияющей позолоте, скульптуры классических мифологических героев или символические изваяния, которые ничего не символизируют, не означают, даже не представляют ничего, кроме желания заказчиков, чтобы их слепили и понатыкали везде, где только можно, украсив реальность по своей воле и вкусам, выраженным в виде претенциозных и жалких фантазий на всевозможные темы и в формах, привезенных из разных мест и в основном вываленных на центральное пространство бывшей столицы, некогда центра доминиона, а теперь всего лишь города консархии, вдоль течения его неповоротливой реки.

Однако суровые законы действительности противостояли этой сказке из театральных декораций, которая неизменно напоминала Слободану Савину сцены из «Тригана», старого научно-фантастического комикса на гибридную классически-футуристическую тему, основанную, прежде всего, на иконографии древних имперских городов. Из глубины перспективы, словно из-за недостроенных театральных декораций, изображавших претенциозные, чрезмерно разукрашенные здания, словно с самой сцены аутентичного города, выглядывали объекты, относящиеся то к модернистическому предыдущему веку, то к восточному прошлому многовековой давности. Этот противоречивый образ, стремительно, всего за несколько лет возникший у него на глазах, создавал у Слободана Савина впечатление, что консархия живет в неком второсортном комиксе, иногда же ее образ ассоциировался у него с каким-то абсурдным кукольным театром в неудачно выстроенных декорациях европеоидного неоклассического, византийско-эклектичного и ретро-украшательского типа с неопределенной идентичностью, которая неизвестно почему называласьбарочной. Эта мешанина строений в кричаще помпезном стиле, которого Савин не переваривал, в сущности была идеологическим опознавательным знаком бывшего неоантичного Доминиона Аксий, официальное название которого теперь, два десятилетия спустя, гласило — Консархия Корабля и Прибрежья.

Еще большее неприятие и брезгливость вызывала у него натужная таинственность, окружавшая эти постройки. Даже некоторые его коллеги, урбанисты, архитекторы и скульпторы, активно участвовавшие в нагромождении зданий, развязок с круговым движением на необустроенных площадях и в возведении бесчисленных памятников и скульптур, рисовали диаграммы с тайными знаками и символами. Еще в предконсархический период ходили слухи, что эти сооружения построены в соответствии с древними оккультными концепциями и мистическими доктринами, которым некоторые тайно приписывали мощное магическое воздействие, считая их гигантскими амулетами: от египетского Анха, через Око Гора, вплоть до Пантеона римского императора Октавиана Августа, которые вместе должны были сосредоточить в себе невиданную мощь и обеспечить маленькому государству магическую защиту и процветание…

Вместо этого, иронизирует Савин, разглядывая разукрашенные здания, государство свелось к совокупности доминионов, вскоре превратившихся в консархии, которыми с помощью биржевых инструментов управляет небольшая часть крупных акционеров, прежних собственников предконсархической эпохи или наследники их высоких ценностей, выраженных в акциях…

13.

Глаза наблюдателя следят за каждым движением жертвы. Ему кажется, что ее размышления затягиваются, так что в какой-то момент наблюдатель, прищурясь, даже начинает машинально постукивать пальцем по поверхности стола, ожидая развязки совершенно неопределенной ситуации.

Эмилиан Контев безвольно ставит пузырек на стол. По выражению его лица, на котором резко выделяются темные круги под глазами, видно, что у него нет сил покончить с собой.

Заметив это, тайный соглядатай отводит взгляд от консархийского биржарха, нервно отворачивается и смотрит в окно, теперь уже широко раскрытыми глазами…

Из него открывается вид на, как ему кажется, всю реальностьсуженногопространства, теперь называемого консархией… Вдалеке, в глубине правого берега, за перенасыщенным фоном эклектичной застройки, из-за которой выглядывают вершины старых минаретов и импозантная башня с часами, выстроенная из тесаного камня и красного кирпича, простирается консархияДарданский доминион Аллахас унаследованным им скопищем ориентальных религиозных и светских построек: мечети, гробницы, башни с часами, постоялые дворы и восточные бани, некоторым из которых было по шесть столетий; часть построек когда-то превратили в музеи и картинные галереи, но теперь экспонаты оттуда убрали вследствие строгого запрета на изображение живых существ, возведенного в ранг основополагающего правила в Конституции Дарданского доминиона Аллаха — и используют по прежнему назначению. И в этом крае время повернуло вспять, только в другую эпоху.

Ниже по течению, на том же берегу реки, находиласьПравохристианская Деспотия, просторы которой украшали большие и маленькие церкви, здания были правильной формы, а улицы широкими со свободными парковками, наследие первой постмодернистской концепции города второй половины прошлого века, выше по течению располагалсяЛево-либеральный доминион, все это были части тройной структуры некогда единого города.

Местные относятся к консархиям, как к паркам развлечений или историческим тематическим паркам. Кажется, что все эти люди живут в своем прошлом, но на самом деле в нематериальной, анонимной акционерной реальности… И полностью в настоящем. Они даже говорят в настоящем времени, потому что о прошлом говорить им неположено. Да и о настоящем тоже, за исключением того, что объявлено новым сегодняшним! Ну, а будущее — это всего лишь продолжение сегодняшнего.

Внезапно вопль отчаяния привлек внимание Эмилиана Контева, заставив повернуться к экрану. Вернее, нечленораздельный крик. Это последний крик Эмилиана Контева, который в мгновение ока хватает бутылку и выливает все ее содержимое себе в глотку.

Далее следует образ финальной агониибиржарха, результат поглощения яда для грызунов и мелких насекомых из пластиковой бутылочки с логотипом локальной фармацевтико-биотехнологической компании «Колегнар».

Химикаты действуют эффективно, и Контев, с надувшимися венами на шее, красным, а затем синим лицом, с драматически выпученными глазами и пеной, неудержимо бьющей изо рта, вскоре яростно корчится на полу, мучимый невыносимой болью и спазмами в желудке.

14.

Слободан Савин с трудом просыпается после бурно проведенной ночи. Несмотря на это, его переполняет чувство удовлетворения. Он вспоминает, что после занятий любовью с Татьяной и после их затянувшегося расставания, когда она наконец ушла, буквально вырвав потное тело из его объятий, он встает, надевает тонкую домашнюю рубашку, и до рассвета работает над новыммногомернымзаказом, самым сложным проектом, за который он когда-либо брался, а затем,

— Ю… — едва может сказать он, потом откашливается, сглатывает и только тогда выкрикивает его полное имя — Юго!

— Опять куда-то свинтил, — говорит себе Савин, не дождавшись ответа, и вспоминает, что вчера вечером Юго рано ушел в свою комнату, устав от выполненияголографическогозаказа. Над ним сын работал весь день, и казалось, что он собирается сразу лечь спать. Савин оставил его отдыхать, а сам пошел к себе в кабинет, пока у входной двери ни появилась Татьяна, и с ее приходом он забыл обо всем, включая Юго.

И вот теперь, проснувшись, он понимает, что парень куда-то смылся — только он сам знает куда! — как обычно, не сказавшись перед уходом. Готовясь позвонить ему, чтобы просто узнать, как он и где он, Савин улыбнулся, потому что ему пришло в голову, что имя Юго идеально подходит сыну.

Когда люди впервые его слышали, они обычно спрашивали, что это за имя, поскольку оно было довольно необычным вантропономастикеконсорциума. Детей мужского пола в предконсорциумный период преимущественно называли Даниилом, Лукой, Матвеем и Марком. Потом стали называть их новыми и экономными модификациями античных имен: Тем (от Теменуса), Пер (от Пердики), а еще Перс(ей), Ари(стотель), Ами(нта), Эври(пид), а девочек Эври(дика), Иппо(ния) или Арси(ноя). Хотя все эти имена были архаичными и языческими, без христианских святых-покровителей, они давно уже стали приемлемыми, так что их в дальнейшем, немного стыдясь, внесли в церковный реестр и синодальным решением им назначили день в церковном календаре, так называемыйДень предшественников Христа, который праздновался 29 февраля високосного года. Независимая Православная Униатская Церковь массово крестила детей такими именами и в другие дни… Из этого неохристианизированного, но вообще-то древнего языческогоономастикона, как сразу заметит внимательный читатель, было взято и официальное имя первого человека этого консархата, основной титул которого звучал так: Тройной господин Каран Великий, Консарх корабельно-прибрежный, за которым следовали производные званияПрезидент Консорциума; Дорогой председатель; Уважаемый Приор.А недавно появилось новое обращение с привкусом великодержавности — Принцепс консорциумский…

Так что, когда Слободана Савина спрашивали, что означает имя его сына, он отвечал: «Юго? Ну, Юго — как морской ветер». Но вообще-то он назвал сына Юго в честь своего отца. А его отца звали Югослав, в честь старого, всеми забытого многонационального государства, основой которого была общественная собственность (всех и никого) и которое в своей разнообразной географии включало в себя обширные низменности, половину Адриатического моря, живописное побережье, вершины Альп и Динарского нагорья, латиницу и кириллицу, родственные языки, носившие названия наций, и множество языков меньшинств различного происхождения, на которых говорили, преподавали, использовали в средствах массовой информации, литературе и искусстве. И отец Слободана Савина был убежден, что именно из-за этого богатогосинкретизмаи его преимуществ эта страна развалилась под грузом навязанного ейэтнофилетизмав самом конце прошлого века…

Тогда, думает Слободан Савин, родилось немало Югославов, названных в честь страны. Когда это большое государство распалось, и вместе с ним исчезла причина появления тезок его отца, большинство из них стали называться просто Славами, сократив имя до последнего слога. Его отец вопреки всему до конца оставался Югославом. Когда у него родился сын, Слободан хотел назвать его в честь отца. Эна была против. Сказала, что имя слишком длинное и, главное — бессмысленное. Тогда он определился с первыми двумя слогами имени, которое, похоже, тем временем потеряло былое значение, но не смысл. Эна не возражала. Таким образом, имя их сына получило название теплого ветра, дующего на Адриатике. Возможно, именно потому, что все трое жили в глубоко континентальном, не имеющем выхода к морю анклаве.

15.

На самом деле, ей нравится и то, что он говорит, и то, как он это говорит. Вообще Татьяне Уровой нравится слушать Слободана, и когда он ей что-нибудь говорит и особенно когда он ей что-нибудь шепчет — причем так, что создается впечатление — что только ей, и никому больше. Шепчет такое, чего она никогда не слышала, а если и слышала, то это было давно в ее сорокадвухлетнем, страшно быстром, максимально и многосторонне занятом и постоянно стремящемся вверх ходе жизни, особенно той ее части, в которой она упорно делает карьеру…

То есть когда-то давно, во время ее первых, еще не вполне определенных влюбленностей мужская речь ласкала ее так же, как теперь, когда она стоит на самом пороге среднего возраста…

Она его любит.

Уже?!

После нескольких встреч, двух вечерних прогулок по старым улочкам, утопающим в длинных тенях конского каштана, оставшегося от другого времени — «и пространства!» — говорил ей он — которых она совсем не знала; и после всего лишь одной ночи, проведенной с ним?!

Ерунда. Это все только потому, что она хочет его…

«А в чем тут разница?» — пронеслась у нее в голове третья мысль, но уже в следующий момент Татьяна резко прервала ее и вынужденно вернулась к реальности своих рабочих будней.

По пространству ее кабинета вновь разнесся сгенерированный компьютером спокойный женский голос, на этот раз возвещающий об официальном визите высокопоставленного лица.

16.

Со временем у Слободана Савина развилось чувство, что в негативной утопии, которая как назло сформировалась у него в голове в процессе погружения в вымышленную гармонизированную окружающую среду, города и сёла, изначально стоявшие на берегах более или менее чистых водотоков, все более и более превращались в горы отходов, а некоторые становились похожими на переполненные помойки и грязныезанавоженныедеревенские конюшни, отчего у Слободана Савина возникло почти навязчивюе ощущение, что не только их, но и его повседневную жизнь переполняет весь этот мусор; как в известной истории из мифа о Геракле, которую именно по этой причине он использовал в своем комиксе. Слободан Савин не стал переносить этот комикс в античность, наоборот он спроектировал его так, чтобы, переведя его вголографическуюформу,приблизитьк настоящему. В нем, в своем комиксе, он сам, подобно мифическому Гераклу, станет героической личностью, совершит подвиг и направит воды рек (добавив, говорит он себе, еще несколько!) в грязные, запущенные и дурно пахнущие пространства, чтобы они унесли и убрали все нечистоты, всю гниль, весь отвратительный мусор, который столько десятилетий собирался, накапливался и верховодил повсюду.

Он только не знал, как то же самое сделать с грязью, накопившейся в нем самом, и не только в нем, но и во многих, кто, как и

Плюс ко всему, ему приходится это скрывать. Подобную голографию сочли бы опасным произволом и нарушением принципа неизменяемости мироустройства, решение по которому принималось Советом финансового сообщества, а может быть, даже самим Консархом. Поэтому он должен держать эти идеи в тайне ради себя и ради своего сына, которому он обязан обеспечить будущее, работая по заказам компаний и таких людей, как его бывший школьный приятель Славен Паканский, который из одного из многочисленных магнатов, чьи отделы пиара, рекламы, брендинга, маркетинга и экономической пропаганды, инвестиций, промоций, спонсорства и меценатства все больше превалировали в локальных мультимедиа — тем временем превратился в ключевую фигуру доминирующего консорциума. Этот его консорциум по всеобщим законам окружающего континента стал формировать и навязывать потребителю иллюзорное восприятие своей продукции, предназначенной для создания того, что экономическая пропаганда и корпоративный пиар называли дизайном гармонично устроенной жизни.

— Большинству толькокажется, что оно живет такой жизнью, — часто думал Слободан Савин, и на лице его играла ироническая улыбка, за которой скрывалась другая мысль:

«А я на этом зарабатываю!»

Поэтому Слободан Савин был удивлен очередным мультимедийным заказом, поступившим от его бывшего одноклассника Славена Паканского.

В нем чудесным образом функционировала новая, до сих пор совершенно нежелательная матрица.

17.

Резиденция Паканского расположена на некогда доступной, а ныне запретной для прохода густо заросшей горной возвышенности. На территории имеется большой двор с декоративным фонтаном перед входом и бассейном в форме небольшого естественного озерца с подогреваемой, а при необходимости и подсаливаемой водой, расположенного на засеянной травой лужайке на заднем дворе, переходящем в ухоженный парк, за которым следят садовники, и заканчиваясь у невидимого мощноголазерногозащитного ограждения виллы, на котором часто поджариваются белки, летучие мыши и лисицы, чьи маленькие мохнатые тушки на следующий день педантично собирают охранники, а потом увозят в цеха по производству кожи, меха и столярного клея фирмы «Колегнар».

В резиденции консарха — опишем ее подетальнее, чтобы у читателя сложилось более четкое представление о ней — перед домом, французский парк, за ним — английский парк с прудом, который называетсяпонд, и в котором плавают красные и желтые японские золотые рыбки с шелковистыми струящимися длинными хвостами и плавниками.

В основном здании находится дом, в котором живут Славен и его жена София Паканская. А в соседних еле заметных зданиях поменьше, понятное дело, работники разных еще менее заметных служб.

За резиденцией же не было ничего, кроме редеющего по мере подъема в гору соснового бора, внезапно заканчивающегося на границе, за которой начиналась голая горная вершина. На самом верху этой скалы, освобожденной от леса опор линий электропередач и телекоммуникационных вышек с зарослями кабелей и антенн, которыми за предыдущие десятилетия заставили всю гору, теперь высился только огромный светящийся крест, объявленный запретной зоной, высоченный и размашистый, со ржавеющей конструкцией, неработающим лифтом и смотровой площадкой, на которой уже многие годы гнездились орлы.

18.

Так что когда Слободана Савина спрашивали насчет имени его сына, он переводил разговор на что-нибудь другое, потому что все темы, которые касались его сына, долгое время были для него слишком трудными. В основном после неожиданного и резкого переезда жены в один из центральноевропеальных консорциумов, причем с его ассистентом изАкадемии многомерного дизайна. Слободан Савин ничего не замечал, даже когда интрижка превратилась в любовную связь, вплоть до ее отъезда, поразившего его, как гром среди ясного неба; все, что он должен был заподозрить, она наконец объяснила ему сама в короткой видеозаписи, переданной через домашнююаудио-видео секретаршу. Савин немедленно удалил эту запись, не желая, чтобы кто-то, кроме него, ее услышал, особенно Юго… Он не назвал ему причину ее ухода, готовый взять на себя его молчаливый протест.

За семь лет, прошедших с ее ухода, Эна несколько раз пыталась связаться с ним, но он прерывал видеозвонок, как только видел ее на экране своего коммуникатора («она все еще красива», — невольно констатировал он, хотя сразу замечал следы прошедших лет у нее на лице), оставляя без ответа ее голос, напрасно повторявший: «Алло, Слободан!.. Бобби! Ты меня слышишь?», а потом выключал и звук, поскольку его уже не интересовало то, что она хотела бы ему сказать. Да и что она могла ему сообщить? Что у нее проблема, что ее бросил молодой любовник, что постоянной работы там нет… Ничего хорошего она уж точно ему не скажет. Да и когда она звонила ему, чтобы сообщить добрые новости? Ну, кроме того, когда она забеременела Юго… Эна была его первой любовью, отсюда и его колоссальное разочарование в жизни. После кризиса, вызванного ее неожиданным уходом, он просто хотел ее забыть насовсем. У него было несколько романов, но отношения оказывались либо поверхностными, либо совершенно безумными.

Но теперь, спустя столько времени, с ним происходило что-то новое и, может быть, значительное…

19.

Татьяна Урова привычно составляет план исполнения своих обязанностей, в первую очередь начиная с внешнего антуража: она считает, что для этого визита ей необходимо надеть закрытые туфли на невысоком, максимум среднем каблуке, то есть такие, какие она всегда ненавидела, но ношение которых является протокольным требованием для предстоящего официального приема второй категории, одним словом, столь же нелюбимой, как и большей части ее служебных обязанностей. Она встает и прохаживается среди тяжеловесной обстановки кабинета, выполненной в духеНового ампира.

Этот стиль, хотя он и называется так, на самом деле совсем не нов, потому что появился уже четверть века назад, принесенный широкой волной консерватизма нового века, захлестнувшей всеевропеальноеполитическое пространство, включая и эту их полуинтегрированную часть. Татьяна Урова писала магистерскую диссертацию по этой теме и знала, что она создавалась как локальное, как говорили раньше, национальное, а как говорят сегодня, домицильное явление именно на просторах этого Консорциума и по требованию ее основателей, торгово-политических предшественниковКонсархатаи ихпостпартийной корпоративной Организации.

Соответствующие куски магистерской диссертации, в написании которой ей щедро помогал один из ее прежних любовников, часто приходят ей на ум, особенно при выполнении служебных обязанностей. Она не только запомнила его слова, но и внесла их в свой труд:«новую реальность, за короткое время создающую повышенную плотность застройки городской среды, отличает насыщенный стилистический гибрид построек и городской пластики с интенсивным использованием памятников, бюстов и скульптурных композиций из бронзы и мрамора, что ведет к появлению новой пластики, а впоследствии и имперской декоративности и витиеватой орнаментики, служащих основанием для создания эстетических эталонов, входящих ныне в новые парадигмы».

«Консорциум,— повторяет про себя Урова отрывки из своей высокооцененной магистерской диссертации,— проявляет себя как сообщество, которое, подобно акционерным товариществам, соответствующим образом удовлетворяет потребности населения сообщества; но при этом таким образом еще непрерывно совершенствует как характер, так и модель нового социального и политического устройства, что преобразует прежнее единое парламентское государство — и без того склонное к разобщению, взаимному отчуждению и парцелляции по партийной принадлежности — сначала в рыхлую конфедерацию, которая затем разделяется на автохтонные локальные консорциумы, вскоре самоопределяющиеся в качестве консархий».

Все это детально зафиксировано в электронных хрониках местных СМИ, а после разделения и развала глобальной коммуникационной сети — и в некоторых европеальных и субъевропеальных сетях.

В их случае это был Консорциум Корабля и Прибрежья, в котором, как и в других, имелся Сенат из нескольких сенаторов в качестве коллективного представительного органа и Исполнительный совет фондовой биржи человек из десяти, возглавляемый Биржархом. Все до единого члены обоих органов, выбираемые из числа акционерной элиты, утверждались первым лицом сообщества — Консархом. Понятно, что стиль формирования, а также стиль управления сообществом сплавились в своего рода амальгаму, достигли«слитной и неразрывной гармонии, результата абсолютной, коллективной и анонимной собственности, находящей свое отражение на едином рынке акций»,как отмечалось в преамбуле Электронной Конституции Консархии. Этаамальгама, в представлении интеллектуальной элиты консархии, была частью доктрины нового принципа организации деятельности, представлявшего собой административно-деловой субъект консархии. Это не означает, что доктрина неизменна:

«Консархия по своей сути антидогматична»— указано в первой статье Конституции. Ст. 2:«Благодаря своему легитимному электронному характеру эта статья, как и любое другое положение Конституции, могут, по предложению Консарха, быть изменены в рабочем порядке».

20.

София Паканская лениво раздумывает, не спуститься ли ей в левитационной кабине к подножию, а потом к большому Торгово-деловому центру Корабля. Она планирует поглядеть на товары в магазинах на первом и подземных этажах Корабля, обойти торговые точки компании «Колегнар» и познакомиться с новинками, вышедшими из ее лабораторий. Она особенно оживляется, когда ей приходит на ум, что заодно, а может быть, и главным образом, ей представится возможность проследить за передвижениями своего мужа Славена Паканского.

И вот, когда она еще раздумывает, спускаться в консархатский город или нет, на стене появляется надпись, продублированная голосом, который сообщает ей овидеозвонкеот Антона Полякова. Сначала она хмурится, потому что звонок отвлекает ее от ревнивых мыслей, относящихся к Славену, а также от еще не до конца оформившихся планов повседневных дел на сегодня, но, когда у нее перед глазами появляется лицо молодого человека с правильными чертами лица и вообще с безупречной внешностью, к тому же претендента на замещение только что открывшейся вакансии на место Президента консархийской биржи, настроение у Софии Паканской меняется. В том числе и потому, что должность Президента биржи — это завидная, не привлекающая лишнего внимания, и высокая должность.

Этот молодой человек лет тридцати с небольшим, всегда безупречно одетый и ухоженный, кроме приятной внешности, несомненного ума и нескрываемого желания сделать карьеру, в ее глазах обладает еще и дополнительной привлекательностью, хотя она сама не знает почему. Он старательно руководит службой по борьбе с финансовыми преступлениями консархийской Гвардии, и именно ему принадлежит честь раскрытия преступлений бывшего первого лица консархийской биржи, вывод средств со счетов акционеров которой мог бы подорвать платежеспособность, ввергнуть в кризис и даже привести к распаду Консархии Корабля и Прибрежья с прямым финансовым крахом нескольких ее ключевых фирм и бизнес-консорциумов. Благодаря этой заслуге, по мнению части акционерной элиты, особенно владельцев золотых акций упомянутых компаний, само существование которых находилось под угрозой, Поляков теперь мог претендовать на занятие именно этого ныне освободившегося высокого поста в обществе…

С другой стороны, она воспринимает Антона Полякова с его всегда старательно уложенной прической и якобы небрежно, а на деле тщательно зачесанным назад чубчиком и периодически перекрашиваемыми в разные цвета прядями, как романтическую и мечтательную, но одновременно и дотошную эстетическую натуру, скрываемую за рациональным профессионализмом и карьерными амбициями, которыми он так и лучится. Но иметь карьерные амбиции в консархической этике не преступление, боже упаси. Напротив, это высокоценимое свойство, условие продвижения, эффективность которого давно и однозначно признано мировым управленческим опытом, а теперь и местным корпоративизмом…

21.

И именно сейчас, когда у него налаживаются отношения, которые могут придать новый смысл его уже давно порушенной жизни, вот она снова, его жена, ушедшая семь лет назад без предупреждения, не сказав ни слова, словно начиная все с чистого листа, уже бог знает в который раз за последнее время, пытается восстановить с ним связь. Об этом, думает Савин, не может быть и речи. Особенно теперь, когда в его жизни появилась Татьяна. Он познакомился с Татьяной Уровой всего две недели назад на приеме в новом бизнес-центре компьютерных систем, куда она приехала вместе с Консархом в составе его технической команды, а он выступал там в роли клиента, профессионально интересующегося электронными инновациями.

Если бы он мог, Слободан Савин нажал бы кнопку «Delete», имея в виду всю свою предыдущую жизнь с Эной, но личные воспоминания, как он прекрасно понимал, нельзя стереть так же легко, как коллективные, в которые периодически вносят изменения, подвергаярутинными проблемнымапдейтам, как программное обеспечение для компьютера, не функционирующее, поскольку операционная система, под которую оно было разработано, давно вышла из употребления. Он бы с радостью изменил своикоды вызова, но политика Европеального Союза в отношении Сообществ Третьего круга, к которым причислялись штук сто самоуправляющихся ассоциаций, включая его нативный консорциум Корабля и Прибрежья, заключалась в том, что доступ к каждому человеку должен быть свободным, а о злоупотреблениях при пользовании средствами коммуникации следует сообщать властям, чтобы те принимали меры по наказанию виновных. Но он не собирался закладывать свою жену. Только никогда не брал трубку (вернее, нажимал кнопку «Reject») в качестве постоянно возобновляемого, но недостаточного наказания за грех перед Юго… и перед ним.

Он был убежден, что откуда-то оттуда, из одного из старых сообществ

С другой стороны, Юго не сказал ему ни слова о ее все более частых и настойчивых звонках, сознавая, что на ней, на его матери, лежит ответственность за разрушение брака и своей, но в то же время и его семьи.

22.

Вернемся теперь к Татьяне Уровой и к тому, как она готовится к приему в высшем консархическом кабинете: в данный момент на ней неофициальный яркий наряд из блузки без рукавов, короткой юбки и босоножек с фиолетовыми ремешками, из-под которых выглядывают голые ухоженные пальцы с покрытыми лиловым лаком ногтями. Урова с воодушевлением расхаживает по просторному Личному кабинету Консарха. Убранство кабинета дышит атмосферой сдержанной роскоши, характерной строгими официальными формами, позолотой и лепниной, в отличие от переполняющей Татьяну прозрачности и легкости, которые она этим утром не только ощущает, но еще и демонстрирует с помощью короткой и узкой юбки, облегающей ее роскошные формы и подчеркивающей длину и стройность ног, все это вместе Татьяна с удовлетворением оглядывает перед зеркалом в раме из тесного множества декоративных элементов, покрытых виртуальной неоампирной позолотой. Ее официальный гардероб, разумеется, соответствует, причем безупречно, строгому дресс-коду Личного кабинетаПрезидента Консорциума Корабля и Прибрежья.Будучи личным секретарем высшей официальной персоны сообщества, Урова подчиняется строжайшим правилам, касающимся ее одежды и внешнего вида, но при этом обладает привилегией иметь доступ к новейшимконфекционным технологиям, включая одежду изсамоизменяющегося полиэстрапоследнего поколения, позволяющего обычные жакет и юбку, взятые в качестве основы, именно благодаря уникальным свойствам материала и, конечно же, с учетом нюансов работы, при желании перемоделировать в различных вариантах в зависимости от потребностейклиентаимомента.

Сразу после получения сигнала о начале консархического рабочего приема второй степени она садится за большой стол, и сгенерированный теплый мужской голос электронного секретаря объявляет о прибытии«Его Высокоблаженства, гиперепископа Консорциума Корабля и Прибрежья и символической Озерной епархии, Двойного господина Каллистрата», как гласит официальный титул гостя. Гиперепископ был предстоятелем главной религиозной организации этого Консорциума — Независимой ортодоксальноуниатской церкви или сокращенно НОУЦ, в Синод которой входит еще около тридцати архиереев самостоятельных епархий децентрализованной церкви.

Татьяна выключает экран с данными из подробного досье на НОУЦ и, как она это делает всегда, старается перед приемом освежить в памяти самые важные данные: значит, так, Церковная организация занимает важное место в Консархии. По заранее определенному порядку тридцать архиереев Синода избирали, вернее, утверждали своего общего для всех гиперепископа. Послеуниатской акцессиипрежней непризнанной, этнофилетической и автокефальной церкви к Римской вселенской или католической церкви, гиперепископ получил признанное традиционное право носить византийскую камилавку епископского фиолетового цвета и официально пребывать в этом, Центральном консархате клерикальной организации НОУЦ. Другими словами, официальной резиденциеймультиконсархического гиперепископаявляется епархия Корабля и Прибрежья, на территории которой год за годом возникают новые храмы, в которых НОУЦ получает доход, как от выполнения ритуалов, традиционно называемыхсвятыми таинствами, так и от продажиэлектронных лайтеровдля светодиодных свечей, которые горят потаймерув зависимости от оплаты и потом гаснут, пока другой прихожанин не зажжет их вышеупомянутым электронным лайтером, запрограммированным на одно или несколько использований… НОУЦ также фиксирует положительное финансовое воздействие и от сдачи в арендуиконных планшетов, на которых покупается место для временного размещения ликов местных или предпочитаемых заказчиком святых, а в притворах церквей подобные экраны арендуются для размещения так называемыхпортретов благотворителей, то есть тех, кто в размере, определенном в соответствии с точным прейскурантом пожертвований, помогает духовной жизни объединенной клерикальной организации НОУЦ.

Униатская церковная организация также получает доход от владения более чем двадцатью монастырско-гостиничными комплексами, от игры на консархийской фондовой бирже, от трех небольших локальных банков и одного крупного филиала римско-католического банка, от ряда торговых точек и объектов недвижимости, включая выгодно расположенные в центре всех епархий здания соборов, которыми духовно и финансово управляют местные архиереи, и от двух десятков крематориев, ставших хорошими источниками доходов, поскольку значительное число старых кладбищ в различных поселениях оказались разделенными, и часть их территории теперь относится к другим консархиям, что создает много административных проблем для семей умерших, выражающих желание или давших обет похоронить покойников в семейных могилах на старых кладбищах. Так что кремация стала считаться наиболее подходящим способом обращения с земными останками умершего в условиях недостатка свободного пространства и земельных участков на раздробленных и страдающих от чересполосицы территориях консархий. Кремациям отдавалось предпочтение, несмотря на то, что они способствовали дополнительному загрязнению и без того контаминированного воздуха везде, где действовали кремационные установки, дымившие похлеще заводских труб. Замена фильтров тех и других легла бы дополнительным бременем на финансы не только промышленности, но и церкви, поэтому один из постулатов церкви, высказываемый весьма твердо, хотя и не вполне гласно, состоит в том, что в воздухе над консархиями происходит блаженная уния, при которой частицы наших упокоившихся братьев и сестер воссоединяются, таким образом продолжая жить, с розами ветров над городами и кроме того с дыханием живых… что вызывает у Татьяны страшное отвращение. Есть многое, о чем она, будучи профессионалом, никогда никому не говорила.

И пока электронная секретарша центрального терминала с приятным, технически безупречным голосом и дикцией возвещает полное официальное титулование гостя, Татьяна Урова — на экране, находящимся в электронном слое закрытой двустворчатой двери кабинета — замечает, как Его Высокоблаженство, готовясь к предстоящему приему и стоя перед дистанционно открываемым входом в кабинет, несколько раз нервно нажимает на бриллиантовый крест на передней части своего цилиндрического первосвященнического головного убора, при этом камилавка, только что бывшая рабочего, черного цвета, стала меняться, окрашиваясь в официальный фиолетовый и придавая выражение торжественности и достоинства возбужденному до этого лицу, обрамленному очень коротко подстриженной, строго моделированной бородкой.

Одновременно и Татьяна Урова, тоже готовясь к предстоящей встрече, протянула руку, прикоснувшись

Лишь проконтролировав свой протокольный образ, выпрямившись и соединив ладони чуть ниже диафрагмы, Татьяна Урова готовится произнестивербальный код, с помощью которого компьютер открывает двойные электронные двери кабинета. У входа в кабинет находятся голографические экраны, проецирующие картинку высокого разрешения с изображением тяжелых распашных дверей из темного тонированного орехового дерева. Потом она произносит код, основанный на, как на первый взгляд кажется, случайно продублированном первом слове:

— Входите, входите, Высокочтимый…

Продолжение зависит от конкретного гостя, в данном случае она говорит:

…БлаженнейшийМонсиньор, какая честь для нашего высокого учреждения!

23.

Славен Паканский, одетый в темный френч, застегнутый на все пуговицы до горла, читает список претендентов на должность нового президента консархийской фондовой биржи. Вычеркивает несколько имен, сузив список до пяти кандидатов на пост биржарха, потом выключает коммуникатор, в сопровождении первого дворецкого резиденции направляется к бесканатнику и входит в свою кабину, чтобы перенестись в центральное здание консархии на Корабле.

24.

Слободан Савин нехотя вылез из постели, вялый, как рыба, долго пролежавшая на берегу, и как был, в трусах и серых спортивных носках, которые он по всей видимости натянул на замерзшие стопы ночью, хотя теперь не мог вспомнить, когда и как это случилось, сел на край кровати, чувствуя, как одеревенел каждый мускул на спине и ногах. Поворачивая голову медленными круговыми движениями и прислушиваясь к тихому похрустыванию шейных позвонков, он в тысячный раз сказал себе, что ему следует купить кровать с массажером и прикроватную тумбочку спредустановленным кофе-функционалом, чтобы не вышло так, что однажды утром он, так же не выспавшись, потащится на кухню к старой кофемашине, зацепится за что-нибудь и свернет себе шею. Но до этого руки у него никогда не доходили, потому что, когда начинался новый день, все время тратилось на работу и знакомство с новейшим оборудованием и программным обеспечением для многомерного дизайна, каковые он постоянно обновлял и совершенствовал, вкладывая почти все средства, полученные за заказы, которые он выполнял в своей частной студии… Если бы не страстная увлеченность новыми техниками многомерности, за семь лет одиночества, он, оказавшийся в замкнутом круге между работой и неожиданно опустевшим домом, или двинулся бы умом, или подсел на наркотики, или свалился в депрессию. А так Савин превратился в специалиста высшего уровня, заявив о себе как о мультимедийном арт-дизайнере, известном далеко за пределами Консорциума.

Короче говоря: несмотря на все неурядицы и тяготы в его шестидесятиоднолетней жизни, в то утро Слободан Савин впервые за долгое время проснулся почти совершенно счастливым.

25.

Двойная дверь-экран виртуально распахнулась створками внутрь (хотя в реальности она раздвижная и когда открывается, две половинки разъезжаются в разные стороны), и перед Татьяной Уровой, весь облик которой являет пример скромного, но достойного дизайна, предстает величественное и в то же время тщательно ухоженное лицо высшего церковного иерарха, на котором на мгновение появляется тень сдержанной официальной улыбки.

— Как поживаете, уважаемая госпожа секретарь? — приветствовал ее первосвященник, одним движением сложив архипастырский жезл, подобно антенне убирающийся в навершие, которое теперь становилось своего рода маленьким скипетром, и решив при обращении к ней использовать эпитет и название ее должности, чтобы не произносить ее сомнительную фамилию; это замешательство при каждой встрече создавало для него известный дискомфорт, поэтому он сразу же перешел к главному вопросу — надеюсь, мне удастся, хотя я и пришел несколько раньше условленного времени, повидаться с нашим дорогим Консархом?

— Ваше Высоблаженство, для Вас доступ к нашему Консарху всегда открыт, — смиренным тоном, который должен был обозначить уважение к духовному сану гостя, проговорила Урова, лишь на мгновение пытливо заглянув в сияющие глаза первосвященника.

— Странно, — думает Татьяна Урова, — почему я никогда не выносила этого надутогосноба, — и потом, тоже мысленно, заключает, что чувство, очевидно, взаимно.

У нее уже большой опыт протокольного общения, и она, опустив взгляд до некоторого, не слишком низкого уровня, спокойно добавляет:

— …Но, к сожалению, не сейчас. Наш уважаемый Консарх приносит извинения, но срочные и неотложные дела неожиданно помешали ему прийти сегодня утром в кабинет. Он надеется, что вы примете его извинения с полным пониманием.

— Ну конечно, — откашливается священник, который не может скрыть разочарования из-за того, что визит оказался бесполезным, но в то же время решает быть практичным, — надеюсь, что упомянутая неотложная занятость нашего Консарха связана со скорым открытием нового кафедрального храма, расположенного на самом верхнем уровне именно этого величественного урбанистического комплекса, — говоритГиперепископи, подняв ладонь, показывает высоту воображаемого уровня.

— Вы можете в этом не сомневаться, — спокойно отвечает Урова, хотя понятия не имеет, где находится консарх Каран, когда он явится и явится ли вообще.

Он многозначительно смотрит на нее.

— Вы понимаете, насколько важно для нашейфундаментальнойрелигии, чтобы ее самый представительный храм находился непременно на самой высокой палубе Корабля?! — произносит он, подчеркивая каждое слово своего высказывания.

— Конечно, понимаю, гиперблаженнейший. Хотя, в конце концов, это даже и не столь важно, — спокойно отвечает Урова. — Важно то, что Принцепс испытывает высочайшее уважение к нашейцентральной вереи что он так много инвестирует в ее учреждения. Нужно ли напоминать вам, что строительство Пресвятой Церкви «Изгнания Мессией Сребролюбцев из Храма», не считая, конечно, консархических гиперскульптур на центральной площади, является крупнейшей его инвестицией?

— Да, да, да, конечно… Однако, знаете, мне бы хотелось и лично сообщить ему несколько важных подробностей… — нервно соглашается первосвященник, а она продолжает спокойно, будто его не слыша:

— Возведение нового кафедрального собора на Верхней палубе нашегоэпицентрального урбанистического комплекса, является, как всем известно, лучшей тому иллюстрацией.

— Несомненно, уважаемая дочь моя, именно поэтому Дорогой Вождь осенен Нашим благословением, и его имя ежедневно упоминается во всех храмах на территории нашего Консорциума Корабля и Прибрежья на трех языках нашей церкви: на нашем домицильном языке, на старославянском, а также в некоторых храмах Озерного Епископата, который находится, как известно, под нашей символической церковной юрисдикцией, и

— Конечно,Ваше высокоблаженство, — подтверждает она и благоговейно прикрывает глаза, хотя никогда не чувствовала себя религиозной. Татьяна Урова устанавливает контакт со Всевышним только, когда призывает Бога в моменты крайней неопределенности исхода определения сумм оплаты за выполнение ее нелегкой работы, которые вообще-то определяются ежеквартально на основании совершенно неопределенных критериев, выделение этих сумм административно курирует Правление Консорциума, а точнее этот его президент-скряга, недавно завершивший свое земное существование, а вместе с ним и страдания всех тех, кто зависел от его капризной воли…

— Отлично! — с удовлетворением сказал лидер Униатской церкви и подошел к ней поближе, сменив тон на доверительный, — тогда я могу говорить с вами откровенно… Я пришел сюда, чтобы побеседовать с ним не только об этом, но и о некоторых новых обстоятельствах, возникших в связи с просьбой других конфессий, присутствующих, как вы знаете, в нашем Консорциуме…

Урова вежливо наклонила голову и прикрыла глаза, ожидая объяснений, которые князь церкви не обязан был давать ей как шефу личного кабинетаПринцепса Консорциума Корабля, хотя она и так прекрасно знала, о чем идет речь…

— Я имею в виду, — откашлявшись, сказал предстоятель домицильной христианской церковной организации, — что если мне не удастся дождаться Консарха, то передайте ему, что я поддерживаю сооружение нового религиозного объекта Исламского Союза Консорциума Северных Вакфов и Корабля… — тут он остановился.

26.

На мультимедийный звонок молодого Полякова София Паканская хочет ответить, сидя в эффектной позе на диване, поэтому скрещивает ноги под платьем с широкой и удобной юбкой, берет в руки книгу «Дело Консархии», на которой стоит имя автора, тройного господинаКарана Великого, она тут и лежит для как публичного, так и приватного позирования перед видеофоном, затем, склонив голову к раскрытым страницам, наконец включает обмен изображениями и звуком на домашнем аудио-видео телекоммуникаторе:

— Мое почтение, глубокоуважаемая госпожа Паканская! — доносится из огромного трехмерного видеоизображения, занимающего пространство вдоль всей стены, деликатный голос Антона Полякова, вежливо склоняющегося перед ней.

Благородная София Паканская полузаинтересованно поворачивает голову в сторону его слишком ярко колорированной голограммы, и ее опытный глаз сразу замечает, что включены функции модификации изображения, в первую очередь опция «I’m feeling happy».

— О, господин Поляков, это опять вы, — говорит Паканская с достоинством и приподняв бровь, отмечая, что романтический локон ее симпатичного собеседника на этот раз окрашен в золотистый цвет и притом того же оттенка, что и рельефные пуговицы, украшающие его узкий темно-синий блейзер и шелковый небесно-голубой шарф, аккуратно заправленный в кипенно-белую рубашку с расстегнутыми верхними пуговицами. Одеяние Полякова завершают безупречно белые узкие брюки, которые подчеркивают его длинные стройные ноги.

Изустройства передачи запаховдоносится аромат его духов новейшего поколенияс нотками тестостерона.

Все это сразу пленяет ее, потому что со своими правильными чертами лица и золотым локоном он выглядит — словно на полотне из Музея консархической предыстории — нереально, как рекламная модель или, еще лучше, как какое-то юное древнее божество («Аполлон», говорит она себе!), только в английском блейзере, чуть менее приталенном по последнему слову моды…

— Вы говорите «опять», благородная дама?! Я чувствую себя неловко. Раз уж я отнимаю ваше драгоценное время, то немедленно отключусь, — говорит Поляков с чуть растерянной, но в то же время любезной улыбкой, явно не чувствуя никакой неловкости и не преминув отметить про себя, что книга Паканской, как и при его предыдущем звонке, открыта примерно на том же месте, в самой середине.

— Совсем нет, дорогой господин Поляков. Наоборот, вы даете мне возможность немного отдохнуть от непрерывного погружения в последнее издание этой книги, — быстро парирует благородная София Паканская, захлопывая книгу «Дело Консархии», которую, кстати, как она считает, ей следует продолжать держать в руках, только теперь немного более небрежно. — Это «опять» означает лишь то, что я с радостью жду вашего звонка. Ну как вы, мой дорогой?

— Весь в делах, уважаемая госпожа. В полной вовлеченности, поверьте… Я активно готовлю концепцию своего предвыборного выступления, — выпаливает он и пытается объяснить, что он имеет в виду, как будто она не знает, как действует кадровая комбинаторика общества. Поскольку после освобождения места Председателя Правления Консархической фондовой биржи мне было предложено тоже баллотироваться на эту должность, то я…

— А вы, дорогой Поляков, совсем не боитесь сплетен, которые могут возникнуть из-за этого? — говорит она с величавым кокетством.

— Каких сплетен, уважаемая? — с четко выверенной небрежностью спрашивает Поляков, повернувшись к ней лицом с выражением полнейшей невинности.

— Говорят, что вы намеренно разоблачили беднягуБиржарха, — пытается пошутить она.

— Беднягу? — Поляков выхватывает неожиданное определение из ее высказывания. — Этот бедняга, уважаемая, чуть не утопил всю консархическую экономику. Нет, я не боюсь таких сплетен, высокочтимая. Я не подталкивал его к грабежу, я лишь разоблачил его иоперативнозащитил акционерную целостность сообщества. Это, кстати, входит и в мои официальные обязанности. Вы можете себе представить, что бы произошло, если бы наша акционерная система рухнула…

— Да я шучу, дорогой Поляков. Я, конечно, знаю, какому риску тот спекулянт подверг устои нашей финансовой системы… Ну, не относитесь ко всему так серьезно.

— Я, дорогая госпожа Паканский…

— Паканская, прошу вас! — поправила она.

— Я, высокочтимая, все воспринимаю не всерьез! Такой уж у менясклад ума, — говорит он и улыбается новой очаровательной улыбкой, перед которой даже она не может устоять. — Мне весело даже сейчас, когда я пишу доклад оменеджменте фондового рынка…

— Вам просто надо обращать внимание на свою речь, — перебивает она, — я замечаю, что вы используете нестандартизованные выражения.

— О, так это у меняпо дефолту, — говорит он, утонченно настаивая на англомаке, — но ядефинитивнообращу на это внимание, — добавляет он и продолжает с того места, где его прервали. — Итак, в этом репорте я предложулистингоригинальных идей… которые конечно будут полезны новому Биржарху. Независимо от того, буду ли им я, или… так сказать… посторонний тип или какое-нибудь безмозглое создание…

27.

— Я вас слушаю, — спокойно говорит Урова, холодно глядя в гладкое лицо гиперепископа Каллистрата, наперед зная, что он

— …но с тем, чтобы он был построен вне палубы, на которой планируется воздвигнуть наш кафедральный собор«Изгнания Мессией Сребролюбцев из Иерусалимского храма».Как вы уже знаете, так будет назван новый и самый роскошной храм не только нашей Консархии, но и нашей епархии, и потому возводимый на высочайшей палубе нашего Ко…

— Вряд ли! — Урова обдумывает ответ, и потом обращается к главе мультиконсархической Независимой Ортодоксальной Униатской Церкви.

— Конечно,Гиперблаженнейший, — энергично, хотя все так же спокойно и смиренно отвечает она, используя при этом еще один из официальных, восточно интонированных титулов первосвященника.

Она знает, что новый объект посвящен эпизоду, описанному в Евангелиях Нового Завета, согласно которому Иисус разогнал менял перед Иерусалимским храмом, что должно быть одновременно и религиозным признанием Консархии, а также символом этического духа акционерского сообщества и его центрального учреждения, Биржи…

— Хотя… — добавляет она, пристально глядя в глаза гостю, и останавливается, словно подыскивая точное выражение для того, что собирается озвучить.

— Хотя что? — с интересом спрашивает гиперепископ НОУЦ.

— …Хотя для нашего Президента и их просьба является легитимной, будучи основанной нафундаментальном EU-principleиз корпуса директивЕвропеального Союза 3, который, соответственно, обязывает нас, а также другие консорциумы, принадлежащие к этому европеальному концентрическому кругу, защищать равноправное единство всех домицильно присутствующих конфессий.

— Да, конечно, но… — пытается перебить ее первосвященник, потому что вся эта бюрократическаягалиматьяему давно известна, но она вдруг поднимает на него взгляд, делает паузу и многозначительно подчеркивает всего лишь один союз:

— И… монсеньор! — неожиданно обрывает его, энергично поднимая указательный палец и наклоняясь к нему.

— И? — отступает растерянный Каллистрат, а она продолжает тем же тоном:

— …И это гарантировано основным законом консорциума, нашейТоргово-политической конституцией…Мы, как независимый Консорциум, не хотим никаких недоразумений сбрюссельскойевропеальной Штаб-квартирой, учитывая, что мы самоотверженно работаем над улучшением нашего статуса и продвижением на следующий уровень членства, то есть переходом из третьего — во второй европеальный круг… Другими словами, отец и братHyper beatus[2], мы находимся под постоянным наблюдением, наши действия подвергаются скрупулезному изучению и оценке, причем по мере приближения срока голосования по нашему новому статусу, мы оказываемся под все более и более сильным давлением. Конечно, мы не хотим, чтобы это стало широко известно.

— Знаю, знаю, дочь моя, и молю Всевышнего освободить нас из «круга третьего», в котором мы застряли на десятилетия вместе с этой нашей несчастной и страдающей консорциальной группой… Наша Церковь хранит память о долгом и тернистом пути, по которому прошла и она, так же, как и все общество…

— И мы молимся Богу, — Урова не теряет терпения, ее голос обретает новую решительность, и она технически безупречно начинает перечислять: Наряду с Трансгорскими, Горанскими, Черногоранскими, Черногорскими, Косоварскими, Метохийскими, Поморавскими, Ибарскими, Саво-Дунайскими, а также и с консорциумами Скадар и Улцинь, и, конечно же, Белградским и Дунайско-устьинским, потом консорциумами Сарай-Босна, Загреб-и-Загорье, а еще Сежана-Любляна…

— …да бог с ними, с этими азиатами! — добавляет Каллистрат, широко раскрытыми от удивления глазами разглядывая эту бесчувственную женщину.

— Хм, да… — нейтрально сказала Урова, понимая оскорбительный намек и, будучи прекрасно осведомленной о том, что каждый прием регистрируется консархийской системой наблюдения и мультимедийного архивирования, приводит официальные названия консархатов, принадлежащих к четвертому, внеевропеальному кругу.

— …и с многочисленными тюркоманскими общинами на Ближнем и Среднем Востоке, согласно новой карте Европеального союза 3, вознося молитвы о нашем продвижении во второй, более узкий круг, где и должны находиться консархии такого квалитета, как наша, с континентальной локализацией, традиционалистским профилированием…

— …и придерживающаяся западной веры!.. — осторожно замечает гиперепископ, но его собеседница делает вид, что не услышала последнего дополнения, и с холодным профессионализмом, на этот раз глядя ему прямо в глаза, чеканит:

— …но в то же время мы предметно работаем над этой повесткой… — отмечает Урова и скромно добавляет: Кстати, все актуальные религии — восточные.

— …хотя в то, что они допустят это наше продвижение я верю так же мало, как в существование прошлогоднего снега, — не умолкает иерарх, озабоченный беспокоящей его темой, но сразу берет себя в руки, понимая, что время его визита в Кабинет проходит быстро и безрезультатно, и что ничто не сможет изменить эту упрямую женщину, высокопоставленную и хорошо обученную, но все же всего лишь бюрократа консархической администрации. — Я для того и пришел, чтобы мы вдвоем с нашим великим Караном могли найти решение, — говорит архиепископальный владыка тоном, в котором чувствуется недовольство, и при этом он машинально дотрагивается до шапки, активизируя механизм смены материала и тем самым поднимая ткань пурпурногоклобукас плеч, так что она, как удивительная штора, шумно треща, свернулась и скрылась под камилавкой, открыв ухоженные и причесанные по моде черные волосы предстоятеля, который, как сразу заметила опытным глазом Урова, явно пользовался каким-то новым видом антипергидроля.

— Прошу прощения, — растерянно говорит епископ.

Поскольку она отказывается от возможности внести в разговор хотя бы немного тепла и, к примеру, спросить нервничающего церковного иерарха о названии егопергидролъной формулы, гиперепископ снова активирует клобук, причем на этот раз тот опускается равномерно и с некоторым достоинством ложится на плечи архипастыря, но теперь незаметно для него сменив цвет на цикламен вместо архиерейского фиолетового, на что Урова, профессионал до мозга костей, никак не реагирует.

— Кстати, мы ожидаем важного посетителя, — говорит глава НОУЦ, приподнимая ставшую теперь темно-розовой шапку, но не желает больше ничего сообщить главе личного кабинета Консарха, добавив лишь: Но об этом я могу сообщить только принцепсу Карану лично.

— Я передам, Двойной господин Каллистрат, — технически безупречно продолжает Татьяна Урова, снова разряжая накаленную обстановку и обозначая окончание рабочего визита, — я уверена, что наш Консарх сделает все во благо высшей духовной платформы нашего Консорциума, Вашей и нашей базовой церковной общности.

— Когда я раскрою ему подробности предполагаемого визита, то Тройной господин Каран сам увидит, насколько важна моя просьба! В любом случае, спасибо за контакт, мадам… гм… ‘рова, — говорит предстоятель, глотая первую гласную, которая кажется ему самой неподходящей в фамилии этой в остальном совершенно застегнутой на все пуговицы, до неприятности серьезной и высокопрофессиональной женщины.

— Все еще мадемуазель, Блаженнейший, — спокойно сообщает ему Татьяна, возвращаясь к своей прежней покорности, как будто ее недавнего высокомерия никогда и не было.

— Да благословит вас Всевышний удачным и плодородным браком, да осчастливит многочисленными чадами для вашего блага и блага консархии, — говорит гиперепископ натренированным слегка патетическим голосом, каким он всегда произносит эту формулу.

— Это будет исполнением одной из моих молитв, Блаженнейший, — с готовностью отвечает Урова и тут же, спонтанно

28.

— Послушайте, дорогой Антон, — обращается благородная дама София Паканская к юному Аполлону, который льстиво смотрит на нее с огромного экрана. И, чувствуя, как ее охватывает чувство симпатии к собеседнику, она добавляет неожиданно доверительным тоном, наклоняясь к камере так, что экран Полякова заполняется ее шевелящимися в шепоте губами.

— Сделайте этот текст, милый Поляков, как можно более солидным. Мне кажется, что из всех Ваших друзей лично я была бы особенно рада видеть Вас во главе Правления нашей биржи.

Услышав такое заявление, Поляков с удовлетворением поправляет золотой вихор, а она продолжает ему объяснять:

— Консарх, конечно, обратит особое внимание на тот доклад, на который ему укажут, так сказать… ключевые люди, кому он особо доверяет… Вы понимаете, что я хочу этим сказать, не так ли?

— Абсолютно, дорогая госпожа Паканский, — говорит Поляков и снова намеренно произносит неправильно родовое окончание ее фамилии, потому что безошибочно чувствует, что ей нравится эта формально запрещенная, но гораздо более модная форма, и одновременно склоняется перед ее 5D-образом скорее элегантно, чем благодарно. — Я хочу, чтобы вы знали, что в отчет по управлению нашими биржевыми процессами я вложил все свои знания и опыт. Там я предлагаю внедрение гарантийных механизмов, позволяющих избежать опасных ситуаций, подобных той, которую я недавно полностью разоблачил. И, как вам известно, не так ли — с довольно большим риском для самого себя, но сполнойлояльностью к нашей финансовой системе… Кроме того, я также включил туда данные о новейших практиках, собранные на биржах передовых европейских консархатов, и, что особенно ценно, те, что получены в результате моих собственных исследований и, конечно же, специализированных тренингов наЕдиной фондовой бирже Союза Американских Штатов.

— Прекрасно, дорогой господин Поляков. Не сомневаюсь, что вы станетекреаторомпервоклассного труда, который выделит вас средипретендентовна высокую должность. Это, несомненно, значимо для всех акционеров нашего бизнес-сообщества, но отмечу, что еще до того, как вы сообщили мне об этих аспектах вашего кандидатского доклада, я лично со все возрастающим интересом предвкушала знакомство с вашим проектом, — говорит она и, склонясь к его голографическому изображению, добавляет доверительным тоном: У вас уже есть наша… точнее, моя благосклонность, дорогой Антон, а затем незаметно делает паузу и включает запахопередающее устройство, посылая ему дуновение своих духов «Эндорфиния», при этом интимно спрашивая: Ведь я могу к вам так обращаться, господин Поляков?

— Конечно, глубокоуважаемая, — пылко отвечает он, внутренне насмехаясь над ее «да ведь». Чувствуя струю ее «Эндорфинии», запах которой ему совершенно не нравится, он сохраняет приятное выражение лица, осознавая, что она в данный момент выразила свою полную увлеченность им, ради чего он, собственно, с ней и общался. — Ваше дружеское обращение — большая честь для меня, уважае…

— София!

— Извините, что? — не понимает он.

— Как что, — ласково объясняет она ему, — и вы называйте меня по имени. Просто София.

— Я не смею, глубокоуважаемаяВластительница…

— София, — добавила она, с соблазнительной интонацией нараспев произнося свое имя.

— Ну, да… София! — говорит наконец Поляков и, уже ощущая блаженство от только что достигнутого успеха, переходящее в хорошо ему знакомое чувство самоудовлетворенности, он испытывает легкую эрекцию, имеющую шанс перерасти в более сильную, хотя и не подвергающуюся опасности быть замеченной под запахнутыми полами быстро застегнутого блейзера. Однако Поляков достаточно владеет собой, чтобы дать команду на кратковременное покрытие лица легким электронным покраснением начальной степени.

— Вот так, — улыбается она, заметивартифициальныйрумянец на лице красавца с золотым вихром, и радостно ударяет ладонью по твердой обложке лежащей у нее на коленях книги.

— София! — снова говорит Антон Поляков, и то, как теплый и молодой мужской голос произнес ее имя, отозвалось у нее в ушах нежной музыкой, глубоким эхом, то есть — заманчивым призывом.

— Антон, — интимно обращается она к нему, а почему бы вам не заскочить сюда, ко мне.

— Да, конечно. И когда? — спрашивает Поляков.

— Ну, скажем так, прямо сейчас. Вы, как мне кажется, еще не были у нас…

— К сожалению, я не удостоился такой чести…

— …Конечно, если вам самому этого хочется.

— С удовольствием, уважаемая…

— Отлично. Я немедленно пошлю за вами одну из левитирующих кабинок. Она найдет вас автоматически по ДжиПиЭс вашего аудио-видео коммуникатора. Кабинка опустится прямо рядом с вами. Вам останется только войти в нее и устроиться поудобнее, — инструктирует она его и добавляет: Надеюсь, это посещение не слишком помешает вам в усердной работе…

— Вовсе нет… Думаю, оно может послужить стимулом, вдохновит меня, — говорит Антон Поляков, театрально улыбаясь, и добавляет: Я скоро поднимусь к вам…

— София! — учит она его с соблазнительной улыбкой на губах.

— София, — говорит он снова призывно, глубоким и как будто теплым голосом, нажимает кнопку напульте управленияи прыскает своимтрансферным ароматомв ее сторону, не переставая улыбаться с дозированной и чарующей неловкостью и не снимая улыбки до полного отключения телекоммуникации.

Когда Поляков отключается, София прижимает закрытую книгу «Дело Консархии» к своей маленькой и к тому же дряблой груди, скрытой за плиссированной накидкой и укрепляющим бюстгальтером, и чувствует себя энергичной, как не чувствовала уже много лет. Затем бросает книгу на диван и уходит, полная срочных интимных замыслов, готовиться к визиту.

Она спешит в гардеробную, примыкающую к огромной спальне, и, открывая шкаф с предметами интимного гардероба, решает в пользу обновленной версиибиогенетическойгруди номер 4, тип «Б», которую она выбирает среди множества моделей различной формы, идеальноаккомодированныхпод ее оттенок кожи. Она выбирает модель скромной и разделенной груди, которая всегда казалась ей вызывающей, но которая так и не привлекла внимание мужа, и начинает смотреться в зеркало, двигая своими новыми частями тела и критически рассматривая их со всех сторон.

И остается очень довольной.

29.

Это были не его воспоминания, а воспоминания, услышанные от отца. Однако Слободан Савин долго записывал их на электронный блок. Он уже вполне осознал, что люди среднего возраста, одним из которых был и он сам

А после того, как его отец — тихий и замкнутый человек, многолетний вдовец и коллекционер доконсархийских почтовых марок, банкнот, фотографий и открыток с уже несуществующими видами кардинально изменившегося города — покинул этот свет, унеся с собой свой богатый и все более затихавший мир и свое совсем другое время, в первые зрелые годы Слободана Савина воспоминания об услышанных, лишь слегка затронувших его переживаниях возвращались к нему и настигали его, отчасти из отцовской коллекции фотографий, но все же в основном из собственных воспоминаний детства и ранней юности. Он был рад этому, потому что таким образом он сохранял, по крайней мере, пока он сам был жив, прежний, уже безвозвратно исчезнувший мир, время, которое теперь почти никто не помнил. В отличие от тупого большинства, существовавшего в абсолюте настоящего времени, он хранил яркие воспоминания. В его личной грамматике имело место и активно действовало как прошедшее, так и давно прошедшее время. Этот мир прошлых времен существовал в нем, в красочных коллекциях открыток отца, а еще и в его многочисленных набросках, рисунках карандашом, гуашью, тушью и в небольших стрипах комиксов, в которых Слободан Савин с удовольствием оживлял части того давнего, едва испытанного им самим времени.

При этом он не знал, удастся ли ему передать эти едва упорядоченные груды разных сохранившихся воспоминаний об исчезнувшем облике и образе жизни, когда-то существовавшим в окружающем его пространстве, своему собственному сыну, оставшемуся после развода жить с ним. Он пытался ему рассказать, показать, донести до него и объяснить очень многое из прошлого, но после многочисленных попыток, может быть дилетантских, разочаровался, потому что все его усилия оказались напрасными; Юго, которому было около семнадцати лет, отказывался не только брать что-либо от него, но и делиться с отцом чем-нибудь своим. Его тогда интересовало только, как заставить «старика» купить ему новый рюкзак, толстовку из управляемого материала, антигравитационные ботинки, левитационную доску последнего поколения и, главное, вовремя получать карманные деньги в мелких акциях.

Слободан Савин много раз пытался проникнуть под эту оболочку утилитарного отношения к себе, когда шуткой, а чаще разговорами, которые всегда натыкались на ответное молчание и безразличный взгляд сына, глаза которого оставались такими же, даже когда Юго рассматривал только что законченныетрехмерныекомиксы, которые Слободан Савин публиковал в консархийскихмассмедиа, готовые к передаче электронным заказчикам или частным агентствам рыночной коммуникации. Слободан Савин, однако, считал, что холодное отношение Юго к нему было не выражением голого корыстолюбия, а скорее результатом бунта, зародившегося в сыне после крушения брака его родителей.

Благодаря своему сыну и рассказам о детях коллег, знакомых и бывших друзей, Слободан Савин понял, что в настоящее время людьми утрачена способность выслушивать и уважать мир других, особенно пожилых; потому что теперь все жили, исповедуя абсолютный прагматизм, уже и провозглашенный официально, в абсолютном настоящем, в абсолютно меркантильный промежуток времени, а это, — заключил Слободан Савин, — есть лишь другое название абсолютного эгоизма и абсолютного одиночества, глубоко въевшегося в поры этого времени, потерявшего ощущение другого, наверное, именно поэтому оставшегося и без собственного вкуса и без аутентичных запахов…

Его собственные воспоминания были скуднее, чем отцовские, но они казались ему более сильными и впечатляющими. То же чувство радости и, что намного важнее, чувство пробудившихся эмоций оживало в них каждый раз, когда он входил в едва различимые пределы детства и юности, каждый раз, когда он приходил на берег реки и смотрел на ее воды, когда оказывался в тех местах на набережной, где он впервые обменивался взглядами с маленькими красавицами, в которых он так легко влюблялся, чьи портреты еще мальчиком он рисовал дома по памяти, а потом дарил им на школьном дворе, во время прогулок над рекой, или посылая по электронной почте, получая взамен сначала блеск в девичьих глазах, а потом их нежные поцелуи и наконец страстные объятья и полное обладание…

Тогда, когда эти места еще существовали, Слободан Савин из-за них ходил гулять по берегу вдали от города и незаметно искал тайные места своей первой и последующих любвей, внизу, на самом берегу реки, на лугах, где потом он занимался любовью среди дикотравья, густо усеянного мелкими цветками ромашки. Его и его юных возлюбленных пьянили неповторимая сладость и аромат ромашки, дикой лаванды, мелиссы, стальника и свежий запах дикорастущих трав, которые они впивали раздутыми ноздрями. Аромат пронизывал их тела, волосы, его и ее первые любовные переживания, когда они обменивались сперва робкими, а потом все более страстными объятиями и ласками, от которых рассыпались прозрачные шарики одуванчиков и разлетались, подгоняемые порывами ветра, чтобы разнести их сладкие восторги и волнения по всем травам окрестностей, уже хорошо знакомым с ним и с другими юными влюбленными…

Теперь, когда он остался один, с распавшимся браком за спиной и горечью от предательства со стороны своей, как ему когда-то казалось, наконец-то найденной огромной любви, которая будет длиться, пока он жив, Слободану Савину уже не хотелось гулять по этому когда-то дикому и зеленому пространству, где за это время выросли целые стены тянущихся вдоль берега строений, изменивших пейзаж его юных лет до неузнаваемости. Чужеродные, массивные здания в самых неожиданных стилях, преувеличенно украшенные слишком тяжелыми колоннами и орнаментами, жалкие мостики, протянувшиеся через невеликую речку, утыканные плохо вылепленными скульптурами, от которых его тошнило. А по самому руслу реки, ставшей какой-то густой и неповоротливой, теперь якобы плавали объекты, которым придали внешность галер и в которых располагались марихуанные кафе и бары, где подавали алкогольные и психотропные вещества почти исключительно фирмы «Колегнар». Эти новые строения в виде старинных парусных кораблей, как будто только что вставших на якорь у берега, но на самом деле, что прекрасно видно любому, стоящие на тяжелых сваях, вбитых в дно и обнажившихся из-за падения уровня воды в высыхающем русле Вардаксиоса. Предполагалось, что потребители препаратов фирмы «Колегнар» будут думать, что смогут уплыть на них в неведомые дали.

— Словно тростевые марионетки из какого-то безумного театра под открытым небом…, — подумал бы Слободан Савин, который никак не мог избавиться от этой театральной метафоры, когда речь шла о псевдобарочной веренице зданий и всевозможных объектов, наставленных вдоль берегов консархии. Этабутафория, это насилие над окружающей средой, которое его коллега, некогда выдающийся, а ныне уже ушедший на пенсию сценограф, на театральном жаргоне называл

В конечном итоге все это вместе убило в Слободане Савине желание находиться в той части города, которая, уже давно оторванная от своего подлинного окружения, ощущалась им так, словно кто-то ластиком стер пространство его мира и мир его пространства, а в этой стертой среде поселил рисунок из чужого комикса для детей с помпезными зданиями и формами, не имеющий ничего общего с историей и вообще с пространством давно существующего города.

30.

После того, как владыка ушел, двери за ним, сдвинувшись, закрываются, обеспечивая Татьяне Уровой полную изоляцию. Она, задыхаясь из-за высокой температуры приема, сразу как можно быстрее максимально укорачивает юбку, одним движением опускает ткань, под которой открывается ослепительное декольте, меняет рисунок на широкие летние полосы и включает охлаждение материала до довольно низких 19 градусов по Цельсию, отчего у нее идет дрожь по позвоночнику, которая, как она чувствует, спускается все ниже и ниже и, может быть, вызовет у нее один из ее спонтанных оргазмов, которые, правда, в последнее время случаются не так часто. Одновременно она меняет стиль помещения с торжественно-административного нео-ампира со стенами янтарного цвета, который всегда ее душил, на современный домашнийкэжуалв теплом пудровом цвете и с фактурными бумажнымиэко-обоямина стенах, при этом она ловкодислоцируетдва открытых виртуальных окна с псевдовидом на горное озеро, активирует в нихветерок второй степени, и включаетдуновение с ароматомгорных трав, а потом решает добавить на окна льняные шторы, которые приятно развеваются наартифициальномветерке.

Потом Урова напряглась и энергично остановила надвигающийся оргазм, сбросила туфли на каблуках, даже не желая дожидаться их медленного перемоделирования в открытые босоножки, процесс, обычно вызывавший в ней почти неукротимое телесное возбуждение. Однако она оставляет на себе виртуальные носки и сует пальцы обеих рук в автоматический лакировочный аппарат, который вместе с3D-принтером высокой плотностизамаскирован под два толстых тома Консорциальной Энциклопедии, лежащие на ее большом столе, и, размышляя о том, не распечатать ли накладные ресницы того же цвета, она сначала изменяет тон лака для ногтей на значительно более светлый оттенок, но, определив, что он ей не нравится, в один миг перекрашивает их в разные оттенки, пока ей не кажется, что цвет и тон ногтей такие, как надо…

И вот бездельничающей личной помощнице вновь приходит в голову мысль о сокращении фамилии и о необходимом в таком случае административном изменении личных документов, что вообще-то делается в кратчайшие сроки путем подачи электронного заявления вслужбу Консорциальной Идентификации, и Урова снова сталкивается со старой дилеммой: не стоит ли ей (принимая во внимание официальную должность, которую она занимает, а также все ее окружение), подождать и еще немного подумать об этомремоделировании.

В этот момент на большом мониторе появляется фигура голографической секретарши, которая по тону, манерам опытного делового помощника и возрасту подобрана так, чтобы было понятно, что ей за пятьдесят, сообщает о звонке, звук которого, впрочем, как и голос звонящего, через несколько секунд мягко распространяется по новой идиллической обстановке ее кабинета. Да, это подлинный голос Слободана Савина, вызывающий сперва довольную, а потом игривую улыбку на лице Татьяны.

— Прошу Вас, — пытается она обратиться официальным тоном, не желая включать еще и видеосвязь, но выдавая себя интонацией, в которой чувствуется приятная улыбка, растягивающая красиво очерченные губы.

— Нет, это я прошу! — доносится до нее с другой стороны.

— О чем?! — она смутилась от неожиданного ответа.

— Я прошу о еще одной встрече, особенной… такой, как вчерашняя…

— Что же такого особенного произошло вчера? — опять игриво улыбается Татьяна.

— Ну, вчера я держал в руках… настоящую красоту, — услышала она в ответ стереофонический, почти заговорщический шепот.

Стоя перед микрофоном в своей студии, Слободан Савин на минуту затих. Стоял и молча смотрел перед собой. Эта молодая женщина, изображения которой он сейчас не видит, дала ему новую надежду на то, что в его личной жизни не все напрасно и безвозвратно ушло. По крайней мере, осталась плотская часть любви. Вчера вечером его жизнь обрела новый смысл, а с ним, похоже, и новое, лучшее будущее… Несмотря на возраст. Несмотря на его шестьдесят один год, которые подводили его к мысли, что наслаждение любовью для него осталось в прошлом.

Наголографическом подиумепередмонтажным столомего мультимедийной лаборатории бабочка вида Махаон — которая, как Слободан Савин узнал из рассказов предков, раньше встречалась в этой части городского пространства, пока здесь была зелень, росли ромашка и чабрец, а теперь считается полностью вымершим городским видом, который когда-то отступил за пределы города, потом исчез и оттуда — медленно махала крыльями, а под насекомым с широко распахнутыми крыльями светилось рабочее название голограммы высокого разрешения: «Papilio machaon L.», таково былолепидоптерологическоеназвание бабочки. Ее хрупкое тело и крылья с великолепными желто-черными узорами и плавными движениями было его сегодняшнейкреацией.Увеличив изображение до размеров большой птицы, держа трубку видеофона, на котором был включен только звук, Слободан Савин с интересом вращалголографическую анимациюв свободном пространстве перед собой, в то время как бабочка нежно взмахивала своими тонкими, огромными крыльями и сверкала прекрасными узорами, демонстрируя наголограмме высокого разрешенияшелковистые переливы пыльцы на крыльях, которая, мерцая, разлеталась вокруг бабочки.

— А я знаю, что такое настоящая красота, — продолжал он, привстав на табуретке в своей студии и облокотившись на пульт перед собой, словно желая приблизиться к Татьяне и, в то же время глядя на огромную картину бабочки, которая легко порхала, вращаясь перед ним, Савин прошептал два слова, прикоснувшись губами к микрофону:

— Поверь, Таня!

В ее комнате, по которой до сих пор разносился только его приятный голос, внезапно активировалась проекция объектива видеокоммуникатора и перед ней появилось трехмерное изображение великолепной бабочки Махаон с изящными узорами на желтых распахнутых крыльях. Потом она пролетела через виртуальное декоративное изображение берега озера. Татьяна сама не понимает почему, но неожиданно ее глаза наполняются слезами.

Эта анимация — гораздо более красивый и нежный подарок, чем дорогие биогенетические многолетние орхидеи, которые она обычно получала от своих любовников из акционерской элиты, которые все как один не подозревали, что, по сути, дарят оскорбительный подарок, цветок с явным сексуальным значением, потому что, как она уже давно прочитала насайтах, посвященных цветочной символике и ботанической этимологии, название орхидеи происходит от όρχις, древнегреческого названия

Вместо дорогих цветов, опрысканных ботаническими фиксаторами и препаратами для сохранения ароматов, благодаря которым цветы сохраняют свежесть неделями, гораздо дольше, чем быстро забываемые встречи и связи, ей впервые дарят что-то совершенно другое. Бабочку. Дарят теплую иллюзию, а не холодную тактильную реальность. Дарят поэтичную графику, нежный символ, настоящую любовную картину, созданную специально для нее…

И хотя ее менталитет вполне соответствовал общему психологическому настрою современности, когда ценятпрагматичныевещи, предметы, которые можно потрогать, и ценности, за которые можно купить товары или услуги, этот подарок значил для нее больше, чем любой из полученных до сих пор. А в карьере Татьяны Уровой их было немало. В тот момент, когда иллюзия чудесного насекомого пролетела сквозь окружающее ее пространство, скорее внутреннее, чем то пространство, которое реально существовало вокруг нее, она поняла, что не сможет отказаться от сделанного ей предложения, несмотря на то, что у нее есть приглашение на рабочий ужин с Антоном Поляковым, тем самым, который сейчас возглавляет отдел по финансовым преступлениям консархической Гвардии и которого влиятельные представители биржевой элиты называют самым серьезным кандидатом на должность нового председателя консархической биржи, самый влиятельный пост после консарха Карана. Это был человек, с которым ейдефинитивнонужно было продолжать строить хорошие и взаимовыгодные отношения. Тем более что ее считали близкой к покойному Биржарху…

— Да, — подтвердила она про себя: надо увидеться с этимфейкеромс разноцветным локоном. А потом, конечно, она посвятит себя бабочке, которая уже поселилась в ней, и чей полет она уже ощущала, чувствовала, как та летает по каким-то широким и залитым солнцем пределам, о существовании которых Татьяна Урова узнала впервые за всю свою сорокадвухлетнюю жизнь…

31.

Услышав обычное ежедневное сообщение службы безопасности о прибытии Консарха, Татьяна Урова, только что удобно разместившись и положив ноги на стол, вскакивает, прерывая мечты и, нажав кнопку на командной панели, меняет облик кабинета.

Она включает первую из ряда камер, следящих за приходом шефа в рабочие помещения, и замечает, как, одетый в безукоризненный черный костюм, застегнутый на все пуговицы до верха, с тонкой черной папкой в руках, медленным шагом и сохраняя величественную осанку, по внутренним помещениям идет первый человек сообщества. Консарх входит в специальный лифт, которым, когда его в нем нет, также пользуется Урова как глава его кабинета, а потом, когда он появляется в глубине коридора, на изображении, за которыми следит Татьяна, видно, что двойные электронные двери теперь, как и весь кабинет, окрашиваются в цвет темного красного дерева. Ее комната превратилась в кабинет с множеством виртуальных окон, обрамленных тяжелыми драпировками и закрытых прозрачными тюлевыми шторами, сквозь которые проникают лучипредполагаемогосолнца и освещают пол различными узорами и фактурами, которыепо дизайнерскому умолчаниюво время пребывания в помещении Консарха оформляют его барочными узорами из золотых и бордовых нитей, совпадающими с виртуальными драпировками Личного кабинета Принцепса Консархии.

Двери открываются, и в ходе небольшого, ежедневно совершаемого ритуала встречи первого лица социально-экономического акционерного сообщества Корабля и Прибрежья, его приветствует ненавязчиво интонированная торжественная музыка с фанфарными созвучиями, а также скромно опущенный взгляд шефа кабинета Татьяны Уровой. Когда двери снова закрываются за ним, Татьяна замечает двух охранников из личной охраны Консарха, вставших перед ними.

32.

Юго Савин любит кататься на доске и занимается этим удовольствием всегда, когда выдается такая возможность. Он катается на своемлеви-борде, который недавно купил в основном на собственные деньги и с некоторой помощью отца. Он почти все время пользуется левитационнымскайбордом, паря над асфальтированными дорогами города, а еще над крышами автомобилей, прыгая оттуда и оказываясь на несколько сантиметров выше крыш двухэтажных автобусов, курсирующих по регулярным маршрутам, проложенным по густой дорожной сети улиц городской части Консорциума Корабля и Прибрежья, а также направляющихся на дальние территории… Он умело перепрыгивает через какой-нибудь движущийся маленький электромобиль, а потом электромагнитно зависает над самым асфальтом дороги, нервируя и раздражая вообще-то образцово дисциплинированных водителей электромобилей.

Летними ночами, которые в центральной части Консорциума из-за загрязненного воздуха бывают давящими и удушливыми, Юго вылетает в район Прибрежья и, создавая вихри в застоявшемся воздухе над рекой, летит то под, а то сразу потом и над часто натыканными мостами, ловко огибая в рискованном слаломе скульптуры и канделябры, которыми они все уставлены. Юго играючи пролетает над восемью мостами, официально имевшими одно общее название «Гамма» (каждый из них был назван в честь одной из музыкальных нот), проложенными над Вардаксиосом, главной рекой всей центральной области, и украшенными богато декорированными неоампирными оградами и бесчисленными скульптурами заслуженных консархийских деятелей культуры в натуральную величину, отлитыми издинамичной пластичной бронзы.

В основном это статуи балерин, популярных артистов театра, декретами власти провозглашенных деятелями культуры национального значения, поп-певцов, за заслуги, состоявшие в укреплении народного духа впараевропейскомнеоклассическом стиле и в пении гимнов и славословий в адрес консорциальной общины. Их фигуры, заметно подергиваясь, двигались в непрерывно повторяющихся циклах движений, склоняясь в реверансах, словно перед полными театральными залами, совершая на месте пируэты, поднимая микрофоны, словно готовясь к вокальному эстрадному выступлению, дирижируя звучащими в это время короткими музыкальными фразами в несколько тактов, отрывками из вокальных исполнений или оркестровыми фрагментами из балетов… Словом, это былидинамичные памятникис фигурами, которые вращались, играли и танцевали, подобно фигуркам из старинных механических музыкальных шкатулок…

Юго Савин резко уходит от столкновения с этими, а также другими, более крупными статуями политических трибунов, теснящихся на последнем из нотных мостов, «Верхнем До». Здесь размещены скульптуры местных исторических деятелей, приложивших усилия к трансформации некогда централизованного государства. Эта страна занимала большую территорию с быстро деградировавшей и потому так легко побежденной парламентской демократией.

33.

— Добро пожаловать, Консарх! — говорит Татьяна Урова, в знак приветствия склонив голову перед мощной фигурой Карана, величественно входящего в свой просторный офис.

Он останавливается и смотрит на руководителя своего личного кабинета.

— Как вы сегодня, Татьяна? — говорит он ей официальным голосом, в интонации которого она слышит улыбку, дающую ей смелость поднять голову, в это время где-то в глубине тела она чувствует слабую дрожь далекого, но неотвратимо надвигающегося оргазма, ощущение, возникающее у нее неожиданно во время встреч с любым занимающим высокую должность человеком. К счастью, учитывая ее частые контакты с такими людьми, она научилась контролировать эти вспышки. Однако она не могла полностью скрыть первоначальные симптомы наступающего оргазма, особенно когда перед ней стоял он, воплощение высшей коллективной

И кстати, когда мы видим его в таком величественном облике, нам трудно даже предположить, что это близко знакомый нам и уж совсем не какой-то возвышенно-дистанцированный образ, а просто Славен Паканский собственной персоной, бывший владелец небольшой мастерской по упаковке контрабандных легких наркотиков, а после их легализации — председатель наблюдательного совета корпорации «Колегнар»; и — что мы выделим тут в качестве ключевой информации — первое лицо этого социально-делового сообщества, чей официальный титул, оформленный в господствующем неоампирном стиле, уже два десятилетия без перерыва, а именно с церемонии егоинаугурациив присутствии всего делового сообщества Консархии с вручениемАкта Золотой Акции Консархиисо стороны тогдашнего Председателя Совета акционеров — гласит:Тройной господин Каран Великий, Консарх общественно-акционерской области Корабля и Прибрежья.

Акт Золотой Акции вручается в соответствии с объективным критерием — обладателю наибольшего пакета акций в совокупной собственности сообщества. Этот принцип — наиболее стимулирующий, учитывая, что как крупнейший акционер среди всех субъектов общества, таких же акционеров, он заботится об увеличении общей интегральной стоимости, поскольку он естественным образом наиболее мотивирован делать это, причем наиболее эффективным способом, прежде всего защищая свой собственный, крупнейший пакет акций. В принципе, падение стоимости его пакета ниже стоимости доли другого крупного акционера общества означает смену Консарха, правда такого до сих пор не случалось, ни оба его предшественника на этой должности не стали менять этот принцип, ни со стороны Совета акционеров не было поползновений подобного рода, а от исполнения своих обязанностей их освободила внезапная смерть, после которой Карана назвали «Консарх Здоровое Сердце».

— Очень хорошо, Высокочтимый, для меня большая честь работать с Вами, — ответила Татьяна Урова и пристально вгляделась в его пухлое властное лицо, сияющее давно приобретенной решительностью (которая, добавим тут, для нас, находит свое полное выражение в служебных помещениях и при официальных контактах, и как-то тает в частной обстановке, дома) в то же время замечая где-то в уголках умных темных глаз следы некоторой легкой грусти, которую Урова приписывает недавно появившимся морщинам, тут же давая себя задание записаться на корректирующее обследование у частногодерматодизайнераконсарха.

— Сегодня утром, уважаемый Принцепс, Кабинет посетил настоятель церкви, Двойной господин Каллистрат и выразил желание увидеть вас в самое ближайшее время, — начала она выполнять обязанности референта. — У вас на столе лежит полная запись приема и сокращенная выдержка, содержащая лишь его просьбы к Вам. Однако гиперепископ не досказал нечто такое, что, как он намекнул, имеет большое значение, но о чем он сообщит только Вам при личной беседе.

— Спасибо. Я посмотрю запись посещения владыки. Что-нибудь еще? — спросил Консарх, уже направляясь к входу в свой кабинет.

— Программа на сегодня не содержит неотложных элементов, — продолжила она и дисциплинированно зашагала за ним.

34.

После того, как все его удовольствия в настоящем свелись к коже и запаху Татьяны, и их жарким объятиям, обращение к другому, более наполненному, более ценному и, как ему казалось, более истинному времени, стало его главной заботой. Для Слободана Савина важнее всего теперь было впитать время, среду и атмосферу, в которых он не жил, но не как свой собственный опыт и воспоминания. Пока отец был жив, Слободан, возвратившись домой поздно вечером, частенько заходил к нему в комнату и обнаруживал, что тот не спит, а смотрит в какую-то точку на стене высоко над обычно выключенным большим телевизионным экраном. И что интересно, часто с загадочной и озорной улыбкой на лице.

— Если бы мама была жива, она бы приревновала тебя к этой улыбке, — обычно шутил он. Отец громко смеялся шутке, обрадованный, что видит сына рядом, пусть даже так поздно, ночью.

— Если бы ты знал, о чем я думаю! — весело говорил отец, и, когда Слободан садился и спрашивал, начинался рассказ о старом времени, о жизни его квартала, расположенного здесь, у реки, о безумных детских забавах в водах другой, чистой, плавной, светлой, быстрой и буйной реки… когда по ее берегам раздавался шум и веселые крики целых толп окрестных детей, беспокойных, радостных, озорных, с мокрыми волосами, откинутыми назад и налипшими на детские затылки или лбы, одетых в темные короткие полотняные штаны домашнего покроя, прилипшие к их худым, поджарым и жилистым телам… старик рассказывал, как они умели ловко взбираться на большие, скользкие, туго накачанные камеры от колес трактора, как появлялись или скрывались в их середине, в то время как другие держались за них, брызгались, радостно плескались, громко кричали и хихикали, распугивая голавлей, усачей, подустов и бычков и навлекая на себя гневные окрики и ругательства многочисленных рыбаков, которые, стоя вдоль всего берега, тихо и терпеливо забрасывали крючки, привязанные к длинным стеблям тростника, а прохожие обеспокоенно качали головами, глядя на опасные игры в быстрых и глубоких водах реки, но дети не обращали на них внимания, беспечные, веселые и бездумные, они купались, плавали, ныряли, качаясь на волнующейся, и беспокойной поверхности воды, на реке, которая быстро уносила их издалека, от пляжей выше по течению и загородных излучин, откуда они отправлялись в свой речной путь, а стремнина хватала их и несла еще живее, крутя, как на карусели, потом пронося между бетонными и деревянными быками малых мостов, под арками большого моста, вплоть до центра города и за его пределы, до их кварталов, где они выходили на берег, останавливались на мелководье и наконец выбирались из этой своей богоданной реки…

Слободан Савин смотрел на старика, рассказывавшего такие истории, с неописуемой теплотой. В те минуты он любил отца, возможно, именно из-за этих историй.

— А тогда… — улыбался старик, перед глазами которого, почти зримые, проплывали ожившие воспоминания, — тогда, изнемогая от усталости и счастья, мы поднимались на берег и направлялись к узким, извилистым улочкам с рядами маленьких, слепленных на живую нитку домиков с неровными, потрескавшимися, но чисто выбеленными стенами, с раскаленной булыжной мостовой, на которой по дороге домой мы, босые, подпрыгивали, катя огромные камеры, перескакивая с камня на камень, оставляя мокрые следы на горячей брусчатке, и разбегались, не прощаясь, каждый к входу в свой двор. И там, во дворах, среди айвовых деревьев и зарослей крупных разноцветных георгинов, где на растянутых веревках, под которые подставляли шесты с распорками наверху, сохло только что прокипяченное белье, выстиранное, а потом выполосканное вручную в жестяных оцинкованных корытах, расставленных у дворовых колодцев, кранов и водоразборных колонок, рядом с которыми лежали огромные куски коричневого мыла, купленного, — рассказывал отец, — в местных бакалейных лавках и кооперативах… И хоть Слободан не мог

— Точно, — одобрял он, наконец, рисунки, — так выглядели кооперативы и бакалейные магазины.

Потом отец замирал и, глядя в какую-то далекую неопределенную точку, раздувал ноздри, как будто чувствовал дуновение прошлого: Не хватает только запаха, ароматов разных продуктов, которые, смешиваясь, создавали неповторимый приятный сладковатый запах, который неудержимо притягивал нас в магазины и который мы любили обонять. Потом я понял, что этот запах повинен во всем, что произошло дальше. «Магазины — опиум для народа!» — весело говорил старый Савин с той озорной улыбкой, которую Слободан Савин после смерти отца столько раз безуспешно пытался оживить на бумаге.

— И вот, — продолжал рассказывать отец, возвращаясь к самой любимой теме — веселому купанию детей в реке, — дома нас встречали тенистые свежевыметенные дворы с дорожками, покрытыми тонкими, прозрачными тенями виноградных лоз, покачивание развешенного белья на легком летнем ветерке и запах чистоты, доносящийся от него, душные ароматы цветущих поздних роз в садах, и, по мере приближения к домам, сладкие запахи летних десертов, приготовленных из фруктов, собранных в тех же садах, веранды и упреки родителей, которые, несмотря ни на что, заканчивались примирительным тоном и приглашениями к позднему обеду. До следующего радостного плавания по водам реки, — улыбался старый югослав Савин той легкой улыбкой, которую Слободан больше всего любил в своем отце.

— В то время, — продолжал отец оживлять старые, совершенно утраченные реалии и образ жизни, — берег, да и весь город, были наполнены летней радостью, залиты солнцем и пропитаны запахом реки, прозрачный воздух открывал вид не только на побережье, но и на отдаленные окружающие горы, он был наполнен громкими голосами старьевщиков, ходивших по окрестным кварталам в поисках старых вещей, которые черномазые, вечно потные скупщики старья после страстного торга скупали за медные деньги; нежными звуками шлягеров, доносившихся из радиоприемников через открытые окна, внезапным ревом какого-то тяжело пыхтящего красного городского автобуса, бренчанием звонков старых велосипедов, трясущихся по булыжнику с навешенными на руль пакетами, полными овощей и фруктов, привезенных с одного из богатых рынков города, вопли продавцов газет, которые до хрипоты в горле выкрикивали названия всех трех газет, которые они продавали, каким-нибудь невинным, хотя и слишком громким плачем, слышащимся из раскрытого окна, смутно знакомой песенкой, доносящейся из-за дворовых стен и оград, которую напевала усердная домохозяйка, стуком подков лошадей, впряженных в экипажи с черным складным верхом, которые, хотя все реже, но продолжали курсировать по улицам по обоим берегам стремительной городской реки…

35.

Юго Савину, как он выражается в свои семнадцать лет, «совершенно до лампочки» как бывшее местное, так и нынешнее региональное и всемирное мироустройство, а также плотность расстановки памятников из мрамора и выполненных из пластичной и настоящей бронзы, мемориальные дома-музеи с безумными формами и обликами, непропорциональные, хаотично натыканные здания… Политическая география, как и новаяисторияимифоистория, особенно относящиеся к локальному пространству, представляют собой исчерпанные идеи предшествующего периода, на которые сегодня не «западет» практически никто, даже официальные историки и теоретики консархического периода из поколения его отца; идефинитивнони один из тех, кто ближе к Юго по возрасту.

Юго Савин любит путешествовать, летать. Свои быстрые уик-эндовские прогулки по соседним консархиям он совершает «на ногах» — на своем левитационном скейтборде. Таким образом, мухой выскользнув из своей, Юго мог быстро юркнуть в одну из соседних или дальних консархий. Это независимые сообщества, каждое со своими правилами и процедурами, которые устанавливают для приезжих разные условия и многочисленные ограничения.

Конечно,Свобода личностиявляется фундаментальной и широко декларируемой европеальной ценностью, которая так ли, сяк ли работает во всех трех кругах ее членов и во всех консархиях региона. Однако даже разрешенное пребывание в них требует повышенной осторожности, что делает их небезопасными, напряженными, а иногда и просто рискованными, особенно для посетителей, не имеющих места жительства.

36.

— Тогда с программой на сегодня закончили, — сказал Консарх, остановившись у входа в свой кабинет и повернувшись к Уровой, — сегодня мне хотелось бы непременно увидеть Лидию.

— Конечно, Принцепс, — сказала шеф кабинета, — могу ли я узнать тему назначенной встречи?

— Тема? Конечно. Темой встречи станут отношения с Мальдивами, — сказал Славен Паканский тоном серьезного делового и политического стратега.

— Вы сказали Мальдивы, Ваше Величие? — удивленно переспросила она.

— Верно. Пусть тщательно изучит эту тему, — бесстрастно ответил Консарх, глядя на нее своими темными проницательными глазами.

От этого властного тона Урова почувствовала новый трепет у себя в чреве, слабый оргазмический порыв, наполнивший ее утробу, но утихший сам собой, когда Консарх быстро вышел в свой личный кабинет.

37.

Несмотря на многочисленные штрафы, налагаемые на него регулировщиками движения, а также на то, что его леви-скейтборд дистанционно размагничивали и отправляли на штрафстоянкуслужбы регулирования движения консархийской техногвардии, что он был дважды временно реквизирован, а затем выкуплен, Юго не отказывался от своих авантюр и слаломов на просторах площадей, покрытых лесом мраморной и бронзовойпамятно-коммеморативной меморабилии, симметрично распределенной по обеим сторонам реки с двумя акцентными колоннами, на которых установлены высокие бронзовые памятники, первый на левом берегу реки, посвященный Идее Консорциума Корабля и Прибрежья, а второй, на правом, представляющий собой пятидесятиметровую фигуру самого Консарха на одной, северной стороне скульптуры, облаченного в современное одеяние и с моделью Ноева ковчега в руках, а с другой — южной, в античном хитоне с лентой на лбу, завязанной бантиком на затылке, изображенный в положении стоя — в левом с одной стороны, и соответственно в правом выпаде с другой — и с протянутой рукой, в которой он держит венок из плакучей ивы, потому что художники сказали ему, что лавр здесь не растет; а у подножия памятника с по-матерински распростертыми объятиями изображена движущаяся фигура Первой леди Софии благородной Паканской, которая, конечно, если механизм включен, как любящая мать протягивает руки в сторону площади — к пространству, как мы уже объясняли — довольно небольшого сообщества Акционерного полиса Корабля и Прибрежья.

Эти два колоссальных движущихся памятника, над которыми высоко парил молодой и неугомонный Юго Савин, вообще-то были отлиты из материала неких предшествующих крупных и непропорционально исполненных бронзовых скульптур исторических деятелей, представленных в застывших или гипердинамических позах, вдохновленных заокеанскими классическими комиксами (т. н.«марвелами»), виртуальные фотографии которых можно было видеть в электронных альбомах недавнего

Таким образом, единственное, чего Юго Савин не осмеливался предпринять в своих головокружительных скейтерских авантюрах, было забраться на два грандиозных памятника Карану Великому, потому что их осквернение было запрещено под угрозой жесточайших наказаний, ибо речь шла о «высшей личностной и символической ценности Сообщества».

38.

Сидя за огромным столом в своем кабинете и забыв код самоактивации, консарх Славен Паканский просит Службу наблюдения своей Гвардии подключить его на частоту домашних видеокамер, чтобы на расширенном пластиковом мониторе своего коммуникатора он мог начать наблюдать за своей женой, примеряющей сначала довольно скромную, а потом на два размера большебиогенетическую грудь, идеально прилегающую к коже, не оставляя ни малейшего заметного следа на пограничных участках надстройки, использующую уже проверенные микромолекулярные пластические свойства новых материалов. Взгляд у него стеклянный, а на лице не шевелится ни единой морщинки.

Затем он выслушивает сообщение о приезде и равнодушным взглядом следит за самим приездом в их резиденцию ухоженного и разодетого Антона Полякова с дорогой многолетней орхидеей в руке, выслушивает его вопрос, обращенный к Даниилу, главномудворецкомуконсархической резиденции, сохраняющему неизменную полуулыбку на серьезном лице, когда тот открывает дверь («Будет ли у меня возможность встретиться с Его Высокородием Консархом?!») и проводит Полякова в холл резиденции, давая профессиональный ответ («Вам скажут внутри. Я не уполномочен знать планы Его Высокородия»), а потом наблюдает на экране патетический выход Софии, разбухшей из-за новой груди и с, как ему кажется, частично увеличенными бедрами, в консервативном платье с однотонным узором, с помощью которого она не преминула продемонстрировать свое положение первой леди Консархата. Однако проницательный взгляд мужа не преминул заметить, что скучный гардероб в то же время подчеркивает ее новую живость — после чего Паканский с выражением отвращения выключает видеопередачу, не желая видеть эту дуру, тем самым пропуская возможность лицезреть довольно эротичное вручение Поляковым многолетней орхидеи.

Операция по-своему своевременна и достаточна, поскольку в этот самый момент раздается переданное по электронной почте сообщение шефа кабинета Татьяны Уровой, полностью изменившее настроение Консарха и в предыдущие, но особенно в последующие мгновения, так что из-под черных, тонко пробритых усиков, лучился улыбкой уже новый Славен Паканский.

39.

Что касается молодого Юго Савина, ему совсем неплохо в родной консархии. Он просматривает свой электронно модулированный акционерный счет, который отец открыл ему года полтора назад, чтобы он мог пополнять его как можно большим количествомакционных баллов.Это абстрактные средства платежа сообщества в виде десятично рассчитанных долей от общей стоимости Консорциума, представляющего собой экономический аспект Консархии и который — конечно, только декларативно — является единым предприятием, достоянием всех жителей Консархии, зарегистрированных на бирже. Эти доли для большей части населения носят символический характер, а для небольшой и наверняка элитной части, состоящей из нескольких бизнес-семейств — которые, в соответствии с широко распространенной европеальной и американской практикой, являлись реальными. Именно их избранные представители после утверждения Консархом составляют Совет Консорциума Корабля и Прибрежья…

Но давайте снова вернемся к финансовому профилю Юго Савина, который, несмотря на свою молодость, зарабатывает свои баллы благодаря все более умелому исполнениюмультимедийных проектов и приложений в 4-D (трехмерные рельефы со стереофонически озвученными изображениями) или 6-D амбиентаций (голограммы, включающие как обонятельные, так и тактильные ощущения), чьи базовые модели программного обеспечения он обычно берет у отца, но со временем все более независимо переделывая их на своих как правило недостаточно мощныхгибких электронных планшетах, а потом, в основном тайно, дорабатывает или просто загружает изголографического архиваотцовской мультимедийной студии, в которой Юго Савин уже давно прекрасно ориентируется.

Он переделывает старые приложения отца в новыевидеастическиеидеи, а также в полноценные шестимерные творения, которые подписывает сам, с молчаливого согласия отца, и инсталлирует у своих клиентов. Но Юго Савин умеет создавать и еще более современные многомерные творения, время от времени обращаясь за прямой помощью к отцу, особенно при создании комплексной окружающей среды для клиентов, готовых платить максимальные баллы на биржевой счет, который он достаточно прилично пополнял, но мог почти до неприличия быстро его опустошить…

Остальная часть жизни Юго Савина — катание на летающем скейтборде. Другими словами — ветер в волосах, сумасшедшие вечеринки, на которые он ходит с закинутым за спину леви-бордом, курение второсортной травки вкафе с марихуаной, расположенных в основном на берегу реки, некоторые из которых продают сырую траву для ручного скручивания, другие — прекрасно подготовленные самокрутки из листьев южноамериканского каннабиса высочайшего качества, причем вся местная или импортная продукция поставляется в упаковке с логотипом компании «Колегнар»; еще скоротечные приключения с женщинами, которые любят быстроперепихнутьсяпод мостом, контролируемо поахать и покричать в нарциссическихфейковыхоргазмах прямо под скульптурами консорциальных великанов, исполняя роль умело и по-быстрому, в перерывах между двумя пыхнутыми джойнтами. Так Юго, как и другие представители его поколения,тусовалсяв тени мостов, то есть под всей музыкальной гаммойПодмостовья, от Верхнего до Нижнего До.

Так было до тех пор, пока он не встретил ее.

Одна из душных летних ночей, он давно вернулся домой на тридцать пятый этаж огромного восьмидесятиэтажного здания и лежит, растянувшись на кровати, подложив руки под голову, и как он делает всегда, когда не спится или просто когда хочется, Юго надевает антигравитационные сапоги, вскакивает на левитирующую доску и вылетает в открытое окно — как Питер Пэн из отцовской сказки тех времен, когда он был спокойным и любопытным ребенком, и весь превращался в слух, впитывая фантазии о мальчике, который никогда не взрослеет, и обдумывал их с широко раскрытыми светящимися глазами, — в общем, оседлав свою летающую доску, он спускается по длинной гипотенузе с середины своего высотного здания к реке, которая плавно вьется там, под носком его леви-борда, у подножия плотной застройки и глубоких вертикалей города. Югомчитсясначала над гигантской конструкцией на одной из самых высоких платформ, а потом спускается к «форштевню» грандиозного Корабля, который одной стороной доходит до самого берега реки.

Расширение за расширением, торгово-деловой центр Корабль после первой реконструкции за последние два с половиной десятилетия расширился до крайних пространственных пределов, то есть до самого берега Вардаксиоса.

И вот, паря над этими сооружениями, той ночью Юго Савин спускается на своем леви-борде к текучему плато реки, ощущая ноздрями запахи экологических духов

Затем, покинув городскую территорию этого и следуя по течению реки, добираясь до границы со следующим консорциумом или наоборот, в направлении против течения, к «предыдущему» консорциуму, Юго катается вдоль длины (ширина как-то потерялась влонгитудинальной размерности, горизонтальной или вертикальной, мира, в котором он живет), и потом, возвращаясь, с взлохмаченными от ветра волосами, свежим ночным воздухом в груди и беспокойным волнением в сердце, как, впрочем, и каждое поколение в его возрасте, всегда движимое одной и той же силой (читатель позволит нам уточнить какой, пусть несколько шаблонно), мечтой — этим первым порывом к свободе и авантюрностью, как специфически юношеским проявлением мечты, достигаемой различными способами, с помощью самых разных средств, в зависимости от времени, в которое мечты стремятся к самоосуществлению…

Именно в то время и той ночью, при луне, которая часто скрывается за призрачными облаками над консархией, словно силуэт в бледном свете, Юго Савин замечает Ее; ту, что, распустив длинные светлые волосы, плывет высоко над ним на своей леги-доске.

— Что это? — спрашивает он себя. — Хип-хоп русалка?

Он улыбается ассоциации, которую вызывает у него фигура, мчащаяся в тускло освещенной ночи высоко над городом.

Внезапно она тоже замечает его, поэтому спускается с доской, останавливаясь всего в нескольких метрах над ним. Отсюда она смотрит ему прямо в глаза, и этот ее взгляд Юго ощущает, словно легкий электрический разряд, от которого внутри у него что-то дрожит.

— Привет, Серебряный летун! — говорит она ему сквозь удивительную улыбку, и Юго сразу узнает в ее глазах тот же свет, который он чувствует в своих.

— Кто ты? — спрашивает Юго, не двигаясь.

— Я? — лукаво улыбаясь смотрит она сверху — Я Злата. Злата Мегленская.

— Что это за юзернейм? — растерянно спрашивает он.

— Да наш, Летун. Просто очень старый юзернейм, — отвечает она с насмешливым выражением лица с маленьким ладным носиком, усыпанным милыми веснушками, и быстро облетает его на своей леги-доске так, что ее светлые волосы касаются его лица.

— Эй, — кричит Юго, но эта игра ему нравится, и он вдруг взлетает над ней, делает в воздухе сальто и исчезает, как по волшебству, из ее поля зрения.

Злата совершенно не замечает, куда его отнес этот молниеносный пируэт. Она только понимает, что тот исчез, и начинает его искать, вертя головой во все стороны. Она смотрит вдаль, но его нигде нет. Она была одна и плыла на месте, над рекой.

Ее лицо приняло серьезное выражение, но вдруг она почувствовала, что кто-то подлетел к ее леви-скейтборду, и Злата взглянула вниз. И увидела, что их доски склеены, и обнаружила Юго — с руками, скрещенными на груди, и капюшоном толстовки, свисающим в пропасть, на дне которой лежал город — висящим вверх ногами с игривой улыбкой на лице.

— Ты царь доски! — воодушевленно воскликнула она. — Ты должен научить меня выполнять этот трюк!

— Главное, чтобы были хорошие антигравитационные бутсы и хорошо застегнутые карманы, — говорит он, отлепляет свою доску, делает сальто вверх и оказывается совсем рядом с ней.

Разглядывая ее сблизи, улыбающуюся, с развевающимися на ночном ветру волосами и со смущенным видом, ему кажется, что перед ним стоит самая нереальная девушка на свете.

— Мы знакомы? — спрашивает он, не моргая, глядя в ее голубые глаза.

— Я знаю тебя, Летун, — сказала она, — когда я училась кататься на доске, я смотрела, как ты летаешь, кружишься, исчезаешь. Смотрела на тебя из дома. Ждала, чтобы посмотреть, как ты вернешься…

— Где ты живешь? — спросил Юго.

— Высоко, — улыбнулась она, широко раскрыв глаза и в то же время показав ряд идеальных зубов. На 73-м этаже.

— В каком доме?

— В твоем, Летун. Мы живем в одном доме, — сказала она. — Иногда мы встречались в лифте, но ты меня не замечал ни тогда…

— Ты была маленькой, — улыбнулся он.

— Ни когда я подросла, — ответила она, снова тепло заблестев своими жемчугами. — Ты никогда не отрывал взгляда от коммуникатора.

— Сколько тебе лет, Злата? — спросил он ее, хотя знал, что она лишь немногим моложе его.

— Сколько нужно, Летун. Ровно столько, сколько нужно для полета.

— Со мной? — спрашивает он, но она уже улетела вдаль.

Юго глядит ей вслед. Он чувствует тепло, которое расходится у него по коже с каждым ее словом. Чем-то, не только телом, он чувствует, что это начало новой, красивой, глубокой и никогда еще им не испытанной дружбы.

— Это лучше, чем в «Касабланке»! — говорит он себе, имея в виду фразу из своего любимого дигитальноголографированногофильма, и отправляется догонять Злату, которая, превратившись в точку, продолжает катиться вперед, время от времени оглядываясь, чтобы посмотреть, следует ли он за ней.

Читатель уже предполагает, что, если бы он был лучше знаком с традиционным термином «душа», который, сохранившись лишь в медицинской лексике, отсутствовал в повседневном словаре и в общении населения консархии, этот молодой человек без труда сразу распознал бы — что именно происходило глубоко внутри него, причем не в голове, где психотизировались эндокринологические и электронно-невротические процессы, которые подробно изучают в лицее, проходя Прагматическую физиологию, а где-то глубже и неопределеннее, в груди, в дыхании, в крови…

40.

— Ваше Высокородие, госпожа прибыла! — раздается голос Татьяны Уровой по интерфону в кабинете Консарха. — Тема встречи, как вы и указывали, отношения с Мальдивами.

— Да? Ну, хорошо, пусть войдет, — сказал Славен Паканский, и, когда двери его кабинета открылись, не смог сдержать блаженную (София всегда саркастически называет ее «телячьей») улыбку, расплывшуюся под тонкими черными усами полного лица. В его восторженном взгляде — отсвет блеска, который Лидия сразу вносит в его кабинет. Она одета в платье без рукавов с геометрическим узором, выполненным с большим вкусом, длиной чуть выше красиво очерченных колен, неброского украшения ее стройных длинных ног, в широкой темной элегантной соломенной шляпе, под которой так называемым «бананом» уложены ее светлые волосы, в длинных перчатках, идеально сочетавшихся с ее платьем и общим ретродизайном в стиле Одри Хепберн — с солнцезащитными очками, она снимает их широким жестом в знак приветствия, открывая на улыбающемся лице прекрасные большие глаза, незаметный макияж и слегка намеченные скулы.

— Нас никто не должен беспокоить! — приказывает Паканский в переговорное устройство и переводит взгляд на Лидию.

Она раскрывает руки, женственно поднятые и открытые, как

— Итак, поехали! — сказала она, а он оставался молчаливым и пассивным, растерянным перед этим великолепием женской красоты, которая теперь сияла перед ним.

Ему удается только кивнуть, и она продолжает.

— Я мечтала, чтобы ты взял меня в это путешествие, мой дорогой и уважаемый…

— Зови меня по имени: Славен…

— Аааа, нет! — говорит Лидия соблазнительным голосом и снимает с одной руки длинную перчатку. — Твое имя… Твое имя должно быть… оно должно быть… вот, как твоя фамилия… экзотическим!

— Каким тогда? — спрашивает он, постепенно включаясь в игру.

— Скажем — Пако! — соблазнительно продолжает она.

— С Пако на Мальдивы?

— Хм, — сказала она очаровательным тоном, — я решила сменить направление. Мы едем в Канкун, Ваше Высокородие. Ваше Высочайшее Высокородие. ВMexico, señor Consarho…туда, где мы напьемсяtequilla, насладимсяmargarittas freddas, займемсяamor caaaaldaна берегу Атлантического океана, а потом, когда отдохнем немного, попробуемtacos, tortillas, enchiladas, quesadillas,и все, завернутое в горячие, горячие, горяяяячие —burritos… Que viva Mexico, mi carino consarhitos… —говорит она соблазнительным шепотом, медленно направляясь к столу, потом подходит еще ближе, пока Славен не услышал сначала запах духов из экзотической, эксклюзивной линии «Колегнар», которые он подарил ей во время их последней встречи, посвященной теме Альп, а потом и выделяемые духами феромоны, которые так возбудили его, что у него забилась жилка на виске.

— Эта женщина может и мертвеца поднять из могилы, — сказал он себе, чувствуя, как вместе с хорошим настроением его начинает переполнять возбуждение, и затем из последних рациональных сил внушал себе, что нужно успокоиться. Под кончиком среднего пальца руки, на которую он опирается головой во время вступительного перформанса Лидии, он чувствует все более сильную и быструю пульсацию в виске, и это несмотря на то, что недавно он выпил двойную дозу лекарства, которое приготовили в «Колегнаре» по эксклюзивной заграничной рецептуре специально для него, чтобы улучшить кровоток в сосудах. И самое главное, кроме области виска, консарх чувствовал, как лекарство начало распространяться по всему его телу и действовать… повсюду.

В это время Лидия создает обстановку их — как теперь уже и читателю стало ясно — виртуального путешествия, элемент за элементом меняя мертвый торжественный дизайн кабинета на прекрасный мексиканский пляж, полный солнечного света и приятных, струящихся, неровных теней больших пальмовых листьев, живого гомона, далекой музыки марьячи, запахов косметического молочка и масла для загара. Критически оглядев прищуренным взглядом созданную обстановку, с помощью нескольких энергично данных команд, она умелопеределываетобщий голографический образ огромного курорта в небольшой уютный отель, дополнительно добавляя скрытую бухту с диким и пустынным пляжем, как будто созданную для них двоих… она начала раздеваться, начав со шляпы, второй перчатки, платья с пуговицами на спине, пока не оказалась в бикини, снимая на глазах у растерянного и блаженно улыбающегося консарха Славена Паканского и его верхнюю часть, пока он, все еще неподвижно, хотя уже весь в напряжении, сидел за своим столом.

Прикрывая грудь одной рукой, Лидия указательным пальцем другой поманила его в только что начавшееся экзотическое путешествие на двоих. Затем она протянула к нему обе руки, освободив из своей мягкой хватки твердые груди с сосками цвета и формы зрелой летней ягоды…

— Пакитооо! — проговорила она. — Хочешь попробоватьмалинитас?

41.

В это время, удобно усевшись на диване, София Паканская и Антон Поляков играют в свою игру. Он — желая добиться обещания, что Первая дама безусловно поддержит его назначение на вакантную должность председателя биржи, а она — выпустить на свободу его молодой и крупный пенис, который так четко и вызывающе обрисовывался под узкими брюками, особенно если положить ногу на ногу.

Она берет рюмку с ликером из черного ореха, чокается с Поляковым, который ловко поднимает бокал в знак того, что пьет за хозяйку, стараясь не капнуть на белые брюки, отпивает, затем быстро отставляет его в сторону, закрывая глаза с золотисто-коричневыми бровями и веками, гармонирующие с золотым локоном, ниспадающим на правую бровь; при этом, в знак некой слабости, Паканская изящным движением прикладывает верхнюю сторону ладони ко лбу, на котором после дерматокосметологических процедур не осталось ни единой морщинки.

— Хорошо! — говорит Антон Поляков, напирая на три «о» в слове и старается как истинный кавалер деликатно поддержать ее, чувствуя, что ее тело слегка слабеет и расплывается, хотя и знает, что это игра, в которую он сначала должен был включиться, а теперь продолжать в ней участвовать; что водит в ней она, и это главная гарантия того, что про эту опасную игру не узнает ее всемогущий муж. Впрочем, Антон Поляков устраивал весь этотмаскарад, бульварный театр, который только такой наивной и страстной душе, какая, в сущности, была у Софии Паканской, мог показаться настоящей романтикой, совсем не для того, чтобы войти к ней в милость, а чтобы приобрести деловое расположение ее мужа…

Что касается рискованности этой авантюры, Поляков убежден, что София приняла все меры предосторожности и что неизбежная авантюра, разрастающаяся, как уже начавшаяся буря, будет гарантированно безопасна. Он, всегда полагающийся на здравый смысл, не может даже предположить, что София Паканская больше всего была бы рада сбору двух плодов: одного, похожего на валик, находящегося в его безукоризненно белых штанах; и второго, который, может быть, принес бы еще чуточку больше удовольствия — ревности мужа, который был достаточно эгоистичен, чтобы она его больше не любила, но и достаточно силен, чтобы быть ей нужным и постоянно вызывать ее зависть… Но оставим в стороне эти тонкие психологические построения, учитывая, что в данный момент между немолодой первой леди и молодым претендентом на кресло руководителя консархической биржи разыгрывается оживленная эротическая игра.

Так вот, значит, Антон Поляков приближает к ней свое миловидное и ухоженное лицо, вперяет взгляд, по которому читается, что он только что открыл для себя небесную красоту пары женских глаз с линзами, которые ее обычным карим радужкам придают зеленый кошачий окрас; эти глаза полны удивлением, опять-таки искусственным, ответом на его так же наигранный восторг. Глядя на его лицо со страстно раздутыми ноздрями, красивое, молодое, ароматное и призывное, оказавшееся прямо здесь, рядом с ней, на расстоянии досягаемости ее тонких губ, Софии Паканской в какой-то момент хочется надеть очки для близи, чтобы лучше рассмотреть эту аполлоническую красоту златокудрого юноши, но она воздерживается, поэтому

42.

Тем временем в высочайшем кабинете социально-деловой общности продолжаетсятематический миражсвоеобразной фруктово-экзотической эротики, когда депрессивный консарх, ныне преображенный в восторженного и радостного Славена Паканского, входит в воду, топоча и брызжа полными ногами, на маленьком интимном пляже, одетый лишь в юбку из бананов «Chiquita», аккуратно уложенных один за другим и висевших на веревке, обвязанной вокруг талии. Лишь один элемент этого по большей части упорядоченного украшения отскакивает, порываясь держаться противоположного направления, но это не мешает Лидии, лежащей в воде с большим соломенным сомбреро на голове, подманивать его, держа свои груди в ладонях и протягивая их как фруктовый десерт, состоящий из импортных дынь сорта «Медвяная роса» («Honey dew») с вкраплениями из лесных ягод, к которому счастливый консарх протягивал руки, что-то лепеча и входя в воду, по которой катились волны, ограниченные по силе в полтора деления шкалы…

43.

И пока София Паканская пересчитывает языком зубы своего нового любовника, ее мысли вдруг неудержимо перескакивают на нечто другое: где сейчас Славен?! София отмахивается внутренней, воображаемой рукой от только что появившейся мысли, чтобы отогнать ее, как надоедную муху, но та совсем не хочет улетать. Наоборот: пока Поляков устраивает показательные выступления серией мелких поверхностных поцелуев, мысль возвращается, как огромная мушища, исчезающая в одно мгновение, а именно когда Антон неожиданно втыкает язык до горла, отчего у Софии перехватывает дыхание, так что она, с громким щелчком отцепившись от него, отодвигается, переводит дыхание и снова прижимает свои тонкие ботоксные губы к пухлым розовым губам консархического Аполлона. Однако она решает вслепую поискать пульт и начинает ощупывать пространство вокруг себя, затем вокруг него, пока Поляков душит ее очередным глубоким поцелуем, наконец ей удается нащупать краешек устройства, оказавшегося прямо под задницей Аполлона, и она начинает тянуть аппарат из-под него, отчего Поляков издает сладострастный вопль, который, хотя лишь на мгновение, сильно потрясает ее. София все же включает передачу изображения из рабочего кабинета мужа и, с удивлением узрев перед собой укрытый от посторонних взоров морской пляж, думает, что на закрытую частоту попал телевизионный эпизод латиноамериканской мыльной оперы, пока не видит с края экрана выглядывающее из воды волосатое тело и лысеющую голову, которая — ошибки тут быть не могло — являлась консархической тыквой Славена. И, борясь с уже далеко проникшими щупальцами кандидата в биржархи, она нажимает кнопку команды на дистанционное перемещение камер для показа ближним планом и открывает полную картину лагунной идиллии.

44.

Несмотря на полную ослепленность мексиканским приключением с Лидией — искренне развеселившийся и пританцовывающий в виртуальных водах Тихого океана — Славен Паканский краешком натренированного глаза сумел заметить то, что две камеры в его кабинете приблизились и сфокусировались на нем, верный признак слежки. И, хотя ему никак не хотелось прерывать игру, он достаточно осторожен, чтобы проверить, не перемещает ли камеры София, поэтому он решает посмотреть на портативный коммуникатор, чтобы узнать, что она делает в данный момент. И подключается к домашним камерам, моментально ошалев от увиденного.

45.

Славен с квадратными глазами смотрит на необыкновенную картину и видит, как Антон Поляков, который действия Софии по поиску пульта управления интерпретирует как своего рода сигнал к действию, поэтому незаметно достает из кармана запасной пенис, включает его на сильные вибрации и, желая до решающего момента спрятать его за головой первой леди, случайно задевает ухо благородной Софии Паканской, которая в этот момент взвизгивает как от небольшого и неожиданного электрического разряда, так и от внезапного электро-удовольствия, в то время как он, полностью готовый, ждет и снова засовывает ей язык, наслаждаясь трепыханиями первой леди, одновременно возбужденной и задыхающейся от того, что должно было изображать страстный поцелуй самого многообещающего кандидата в биржархи.

46.

Славен Паканский ошеломлен любовной сценой, свидетелем которой он оказался, но прежде всего он замечает изображение своего экзотического рая, проецируемое на большом мониторе в его приватной резиденции, так что быстро нажимает кнопку, вызывая электрический снег на камерах в кабинете, а потом активирует первый же клип, попавшийся ему под руку. Оказывается, это гонки на колесницах из библейского блокбастера «Бен-Гур». И как случается, когда торопишься и нервничаешь, программа каким-то образом как назло автоматически сама собой вернулась к кадрам с домашней камеры, на которых пускал слюни Поляков, в фальшивом экстазе целуя прокачанную грудь и случайно прикасаясь включенным вибратором к уху Софии, голова которой трясется от этого, как будто ее саму подключили к электричеству. Потом снова появляются двухколесные повозки Бен-Гура, потом длинный и влажный язык Полякова, скользящий побиогенетическойгруди Софии номер 4 тип «Б», потом гонка Чарлтона Хестона в библейской постановке, потом вибрирующая голова Софии с волосами, вставшими дыбом из-за электричества, питающего прибор, опять гонка колесниц с крупным планом коней в мыле, потом круглые розовые яички Полякова, натянутые вожжи Бен-Гура, снова растрепанная, уже ничего не понимающая Паканская… пока Консарх с испуганным выражением лица решительно не меняет канал, переключив его с трансляции на передачу программ в записи, где на этот раз совершенно неожиданно показывают финал культового, теперь уже идущего в цвете фильма «Касабланка» и слышатся последние слова, сказанные в ночном тумане экзотического марокканского города:«… я думаю, что это начало прекрасной дружбы».

Затем Паканский с раскрасневшимся лицом совсем выключает экран, решив вернуться к мексиканскому симулякру своей экзотической фруктовой сказки…

47.

Выпучив глаза от нехватки воздуха, София заметила на экране большую надпись«Приносим извинения за проблемы с передачей данных»и уже не смогла выдержать напор Полякова, который после того, как она совсем не нежным движением удалила трепыхающийся искусственный пенис от своего уха и прикрыла свое расхристанное декольте, теперь, как бык, направился к стойлу ее рта… София схватила его за голову обеими руками и рванула, резкое движение было таким сильным, что язык Полякова с хлюпаньем выскочил, как извлеченная винная пробка, при этом в руке у него продолжал трястись не на шутку разошедшийся трепещущий запасной член, выставленный на максимальное напряжение, который из-за усилившихся ударов электротоком и неконтролируемой тряске

Наконец ей удалось засунуть руку достаточно глубоко, вытащить совсем уж разыгравшийся и расходившийся пенис из плотного биоматериала и, держа его трясущейся рукой, сунуть оживший виртуальный орган в руки выпучившего глаза Полякова.

— Хватит, мой дорогой, — решительно сказала София своему несостоявшемуся любовнику, укладывая совсем уже наэлектризовавшиеся и торчащие в разные стороны волосы на затылке и макушке, и энергично встала, окончательно положив конец вышедшей из-под контроля любовной игре, и оставив совершенно сбитого с толку консархийского Аполлона с двумя активированными пенисами в каждой из своих прекрасно ухоженных и наманикюренных рук.

— Можете идти! — сказала она таким строгим тоном, что они оба деактивировались у Антона одномоментно.

48.

В это время Славен Паканский сосет малину и ежевику с вершины груди «Медвяная роса» Лидии, а она меняет и форму, и фактуру, и цвет своих ягодок, наслаждаясь во вновь обретенной полной конфиденциальности своего кабинета.

— Кукурукукууу!.. — весело кричит Паканский, кукарекая и одновременно напевая мексиканские рефрены, которым вторит удовлетворенный и вызывающий шепот его экзотической возлюбленной:

— … Паломааааа!

— Ай-ай-ай-ааай…! — продолжал он мелодично петь в стиле мексиканских мариачи. — Ай-ай-ай-айййййй. Аййй! Ай! — выкрикивает наконец веселый Консарх и после двух последних тактов сразу замолкает.

49.

Одновременно в кабинете Татьяны Уровой появляется новая голограмма: большое летающее нечто из гофрированной бумаги с длинным хвостом, которое — будто появившись из какого-то романтического прошлого — описывает спирали, сначала паря, потом взлетая, переворачиваясь и снова легко проплывая под потолком просторного кабинета, исполняя при этом легкую музыку, подходящую к лирическому полету разноцветного бумажного змея…

50.

В своей мультимедийной лаборатории Слободан Савин отдыхал от работы над большим ретро-проектом, заказанным ему самим Консархом, срочно создавая, потом запуская воздушного змея, какого в своем детстве делал его отец, и наконец отправляя его голографическим трансфером в кабинет Татьяны, радуясь тому, что она будет наслаждаться его подарком, а вечером будет шептать ему нежности, испытывая серию жгучих оргазмов в его постели…

Однако, к сожалению, никто не увидит эту впечатляющую презентацию, потому что офис шефа кабинета в настоящее время пуст.

Савин не может этого знать, поэтому он наслаждается испытательными полетами своей голограммы с лирическим музыкальным сопровождением, созданным им специально для своей возлюбленной, которая, вот что удивительно, значила для него все больше и больше.

Таким образом, понапрасну летавший дракон исчез, как и появился, никем не замеченный, особенно той, кому предназначалась эта поэтическая иллюзия.

51.

Татьяна Урова возвращается в свой кабинет, но от голографического представления нет ни следа, поэтому она быстро погружается в унылую офисную атмосферу. Измученная, она валится в кресло и остается в этом положении, хотя и знает, что долго отдыхать ей нельзя, что нужно сновазакамуфлироватьсебя и вернуться к своему обычномувнешнему виду и дизайну.

52.

— Ты видел этот цирк? — спокойно спрашивает Славен Паканский после активации аудиовидеолинии к своему дому, зафиксировав холодный взгляд на Данииле, завхозе резиденции.

— Я Ваши глаза и Ваши уши, Великий, — с ничего не выражающим лицом ответил Даниил. — Хотите, чтобы я немедленно наказал преступника?

Славен Паканский отвел взгляд от экрана и после недолгого молчания задумчиво и медленно начал отвечать:

— Нуууу…

Даниил молчит и смотрит, не моргая.

— Нет. Все-таки нет! — на этот раз довольно убедительно повторяет Паканский. — Он нужен, — неопределенно говорит он, думая, что не столько риск, сколько самоудовлетворение от измены хотя бы на несколько дней укротит его загульную жену.

53.

В своем кабинете Татьяна Урова активировала на экране функцию зеркала и стала разглядывать себя. Вроде все в порядке. Потом она медленно начинает приближать свое лицо зумом, обнаруживая с помощью огромного монитора то, что она могла бы заметить только при большом увеличении: что возраст, несмотря на все препараты фирмы «Колегнар» из линии «реювенация», которые были доступны ей как человеку, обладающему привилегиями, скрыть уже невозможно, особенно пока еще небольшие складки кожи, появившиеся на длинной и тонкой шее; что есть и другие, все более многочисленные, хотя и едва заметные признаки первого нападения старости.

— Не старости, а возраста! — панически поправляет она собственную мысль. — Нельзя допустить, чтобы это зашло слишком далеко, — говорит она себе, боясь потерять работу, потому что ее «свежая молодость», как говорит Консарх, «это лучшая торговая марка моего кабинета».

Это ее потрясло, но вскоре она собралась и успокоилась. И все же почувствовала пустоту, а в ее глубине — растущее недовольство.

— Кто я? Татьяна или Лидия? — спросила она у самой себя, раскрывая тайну, которую, возможно, не знал и сам Консарх. Во всяком случае, она не была в этом уверена.

Она снова заставила себя успокоиться. И подумала, что она ведь любила себя как Лидию, яркую, экзотическую любовницу, которой на самом деле не существовало; вернее, она существовала как ее собственное творение и иллюзия, созданная для удовольствия Карана Великого, и когда она появилась, она была единственной личностью, которая могла не слушаться, высмеивать и оскорблять абсолютного правителя консархии, даже приказывать ему.

Только это?

И больше ничего?

К сожалению, больше ничего.

Потом звонок по внешней линии, но она решает не включать ее, она и так чувствует усталость и депрессию, то есть то, что обычно наступает после этих голографических сеансов с консархом (в которых нет ничего реального, даже насчет собственных неоднократных оргазмов она не уверена, настоящие они или нет), она начинаетпереформатирование, возвращаясь к имиджу и, конечно же, к образу Татьяны Уровой, шефа высшего кабинета социально-делового сообщества, созданного вдоль верхнего берега Вардаксиоса. Однако вопрос о ее истинной личности не выходит у нее из головы, кроме того, ее мучает новая мысль: существует ли вообще эта ее истинная личность…

54.

Слободан Савин регистрировал декадентские виды окрестностей и высохших участков русла рек. В отличие от отходов, которые попадали в реки в старые времена, сейчас в окрестные воды сливали жирную и грязную радугу свежесброшенных химикатов, лаков, красок, неиспользованных растворителей, отработанных масел, а по поверхности вод плыли изношенные и рваные ботинки, полуразложившиеся пакеты из экологического пластика, пустые жестянки из старых военных резервов, новая упаковка из больших картонных коробок,

55.

Проснувшись в своей огромной кровати с балдахином, Иннокентиус думает, что это чистая удача, что настало время пасхального поста (Пасха в 2039 году выпадает на 10 апреля и, слава Всевышнему, теперь празднуется в один день во всей христианской части мира), и что на этот духовный долг можно будет сослаться во время тоскливых обедов, на которых как величайшее достижение, кроме идиотских речей его высокопоставленного хозяина, епископа Кентерберийского, подают жареную баранину или английский пудинг, сваренный в кишках, или бог знает каких еще внутренностях, от которых у него крутит желудок.

Как им приходит в голову есть старых сальных овец и кровяную колбасу? Прости меня, Господи, но эти люди будто и не христиане вовсе, — мрачно думал римскийpontifex maximus, растянувшись на кровати, на третий день своего официального и братского визита в консархию Лондона и Англии. Если бы не пятисотлетний спор между католической и англиканской церковью и не заключенный всего лет десять тому назад договор примирения, по которому англиканский предстоятель, епископ Кентерберийский, и он были обязаны предпринимать недельныефратернальные визитациине реже одного раза в год.

«И к чему все это?» — подумал римско-сикстинскийпонти-максв порыве на этот раз особенно усилившейся утренней злобы, когда эти упрямые англы не имеют ни малейшего намерения сблизиться, не говоря уже о склониться перед старейшей и самой многочисленной церковью в мире, из которой они сами и вышли когда-то?

Тут же перед его внутренним взором появилисьfunghi u focacce, морские улитки и осьминоги на гриле,gnocchi alla sorrentina, порция неаполитанского пирогаtimballo, risotto alla pescatora,потомpasta e fagioli, большая пиццаMargheritaи наконец, идеально нарезанный и немаленький кусокtiramisù…Иннокентиус решает встать и пресечь волну ностальгии, накатившую на него с раннего утра, как раз в тот момент, когда загудел обвивавший его правое запястье персональный коммуникатор, на котором появился аскетический лик кардинала Буонависта, шефа папской канцелярии с тошнотворным взглядом сквозь очки без оправы.

— Чего там, Буонависта! — укоризненно, с ярко выраженным неаполитанским акцентом, спрашивает понти-макс, обращаясь к маленькому монитору устройства, обвившего его руку в виде эластичного браслета.

— Слава Иисусу, Ваше Святейшество! — холодно говорит по-латыни с экрана кардинал Джамбаттиста Буонависта, который, кстати, во всех случаях придерживается традиционного этикета, а особенно в свете того, что конклав допустил большую ошибку, что вместо него, ученого, разумного и энергичного традиционалиста с севера полуострова, во время пятого голосования за понти-макса выбрал этого простофилю и лентяя с юга, который больше думает о том, как наполнить брюхо обильной едой и ужасными сладкими винами из родного края, чем о своих церковных обязанностях.

— Слава во веки веков! — неохотно ответил папа, понимая, что не может выскочить из капкана, и ему снова захотелось сменить этого зануду с крысиной мордой, который самим своим самомнением подтверждал, что происходит из бессердечных северных Берлусков, этих бездушных консархий итальянского сапога. Говори, что хотел, потому что хозяева ждут меня с минуты на минуту.

— Извините, Ваше Святейшество, я думал, что у Вас еще есть добрых два часа до первой встречи, так указано в программе, которую мне подтвердили сегодня утром в Кентербери, — лукаво парирует кардинал. Но я буду краток, ведь Ваше время так драгоценно. Вкратце: позвонил наш униатский наместник из консархии Корабля и Прибрежья и пригласил Вас присутствовать на освящении их нового величественного соборного храма. Это было бы вторым посещением этого региона римским понтимаксом, которое имело бы исключительное значение для престижа церкви в этой части…

— Где, храни меня святой Януарий, находится это место?

— На Балканах.

— На Балканах?!

— Да, это соседний полуостров, который пока что не евроассоциирован…

— Ну, ну, нечего тут! — вскричал папа по-неаполитански нараспев, раздраженный дерзостью своего секретаря, который не упускал случая выставить шефа максимально необразованным и, зная, что такой ответ спутает все его планы, тут же добавил: Невозможно!

— Но, Ваше Святейшество, такой визит — вфундаментальныхинтересах нашей Церкви… Кроме того, посещение будет полезно для Вашей апостольской репутации, — спокойно продолжает кардинал, заранее понимая, что встретит сопротивление со стороны капризного неаполитанца и что и на этот раз ему придется детально объяснять важность папского визита, с идеей которого он его в общих чертах познакомил.

Буонависта понимает, что ему следует настаивать лишь до определенных границ, и не только из-за бурного южного характера Иннокентиуса, но также и потому, что он осознает, что ему не следует подвергать институт понтифика возможнойобсервациипри тайных коммуникациях сикстинской верхушки, за которыми, как кардинал прекрасно знает, следят все без исключения трансконсархические секретные службы.

— Может быть, — думает Буонависта, — даже те недоделки из Корабля и Прибрежья…

— Впрочем… у вас будет возможность познакомиться с предложением поближе, когда вы вернетесь в Сикстинскую, — дипломатично завершает тему кардинал.

— Буонависта! — патетически воскликнул Иннокентиус, не принимая предложенного умиротворения. — Когда же наконец, Господи, Боже мой, вы, кабинетные кардиналы, поймете, что без Италии я не могу функционировать?! Зачем, ради всего святого, вы посылаете меня сюда? Я здесь страдаю, чувак, пойми! Во мне течет горячая кровь юга и мистралей Средиземноморья!.. Неужели вы еще не поняли, что я римлянин во всех смыслах. Рим — это моя пища. Ладно, еще Неаполь.

— Ваше Святейшество, — сказал кардинал Буонависта с тем же неизменным тоном и выражением лица, не комментируя эмоциональное излияние понтимакса, но размышляя, как в крови неаполитанца смешиваются южные ветры, дым Везувия, пенящиеся волны Тирренского моря и бочонки… А, нет!!! Не бочонки! Целые бочки красного неаполитанского вина.

Несмотря на эти пышные образы, кардинал холодно посмотрел на понтимакса сквозь очки и лишь сдержанно сказал:

— Теперь я оставляю вас с вашими важными обязанностями. У нас будет еще время дома вернуться к этой теме и рассмотреть ее под другим, более аналитическим, углом зрения. Слава Иисусу!

— Во веки…

«Щелк!» Разговор окончен.

— Селедка копченая! Лакерда миланская!!! — восклицает выведенный из себя понтифик и еще раз решает заменить Буонависту, как только вернется домой, но в тот же момент передумывает, потому что знает, что у селедки есть косяк сторонников, которые не оставят его в покое и которых не остановит и его понтимаксимальный статус, поэтому заканчивает громко, по-неаполитански нараспев:Ma va fa’n’cul!

56.

— Глубокоуважаемый Консарх! — взволнованно восклицает Каллистрат с экрана после принятия мультимедийного вызова Славена Паканского на своем мониторе в штаб-квартире НОУЦ и, очевидно, в тот момент, когда видит голографическое изображение Консарха в тесноте своего кабинета.

— Как вы, Владыка? — беспечно спрашивает Паканский и, не дожидаясь ответа главы домицильной униатской церкви, продолжает тем же тоном: Я слышал, что у вас есть личное послание для меня. Так ведь?

— Да, Консарх, о-чень лич-ное!.. — подтверждает Двойной господин Каллистрат. — И речь в нем идет о важном визите, который состоится во время освящения нашего нового храма по воле нашего понтимакса…

— Что? — восклицает Консарх, впервые искренне заинтересовавшийся разговором.

— …его светлости Иннокентиуса XI, — безразлично закончил владыка, не выказывая радости от того, что сумел поразить тщеславного консарха.

— А уж не сам ли он лично приезжает? — Каран Великий вскочил со своего консархийского кресла.

Подобный визит, над осуществлением которого, сказать правду, он работал уже много лет, согласовывая его по всем возможным церковным и светским дипломатическим каналам, принес бы огромную пользу для консархии и ее будущего. Ведь именно Римская церковь по-прежнему имеет решающее влияние на продвижение консархий по пути к европеальным ассоциациям, а для Консархии Корабля и Прибрежья, для внутреннего, а тем более для международного статуса ее церковной общины и, конечно же, для его карьеры… решающее значение имел бы переход из третьего во второй европеальный круг, в который, с одной стороны, пробиться было совершенно невозможно, с другой — для этого было бы достаточно всего лишь намекаВсекатолического Центра Ватикан-Сикстины со Святым Престолом.Особенно если бы за дело взялся сам Иннокентиус.

— Да, Он приедет, — после драматической паузы энергично выпаливает Каллистрат, а Славен Паканский в приливе блаженного подобострастия садится в тронное кресло консарха и вновь чувствует радостное пульсирование вен на висках, которые прерывает энергичное добавление владыки: Но!

— Но? — повторил Каран тихим голосом.

— Но при условии, что ни в коем случае на одном уровне с новой церковью не будет построена новая мечеть, — поясняет Каллистрат.

— Что это значит? — растерянно спрашивает усталый консарх.

— Это значит, что нам поставлено четкое условие для приезда понтифика на наш Корабль.

— Но почему именно сейчас? — не понимает Паканский.

— Потому что там не хотят дальнейшего распространения азиатской веры на европеальной почве…

Славен Паканский почувствовал, как в один миг у него в голове застучало от поднявшегося давления.

— Да что ты себе позволяешь?! — кричит консарх и энергично встает с кресла, гневно вытягивая вперед вопросительно раскрытую ладонь и стуча перед объективом собственной камеры связи массивным золотым кольцом с красным камнем, символом консархической власти, которое он носит на среднем пальце.

Каллистрат отпрянул, испугавшись грозно протянутой руки и огромного рубина, и едва произнес:

— Но Ваше Высокородие, пожалуйста, успокойтесь… Я не хотел…

— Запомни раз и навсегда! — не переставал пылать Паканский. — Во-первых, эта вера распространена не только у нас, но и в их собственных консархиях. Во-вторых, благожелательное отношение к другим религиям, под которыми в первую очередь понимаетсямусульманская конфессия, всего несколько месяцев назад, уже не припомню в который раз, выдвинули нам в качестве условия с самого брюссельского верха. И тогда эти твои из курии… или, как она теперь называется, Совет Сикстинского Рима — не сказали ни слова против, вели себя так, будто им все до лампочки…

— Конечно, вы совершенно правы, Консарх, — сказал захваченный врасплох ошеломленный Каллистрат. — Это двойные стандарты, и нам самим придется решать, как мы поступим, — понизив голос, добавил предстоятель, опасаясь гнева Консарха, — они все время так делают…

— И как мы поступим?

— Что значит, как? — энергично выступил Владыка. — Ну, естественно, — опустим мечеть на один уровень, на нижнюю платформу Корабля. Честно говоря, не понимаю, что в этом такого страшного.

— Да все страшно! — взволнованно перебивает его Каран Великий и снова вытягивается, вставая с кресла так, что камера остается внизу под ним, и этот образ ненормально выросшего и разъяренного консарха пугает и предстоятеля церкви. — Это ужасно, потому что, как только я подпишу распоряжение это сделать, последуют действия со стороны соседних консархий с мусульманским большинством, а представители Брюсселя немедленно отреагируют и опубликуют внеочередной отчет с наложением санкций, где будет написано, что наше продвижение во второй европеальный круг в очередной раз откладывается еще на три года… Кроме того, они аннулируют все фонды и перекроют финансы, предназначенные для подготовки перехода в следующий европеальный круг… Ты хочешь, чтобы это произошло сейчас, когда мы на пороге перехода во второй круг? Ты этого хочешь?!

— Да… думаю… конечно, нет! — по ту сторону экрана успокаивающе подтверждает Предстоятель домицильной Униатской Церкви, а потом доверительно добавляет: — Но, Ваше Высокородие, у нас будет возможность сказать это самому Иннокентиусу. Вы скажете лично ему на ухо, а он уже высокопоставленнымеврократам…Более того, сам его приезд станет мощным сигналом именно для Брюсселя.

— Ясно, ясно… — повторяет Каран машинально, быстро обдумывая ситуацию и ее возможные последствия, особенно бунты и тому подобные осложнения, которыми непрерывно сопровождается каждое межрелигиозное столкновение в этом регионе: «Я сто раз говорил этим дебилам, — резюмировал он, — что акционерная политическая система может абсорбировать любые импульсы массового недовольства, за исключением межрелигиозных отношений. Они способны за короткое время породить кризис и столкновения с непредсказуемыми последствиями… Европеальные бюрократы не осознают, что консархии, впервые в своей истории, могут начать воевать друг с другом, и при этом по причине взаимного непонимания

Каллистрат прочитал его мысли по его блуждающему взору и, видя, что страх работает на него, быстро оправился и вновь обрел прежнее высокомерие.

— Решайте по вашему усмотрению, Консарх, — казалось, что владыка определенно идет на попятную, но собирается с силами и продолжает: Я просто хотел донести до вас условия визита понтимакса. Если мы не послушаем его сейчас, нет ни единого шанса, что сикстинский понтимакс приедет сюда в ближайшие двадцать лет… даже если будут открывать целый комплекс храмов на будущей, еще более высокой платформе Корабля. Вы понимаете, что это будет значить для нас. Все наши усилия пойдут прахом! — энергично завершает Каллистрат.

Каран выслушивает тираду и, все еще стоя, внимательно молча смотрит на лик владыки.

— Прахом? — наконец недовольно повторяет Консарх, который именно этого и боится, смотрит вниз на свой богато украшенный служебный стол, который вдруг стал обычным и низким, ниже, чем когда-либо прежде, а затем бессильно опускается в кресло, и ему, внезапно ослабевшему, кажется, что он проваливается в нем до самого пола кабинета. — Я отключаюсь, мне надо подумать, — говорит Славен Паканский, не желая демонстрировать нахлынувшее вдруг уныние.

— Конечно, — спокойно говорит владыка с нескрываемым ликованием, потому что ему удается сломить этого вообразившего о себе невесть что г…решника, вознесенного на высочайшую должность, и, не произнеся ни слов прощания, ни благословения, он первым отключается от коммуникации. Каран замечает это своим самым изощренным чувством, чувством консархического тщеславия, и говорит себе, что не забудет наглости этого павлина с лиловым гребнем на голове.

57.

Хаджи Джелалуддин эфенди Бектешли, Раис Межконсархической мусульманской общины Северных вакфов и Корабля, внимательно слушал отчет, который давал ему имам Консархии Корабля и Прибрежья, которая сама была частью его мультиконсархической епархии, о проблемах, связанных со строительным вмешательством Униатской церковной общины.

Бектешли-эфенди не сказал ни слова, отпуская имама, и переваривал информацию, потягивая из чашечки теплый шербет, который приятно скользил по горлу, потом сосредоточился на планах новой мечети, окруженной десятью минаретами, проект которой вместе с расчетом и чеком на всю сумму проекта поступил от отделаИсламской глобализации Саудовского Халифата.

— Да, вот так, — громко сказал сам себе Раис, стоя посреди комнаты с оттоманками вдоль стен, взял аудиовизуальный коммуникатор и после установления связи, серьезно глядя в камеру, поздоровался:

—

58.

— Hello, Cally!— раздается сердечный голос Евы фон Хохштайн, чье появление на большом мониторе с сердцевидным лицом, сломанным носом и маленьким ртом с опухшими рыбьими губами передает (мягко говоря) образ женской непривлекательности.

— Уважаемая председательница комитета, — с некоторой тревогой отвечает ей Каллистрат на довольно неплохом английском языке, — пожалуйста, придерживайтесь официальных титулований.

— О, конечно, мой милый Предстоятель, — глава Комитета европеальных трансферов пытается говорить формальным тоном, но неудержимо хихикает, добавляя, — и Двойной господин Каллистрат.

— Чему я обязан этой чести, уважаемая председательница? — спокойно спрашивает владыка, почувствовав неприятный подтекст в ее добавлении.

— Своему большому елдаку! — без колебаний отвечает Ева фон Хохштайн.

— Ева, пожалуйста, будьте серьезней! — резко реагирует Предстоятель НОУЦ. Вы что, не понимаете, что это официальное совещание, за которым следят все возможные службы консорциума и европеальные разведки…

— Не волнуйся, дорогой, — сказала она с улыбкой на лице, показывая тесное скопище зубов в приоткрытом рту, — коммуникация идет по закрытому каналу! Короче говоря, Калли, милый: я хочу, чтобы ты приехал в Брюссель.

— Чего?

— Я приглашаю тебя с официальным визитом сюда, в Евроцентрал, — говорит Ева фон Хохштайн с неистребимой надутой улыбкой.

— Собираетесь ли вы использовать мой приезд для того, чтобы мне что-нибудь сообщить? Я надеюсь на что-то хорошее, например, на прогресс в статусе моей Консархии…

— Я собираюсь использовать твой приезд прежде всего, чтобы хорошенько потрахаться…

— Ева, заткнись! — кричит Владыка, используя непротокольные выражения.

— …а потом сообщить тебе, что намечается прогресс в вашем трансевропеальном продвижении. После этого ты получишь разрешение донести до гражданского руководства твоей консархии, что твои условия приняты…

— Ева, ты уверена, что это закодированная линия?

— Конечно, петушок! Хотя ради тебя я бы и свое положение поставила на кон!

— Отлично… теперь мне надо убедить этого идиота, что новый собор надо ставить на самой высокой отметке. Это знак для Сикстины и, конечно, для вас…

— О, мы не занимаемся знаками!

— Чего?

— Я говорю: мы не занимаемся знаками. Мы занимаемся смыслами. Под смыслом понимается принадлежность к системе массовой покупки и продажи акций! Евроцентрал — это, напомню тебе, мой дорогой петушок, большая биржа. Знаками занимаетесь вы, попы!..Darlin, sorry,если это прозвучало грубо.

— Мы привыкли, — сказал Каллистрат на своем домицильном языке, непонятном для нее.

— Надеюсь, это было что-то грязное и непристойное, — сказала она, улыбаясь и показывая густоту верхних зубов. Ты очень сексуален, когда злишься. Да, Калли, сними эту тряпку с головы, я хочу увидеть твои уши,darlin’. Я говорила тебе, что у тебя очень сексуальные уши,baby?

Каллистрат был ошеломлен, вспомнив, как в последний раз она так сильно кусала и сосала его уши, что он целый месяц был вынужден закрывать шрамы и синяки, снимая камилавку только перед сном.

— Baby! Baby,ты в порядке? Ты будто окаменел от ужаса!Are you ok, dartin’?[5]

— Да, — сказал Каллистрат, глядя в одну точку, — мне лучше, чем ты думаешь.

— Что тогда все это значит?

— Это значит,darling,что я согласен приехать в Брюссель…

— Oh, fantastic![6]

— … фантастик будет, когда я начну хреначить тебя дубиной!

— Is this a metaphore, Cally?[7]

— О, йес. Дыс ис дефинитли э метафор. Бикоз ай эм нот гоинг ту бит ю вид май пастор’с стафф, бат ай эм гоинг ту фак ю дед вид май арчбишоп’с кок. Из ит клиар, ю оуки-доуки, чунга-лунга, аксел-браксел баблкант?[8]

— О, Cally, you’re driving me crazy, sweety. All of my Brussels is under your feet… Bye-bye babe! See you soon![9]

И пока продолжается восторженное прощание Евы фон Хохштайн, Каллистрат спешит прервать разговор, опасаясь необдуманных жестов перед камерой, к которым она всегда была склонна, особенно когда так распалялась. Отдохнув от ее лица перед пустым монитором и думая о том, какие жертвы ложатся на пастырские плечи, глаза, особенно уши… и так далее… глава Независимой ортодоксальной униатской церкви размышляет на старую и такую болезненную тему: а именно, все-таки Европа — это действительно вавилонская блудница, как поется в одной фольклорной домицильной песне[10], которая, хоть и

— Теперь, — удовлетворенно подумал он, — становится все более очевидным, что в акте воздвижения этого символа суверенности консархии Корабля и Прибрежья глава домицильной униатской церкви имеет прямую, хотя в то же время и не выпячиваемую напоказ поддержку европеального централа. А это настоящий туз в рукаве…

Это наполняет его самодовольством, а затем и наплывом самолюбования и обращенной на самого себя душевной нежности, отчего он начинает молиться об удачном исходе перед распятием, в котором размещено устройство связи и которое в этот момент начинает вибрировать и пульсировать фиолетовым светом, возвещая одну из бесчисленных скучных внутрицерковных аудиенций…

— Или, Или! лама савахфани?[11] — патетически восклицает Каллистрат, оправдывая себя в мыслях тем, что после всех стрессов, которые он пережил в последнее время, ему действительно хочется помолиться искренне и от всей души, но обязательства мешают совершить такое необходимое и благородное действо.

Затем, совершенно неожиданно, он стал думать о предстоящем сексе с Евой фон Хохштайн, о ее невыносимых воплях, кусании ушей, о ее вульве цвета и сочности фиолетового инжира, о том, как она экзальтированно скачет на нем верхом, таскает за бороду, хохочет, как безумная, но еще раз решил успокоиться, вздохнул, сменил скринсейвер своего кабинета на картинку старинной церкви на склоне холма над Белым озером, скорректировал тон далекого византийского песнопения, наложив фоном шум волн, уменьшил громкость до сдержанной «двойки», нажал кнопку открытия электронных дверей кабинета, встал, взял в руку пастырский посох, поднял голову, приняв величественное выражение лица и остался сидеть в таком виде, уверенный в себе и властный, готовый к приему архиерея Приозерной епархии.

59.

Был уже почти полдень, когда Юго Савин под звуки консархической Торжественной Песни[12] поднялся на самую высокую полуплатформу центрального объекта Корабля, подсвеченного в тот день красным цветом и украшенного изображениями желтых солнц со струящимися лучами, а также официального логотипа и знамени Консархии Корабля и Прибрежья, поскольку это был один из официальных праздничных дней Первого Консорциума, день Расширения правого крыла Корабля, праздновавшийся в парке, который с нарушением принципа равноправия неизвестно по каким, но в любом случае по совершенно непринципиальным причинам, когда-то очень давно был посвящен исключительно женщинам…

Юго Савин вместе с группой молодых людей ждал начала Парада потребителей, в котором мог принять участие любой желающий, просто зарегистрировавшись у организаторов.

Крыло, согласно официальной идеологии Консорциума — как, впрочем, учили и школьников в лицеях — было для соблюдения полного равноправия посвящено Потребителю (неопределенного пола),«основной единице торгового сообщества и обладателю неотъемлемых прав на потребление и накопление, высших прав и свобод, гарантированных в Консорциуме»,который, в свою очередь, определялся как«торгово-политическая система, основанная на ценностях абстрактной собственности, выраженной в форме акционерной собственности; а также на естественных, вечных и нерушимых законах спроса и потребления»— как указывалось в преамбуле в начале Устава, высшего акта Акционерно-делового сообщества Консорциум Корабля и Прибрежья. Понятие «предложения» как части известной синтагмы «спрос и предложение» не упоминалось, поскольку считалось устаревшим. Новая экономика была экономикой такого интенсивного и абсолютного предложения, что спрос как экономическая потребность и воля потребителя стал совершенно бессмысленным. Что, собственно, и логично, если учесть, что потребитель являлся одновременно владельцем акционерной доли общей стоимости консархии.

Ожидая начала парада в честь праздника, Юго улыбался, потому что вдруг вспомнил школьные уроки на темуОсновы консархики: идея потребителя и субъекта прибыли, акционера, стала громадным шагом вперед в разработке духа нового сообщества. На ней основывалась вся либерализация и преодоление социальных различий и всех видов социального неравенства. Гендеры сближались и сливались, а сексуальная ориентация стала текучей и изменчивой. Индивид определялся как сексуально свободный субъект, а от строго предписанной гетеросексуальности, провозглашенной этической основой частной собственности и консервативного этнорелигиозного и акционерного устройства общества, практически давно отказались.

В огромном здании Корабля, которое вообще-то выросло из бывшего торгового центра с двумя дымовыми трубами на тогда еще невысокой платформе, что придавало вытянутому строению форму и размеры океанского — пусть и глубоко севшего на мель Корабля — началось парадное дефиле. Перед рядами людей на Корабле шагали оркестры, чирлидерши, уличные артисты, жонглеры, глотатели пламени, а по оградам корабельных палуб с легкостью ходили многочисленные эквилибристы, одетые в костюмы самых невероятных цветов, переливающихся и перетекающих один в другой, шествовали однополые пары, как, впрочем, и разнополые тройки, то и дело застывавшие во всевозможных, по большей части стилизованных эротических объятиях. За ними следовала группа Приятели музыкальных мостов, в которую входили представители всех мыслимых оттенков гетеросексуальной и ЛБГТ+ палитры, каждую ночь собиравшиеся под перекинутыми через реку мостами.

В Консархии этническое самоопределение функционировало исключительно как лингвистический идентификатор. В соответствии с европеальными требованиями любых этнических определений следовало максимально избегать, а в вопросах исторической принадлежности в публичных коммуникациях не заходить дальше начала существования прозрачной и подвижной системы, созданной за двадцать пять лет существования Консархии.

В парадном строю прошли пожилые подданные консархии, размахивая флагами консархии и корпорации «Колегнар». Лишь во время прохождения этой части процессии Центральное консархическое мультимедиа (ЦКМ) показывало видеоклипы и голографические сюжеты, посвященные начальному консархическому периоду, более ранние времена были лишь предметом кабинетного интереса так называемойпалеоистории.

На экранах появился один из фундаментальных девизов консорциума:«Современность не только содержит в себе все

В отличие от прежних времен, когда было принято копаться в археологических древностях, а идентичность вырастала из этих исторических дыр с помощью классицистических и эллинистических названий улиц и зданий, установки памятников и строительства колоннад, атриумов и тимпанов, Консархия придала этим объектам новую эстетическую функциональность. Она приняла в качестве официального стильампир, а классически интонированный титул Консарх, и имена типа Каран Великий стали скорее декорацией и отголоском подготовительных доконсархических времен, при этом все остальное было преодолено с помощью акционерно-деловой идентификации.

Юго Савин не дожидается окончания парада, которое должен был ознаменовать показ видеороликов Центрального консархийского мультимедиа с заснятыми высказываниями граждан-акционеров, принадлежащих к разным социальным слоям и поколениям, на тему«Почему консархия — это часть меня!»и не торопясь поднимается на верхние платформы Корабля.

Он временно работает в здании правильной формы из прямых линий, недавно выстроенном там, создавая голографический дизайн новой Консархической мечети с исламским центром. С помощью голографического проектора он сначала спроецировал трехмерные формы на белые стены помещения, которое хоть и представляет собой простой параллелепипед, напоминающий коробку из-под обуви, но на потолке у него находится виртуальный купол, украшенный простой арабеской. Юго шаг за шагом усложняет арабеску, надстраивая ее все более изощренными переплетениями и формами, пока не сочтет, что стало хорошо, и тогда, используя систему глобального позиционирования GPS персонального коммуникатора, ищет направление на Мекку и, правильно определив его, он, уже согласно полученным им инструкциям, проектирует внутримихраб, молитвенную нишу, в которой, стоя лицом к верующим, будет располагаться имам, а справа от него он размещаетминбар, молитвенную лестницу, которая поднимается и заканчивается в стене справа от михраба. Затем он украшает стеныреди-мейднадписями из Корана на арабском языке, а на боковых стенах сначала открывает два высоких и узких окна ориентального облика, а когда ему показалось, что этого недостаточно, добавляет еще три, побольше размерами, в нижней части стены, заодно поставив над ними богато орнаментированные капители из тесаного камня, потом четыре и еще четыре кордовские колонны с соединяющими колонны подковообразными арками.

Все это придает пространству глубину, необычную, загадочную освещенность и, следовательно, выразительную рельефность. Детально разработанный эскиз кажется ему удачным, поэтому, нажав кнопку «Enter» и тем самым сохранив его, он говорит себе, что теперь он может спокойно дождаться заказчика, который через пару дней должен посмотреть и утвердить его работу. После этого уже можно будет приступать к строительству мечети из настоящих материалов. Он думает, что есть шанс, что это красивое голографическое творение заказчику понравится, тем более, что консархическая мечеть с десятью неброскими минаретами, которые могут по желанию телескопически удлиняться и укорачиваться, находилась на восточной стороне, на самой высокой платформе грандиозного здания Корабля. А на его западной стороне возвышается более массивное здание новой Церкви «Изгнания Мессией Сребролюбцев из Храма» о грядущем освящении которого все интенсивнее сообщают голографические программы официального ЦКМ в дополнение к той информации, за которой обычно следили получатели пенсионных дивидендов, сидя на скамейках перед электронными трехмерными экранами в голографированных общественных помещениях Корабля или в немногих сохранившихся зеленых зонах, по недосмотру оставшихся кое-где в пределах береговой линии.

— Каждому свое, — думает Юго и довольно улыбается, прежде чем выключить голографический чертеж интерьера мечети.

60.

— Да, Буонависта слушает! — удивленно говорит кардинал, глядя на экран с анимированной электронной репродукцией картины «Мадонна с младенцем» 1523 года художника Джулио Романо (маленький голый анимированный Иисус, сидящий на коленях у Богородицы, через определенные промежутки времени благословляет, совершая крестообразное движение двумя пальцами правой руки), еще до того, как на этом экране вместо заставки включился коммуникационныйmodeи появилась хорошо знакомая фигура молодого человека, одетого по последней нью-йоркской моде, с безмятежным взглядом черных, как маслины, глаз, с кудрявыми черными как смоль волосами и такой же ухоженной бородкой, обрамляющей его лицо с тонкими губами.

— Как дела, Ваше Высочество?

— Разговор с Вами, Ваше Высокопреосвященство, для меня всегда большая честь! — спокойно отвечает молодой человек на очень приличном итальянском языке.

Буонависта жестом указывает на дверь епископу изКонсархии Верх-Босния-Герцеговина, которому он в это время дает аудиенцию, и тот, удивленный, быстро выходит из комнаты. Несмотря на то, что это внезапное изгнание нельзя назвать ни любезным, ни полезным, поскольку епископверхнебошняцкогерцеговинскийбыл его сторонником, оно все же было необходимым, ибо служебные меры предосторожности принимались всякий раз, когда звонил принц Ясин бин Фейсал аль-Дауд аль-Хашеми, директор Управления исламской глобализации Саудовского халифата, а с ним обсуждались вопросы самого деликатного свойства. Буонависта включает систему тройного кодирования связи и ждет, пока собеседник не сделает то же самое, прежде чем обратиться к нему…

— Слушаю, Ваше Высочество! Слушаю с сугубым вниманием…

61.

Все более частыми становятся дни, когда Славену Паканскому хочется побыть одному. Он чувствует себя утомленным нескончаемой чередой деловых и консархических обязанностей, исполнение которых ведет к увеличению его богатства и власти, но он все чаще начинает задаваться вопросом, для чего ему все это. В отличие от абсолютного настоящего, в котором он неутомимо работал на благо своих компаний и учреждений консархии, теперь его все больше занимала собственная жизнь и свое прошлое. Для него все важнее становилось побыть одному в некоем приватном или интимном пространстве и поразмышлять на темы, о которых он раньше даже и не думал.

— И даже если я не запер дверь, и она сейчас войдет, — думает он, имея в виду Софию, снова стоя в чем мать родила в своей просторной ванной, — мне это совершенно фиолетово.

И как раз в тот момент, когда он думает это, из-за двери гремит голос его жены, столь же неизбежный, как буря, предсказанная в прогнозе погоды:

— Послушай, ты, уже третий раз звонят изофиса, чтобы напомнить о совещании, которое должно было начаться через пять минут. Пять минут, а ты все еще в ванной!

— Пусть подождут, София! Я им за то и плачу, чтобы они ждали… — сказал он, едва сдерживаясь, чтобы отвечать терпеливо и спокойно как и вчера, как и каждый раз, когда она торопила его, чуть заторможенного, медлительного и уверенного в себе, но все же с некоторым облегчением слышащего уже в неведомо который раз, как шумно удаляются ее нервные шаги, хотя в последнее время ему все время хочется высказать ей все, что он о ней думает: что из-за зубных виниров

Ему хочется выложить ей, что у него на них давно уже не встает, так что все чаще, когда они лежат нагидростабильной кроватив своей большой спальне, в которой все активируется голосовыми командами, она ищет рукой его вялый член, пытается долезть до него через прорезьавтотермических трусови, ликуя, смеется этим своим якобы таким наивным и невинным, а на самом деле таким пронзительным, глупым смехом, а ему приходится вновь прибегать к старому идиотскому трюку, бормоча, что сейчас ему ни до чего, потому что у него сильный приступ мигрени. Не успевает он сказать это, как домашний компьютер на его прикроватной тумбочке автоматически выбрасывает таблетку аспирина и наливает в стакан фильтрованной воды, которую он с удовольствием выпивает, хотя и понимает, что из-за нее ему перед рассветом придется встать и сходить в туалет, и ложится спать, глубоко вздохнув, когда она встает и уходит смотреть ночную косметическую программу «Ваша кожа, ваше царство», спонсируемую их собственной фабрикой по производству косметики, лекарств и легких наркотиков, входящей в корпорацию «Колегнар».

— Так и Новый год наступит и застанет тебя перед зеркалом. Интересно узнать, что хорошего ты там увидел! — он вздрогнул от нового неожиданного крика пронзительным голосом Софии, неслышно вернувшейся к ванной, на этот раз она была в хорошем настроении; как, собственно, и всегда, когда говорила какую-нибудь гадость. Все это время он, совершенно голый, неподвижно стоял перед большим зеркалом домашней ванной, разглядывая свои обвисшие яички, мстительно воображая, что вместо нее с ним в таком тоне говорит одно из них, причем то, что опустилось ниже другого.

Если бы он только мог избежать всей путаницы протокольных приемов и обязанностей, а главное не видеть жены и не слышать ее все более громкого нытья, уехать куда-нибудь с Лидией, любовью… ну, пусть не любовью, но все же — страстью его жизни… Поехать туда, где тепло и где перед тобой открывается широкий морской горизонт, только настоящий, а не виртуальный, как в его кабинете, где на заставке стоят картинки с экзотическими пейзажами южных морей, плещущихся за окнами, защищая их от взглядов снаружи и создавая сладкую идиллию в офисе, мгновенно превращенном в экзотический рай, где Лидия ведет себя точно так же, как на пляже, накрывая низкий стол для совещаний большим полотенцем с узором из морских звезд и ракушек, а потом предсказуемо произнося фразу из его подростковых фантазий (…а это будет как будто нудистский пляж!), ложится голой, в чем мать родила, и, вызывающе глядя на него, слегка раздвигает ноги, подзывая его многозначительным шепотом:Эй! Охотник за раковинами!— а потом, делая жест указательным пальцем— Тут есть для тебя жемчужина!

Он даже не замечает в зеркале своего блаженного лица, с которого, если бы он хоть ненадолго его увидел, то наверняка убрал бы телячью улыбку — под выкрашенными в радикально черный цвет усиками, которые в бесчисленных отражениях, как в ярмарочной комнате зеркал, бесконечно отражаются на всех блестящих расположенных одна напротив другой поверхностях огромного помещения ванны. В этой нереальной картине он множится и от отражения к отражению уменьшается в ложной перспективе, в конце концов исчезая в ее глубине.

Да, — подумал он про себя, — было бы здорово наконец-то съездить с ней куда-нибудь. Куда подальше. Где вода теплая и приятная, такая, чтобы, заходя в нее, яйца у тебя не съеживались от холода, как в их домашнем бассейне с подачей соленой воды и терморегуляцией, которую настраивала жена, постоянно понижая температуру, особенно после того, как у нее начался климакс и она стала страдать от все более частых и сильных приливов; то есть приятная теплая вода, от которой яйца расслабляются, и она их лелеет, ласкает и увеличивает, а Лидия с ее ядреной молодостью и нежной ароматной кожей, всегда со своей дьявольски-загадочной улыбкой на лице, как у самых дорогих эскортниц, получающих больше трех тысяч евроимпульсов за сеанс, и за кого он готов платить даже и по столько, опускает руку в воду и трогает, а потом нежно сжимает приятно напрягшиеся яички…

Вот так, стоящий голым в ванной комнате, погрузившийся в свои фантазии Славен Паканский ощущает приятное щекотание тропических рыбок и благотворное воздействие планктона теплых морей на свою интимную область в низу живота, при этом на некоторое время обнаруживая у своего собственного отражения в большом зеркале довольно приличную эрекцию, радостно вызванную этими картинами и мыслями.

— Славен! — осуждающе кричит жена, которая, к некоторому его удивлению, вдруг стала носитьбиогенетическиегруди, увеличив их номер до пятого и поменяв индекс выпуклости на «А». Но главное, что не зависит от наличия этих элементов внешней привлекательности, она возвращается, чтобы нарушить его покой и мучить даже сейчас, в его интимные часы в начале дня; и Славен Паканский молит Бога, чтобы она, наконец, перестала долдонить и отошла от двери ванной комнаты. Но этого не происходит. Напротив, София Паканская неожиданно входит в ванную, сразу заметив твердое доказательство экстаза мужа, и от понимания необыкновенного романтического потенциала этого давно невиданного зрелища ее захлестывает горячий, вызванный жестокой ревностью климактерический прилив, и одновременно она, ведомая безошибочным женским инстинктом, орет:

— Хватит мечтать. Мне сейчас вообще не до всего этого!

…И магия рушится сама собой. Пиф! Исчезают Мексика, Мальдивы, Карибы вместе с Кирибати, рыбаками и рыбами, морскими коньками и планктоном, ракушками и кокосами и главное вместе с теми прекрасными алыми малинками, которые с сердечной тоской и страстью напоминали ему об эротических приключениях с Лидией; и вообще, как в случае с полуночным прекращением действия волшебства в сказке о Золушке, исчезает всевозможная экзотика, произведенная в виртуальной, но все же и существующей реальности его кабинета, а затем переработанная в фантазиях домашней ванной комнаты Славена Паканского. Паф! — исчезает и Лидия, морская продавщица кораллов, жемчуга и раковин. И — бах! — в дверях стоит жена с самым неприятным из всех возможных выражением лица, а он, кого застали в уединении домашней ванной, чувствует себя еще более голым, чем есть на самом деле сейчас или был когда-нибудь

Таким образом, экзотическая мечта отечественного миллиардера, Консарха доминиона Корабль и Прибрежье, его Превосходительства Славена Паканского внезапно исчезла, причем скорее из-за его разочарования во лжи, в которой он жил с женой, чем из-за ее неожиданного вступления в пространство его восставшего ото сна эроса. Однако он чувствует, что София, хотя и визжит, и талдычит надоедливо, как и всегда, на этот раз, что чувствуется по какой-то неожиданной интонации, говорит с другой мотивацией: а именно, что она хотя и не была удовлетворена до конца, чему он сам был свидетелем, но все же осталась довольна любовной игрой с молодым и хорошо оснащенным Поляковым. Этот опыт позволяет ей преодолеть перманентную фрустрацию, вызванную тотальной сексуальной пассивностью и постоянными мигренями, которыми муж мстит ей в течение многих лет.

— Я тоже имею право на собственную головную боль! — восклицает по привычке София Паканская, обеспечивая себе вдобавок полное сексуальное алиби от измены мужа, которой, как она ошибочно предполагает, даже не только не было, но и не существует никакой возможности, что мысль о ней могла зародиться хотя бы на краешке его сознания. То есть, что он страдает от этих своих импотентных мигреней, и на этом всё. А она получила свою долю благодаря волшебному искусственному члену с виду романтического Полякова.

Естественно, при упоминании словголовная больиз медицинской аптечки, находящейся в мраморном столике в ванной, и на этот раз выскакивает таблетка с клеймом фирмы «Колегнар» и широкий прозрачный стаканчик изнеополимера, материала со стабильной молекулярной структурой, нерастворимой в жидкости, который автоматически до краев заполняется чистой фильтрованной водой — не забудем добавить — производства компании, находящейся в его мажоритарной акционерной собственности.

62.

При взгляде с той высоты, на которой Злата любит летать на своем скейтборде, ночью при полной луне и при сильном ветре, разгоняющем густую, почти облачную пелену смога, пространство консархии тянется вдаль во всей своей сконцентрированной, хотя и лишь кажущейся импозантности. Внизу тусклым светом сияют фонари на аксиометрически проложенных проспектах и улицах, а между ними теснятся здания и немногие сохранившиеся старые дома, показывая ярко освещенные границы с соседними консархиями.

Как и в огромном разлапистом здании Корабля, представляющем собой неправильную пирамиду и расположенном в самом центре этой консархии, так и в основных постройках соседних консархий, Злата узнает характерные для них капитальные постройки, бросив взгляд на эту, как кажется, аккуратно упорядоченную городскую карту, на которой единственная свободная форма — это извилина реки, которая выглядит так, будто ее закатали в асфальт и, в отличие от оживленных дорог, она будто замерла на месте…

Злата стоит на металлической балке правого крыла ржавой полуразвалившейся стальной конструкции огромного и давно уже заброшенного и забытого креста высотой со старинный десятиэтажный дом, более полувека тому назад установленного на оголенной вершине горы, возвышающейся над Городом. Время от времени, через какие-то странные промежутки, потрескивая или гудя, в разных местах разваливающегося сооружения ненадолго вспыхивают лампочки, оставшиеся с тех времен, когда крест сиял сильным и постоянным светом…

Она очень любит этот широкий и бескрайний вид на дали, простирающиеся под разрушающимся нагорным крестом, да и само это место, куда уже почти никто не приходит. Здесь она чувствует себя так, словно находится в своем собственном укрытии. В безопасности от всех безумств толпы внизу, в огромном модульном здании Корабля. Злата глубоко вдыхает чистейший воздух, напоенный ароматами чабреца и трав, которыми устланы склоны горы с голой вершиной. Этот смешанный, чистый и приятный запах, который испускают еще незагрязненные горные вершины, разносится дующим здесь сильным ветром и вместе с ним поднимается над временно поредевшей завесой смога, под которой находится городская часть консархии.

Внезапно Злата сильно вздрагивает, потому что перед ней совершенно неожиданно появляется лицо Юго.

— Это мне видится из-за того, что я долго вглядывалась вобманчивоенеоновое переплетение города, — говорит она себе и моргает, но образ Юго продолжает стоять перед ней. Но вскоре что-то убеждает ее, что это не привидение. Прежде всего выражение его удивительно сияющих глаз, блеск полуоткрытых губ, то, как сильно вздымается грудь, обычная вещь после каждого полета, требующего больших усилий, и, наконец, его чистое, теплое дыхание, которое она почувствовала на своем лице, возбуждение, возникшее в сердце и распространившееся по всему ее телу с невиданной быстротой. Широко открытыми, по-русалочьи раскосыми глазами Злата пристально всматривается в его улыбающееся лицо и только тогда понимает, что серфер парит прямо перед ней, в отличие от нее, стоящей на крестообразной конструкции, удерживая равновесие в свободном пространстве, балансируя на своем леви-борде.

— Эй! — восклицает она сердитым тоном, — человека может удар хватить из-за таких штучек!

— Человека может, а серфера нет! — ответил он, смеясь.

— Ну ладно, скажи, каким ветром тебя сюда занесло? — не выдержав, засмеялась и она.

— Южным? — вопросительно отвечает он и смущенно смотрит ей в глаза, от чего ей становится не по себе.

— Ты чего это так выпялился?! — грубо бросает она ему.

Он шепчет два слова, которые срывает у него с губ ветер, взлохмативший его густые волосы.

— Что…?! — сердито перекрикивает шум ветра Злата.

— Я сказал: Теперь я знаю, — шепчет он.

— Что знаешь! — хмурится она.

— …почему тебя зовут Златой, — говорит он.

— Эй, говори, да не заговаривайся! — пытается защититься она.

— …из-за цвета глаз… — не отступает он.

Злата вскакивает на свою леви-доску и вылетает в свободное пространство перед крылом креста, вьется на своей летающей доске и быстро поднимается вдоль верхней части старого креста, время от времени скользя доской по металлической конструкции, оставляя за собой при резком вертикальном подъеме светящиеся снопы разлетающихся искр. Когда она достигает вершины креста, она снова поражается. Улыбаясь, как и раньше, балансируя на своем скейтборде, опирающемся на самую выдающуюся точку огромного металлического сооружения, перед ней стоит Юго.

Злата снова не верит своим глазам, настолько невероятно его неожиданное появление.

— Как ты это делаешь, этот трюк? — говорит она, а ветер развевает их волосы, сплетая их вместе и проводя по лицам — …телепортация, да?!

— Обычное волшебство, — говорит Юго. — Вот, смотри, — добавляет он и, балансируя на доске на самом верху конструкции, движением иллюзиониста разжимает правую ладонь, показывая, будто держит что-то невидимое, зажав его между большим и остальными пальцами.

Злата смотрит на пальцы и хмурится, потому что между ними ничего нет.

— Вот что тут есть, — говорит он и медленно раздвигает пальцы.

Между ними, словно

— Это тебе, — говорит Юго, пока она вглядывается в его лицо. — Я поймал это для тебя, Злата, юзернейм Мегленская.

— А зачем оно мне, — хочет сказать она, но не может проронить ни звука, потому что здесь, прямо перед самым ее лицом, снова происходит нечто необычное: она не замечает, как перед ее раскосыми русалочьими глазами возникает его посеребренное лицо.

Она просто чувствует его мягкие губы на своих.

И она закрывает глаза, сразу и полностью отдаваясь ему, ошарашенная поцелуем, а потом отвечая на его поцелуй своим.

Город полностью утонул в ночи, к тому же он закрыт одеялом из новых облаков и сгустившимся смогом, а стражник, охраняющий резиденцию консарха, погрузился в легкую дремоту, так что некому заметить силуэты двух юных летунов, целующихся на фоне круга полной луны, зависнув над металлической конструкцией старого, полуразрушенного креста, лампочки на котором изредка, потрескивая, мерцают и снова гаснут.

63.

Той ночью Слободану Савину вновь снятся пределы его детства. Хотя прошлое неприметно являлось ему и въяве, но чаще и свободнее всего оно представало во сне. Он видел себя, ребенка в коротких штанишках, бегущего вдоль реки, чистой, легкой и плавной, протекавшей рядом, а в это время в воде шаловливо плескались детские стайки. Он увидел облупившийся от старости отцовский велосипед, лежащий на берегу у речной излучины, на раме у него было приделано детское сиденье, на этом велосипеде, как он вспомнил во сне, они приехали сюда за многие километры, перешучиваясь во время долгого пути. А там, у реки, на маленьком рыбацком стульчике сидел отец, такой же высокий, тихий и кроткий, и, забрасывая длинную удочку с удилищем из обычного тростника, ловил карпов, подустов и бычков, бесившихся в опущенном в воду сетчатом садке. Отец время от времени поворачивался к нему и подмигивал сквозь свою грустную и добрую улыбку.

Кругом пахло наступающим летом, вершины большой горы стали пегими от проплешин в тающем снегу, жужжали майские жуки, зудели пчелы и разносился запах диких полевых цветов… чувства, которым Слободан Савин предался с удовольствием, глубоко и гармонично дыша в своем тяжелом и неконсархическом сне, и ему хотелось, чтобы этот сон длился как можно дольше.

64.

В ту же ночь в полнолуние Консарху Карану снится, что он всего лишь и только Славен Паканский, и что он снова стал ребенком. Он хочет, чтобы ему приснился отец, но у него ничего не получается. Образ отца все никак не появлялся во сне. Потом сон сам собой становится более легким и приятным. В нем Славен Паканский едет на велосипеде по лабиринту городских улиц, многих из которых уже не существует, потому что дома на них по его приказу были снесены, а улицы расширены. Каким-то образом он знает это даже во сне. И все же теперь ему снятся улицы, которых нет… И здесь, на одной из тех несуществующих улиц прошлого, Славен видит ее. Софию. Молодую и красивую, хрупкую и улыбающуюся, какой она была, когда они познакомились. Так и на самом деле было наяву в прошлом, точно так, как в этом сне, который снится Славену Паканскому в этом абсолютном настоящем, которое он по большей части сам и навязал всем. София его не замечает, и он пытается привлечь ее внимание головокружительными трюками, которые выполняет на велосипеде. Потом он видит, как к нему, уже десять лет спустя, в сумерках, приближается, выходя из гимназии, девушка с горящими глазами. Он открывает губы, чтобы принять ее поцелуй, но она отворачивается, застенчиво склонив голову. Славен протягивает руку к ее подбородку, чтобы поднять ей лицо и увидеть его во всей хрупкой красоте.

— Ты чего это размахался, — останавливает его грубый заспанный голос Софии, отдернувшей голову от его прикосновения во сне. — У тебя же голова болит! Или не можешь заснуть, вот тебе и приходят в голову всякие глупости…

Так прерывается его сон о прошлом.

Потом он принимает таблетку, которую автомат выбросил на тумбочку, особое снотворное фирмы «Колегнар», и погружается в то состояние, которое гарантируют пилюли из лекарственной линейки «Бессонница».

65.

Двойной господин Каллистрат, выпрямившись, шагает по просторным залам европеального здания в сопровождении Евы фон Хохштайн, которая, скрестив руки за спиной и расположив их на своей обширной живо покачивающейся периферии, быстро идет по лабиринтам огромного брюссельского здания. Он чувствует нарастающее неудобство при ходьбе, так как испытывает жуткую потребность поправить трусы, которые, неожиданно и свирепо схватив его всей ладонью, пока они ехали на лифте на десятый этаж европеального здания, Ева засунула ему настолько глубоко в задницу, что они не вытаскиваются наружу не то что от обычных, но даже и от весьма широких шагов, которые ему приходится делать, применяясь к ситуации и дезориентированно следуя за ней. Уши у него оклеены короткими полосками пластыря, но накидка головного убора надежно скрывает следы ночных пыток, которые ему пришлось пережить сразу по приезде и которые, по ее мнению, называются страстным сексом…

— Говорить буду я, — приказывает Ева фон Хохштайн, прежде чем энергично открыть дверь кабинета Председателя Европеальной унии.

Каллистрат кивает в знак согласия и входит в офис главы кабинета, который, продемонстрировав пожилую техническую улыбку под седыми ухоженными усами, подводит их к двери с обивкой, медленно открывает ее одной рукой, а другой делает элегантный жест, приглашая войти.

Каллистрат проверяет, хорошо ли закрыты его уши, принимает достойное выражение лица, невзирая на то, что трусы все еще беспокоят его, и заходит в кабинет первого человека Европеального союза.

Но там никого нет. Он смотрит на Еву, которая, нисколько не смутившись пустотой кабинета, подходит к шкафу с книгами и, будто перед скрытой камерой, машет рукой перед последним изданием толстой книги под названием Constitution of the Europeal Union with Directives[13].

— Эге-гей! Рудольф! — кричит она и добавляет по-немецки: Давай, Руди, вылезай из своего курятника!

При этих словах целый шкаф библиотеки отодвигается, и перед ними появляется маленький лысый мужчина с седыми бакенбардами и козлиной бородкой, обрамляющей его гладкие розовые губы.

— Ева, Ева! Ты знаешь все мои слабости, — мелодично говорит он коллеге.

— Жаль, что ты не открываешь мне новые, — игриво отвечает ему Ева.

— Ох, дорогая, я слишком стар для разоблачений, теперь предпочитаю наблюдать. Это гость с Балкан, не так ли? — спрашивает по-немецки Рудольф фон Пфеллер, потомок прусских офицеров и

— Да, господин Председатель, — ответила по-английски Ева и продолжила представление официальным тоном. — Это его блаженство Двойной господин Каллистрат, глава Независимой Православной Униатской Церкви, окормляющей несколько консархий на Центральных Балканах.

— Счастлив познакомиться, — тоном опытного технократа говорит фон Пфеллер. — Пожалуйста садитесь, Ваше Высокородие.

Каллистрат осторожно сел, надеясь, что медленный процесс позволит извлечь материал из той части, на которую он садился.

— Спина? — сказал фон Пфеллер, интерпретируя приземление гостя и муку на его лице интимным, полным понимания тоном.

— Да, — сказал Каллистрат, — я имею в виду, нижняя часть…

— О, у меня такая же проблема, — сказал президент Евросоюза.

— Не такая, — сказал сам себе епископ Корабле-Прибрежный и подумал, как повезло старику, что его перестала мучить очевидная прежняя связь с фон Хохштайн.

— Рекомендую спа-центры в районе Граца, особенноBad Tatzmannsdorf— тамошние воды творят чудеса…

— Спасибо, я буду иметь их в виду, — сказал епископ и тут же забыл название курорта.

— Ему станет легче от хорошего массажа, — говорит Ева фон Хохштайн, подчеркивая слово «хороший» и двусмысленно улыбаясь своими большими рыбьими губами под хихиканье состарившегося европеального председателя. — Но, Руди, давай к делу. Пожалуйста, скажи гостю, что он пришел по хорошему поводу.

— Конечно, — сказал фон Пфеллер, многозначительно соединив кончики пальцев, и повернулся к гостю, обращаясь к нему с официальной интонацией. — Мы, Ваше Высокородие, решили полностью поддержать Ваше намерение: строительство аэропорта с взлетно-посадочной полосой для левитационных скейтбордов для детей, а также мальчиков и девочек постарше…

— Но Руди! — с упреком прервала его Ева. — Это же для Консархии Белграда и устья Дуная!

— Also!— говорит фон Пфеллер, улыбается, машет рукой, а затем продолжает еще более торжественным тоном. — Итак: мы твердо решили поддержать строительство в вашей консархии бойни с заводом по производству колбасных изделий с халяльным сертификатом.

— Руди! Лучше бы ты читал служебные записки, которые я тебе приношу, чем понапрасну тратить время, высматривая невесть что через дверной глазок, — говорит Ева с такой резкостью в голосе, что старик испуганно вздрагивает и инстинктивно затыкает уши, забыв о необходимости соответствовать торжественности момента. — В данном случае речь идет о строительстве церкви на самой высокой площадке ключевого здания Консархии. Ты что, не видишь, что гость — священник, а не мулла, — добавила Ева и сунула листок с подсказками ему под нос.

— Вся эта одежда иногда может совершенно сбить человека с толку, дорогая… Но я, конечно, обращу внимание и на записки… Спасибо, госпожа председатель Комитета, — сказал, частично собравшись с мыслями, европеальный глава фон Пфеллер, дипломатично извиняясь перед гостем за упущения. — Вы знаете, при таком количестве консархий, иногда происходит путаница с проектами… Итак, Ваше Высокородие, — говорит он и читает написанное на листке с подсказками, — мы твердо решили поддержать Вас в строительстве церкви Святого…какеготам…на самой высокой платформеовцы…

Фон Пфеллер в замешательстве поднял голову и посмотрел на Еву.

— Was ist das jetzt?![14] — спросил он, глядя на нее широко раскрытыми глазами.

— …Корабля, Руди! Корабля!!! Это их главное здание, — сказала Ева по-немецки и добавила: А овца[15]по-английски пишется по-другому!

— …на платформе корабля! — поправил сам себя уже вспотевший фон Пфеллер. — Надеюсь, так, наконец, правильно. Я имею в виду, я надеюсь, что это Вас устроит, господин… архиепископ…

— Конечно, уважаемый господин Председатель, — ответил Каллистрат, довольный сказанным. — Прошу Вас принять мою сердечную благодарность. И благодарность духовенства и всех граждан-акционеров нашей церковной организации.

— Нет проблем, — просто сказал старик. — Это мой долг!

Ева встала, за ней Каллистрат, решив наконец проблему с трусами и мгновенно почувствовав облегчение. Они прощаются с фон Пфеллером и выходят из его кабинета.

— Ты удовлетворен? — спрашивает у гостя Ева фон Хохштайн.

— Полностью! — отвечает он.

— Надеюсь, что теперь, у тебя в гостинице, буду удовлетворена и я! — говорит она, улыбаясь своей рыбьей улыбкой, и так сильно хватает его за задницу, что только что решенная проблема возвращается, снова требуя к себе внимания.

66.

Есть еще одно пространство, сокровенно вмещающее в себя иное время, в которое Славену Паканскому все больше нравится возвращаться. А именно — городская набережная, по которой он охотно гуляет и, шагая по берегу, попадает назад в абсолютно другой, теперь изменившийся до неузнаваемости город, и здесь ищет места, где играл в детстве, без сомнения на этом, но все же таком другом берегу.

Когда его охватывает это печальное и в то же время теплое настроение, он вспоминает поразительную фразу одного из своих любимых домицильных писателей классического поколения, ностальгирующего по этому городскому пространству, фразу, написанную лет семьдесят назад. В этой фразе содержалось расплывчатое, загадочное и неприятное предсказание:«Ты будешь жить хоть и в том же, но в другом городе»[16].

Тогда глаза консарха наполняются старыми картинками, а в ноздрях вместо потоков разных запахов, испускаемых спреями с таймерами, распрыскивающими дезодоранты в магазинах, торговых центрах, кафетериях, кафе и чайных, где курят марихуану, даже на некоторых улицах, где из-за неудачной розы ветров концентрация промышленного смога уже давно стала критической, он слышит исчезнувшие ароматы былых дней, давно унесенных потоком времени. Затем он начал обдумывать и вновь переживать прошедшее, то, что он сам и запретил. Но для него это не проблема: никто не может воспрепятствовать его возвращению в прошлое. Аромат теплого хлеба, от которого он отламывал горбушку, пока нес его домой к обеду, который готовила ему мать, последние чистые вздохи реки, запахи колониального магазина, оставшегося с каких-то давних времен, закрытого и снесенного вместе с домом, на первом этаже которого он располагался, еще когда Славен был ребенком. И когда, опоенный осязаемостью другого времени, он бросал заблудившийся взгляд на реку, Славен Паканский не замечал уже маловодья и грязного зеленовато-бурого цвета воды, он видел другую реку, полноводную, бурную и прозрачную… Текущую в том же русле. Но в другом городе.

И когда София Паканская дома подозревает, что Славен находится где-то в хорошо законспирированном месте вне ее контроля, изменяя ей с какой-нибудь молодой и высокооплачиваемой фифой или с одной из тех бесчисленных девчонок, которые при встрече настойчиво к нему подлизываются, а потом получают от этого неоценимые преимущества, то она звонит мужу, чтобы проверить его и, возможно, услышать какой-нибудь подозрительный шум, а он включает на своем персональном коммуникаторе видео, чтобы она своими глазами убедилась, что он находится в кафетерии на набережной. Славен тем самым намекает ей, что приехал на важную деловую встречу, направляя камеру мобильного телефона на медленное, вялое и затрудненное течение

И тогда, не прощаясь, Славен Паканский прерывает передачу изображения и звука, стремясь как можно быстрее вернуться в тот мир, который с годами притягивал его все больше. В отличие от своего отца, у которого не было времени для всяких сантиментов…Ты будешь жить хоть и в другом, но все в том же городе!— вновь вспомнилось переделанное на новый лад, но такое же точное ностальгическое высказывание давнишнего писателя из этого города.

Река, как однажды сказал ему отец, когда-то несла в город обильные воды, которые «пахли речными водорослями и моим детством». Странно, но с течением времени он все чаще думал об отце. Старший Паканский, крупный бизнесмен и сын продавца тканей в послевоенных социалистических магазинах, расположенных по обе стороны реки, умер лет десять назад, совершенно обессиленный, во сне. Славен сделал для него все, что сын мог сделать для своего отца. За исключением, может быть, того, что он не уделял ему достаточно времени, хотя и знал, что жизнь в нем из-за все более слабеющего сердца медленно, но неотвратимо угасала. Отплатил ему за недополученное в детстве внимание; Славен Паканский следовал по стопам отца. У тех, кто, как старик Паканский, в новые времена зарабатывал огромные деньги, открывая частные компании и расширяя их в соответствии со своими способностями до масштабов крупных предприятий, не было времени на собственных детей.

Своих детей у них с Софией не было, чужих они усыновлять или удочерять не хотели, надеясь все-таки обзавестись собственными. Им было достаточно мира, который они построили, он, занимаясь своей карьерой, она, следя за тем, чтобы все подчинялось его желаниям. И только его. Во внимание никогда не принимался никто, даже отец, который, приученный к одиночеству, с самого начала не хотел жить с ними. Может быть, ему следовало бы уделять больше внимания ему, своему отцу, а не только молодой жене. Славен был единственным ребенком, и это обременяло его дополнительной ответственностью перед стариком. А старик был автократом, человеком, стремившимся нажить капитал любыми возможными способами, без всякой жалости к другим. Ему всегда были безразличны окружающие его люди, даже собственная жена, которая с молодых лет оставалась одна, пока он строил первый консорциум семейства Паканских. Но перед смертью он сказал сыну, что все, что он сделал, даже то, что принес в жертву свою жену, мать Славена, оставив ее одну, что все, что он создал, он создал для него, для Славена Паканского…

Эти слова тронули его, хотя он не знал, можно ли верить человеку, который всю свою жизнь посвятил тому, что подсказывали ему личные амбиции, и который с легкостью лгал, создавая из лжи неоспоримую истину, рядом с которой не было места колебаниям… Тех, кто сомневался в отцовской лжи, оттесняли, а наиболее решительных из них — разными способами уничтожали… Потом, делая собственную карьеру, Славен довел это унаследованное от отца искусство до совершенства.

И вот, впервые беспомощный, не в силах ничего сделать, сидя на краю кровати, где лежал только что умерший отец, Славен Паканский почувствовал страшное сожаление из-за всех вопросов, которые он не задал, и всех ответов старика, которые он не услышал. И всех начатых и потом прерванных рассказов старика, часть из которых содержали укоры, часть — советы, но некоторые представляли собой короткие истории со скрытым смыслом, на которые то не было времени у молодого Славена, то его отец, в то время находившийся на пике деловой активности, не хотел досказывать их до конца, чтобы не задеть его чувств и не испортить собственный образ в глазах сына. Теперь он чувствовал, что многое между ними осталось недосказанным. Многие вопросы, которые он теперь задает себе, остались без ответа. Может быть, поэтому сегодня он все больше тоскует по отцу.

Кем он был на самом деле, что за человек он был?

Не тот, кто познакомил его с бизнесом, и кого он знал, как человека с неуемной энергией, спекулятивным духом и бескрайней активностью, а тот, каким он был до и позади всего этого, чье присутствие он иногда отчетливо ощущал, но с кем он так и не сумел познакомиться поближе… Все семейные легенды, которые он знал, он слышал от матери, особенно те, в которых говорилось о благодатном времени, когда человеческие души были чисты, как и речные воды…

Позже, когда Славен Паканский взял на себя управление империей своего отца, он объявил ее россказни ее личными химерами, потом вытеснил их и, наконец, забыл. Он увлекся идеей построения консорциума, а вскоре и консархии, начатого его предшественниками, но законченного им. Короче говоря, он стал таким же, как его отец. Но и сегодня Славен Паканский не испытывал никаких угрызений совести. Для них не было никаких причин. По крайней мере, не из-за отца. А что касалось остальных… в консархии стало немодно как-то по-особому относиться к другим. Он конечно любил своего отца, и отец отчасти это знал. С другой стороны, когда старик захворал, у него на вилле появилась небольшая армия нянек, которые удовлетворяли все его желания и потребности, а его врачи всегда были готовы помочь даже в самой незначительной нужде. И сам он регулярно навещал отца. Его огромные возможности позволяли получать новейшие лекарства, которые он закупал в лучших и известнейших лабораториях Континента.

Однако он чувствовал необъяснимую жалость, возникновения которой он не понимал; только жалость, которая с течением времени все увеличивалась. Ее причиной были не только мысли об отце, хотя все началось с этого; поводом к ней стал бег времени и крутая перемена, которую он переживал, пробуя на вкус минувшее время, совсем не такое, как нынешнее, снова и снова погружаясь в эту, во многом его собственную, но и совсем чужую эпоху. Ему было жаль отца, мечты которого так и не сбылись, жаль матери, внезапно умершей еще до того, как он поступил в гимназию; ему было жаль, что он не услышал историй жизни своих дядей, тетей, двоюродных братьев и особенно их предков, целые галереи которых неизменно серьезно и загадочно смотрели на него со старых фотографий, унаследованных от отца, но в выражении их лиц был лишь отблеск характера, в манере держаться — отражение амбиций, в позе было скрыто их настоящее настроение,

Он никогда не узнает их судеб, их имен, их жизни, их потомков, их истинное счастье и несчастье, и, в отличие от того, что было раньше, теперь это становилось для него очень важным, почти навязчивой идеей. И сожаление вместе с тем, что осталось неизведанным из прошлого, росло в нем и захлестывало его, как хлынувший вдруг мощный поток из водоносного пласта при рытье колодца.

Отец, когда у него уже почти кончились силы, во время ночных визитов Славена рассказывал ему что-нибудь о своем прошлом и о прошлом семьи. Но тогда, к сожалению, Славена Паканского совершенно не интересовали старые истории, потому что он создавал новую, свою собственную историю успеха. И старик ждал, когда у сына появится не столько свободное время, сколько настоящий интерес, чтобы, показывая старые фотографии, он мог понемногу поделиться сохранившимися воспоминаниями.

Теперь Славен Паканский, лишенный этих важнейших ориентиров, чувствует себя человеком без прошлого. Близкий знакомый из деловых кругов, которому он втайне доверился, лаконично сказал ему: «Прошлое? Сегодня человек может производить и его», а затем, глядя ему прямо в глаза, добавил: «Особенно такой человек, как ты».

Так зародилось его желание воссоздать прошлое, читая, по секрету от всех покупая антикварные книги, старые подшивки газет, фотографии, видео, а потом он решил заказать проекты, в которых оживало прошлое, и хорошо за это заплатить.

67.

— Вы ведь будете присутствовать на открытии собора«Изгнания Мессией Сребролюбцев из Храма»в Консархии, — тихо говорит Буонависта, стоя, опершись на стол Иннокентиуса и нависая над полным лицом понтимакса, который кажется маленьким, сжавшимся и съежившимся за своим огромным столом. — Не так ли, Ваше Святейшество?

Иннокентиус смотрит на него, побагровев лицом, и, напуганный рыбьим взглядом Буонависты, осмеливается наконец проговорить…

— Я больше не могу выдерживать такой темп…

— Выдержите! Вы все прекрасно выдержите. Именно для этого мы, братья, избрали Вас преемником Петровым на святом апостольском престоле. Так что Вы все стерпите, причем прежде всего ради себя. И клянусь могилой все еще живого святого Петра, еще больше стерпите ради нас! — говорит ему кардинал, подчеркивая каждое слово, почти прикасаясь к испуганному лицу понтимакса.

Затем, совершенно некстати, устрашенный холодом, исходящим от северянина, а еще и фразой про могилу все еще живого святого, (чьим представителем в церковной организации теперь является он сам), загадки, не перестававшей пугать его еще со времен занятий в семинарии, Иннокентиус почти по-детски наивно спрашивает:

— Ты так думаешь? — испуганно говорит южанин и при этом представляет себе живого святого Петра, который, сидя за маленьким деревянным столиком, на мгновение откладывает в сторону старыйcalamus scriptorisи перестает писать на пожелтевшем свитке из дубленой кожи, производящим невыносимый скрипящий звук, от которого у Иннокентиуса и теперь, когда он представляет его, бегут мурашки по коже, и тут же вытягивается, зевая, в своей довольно скромной внутри, но позолоченной снаружи ватиканской гробнице, расположенной под алтарем собора, носящего его имя…

— Уверен! — говорит Буонависта тем же тоном, пристально глядя в растерянные глаза замолчавшего понтимакса, потом медленно выпрямляется и, приняв официальную позу, прежним официально отстраненным тоном, добавляет: Ваше Святейшество.

68.

Вечерний намаз перед молитвенной нишей в виртуальной мечети Аль-Акса еще не закончился, когда по офису Ясина бин Фейсала аль-Дауда Хашеми эхом разнесся сигнал экстренного вызова. Директор Управления исламской глобализации Саудовского халифата не позволил сигналу входящего звонка служебного коммуникатора нарушить его молитву, думая, что телефонные трели скоро прекратятся. Однако звонок не прекращается, и Хашеми, немного нервничая, заканчивает намаз, быстро проведя ладонями по лицу, включает коммуникатор, и сначала на экране появляется надпись с именем, а сразу за этим и довольно напряженное лицо звонящего. Как Хашеми и предполагал, это был не человек из исламского мира, а один из неверных, с кем он был обязан общаться по долгу службы. Это был Рудольф фон Пфеллер, который, не поздоровавшись, сразу взволнованно приступил к делу…

— Послушай, Ясин, что это значит? — нервно начал председатель Европеального союза.

— Добрый вечер, Ваше Превосходительство! — приветствовал его Хашеми и, хотя отлично знал ответ, так же спокойно спросил: Что ты имеешь в виду?

— Да ведь вы сняли все деньги со своего счета в Центральном европеальном банке! — продолжает Пфеллер, задыхаясь от волнения. — Ты что, не понимаешь, какой это удар по нашей финансовой стабильности?

— А, ты об этом, — говорит Хашеми. — У нас появилась необходимость использовать капитал, размещенный в вашем банке. Халиф планирует крупные инвестиции, имеющие решающее значение для нашего сообщества.

— И что теперь? — спрашивает Пфеллер. — Из-за этого необдуманного и неожиданного поступка должна рухнуть вся европейская финансовая система? Это неслыханно!

— Я уверен, — спокойно отвечает саудовский министр по глобальным религиозным коммуникациям, — что финансовая система Европеального союза не держится только на нашем депозите.

Пфеллер, весь красный, молчит, и Хашеми замечает, как старик быстро принимает таблетку и запивает ее глотком воды.

— Пожалуйста, не волнуйся, — говорит министр аль-Дауд Хашеми. В ближайшее время мы вернем этот наш депозит.

— Когда!? — кричит вместо того, чтобы просто задать вопрос, европеальный председатель.

— Скоро, — отвечает министр халифата, — но это не значит, что я могу назвать точный срок. На данный момент эти деньги нам нужны, к тому же мы их уже инвестировали в один наш проект.

— Так вот как, значит, — кричит Пфеллер, — вы нам отплатили за политику равноправия религиозных меньшинств, которую мы решительно продвигаем среди членов наших консорциумов. Ты же понимаешь, что это атака на наши базовые интересы!

— Пожалуйста, не усматривайте в этом финансовом акте каких-либо скрытых намерений. Поймите и нас, сейчас не золотые времена нефтяных потоков. Солнечные панели и экспорт электроэнергии теперь приносят гораздо меньшую прибыль…

— Только, пожалуйста, не жалуйтесь, ведь это мы установили вам солнечные батареи… Вся пустыня превратилась в электростанцию, а вы в глобального поставщика электроэнергии. Кроме того, вы экспортируете песок по всему миру, частью для строительных нужд, частью для добычи кремния… Так что, пожалуйста, не надо давить на жалость, — нервно прокомментировал фон Пфеллер.

— И кстати, наш депозит лежит у вас очень давно! — Хашеми делает вид, что не слушает. — Об этом ты как-то забываешь!

— Хорошо, — краснолицый Пфеллер наконец взял себя в руки и не хочет вступать в рискованные перебранки. — Спокойной ночи!

— Конечно. Спокойной ночи! — холодно отвечает Хашеми.

69.

На террасе ресторана закрытого типа, предназначенного для консархической элиты и расположенного на втором этаже огромного здания Корабля, Татьяна Урова бросает нервный взгляд на хронометр в своем коммуникаторе. И откидывается на спинку стула, когда видит, что включенный секундомер показывает уже 17 минут 55 секунд.

— Опаздывает, пидор! — нервно сказала она

С террасы Корабля она вдруг замечает полетные безумства какой-то сумасшедшей девицы с развевающимися волосами, выделывающей эскапады на левитационном скейтборде, на котором она катается у фонтанов в близлежащем парке, пролетая под струями, время от времени бьющими мощным потоком, а потом пересекающимися друг с другом, образуя разноцветные водные решетки. Храбрая, — думает Татьяна, и эти выходки напоминают ей о собственном бесстрашном жизненном слаломе в юности, и при этой мысли она улыбается. Вдруг она замечает, что в небе над городом появился еще один силуэт, и ей кажется, что это юноша на леви-скейтборде. Она следит за его спокойным полетом по направлению к девушке. Как читатель наверняка догадывается, это Юго и Злата. В отличие от нее, с ее темпераментными трюками, его полет проходит на редкость спокойно. Татьяна улыбнулась озорству этой девушки, а затем, вернувшись мыслями к столу, все еще остающемуся без хозяина, достала из коктейля пятилистную декоративную веточку и положила ее на тарелку перед собой как раз в тот момент, когда в двери на террасу появился Антон… черт побери, она никак не может запомнить фамилию этого женоподобного парня, а ведь он вполне способен стать самым вероятным кандидатом на пост Председателя консархической биржи и правой рукой ее шефа, заняв вторую по значимости должность в Консархии. Она понимает, что сейчас самое время установить с ним хорошие отношения, потому что от него будет зависеть, продолжит ли она работать в своем нынешнем качестве.

Антон Поляков подходит к ней, подняв бровь и с кислой улыбкой на сжатых губах, которая должна выражать сердечность, держа в руке большую серебряную розу. Только тогда Татьяна замечает, что прядь его волос тоже окрашена в серебристый оттенок.

— О, так вы уже здесь! — цедит он сквозь сжатые и натужно улыбающиеся губы, избегая таким образом извинений за опоздание, что Татьяна Урова ему тут же прощает, считая, что он попросил прощения за непристойное, уже получасовое опоздание цветком, который, как она думает, принесен ей.

Вместо этого она слышит нечто странное.

— Посмотрите, дорогая Татьяна, что мне подарили только что, — говорит он иделикатноподносит розу к носу, пытаясь впитать запах генетически модифицированных лепестков, надушенных искусственными ароматами, что все вместе кажется ей совершенно отвратительным…

— У вас есть поклонницы, — сказала Урова, стараясь говорить весело.

— Конкретно этот цветок мне достался от одного друга, но, конечно, у меня нет недостатка и в поклонницах, — отвечает он и выполняет технический жест поцелуя руки, быстро и нетерпеливо наклоняя и поднимая голову, при этом его розовые губы остаются парить высоко над ее ухоженной ладонью. — Надеюсь, что я буду иметь удовольствие включить в их число и Вас.

— Я тоже, — любезным тоном говорит она и сдерживает себя, чтобы больше не сказать ни слова на эту тему, не желая ранить нарциссичное самолюбие этого бисексуала, который, она только сейчас это заметила, подводит глаза темно-синим карандашом. — Я буду рада на нашу следующую встречу тоже принести серебряный цветок, — не может не добавить Татьяна Урова.

— Тут немного сложно: оттенок цветка зависит от тона моего локона — не дает себя запутать Поляков. Мои настоящие друзья всегда знают, какой тон у меня в данный момент…

— О, — говорит она, — это я узнаю! Моя работа заключается именно в этом…

— В том, чтобы дарить цветы? — спрашивает он якобы наивным тоном.

— В том, чтобы располагать подробной информацией, — холодно отвечает Татьяна Урова. — Цветы я заказываю по указанию моего шефа. И я, господин Поляков…

— Пожалуйста, зовите меня просто Антон, — говорит он значительно дружелюбнее, вспомнив, кто именно является ее шефом.

— И я, господин Антон, — медленно продолжает она, глядя прямо в его подведенные глаза с подкрашенными тушью ресницами, и выражение его лица подсказывает ей, что в этот момент она твердо напомнила ему о своем влиянии, — лучше всех, поверьте, лучше всех знаю вкус нашего многоуважаемого Консарха.

Он поджимает губы, склоняет голову и больше не произносит ни слова.

— Хорошо, и что теперь?! — прерывает Консарх, наблюдающий за всем этим с ленивым выражением лица и потом поворачивающийся ко второму активному экрану, на котором по стойке смирно стоит начальник Управления наблюдения Консархической гвардии: — Что такогопотрясающегов этом сообщении, что мне нужно тратить на него время?!

— Мы решили, что это может представлять интерес в связи со служебной лояльностью…

— Лояльность — это вопрос интересов! — говорит Паканский.— Follow the money!— как мы когда-то говорили. Следите за счетами, доходами и расходами, движением акций и ценных бумаг, и вы узнаете больше о реальной ситуации, чем от записей такой ерунды.

— Так нам перестать следить за акционером Антоном Поляковым?

— Перестаньте следить за руководителем моего кабинета Уровой! — говорит Консарх, тем не менее не переставая думать про себя: посмотрим, расскажет ли она мне завтра что-нибудь об этой встрече, и добавляет: а насчет пидора — делайте, что сочтете нужным.

Начальник отдела наблюдения сглатывает, потому что ему не вполне ясно, надо ли продолжать наблюдать и записывать, когда они оба вместе.

— Понятно, Ваше Высокородие, — говорит он строгим военным тоном, резко кивает головой в знак уважения, нажимает кнопку отключения связи и после небольшой паузы приказывает наблюдателям:

— Продолжайте всё записывать! Ясно?!

— Так точно, — приходит ответ с металлическим призвуком.

— То есть всё, как всегда, — дополняет приказ начальник отдела наблюдения. — Записывай, сортируй, сохраняй, анализируй!

В точку! — говорит себе Урова, хотя и осознает, что разыгрывает опасную карту, потому что такие, как Поляков, ничего не забывают и заносят свои поражения в многочисленныеноутбукитщеславия.

Потом они заказывают легкий ужин. До сих пор о занятии желанной должности Председателя консархической биржи не было сказано ни слова, хотя Татьяна еще раз дает ему понять, что является доверенным лицом консарха, которому, по ее словам, она обязана всем, чего уже добилась, и, как она верит, и еще добьется в жизни. Он понимает посыл и отвечает комплиментом: уверенностью, что ее карьера на этом не остановится, и что у такой значительной личности есть еще возможности для роста.

— Вы, например, можете когда-нибудь стать Председателем совета директоров консархической биржи, — говорит

— Спасибо, — говорит Татьяна с улыбкой и чувствует, что сейчас самое время поставить точку в этой неожиданно пошедшей наперекосяк встрече, которую сама же и назначила для того, чтобы обсудить именно этот вопрос. — Это место принадлежит людям более опытным в деловой проблематике нашей Консархии…

— Да? — уклончиво говорит он и отпивает коктейль с неопределенным выражением лица. — Как кто, например?

— Как, например, Вы, господин Поляков, — решительно говорит Урова, деликатно наклоняясь к нему и в тот же момент вспоминая, что опять назвала его по его случайно вырвавшейся долбаной фамилии, — лично я думаю, что Вы можете быть наилучшим выбором, который сделает наш дорогой консарх при рассмотрении кандидатов на эту ключевую должность…

— А есть и другие? Антон Поляков безуспешно пытается скрыть свое прагматическое любопытство, хотя уже было известно, что существует список из пяти кандидатов.

— Несколько, — сказала она бесстрастно, наслаждаясь появившейся в его глазах нервной дрожью. — И, надо признать, все крайне солидные. Его Высокородие тонко чувствует, как следует проводить кадровую политику.

— О да, у консарха всегда был нюх в подборе кадров, — сказал Поляков и взял розу в руку, чувствуя, что ни одного имени своих конкурентов он от нее не узнает.

Он думает, что нельзя недооценивать эту женщину и что он должен немедленно, срочно исправить свой первоначальный образ, испорченный его самодовольным и самовлюбленным поведением. Он знает, что ближайшие соратники влиятельных людей могут сыграть ключевую роль в подобных ситуациях, так же, как и знает, что его злейший враг — как раз его собственное высокомерие. Но что делать, если оно проистекает именно из тех необыкновенных качеств, которыми обладает его столь особенная, тонкая и многозначная личность… Он всегда был лидером, начиная со средней школы, в двух университетах, которые окончил в двух иностранных консархиях, он был первым во время обучения, при прохождении последипломных курсов усовершенствования в европеальных центрах, делая головокружительную карьеру, поднимаясь за короткое время со ступеньки на ступеньку, с должности на должность, и он, и его подчиненные всегда показывают высочайшие результаты; возможно, именно из-за его нарциссизма, которым он постоянно пугает своих подчиненных и который использует в качестве мотивации их лояльности и эффективности, какие консарх Паканский требует от своих людей.

Эта сильнаяanima, женская часть его души, с одной стороны, движет его вперед, но, с другой стороны, перед ним возникают проблемы и появляется риск неудачи именно из-за того, что окружающие его не любят. Но кто сегодня обращает внимание на такие мелочи? Сегодня важно добиваться своей цели. И он это делает. Постоянно. Непрерывно. Почти ежедневно… Еще немного, и он сможет достичь нового, невероятно высокого положения: стать вторым человеком в этом бизнес-сообществе. Ему нужно лишь приложить еще немного усилий, чтобы достичь такого положения, он понял это после первого и пока единственного разговора с Консархом, но все же, пока дело не сделано, Антон Поляков решает привлечь на свою сторону в качестве союзника и ее, руководителя Личного кабинета Консарха.

— К сожалению, мне придется закончить эту встречу, — официально говорит Урова с приятным выражением лица, заметив перемену в его поведении, и уже думая о предстоящей ночи с Савиным, она чувствует себя одновременно взвинченной и взволнованной, но тут же прерывает это возбуждение, чтобы не инициировать процесс спонтанного оргазма, который может настичь ее и здесь, перед этим бисексуальным существом.

— Конечно, — говорит Поляков, встает, берет ее за руку и вкладывает в нее розу. — Вам она подойдет больше, — добавляет он слегка соблазнительным тоном, который приводит ее в ужас, но она принимает игру и выдавливает из себя свою лучшую улыбку восхищения галантностью собеседника, которая — она убеждена — произведет впечатление на Полякова.

Она знала, что людям такого сорта нравится, когда ими восхищаются. Она не перестает задаваться вопросом, что Консарх нашел в этом патологически амбициозном существе. Не сумев найти ответа, она решает, что и ей следует доставить некоторое удовлетворение этому бисексуальному нарциссу. И нюхает искусственную розу.

70.

Слободан Савин даже во сне может набросать контуры грандиозного сооружения Корабля. У него есть уже сотни зарисовок с разных ракурсов большого и, что интереснее, первого из ныне многочисленных торговых центров, разбросанных по всей консархии. Савин нашел один из старых подробных эскизов центра, теперь простирающегося до самой реки, со своими многочисленными этажами, напоминающими палубы океанского лайнера, нос которого направлен вниз по течению, как будто он готовится поплыть по реке, и именно на этих эскизах он пририсовывает новые украшения, которые вскоре должны появиться на бортах постоянно расширяющегося и возвышающегося здания Корабля.

Савин проводит линии по эскизу от носа, через строящуюся новую церковь, расположенную на верхней палубе, вплоть до кормы Корабля, потом умело унизывает их кругами, которые в духе ретро-дизайна, каковому он обязан следовать, представляют собой гирлянды из бесчисленных лампочек. Потом на самой высокой палубе он рисует светящуюся надписьС Новым 2040 годом. Да здравствует Консарх!а рядом надпись на английском языкеHappy New Year 2040! Long Live the Consarch!Ниже он рисует несколько экранов с движущимися надписямиВаши акции, ваш Колегнар…С балконов верхних палуб на нижние он опускает длинные полосы, украшенные снежинками и фонариками, и на них быстрыми движениями рисует те же, но теперь читаемые с трудом новогодние поздравления. На заднем плане в небо поднимаются несколько сильных лучей света, впечатляюще наводя на мысль, что это разноцветные лазерные лучи цветов консархийского флага проецируются в темное небо над городом. Затем на носу, в том месте, где у каждого корабля написано его название, Савин нарисовал еще два огромных флуоресцентных лозунга:Корабль, наша Консархияи нижеThe Ship, our Consarchy.

Он доволен подробным эскизом. Удивительно, что эскиз привлекает внимание его сына, который, проходя у него за спиной, останавливается, смотрит на корабль, потом подходит ближе и рассматривает его новым, оживившимся взглядом, хотя потом молча, без комментариев уходит. Такое необычное поведение сына наполняет его чувством удовлетворения, и впервые за долгое время блаженная улыбка появляется на лице Слободана Савина, который, прищурив глаза и наклонив голову, рассматривает свое творение.

— Кто знает, — говорит он себе, ощущая, что начинает создаваться новый комикс. — Кто знает, что здесь может случиться.

71.

— Здравствуйте, Ваше Святейшество! — в офисе понтимакса в соответствии с протоколом экстренных вызовов почти автоматически включаются изображение и голос Рудольфа фон Пфеллера.

— Ой! — испуганно воскликнул Иннокентиус, не ожидавший внезапного вторжения фигуры европеального председателя и только что склонившийся с крепко зажатыми в руках ножом и вилкой над тарелкой,

Как раз в этот момент в столовую, тоже без предупреждения, входит кардинал Буонависта, что дополнительно выводит понтимакса из равновесия.

— Ваше Святейшество, — говорит Рудольф фон Пфеллер с экрана коммуникатора, — я прошу прощения, что вторгаюсь, так сказать, в ваш обед, но дело тревожное. Центральный европеальный банк опустошен всего одной транзакцией!

— Опять этот еврей из Нью-Йорка?! — восклицает папа.

— Нет, Ваше Святейшество, на этот раз араб!

— Какой еще араб? — кричит понтимакс, все еще не отказываясь от намерения порезать на кусочки ароматно дымящуюся жареную утку, сладко щекочущую расширенные ноздри запахом апельсина и розмарина.

— Халиф.

— Саудит? — спрашивает понтимакс и наконец опускает нож и вилку.

— Он, — отвечает фон Пфеллер.

— И что мы теперь будем делать? — растерянно спрашивает понтимакс.

— Как что делать?! Я для того и звоню, чтобы мы включили механизм финансовой солидарности. Переведите нам ваш депозит, равный по величине арабскому!

Папа некоторое время молчит, затем поворачивается к кардиналу.

— Что нам делать, Буонависта?! Найдите какое-нибудь решение. Вы можете это сделать.

Буонависта холодно смотрит на него.

— Ешьте утку! — прошипел сквозь зубы кардинал.

— Что? — говорит понтимакс, чувствуя, как у него резко пропадает аппетит.

— Я имею в виду, спокойно продолжайте трапезу, — тихо говорит Буонависта.

— Спокойно?! Как я могу быть спокоен? Мне в последнее время нет ни мира, ни покоя, — восклицает понтимакс, а потом изменившимся тоном спрашивает: У нас есть столько денег?

— Нет, — отвечает Буонависта после некоторого молчания.

— Боже мой, как это у нас нет?!! — кричит Иннокентиус, уже совсем позабыв об утке.

— Вот так. Если мы это сделаем, нам придется опустошить наш центральный банк и объявить себя банкротами, — говорит кардинал.

— Значит, вы бросаете нас в трудную минуту, — кричит фон Пфеллер из брюссельского кабинета и уже видит внутренним взором, как объявляют о банкротстве Союза и как его самого распинают на позорном столбе на глазах у всех журналистов, финансистов, акционеров, банкиров и прочих спекулянтов… И громко произносит самое страшное:

— Люди, не оставляйте нас! Американцы купят нас с потрохами!

— Неужели мы на самом деле оставим их в беде? — в ужасе шепчет понтимакс своему кардиналу, представляя, как на его троне восседает протестантский епископальный архиепископ Америки.

— Ни в коем случае, — говорит Буонависта, осознавший заморскую опасность еще до того, как фон Пфеллер упомянул о ней, и прищуривает глаза до тех пор, пока они не становятся похожими на щелки, а затем сообщает им двоим, — у меня есть решение. Просто дайте мне немного времени.

— Времени осталось совсем немного, — говорит фон Пфеллер из брюссельской штаб-квартиры несколько более спокойным тоном и, осекшись, видит, что Буонависта без предупреждения прервал связь. Затем он запирается в своей тайной комнате и долго смотрит через дверной глазок на свой пустой кабинет, чтобы успокоиться от ужасных волнений дня.

72.

Славен Паканский входит в домашнюю столовую, уже убранную для очередного приватного ужина Консарха и Первой леди, бросает полный презрения взгляд на биогенетическую орхидею, украшающую круглый стол, и садится на стул, который пододвигает ему первый дворецкий. Знаком показывает, что можно подавать и слышит резкий звук шагов Софии. Он поднимает голову и едва смотрит на жену безжизненным взглядом, только что вернувшись домой из нового виртуального путешествия, снова возбуждающего и полного нежности.

— Обычно люди говорят «добрый вечер», Ваше Высокородие! — поддразнила она и села на стул, который дворецкий ей пододвинул и тут же исчез.

— Говорят, но только тем, кто вам рад, — ответил Паканский, решивший не устраивать свару, чтобы не испортить себе настроение окончательно, и бросил ничего не выражающий взгляд на жену. — А ты что-то в себе поменяла, — обратился он к Софии и попытался приятно и с намеком улыбнуться, но что-то заставило его на этом не останавливаться, и он добавил: Я имею в виду, в переднем обвесе!

— И в заднем тоже, — цинично добавила она, знаком приказывая подавать ужин, — только ты меня в упор не видишь.

— А! Ты имеешь в виду — увеличила бедра и… заднюю периферию, — сказал Славен, глядя в свою тарелку. — Тебе бы больше подошел второй номер, а не этот четвертый, который ты на себя натянула…

— Вот как? А я думала, ты ничего не замечаешь, — впервые сказала она с живым выражением лица.

— И орхидея красивая, — заметил он. — Где купила?

— Мне подарили, — не моргнув и глазом ответила София Паканская, глядя на мужа.

— Да ну?— говорит он грамматически неправильно и набивает рот едой, голодный как волк после новой сумасшедшей забавы, на этот раз на ковбойскую тему, а потом, незаинтересованно глядя на нее, спросил, будто ничего не зная, от кого подарок.

— От молодого господина Полякова! — значительно отвечает Паканская.

— Да? — безразлично спрашивает Славен, все еще с набитым ртом. — И что этомутипуздесь было нужно?

— Этоттип, — отвечает она, растерянно поправляя свое колье с южноафриканскими бриллиантами, — вообще-то хотел видеть тебя. Цветы — это выражение его джентльменского отношения… Если ты еще помнишь, что это такое.

— Он… пмфф… — неразборчиво сказал он, но София не переспрашивает, что он хотел сказать.

— Он очень внимательный и расторопный молодой человек… — сказала она нервно, задумчиво опуская взгляд и одновременно делая паузу, привлекая таким образом его внимание, затем вновь поднимая взгляд на Славена. — И я тоже хотела попросить тебя кое о чем в связи с ним.

— Ты хочешь, чтобы я назначил его Председателем консархической фондовой биржи, — говорит Славен с насмешливой непринужденностью, означавшей, что он читает ее мысли, как базу данных пубертатных сантиментов, и энергичным жестом в сторону дворецкого приказывает забрать пустую тарелку и принести вторую перемену блюд. — Ты ведь этого хочешь, дорогая?

— Напротив, Славен, — тактично говорит она, — я прошу тебя быть очень осторожным, если ты действительно намерен назначить его на эту должность. Думаю, стоит подождать и посмотреть, как он работает, и вообще соблюсти процедуру до конца…

— О! — восклицает Паканский. — Очень принципиально, дорогая София.

— Конечно, — отвечает она, — интересы семьи для меня на первом месте.

— Какой семьи? — он посмотрел на нее, казалось, не понимая. — Так нас всего двое. Ты и я.

— Не надо иронии, мы не единственная бездетная семья в мире, — говорит она с удивительным спокойствием. — Для меня важнее всего твое положение и эффективное управление консархией, — и потом неубедительно добавляет: Больше меня ничего не интересует…

В то же время она думает, что авантюра с ее юным Аполлоном должна длиться как можно дольше, тем более что Аполлон двуполый, а с таким она сталкивается впервые в жизни — такого не было в ее скудном опыте немногочисленных измен после того,

— Браво, — говорит Славен Паканский, указывая на нее столовым ножом и проницательно глядя на ничего не выражающее лицо Софии.

Он, такой хитрый и с таким острым и шустрым умом, никогда не останавливающимся на одном месте, высказывании или наблюдении, а скачущим из стороны в сторону и всегда рассматривающим вещи с разных углов, — он думает, откуда у нее теперь эта осторожность, ведь он был уверен, что ему придется ее уговаривать не вестись на внимание, купленное по цене обычного, правда дорогого, импортного цветка, напичканного биоконсервантами и добавками, причем, внимание такого скользкого и льстивого хлюста, как Поляков, которые, точно как и биогенетические орхидеи, произрастает в среде бизнес-элиты Корабля.

Кстати, он подумал, что такую орхидею надо подарить Лидии при первой же следующей голографической встрече на теплых морях. Цветок ему нравится, несмотря на то, что он осознает — как мы уже говорили, — что внимание Антона Полякова к его жене носит и другой оттенок, а именно, кроме попытки подлизаться со стороны этого жлоба с разноцветными локонами, в нем есть также и некий эротический элемент.

Славена Паканского больше, чем никудышный роман жены с этим амбициознымслизняком, который интересовал его меньше, чем прошлогодний снег, волновала мысль, что в названии подаренного цветка — орхидея — был прямой и вульгарный эротический смысл и что он был… как будто создан для Лидии.

73.

В тот же вечер Слободан Савин держал нежное, волнующееся тело Татьяны в своих ладонях, как драгоценную вазу, и водил пальцами по ее гладкой, ухоженной, ароматной коже, ощущая дрожь, которая как удары током сотрясала его возлюбленную. Татьяна наслаждалась его руками, ждала его еще не до конца приблизившегося тела, ждала новых прогулок его ладоней по своей коже, и когда они прошли по ее плоскому и напряженному животу, она не выдержала и отдалась оргазмам, которые наступали все сильнее и неотвратимо, совершенно не похожие на те, что приходили поодиночке, далекие и часто придушенные в самом начале.

Это было нечто совершенно другое. Что-то такое, что порождалось не самим актом физического единения, а присутствием Слободана, его нежностью, его шепотом, легкими поцелуями на ее постоянно ежащейся коже. Это был настоящий оргазм. Что-то совершенно новое и отличное от всего, что она испытывала до сих пор. На этот раз не только кожей. Ей казалось: больше всего, дыханием.

74.

Комиссия, состоящая из наиболее влиятельных акционеров консархии, в отсутствие самого консарха Славена Паканского, решившего, что сам он не будет голосовать на выборах нового первого лица Биржи, утвердила Антона Полякова единственным кандидатом.

Потом они позвонили консарху, чтобы сообщить ему о решении, которое Паканский принял спокойно. При этом председатель комиссии трижды торжественно просил его сообщить свое мнение о выборе кандидата, и в точно определенное время Каран, Консарх и Принцепс присоединились к голографической видеоконференции, в которой участвовали члены всех органов Биржи, а также члены избирательного органа, с нетерпением ожидавшие его заявления, переданного в электронном виде.

После некоторой паузы, наполненной очевидными раздумьями, консарх подтвердил решение, что Антон Поляков остается единственным кандидатом на должность консархического биржарха.

— Ваш выбор принят! — торжественно провозглашает Консарх, хотя обычная церемониальная фраза звучит по-другому: Вы сделали достойный выбор…

Затем он приказывает завершить процедуру так, как они ее начали, благодарит остальных кандидатов, которым на этих выборах повезло меньше, а также участников биржевой видеоконференции, и неожиданно отключается.

75.

Сообщение, послышавшееся в резиденции, предвещает частный звонок Консарху по видеофону. Славен Паканский дает голосовую команду отключить трансляцию своего живого изображения звонящему, заменяя его чередой собственных фотографий, а дисплей своего телефона переводит на большое зеркало в спальне, перед которым он сейчас стоит, и, готовясь к выходу, завязывает галстук из флуоресцирующего шелка. На экране появляется электронный лик Слободана Савина.

— Господин Паканский… — робко начинает Савин.

— Говори, однокашник! — перебивает Паканский веселым голосом.

— Я закончил, — говорит Савин, смущенно улыбаясь с дисплея, — я имею в виду первую фазу заказа.

— Могу я что-нибудь из этого увидеть? — заинтересованно спрашивает Паканский, надевая терморегулирующие трусы, краем глаза заметив, что жена, полностью потеряв интерес к деловому разговору, повернулась и вышла из спальни.

— Конечно, — говорит Савин. — Вот, смотрите!

Внезапно комнату наполняет черно-белое изображение города у бурлящей реки, каким он был в прошлом веке. Затем оно медленно окрашивается в пастельные цвета, в которых преобладает теплый желтоватый тон.

— Это общие настройки голограмм, — слышится немного неуверенный голос Савина, — я подумал, что лучше их тонировать, а не раскрашивать, чтобы они были похожи на фотографии, из которых я их взял, а потом анимировал.

Паканский смотрит на живое изображение, которое появляется перед ним словно из облака, опустившегося на пол его комнаты. Это город времен его раннего детства. Картины прошлого века, только оживленные с помощью цвета и трехмерного представления, где виды раскрываются в панорамном движении и образуют полный круг, заканчивающийся там, где и начался.

— Это какая-то новая технология… — замечает Паканский.

— Абсолютно новая, — отвечает Савин, — это шестимерный комикс.

— Шестимерный? — машинально переспрашивает Паканский.

— Да, три основных измерения, четвертое — движущееся изображение, изменяющееся с течением времени. Разумеется, сопровождаемое стереофоническим звуком…

— А еще два? — спрашивает Славен Паканский.

— Мы добавим их позже. Включимосязательныйиобонятельныйэффекты.

— Что? — спрашивает Паканский.

— Прикосновения и запахи, — объясняет Савин, — содержимое этого комикса можно понюхать и потрогать.

— Смотри-ка, — удивляется Паканский. — В мое время комиксы были другие.

— И в мое, — улыбается Слободан, ровесник и одноклассник Славена. — Но надо следить за трендами. Собственно, это не комикс. Это называетсяшироко анимированным чередованием изображений.

— Широко анимированное, да? — говорит Паканский, и в его памяти мелькает далекая и старая кинематографическая ассоциация — широкоэкранное кино!

— Да, его можно назватьсенсибилизированным широкоэкранным фильмом, — объясняет Савин свойства мультимедийной программы, в которой он выполнял заказ.

— Кинотеатр «Урания», где шли ковбойские фильмы, был широкоэкранным, — задумчиво произносит Паканский.

Савин молчит.

— Да? — наконец прозвучал его изменившийся голос в стереофонии спальни Паканского.

— Так мне говорил отец. Широкоэкранный! Кадры, растянутые на весь киноэкран, а экран огромный, как будто глядишь с футбольного стадиона. Сегодня все это кажется наивным, — сказал Паканский и после паузы добавил: Но кто сказал, что наивное хуже?

Потом замолчал, продолжая смотреть на сцены из другого времени.

Савин пускает вторую серию и усиливает стереоскопическую обстановку так, что из двух

Вот послевоенный парад прошлого века проходит на площади того же города, тогда выглядевшей совсем по-другому, с наивно украшенными грузовиками, везущими незамысловатые макеты скромных технологических достижений в электроэнергетике, строительстве, науке (Паканский тут горько усмехнулся), а также литературе и киноискусстве середины прошлого века. Виды совершенно другого города. И люди. Скромно одетые. Смеющиеся. Чиновники в темных очках на трибунах аплодируют каждой группе, каждому грузовику или парадному представлению.

Паканский отмечает, что наэлектронно вирированныхтрехмерных изображениях первомайского парада, какими красочными и бьющими в глаза ни были бы лозунги, символы, знаки, флаги и решения мизансцен, главным их украшением, по сути, были люди. Человеческие образы. Молодые люди в коротких штанах и дешевой спортивной форме, девушки в скромных трико, рабочие в синих комбинезонах, шахтеры в черной парадной форме, молодые ученые в белых халатах, врачи, молодые атомщики, молодые, молодые, молодые лица.

— А теперь все старое, — невольно приходит ему в голову мысль. — Сейчас молодость покупают, платя залифтингинеоботокс.Вот как выглядит настоящая молодость.

Он вспомнил, что после того, как три бывших доминиона объединились в великий континентальный Союз, молодежь этой небольшойагломерацииполучала образование здесь, а затем, как правило, разбегалась, чтобы работать в экспертных фирмах и лабораториях на хорошо оплачиваемых должностях, уезжая в ассоциативные члены Союза, а иногда и дальше: в Новые Эмираты и Халифаты, как теперь назывались давно исчезнувшие национальные джамахирии, все до единой утонувшие в крови своих диктаторов и разваленные в результате жестоких гражданских войн, не прекращавшихся годами; или за океан, в Союз американских штатов, или в Новую Австралию с Океанией и Папуа.

На улицах, в цехах, в магазинах торговых центров и кафетериях, во всем, чем жил его консорциумный доминион, становилось все меньше молодежи. Здесь они рождались, обучались, и потом окончательно и безвозвратно уезжали куда-то еще… за исключением, конечно, той небольшой части, которая — благодаря акционерным накоплениям — каким-то образом ухитрялась жить здесь, работая на руководящих должностях или в обслуживании, к которому свелась вся экономика. Или, опять же, на нескольких работах в нескольких местах, как его экзотическая Лидия.

Есть времена молодые и времена, отягощенные внутренней страстностью, — вспоминал он слова отца, и год за годом убеждался в их истинности. Сейчас старые времена. А они, он всегда хорошо это знал, начались именно с его отца. С его богатства, награбленного путем сомнительных, манипулятивных приватизаций и мгновенного обогащения, в ходе которого разбазаривалось чужое и присваивалось нажитое, закрывались заводы, разрушались фабрики, массово увольнялись рабочие, умножались людские страдания и создавался тонкий слой сверхбогатых и огромный слой бедных, транжирились впустую величайшие возможности экономики, и на этом закончилось предыдущее столетие и начался новый век, в котором в мире воцарилась реальность сильного расслоения, что окончательно разрушило прежнее единство общества, и оно из гражданской демократии превратилось в ассоциацию акционеров, во владение консорциума, а потом сделало еще один шаг и стало консархией.

Совсем другое было написано в его книге, и преподавалось на начальных и продинутых курсах по Консархике — предмету, который он придумал и который методологически и содержательно разрабатывали профессора и академики, молча соглашающиеся с тем, что всю концепцию приписывают ему, довольные крупными пакетами акций, полученными частично из фондов самой консархии, частично от его корпорацииКолегнар, пакеты, которых хватит на сытую жизнь и им, и их внукам, когда сами они превращались в дым, все гуще и гуще стелившийся над консархией…

Колегнарбыл консорциумом внутри консорциума. У мультифармацевтической фирмы, которая досталась ему в наследство от отца и которую он, Славен Паканский, продвинул на небывалые высоты, было другое название. Он переориентировал ее на производство, а потом — когда получил исключительное разрешение на это — и на продажу, прежде всего, легких наркотиков. Потом он переименовал ее вКолегнар, сокращение от «Консорциумлегкихнаркотиков». Позже он стал заниматься еще и препаратами дляпероральногоиперназальногоприменения различного назначения (от освежающих и стимулирующих до фармацевтических), а также типа и вида наркотиков (таблетки, порошок, гашиш, марихуана…).

У него на лице играют беспокойные тени голографий прошлого. На одном из видеороликов молодые люди несут транспарант с надписью: «Мы воплощаем нашу мечту в жизнь». Славен Паканский отворачивается. Его отец терпеть не мог мечты и сны, потому что, — твердил он с пеной у рта, — сны — это бесполезный материал фантазий. По сути, Славен Паканский прекрасно знает, что его отец не любил сны, потому что в некоторых из них прорывается подавленная совесть. Эти переживания и страдания отца, который просыпался весь в поту, измученный и уставший от собственных кошмаров и фантастических видений, заставили его обратиться к фармацевтам компании «Колегнар» с просьбой разработать таблетку против сновидений. Когда формула была разработана, то первые испытания он проводил на себе. Препарат действовал превосходно, тому, кто его принимает, ничего не снится. Он дал ему простое имя — «Бессон», придумал торговый лозунг«Отдохните от снов!»и пустил в массовую продажу по самой низкой акционерной стоимости. Вскоре консархия Корабля и Прибрежья стала массово отдыхать от снов. Так что она больше существует в другом измерении, в позитивно провозглашенной реальности.

Сон, рассуждал тогда еще молодой и бесконечно амбициозный Славен Паканский, это материал переработки желаний и мечтаний, а мечтания, по учению Консархики, это просто химера, никчемная иллюзия. Иллюзии, однако, не существует. Согласно официально принятому учению американского прагматизма Чарльза Пирса и Уильяма Джеймса,истинной является только та идея, которая полезна.Следовательно, восхищения не существует; по сути, есть только то, что можно потрогать, познать органами чувств и измерить физически и эконометрически.Воображенияне существует, дажевоображаемаяголограмма реальности нового века являетсязаписью, то есть отпечатком самой реальности.Следовательно, этика есть излишнее (само)сознание. Морально то, что предметно, подсчитываемо и может быть утилитарно выражаемо. Ценность абсолютно измерима. Даже если неизмеримое существует, оно не имеет ценности. Ценность сильнее всего

И пока в зрачках Славена Паканского играют живые тени какой-то давно сфотографированной жизни, на лице его появляется выражение кротости. Перед ним меняются конфигурации зданий, улиц, виды с берега реки, давно исчезнувшие человеческие лица. Он почувствовал, как по нему пробегают мурашки умиления от этих образов, которых он не видел десятилетиями, потому что сам запретил их в мультимедийной жизни Консархии в те времена, когда энергично выстраивал ее концепцию. И вот, перед ним марширует вся запрещенная молодежь прошедшего времени. Теперь, когда он перешел в средний возраст — и когда внутренний взгляд, по законам взросления и, следовательно, неизбежного разочарования, поворачивается чаще назад, а не так, как раньше, вперед, — эта улыбчивая, бодрая, жизнерадостная, счастливая юность начинает обретать для него новый смысл и нравиться ему все больше и больше. Из черно-белых движущихся картинок, которые проносятся перед его, впервые невинно улыбающимся лицом, вырисовывается светлая, обнадеживающая и легкая эпоха, на выцветшие картины которой Славен Паканский смотрит широко раскрытыми глазами… Потом он чувствует, как он устал за это время, причем эта усталость не только его самого. Она накопилась в нем именно из-за усталости времени, в котором он живет и которое сам создавал годами…

И тогда, именно тогда, в самый неподходящий из всех возможных моментов, в комнату входит София Паканская, вся лучась, еще не начав говорить, своей неизменной надменностью:

— Ты опять грезишь! — верещит она и продолжает визжать: Отец меня предупреждал— «Из этого твоего мужа никогда ничего не выйдет!».Но кто обращал внимание на его слова! Всем было наплевать, что он был профессором с репутацией, уважаемым в научном и, ей-богу, в деловом мире Консархии…

Славен слушает ее, все еще глядя на черно-белый мир теней, который продолжает меняться, а она продолжает орать. И долго, очень долго, длятся эти ее непрерывные вопли. В сущности, они длятся не с тех пор, как она вошла в комнату, а годами, десятилетиями. Затем он медленно поворачивается к ней, и София Паканская видит в его взгляде что-то такое, что в тот же момент заставляет ее не только сразу остановиться, но и продолжать молчать, не испуская ни одного членораздельного звука, за исключением, чуть позже, только долгого и мучительного бульканья, пока он не перестанет сжимать ей горло голыми руками, все сильнее и сильнее, до тех пор, пока лицо у нее не побагровеет, глаза не вылезут из орбит, а силы не покинут ее, и она, обмякнув и отяжелев, не осядет на пол.

76.

— Может быть, — задумчиво говорит Ясин бин Фейсал аль-Дауд Хашеми с отрешенным выражением лица, — может быть, мне удастся осуществить такое вложение в Сикстинский банк, вот только…

— Вот только что? — спрашивает Буонависта, который некоторое время назад позвонил своему партнеру в саудовском халифате.

— Вот только хотелось бы получить от вас знак расположения, — объясняет Хашеми.

— Какой например?

— Ну… для нас очень много бы значила ваша поддержка наших глобалистских усилий, — неопределенно отвечает министр халифата.

— По крайней мере, вы знаете, что мы всегда идем вам навстречу, когда речь идет о наших общих интересах. Кроме того, мы тоже глобалистски ориентированы.

— Конечно, — заключил Хашеми, уже планируя, кому сделать следующий звонок: раису Джелалуддину эфенди Бектешли из межконсархической мусульманской общины Северных Вакфов с Кораблем и Прибрежьем.

77.

— Алло! — полусонным голосом отвечает Татьяна Урова, разбуженная ранним утром звонком по защищенной линии консарха и бросает взгляд на коммуникатор.

Оттуда на нее смотрит бесстрастное лицо Карана.

Урова вскакивает с постели и, вспомнив, что на ней лишь тонкая футболка, быстро наводит камеру на свое заспанное лицо, но не может полностью скрыть торс пышного и прекрасно сложенного тела.

— Ваше Высокородие, — спрашивает она, — что случилось?

Ответа нет.

На бесконечно долгое время, кажется ей, на экране коммуникатора застыло неподвижное изображение безжизненного лица Консарха, который пристально смотрит на нее.

— Ваше Высокородие, — осторожно говорит Таня Урова, — могу я что-нибудь для вас сделать?

Он странно смотрит на нее.

Урова увидела, как удаленно управляемая им камера начала двигаться вниз, медленно оглядывая ее полуобнаженное тело.

— Нет, — наконец говорит консарх и после долгой паузы добавляет: Я хочу хоть раз увидеть тебя по-настоящему.

И неотрывно смотрит на нее.

— Знаешь ли ты, — говорит он, будто в полузабытьи, — знаешь ли ты, сколько существует видов иллюзий?

Она молчит и смотрит на него, не моргая, стараясь прикрыть руками свою наготу.

— Много, — отвечает он сам после долгой паузы.

— Да? — спрашивает Татьяна, только чтобы нарушить молчание.

— Да, практически бесчисленное множество, — спокойно подтверждает он. — Вот я перечислю тебе лишь некоторые: иллюзия, обман, виртуальность, мираж, химера, заблуждение, симулякр, ignis fatuus, фата моргана, галлюцинация, голограмма… это все виды искажения истины…

— Конечно, — говорит Татьяна, совершенно сбитая с толку неожиданным аудио-видео визитом в неурочный час и странным видом самого влиятельного человека консархии.

— …И знаешь, что тут самое страшное? — совсем не слушая ее, продолжал в том же духе Паканский.

Она ждет его ответа.

— То, — говорит он, назидательно тыча пальцем вверх, — что мы живем во всех них.

Славен Паканский поднимает свой отсутствующий взгляд и так же неожиданно, как и позвонил, резко отключает передачу изображения и звука.

Она смотрит на кровать рядом с пустым местом, с которого только что встала. Там спит Слободан Савин. Сначала она задается вопросом, видел ли Паканский ее спящего любовника, и, к своему великому удивлению, понимает, что ей на это наплевать. Потом возвращается на свое место и, прислушиваясь к беспокойному дыханию Слободана Савина, до утра не может заснуть.

78.

В одну из этих удивительных ночей Слободану Савину снится, что из окна тридцать пятого этажа прямо на него, лежащего в постели, смотрит лично сам консарх. Он просыпается, и ему не требуется много времени, чтобы понять, что на самом деле он не спит и что консарх, или, как ему представлялось, Славен Паканский действительно в задумчивости стоит у его окна и парит над бездной на высоте нескольких сотен метров, и оттуда со странной улыбкой на лице дружелюбно машет ему рукой.

Испугавшись, Савин встает с кровати как есть, полусонный и расхристанный, в семейных трусах и мятой майке с короткими рукавами, все еще ошарашенный и удивленный, подходит к окну и открывает его. Консарх завис в кабинке своей личной бесканатки, и когда Савин открыл окно, вместе с сильным

— Не хотите ли Вы чего-нибудь выпить, — растерянно спросил Савин, усадив его в кресло, где он обычно сидел сам и читал все более частыми бессонными ночами.

— Сядь, — сказал ему Паканский. — И, пожалуйста, не выкай мне.

Савин сел на край кровати и зажал голыми коленями руки.

— Что-то не спалось, и вот решил зайти, — сказал консарх странным тоном. — Надеюсь, не помешал.

— Конечно, нет, — пытается быть вежливым Савин.

— Я плохо сплю в последнее время, — говорит Паканский, не слушая его.

— И ты тоже? — искренне удивляется его старый школьный приятель.

— А ты-то почему? — ответил ему вопросом на вопрос консарх.

— У меня произошло брачное кораблекрушение, — сказал Слободан и не смог дальше продолжать короткое признание, а просто добавил: А потом мой мир почему-то рухнул…

— Вот именно! — Славен Паканский поднял палец. — Со мной то же самое. Раньше все имело смысл. Я любил жену. Побеждал конкурентов. Радовался своим успехам. Наслаждался победами в боях. Сейчас меня ничто не радует. Ты прав, мой мир тоже рухнул.

— Тебе нужен кто-то…

— Правильно, кто-то. У меня есть все, но при этом нет никого, — говорит Паканский и, следуя странному ходу мыслей, совершенно неожиданно встает и направляется к окну.

— Может, тебе «Бессон» попробовать, — пытается помочь Савин…

— Только его мне еще и не хватало, — обернувшись к нему, задумчиво говорит консарх.

Паканский открывает окно и, прежде чем войти в парящую кабинку, поворачивается к растерянному Савину и, пытаясь перекричать шум вновь проникшего в комнату сильного ветра, громко кричит:

— Мне отчаянно нуженсон, понимаешь?!

Савин не успевает подтвердить, что полностью его понимает, а Славена Паканского уже нет за открытым окном, из которого дует холодный ночной ветер…

79.

Антон Поляков включает коммуникатор и нажимает код Татьяны Уровой. На экране появляется ее лицо.

— Дорогая Татьяна, — высокомерным тоном говорит кандидат на пост Председателя биржи, — я хотел бы увидеть Вас как можно скорее.

— Могу я узнать причину этой встречи? — спрашивает Урова с другой стороны.

— Я бы хотел, — начинает единственный кандидат в будущие Биржархи и делает паузу, стараясь побыстрее подыскать подходящее выражение, — я хотел бы подарить вам новую орхидею…

Она какое-то время с удивлением смотрит на его лик на большом мониторе в своем кабинете. Когда она решает подтвердить согласие кивком, Антон Поляков уже отключился.

Татьяна Урова задается вопросом, стоит ли ей позвонить и отказаться от встречи, ведь по тону ей абсолютно ясно, что это будет значить. Она уже уничтожила Лидию, своего виртуального двойника, свой последний эротический аватар, свою вторую, искусственно созданную личность из параллельной, экзотически окрашенной жизни с консархом, который — впервые за все время ее пребывания на этом посту — несколько дней не появлялся у себя в кабинете… Хоть это и понятно, учитывая известие о внезапной смерти его жены Софии от обширного инсульта, такое поведение для консарха не характерно.

Татьяна Урова закрывает глаза, как она это делает в судьбоносные моменты, и всей своей женской и политической интуицией чувствует, что — так же, как и у Карана, звезда ее нежного «консархито» Славена Паканского начинает закатываться, терять свой блеск и резко приходить в упадок, а звезда Антона Полякова сияет все ярче, и в одно мгновение понимает, что если она не примет высокомерное предложение эгоцентричного бисексуального бюрократа о приватной встрече, эта звезда в самое ближайшее время грозит сжечь и испепелить ее.

Точно так же, как было с Эмилианом Контевым, бывшим консархийским биржархом, ее давним тайным любовником и финансистом, о ярком сиянии звезды которого она позаботилась лично. И потом, после его грубого и беспричинного разрыва с ней, лично обзвонив мировых финансистов, используя персональные коды связи, к которым она имела доступ по службе, именно она помогла его звезде упасть и погаснуть…

Она понимает, что ее жизнь скоро пойдет по новому направлению, совершенно противоположному тому, по которому она еще недавно искренне хотела идти. Она понимает в то же время, как прочно в нее проникла консархия, что она переполняет ее и управляет ею, как живое существо, которое, думает она, питается ею самой, ее бытием, ее судьбой, самой ее жизнью.

Горечь охватывает ее в одно мгновение.

На краешке глаза появляется прозрачная капля, но она не позволяет ей скатиться по щеке и энергичным движением вытирает ее.

Она глубоко вздыхает, отгоняет последние мысли об упущенной возможности, потому что хоть и знает, что это путь в никуда, но все равно говорит себе, что все ее возможности связаны с ее карьерой. Как всегда в ключевые моменты своей жизни, она профессионально фокусируется на себе — и начинает готовиться. Сначала невольно, затем все более профессионально в ней снова оживает ее альтер эго, которое теперь предстает в совершенно новом и неожиданном виде.

Единственное, чего не было у нее ни в тот момент, ни когда-нибудь после, — это столь некогда частого побуждения то к спонтанному, то вообще к какому угодно оргазму. Она становится чистым профессионалом, бесполым, бесчувственным.

Такой, — подумалось ей, — она в сущности была всегда.

80.

— Ваше Превосходительство, — осторожно начинает Джамбаттиста Буонависта, когда на экране появляется ухоженное, серьезное лицо министра Халифата Ясина бин Хашеми, — Вы сказали, что инвестируете определенную сумму, а не что дадите кредит. Мы не можем принять кредитные обязательства.

Иннокентиус сидит в сторонке в своем сикстинском кабинете и, не в силах изменить ошеломленного выражения лица, замерев, следит за общением двух министров.

— Высокопреосвященство, — спокойно отвечает Хашеми, — кредит будет преобразован в депозит, как только вы выполните оговоренные условия.

— Но ведь мы уже сделали это, — терпеливо отвечает Буонависта. — Все ваши условия соблюдены, хотя Святому Престолу было совсем непросто…

— Все, кроме одного, — замечает халифатский министр по исламской глобализации, не проявляя особого интереса к жалобной песне Буонависты, — размещение мечети на самой высокой платформе консархии Корабля и Прибрежья. Это та консар…

— Я знаю, какая! — перебивает Буонависта, — мы и этим займемся. Я позвоню вам в самое ближайшее время. До свидания, ваше Превосходительство!

— Мое почтение, Высокопреосвященство! — ответил бин Хашеми.

Только отключившись, кардинал Буонависта немедленно просит соединить его с гиперепископом Каллистратом из консархии Корабля и Прибрежья.

— Ваше гиперблаженство, — говорит Буонависта командным тоном после обмена вежливыми приветствиями и выражениями уважения. — Послушайте меня внимательно! Вы должны согласиться на возведение исламского храма на самой высокой площадке капитального здания вашей консархии. Как я вам уже объяснил, это сбалансированная альтернатива, вы же понимаете, что…

— Да, но ведь… — пытается возразить Каллистрат, — мне даны гарантии… высшая европеальная верхушка…

— Ну, так считайте теперь, что они полностью отказываются от данных

Гиперепископ молчит.

— Вам ясно?! — громогласно вопрошает сикстинский кардинал у себя в кабинете.

— Ясно, ясно, — неохотно соглашается гиперепископ НОУЦ и, скромно поклонившись высокому сикстинскому сановнику, заканчивает неприятный разговор.

— Нет, так не пойдет! — неожиданно восклицает Иннокентиус после того, как изображение министра халифа исчезает с большого монитора в его кабинете. — Я больше не уступлю маврам ни пяди! Какой позор. А ведь мы победили их во время крестового…

— У нас нет выбора, Ваше Святейшество, — спокойно поворачивается к нему Буонависта, пронзая его таким острым взглядом, что понтимакс замолкает.

— Все равно, — уже более робко заявляет понтимакс, — я не уступлю.

Буонависта медленно подходит к столу Иннокентиуса.

— Уступишь, Святейшество, придется уступить, — грозно отрезает Буонависта. — Неужели тебе не ясно, что от этого зависит благополучие Сикстины.

— Нет, я ни за что не сдамся! — капризно кричит Иннокентиус своему шефу кабинета, встает с кресла и темпераментно поднимает вверх толстый палец, — Fiat justitia ruat caelum![17]

— Cadet lapis super caput vestrum caelum![18] — кардинал с таким гневом нагибается к понтимаксу, что Иннокентиус вынужден сесть в свое рабочее кресло и замолчать, побагровев лицом, пока Буонависта медленно и увесисто говорит: Еще как сдашься! Речь идет о высших интересах!

Папа, не моргая, смотрит на своего кардинала.

— И еще, — тем же тоном добавляет Буонависта, размахивая своим длинным костлявым указательным пальцем перед самым носом понтимакса. — Ты не едешь на освящение новой церкви в этой консархии!

— Почему планы изменились именно сейчас? — в страхе спрашивает Иннокентиус.

— По тем же причинам, — холодно отвечает кардинал. — Ради высших интересов. А в чем состоит высший интерес Сикстины, лучше всех знаю я.

— Мне тоже ведомо, в чем состоит высший интерес, — пытается взбунтоваться Иннокентиус.

— Vos sciebas quid sunt humiles passiones. Vorax!![19]

81.

Антон Поляков ведет аудиовизуальный разговор со Слободаном Савиным, лучшим мультимедийным художником в консархии и за ее пределами, которому он заказывает свою голографическую фантазию, и, услышав звонок гостя, нажимает кнопку, командуя открыть двойную электронную дверь в своем кабинете, оформленном как просторная нью-йоркская квартира с окнами, великолепный вид из которых имитирует вид из окон жилого комплекса «Дакота», выходящих на Центральный парк с его переплетением прогулочных дорожек и россыпью прудов — и в тот же момент останавливается, раскрыв рот от удивления.

Перед ним стоит женщина-мужчина с уложенными зализанными волосами и пробором с левой стороны, нечто в костюме в чуть заметную белую полоску, в белой шляпе с загнутыми полями и черной шелковой лентой и в черно-белых ботинках для гольфа с перфорацией…

— Добрый день, Биржарх, — узнал он голос Татьяны Уровой, — я пришла на встречу с вами.

— Ой! — тут же принимает игру Поляков. — Мне кажется, мы с Вами уже виделись!

— Нет. Это наша первая встреча. Меня зовут Ян Уров.

Поляков оставил коммуникатор на диване рядом с собой, совершенно забыв, что он включен, и полез рукой в карман пиджака, нащупывая в кармане свой второй, биогенетический член.

— Добро пожаловать, господин Уров, — говорит Поляков андрогинному посетителю.

За разговором и всем остальным следит Слободан Савин, остолбеневший от удивления. И от охватившего его огромного и полнейшего разочарования…

82.

Официальная мультимедиа ЦКМ в прямом эфире показывает на уличных голограммных экранах по всей консархии Корабля и Прибрежья торжественное освящение впечатляющего здания собора «Изгнания Мессией Сребролюбцев из Храма». Слободан Савин смотрит трансляцию церемонии в тишине своей мультимедийной студии. Колокола десяти колоколен нового сооружения гремят на самой высокой платформе огромного здания Корабля, которое теперь стало значительнее и выше и, увенчанное огромным куполом нового храма, сияет и звучит новым громогласным полифоническим звоном, доносящимся далеко, вплоть до разнообразных соседних консархий.

Пока продолжается ритуал освящения, которым руководит предстоятель НОУЦ Блаженнейший гиперепископ Каллистрат, голографическое изображение, распространяемое средствами центральной мультимедийной службы консархии, с подчеркнуто низкого ракурса фиксирует консарха Карана с необычным, как кажется на первый взгляд, достойным выражением лица, а сразу за ним — высокого официального представителя Сикстины кардинала Буонависта, который с папского престола новой церкви, держа архиепископский посох в левой руке, правой рукой не перестает делать крестообразные движения открытой ладонью на латинский манер, благословляя всех вокруг, затем камера переходит к фигуре высокой европредставительницы Евы фон Хохштайн, которая, заметив направленный на нее объектив, в этот самый момент с улыбкой, к счастью, весьма сдержанной, машет в камеру, при этом продолжая с любопытством следить за ритуалом, который с торжественной литургической торжественностью совершается настоятелем Независимой ортодоксальной униатской церкви, двойным господином Каллистратом.

Впервые в шаге позади Карана не следует его супруга, первая дама консархии благородная София Паканская, хотя камеры этого факта не фиксируют. Присутствует шеф кабинета консарха Татьяна Урова, у нее теперь новыйlook, она с короткой мужской стрижкой на пробор и в темном костюме с выглаженными до стрелок брюками, а рядом с ней — единственный кандидат в председатели биржи консархии Антон Поляков, который по этому случаю появляется с красно-желтым локоном и шарфом такого же цвета и дизайна, выполненном в духе официального флага консархии. Войдя, Поляков подходит к Консарху и со снисходительным поклоном, при котором со лба спадает его двухцветный локон, молча выражает свое сочувствие, при этом взгляд Карана равнодушно блуждает где-то над склоненным кандидатом в Биржархи, давая ему, помимо прочего, понять, что надо поскорее завершить спектакль с выражениями почтения и соболезнования.

Мультимедийные камеры фиксируют властное, невыразительное лицо Консарха, в погасшем взгляде и вообще в манере держаться которого только Слободан Савин обнаруживает то, что его поражает и что никто другой не может заметить, а тем более понять. Драма в душе консарха, которую видит только он, настолько занимает его, что он даже не замечает только что пришедшего на его коммуникатор сообщения от Юго…

Ноздрями, которые медленно и ритмично расширяются и сужаются, Каран вдыхает ароматы мирра, которым во время проведения ритуала освящения церкви был помазан алтарь и часть новых церковных реликвий, а еще запах ладана из нескольких кадильниц, и неожиданно, в кульминационный момент церемонии освящения, когда внутри собора торжественно раздается «Благословенно и знаменано», как человек, которому вдруг в одночасье становится все равно, идет и, сопровождаемый взглядами всех присутствующих, направляется к выходу из нового грандиозного храма.

Голографическая трансляция, нацеленная на широкую аудиторию консархии не показывает этого ухода ключевого лица. Из своей мультимедийной лаборатории Слободан Савин переключается на частоту внутренней консархической службы передачи голографических изображений. Только часть присутствующих, служба наблюдения и Слободан Савин могли

— Беру руководство на себя. Впредь слушайте только мои указания! — все операторы и режиссеры официальных мультимедиа услышали произнесенный строгим тоном приказ и узнали голос начальника Управления наблюдения Консархийской гвардии.

Руководство официального мультимедиа консархии получило инструкции от Управления наблюдения о том, что момент, когда Каран покидает церковь, не должен транслироваться по официальным каналам мультимедиа СКМ. Для консархийской публики Каран все еще присутствует на церемонии.

В своей мультимедийной лаборатории Савин следит за реакцией консархийских чиновников и иностранных гостей, наблюдая за выражением их лиц, одного за другим. Каллистрат лишь на мгновение незаметно бросает взгляд на уходящего консарха, но быстро возвращается к церемонии, которой он руководит. Савин приближает изображение и сосредотачивается на довольном взгляде консархийского Аполлона, потом на лице сикстинского представителя Буонависты, который обменивается удивленными взглядами с Евой фон Хохштайн.

Слободан Савин опускает взгляд. Основная часть присутствующих может лишь смутно догадываться, что случилось с консархом после внезапной потери жены, и только Слободан Савин точно знает, что происходит в голове его школьного друга Славена Паканского.

Передача, не считая ухода консарха, проходит гладко, поскольку, согласно конкретным указаниям начальника Управления наблюдения, больше снимались действия гиперепископа Каллистрата и его сотрудников, и лишь иногда общим планом показывали людей, заполнивших новую соборную церковь НОУЦ, и крупными планами некоторых неизвестных посетителей и детей, а из важных гостей в основном кардинала Буонависту, иногда Еву фон Хохштайн, иногда и других участников церемонии, среди которых все чаще, следуя указаниям начальника Управления, камеры фокусировались на счастливо улыбающемся лице Антона Полякова.

Славен Паканский, он же Каран Великий, Принцепс и неприкосновенный властитель консархии с отсутствующим выражением лица постепенно отдаляется от Церкви «Изгнания Мессией Сребролюбцев из Храма», выходит из круга Корабля, распускает личную охрану из консархических гвардейцев, отказывается от предложения Даниила, своего Первого дворецкого, проводить его, так что тот лишь успевает шепнуть: «Тело мадам исчезло, ее молекулы два часа назад смешались с атмосферой консархии», на что Паканский не обращает никакого внимания, а лишь забирает у него черный портфель и, приказав свите оставить его совсем одного, направляется к берегу реки, а там, уже отрешенный от всего и равнодушный к окружающей реальности, которую он больше не хочет видеть, садится на скамейку на берегу Вардаксиоса, открывает портфель и включает расположенный в нем голографическийплеер, активируя командуширокой проекции.

Широкий экран! — говорит он с улыбкой на лице, и в тот же момент в пространстве над рекой, продолжающей течь вяло и безразлично, открывается широкое облако голографического изображения, в котором движется черно-белый мир, с мельчайшими подробностями созданный его бывшим школьным приятелем. Движутся лица прохожих из далекого прошлого, видны прибрежные кварталы, рыбаки, забрасывающие удочки в глубокую воду, эхом отдаются озорные крики детей и подростков, ныряющих и плавающих в водах теперь уже быстрой реки, плеск реки становится все громче, а до ноздрей Славена Паканского доходит ее забытое дыхание, запах водорослей, разносящийся изголографического шестимерного обмана, который виртуозно создал мастер голографии Слободан Савин в своем давно заказанном шедевре. На своем лице Славен почувствовал легкое касание теплого весеннего ветерка, дующего из прошлого, и привлеченный волшебством мастерски созданнойретро-иллюзии, забыв, что он Каран, и оставив позади все мифы и претензии жизни, которую он вел до сих пор, он раздевается и, оставшись в чем мать родила, словно находясь в собственной ванной, он стоит на набережной в центре своей консархии и, вернувшись в детство, вновь став ребенком, под равнодушными взглядами нескольких любителей коктейлей с марихуаной и других психотропных напитков фирмы «Колегнар», Паканский шагает во влекущую его иллюзию, которой он хотел отдаться полностью и навсегда.

83.

СМИ сообщили о понесенной тяжелой утрате. Официально объявлено о смерти Карана Великого, консарха «здоровое сердце», у которого, как говорилось в траурных выпусках новостей консархийских средств массовой информации мультимедийным сообщениям, «от горя в связи с безвозвратной утратой любимой супруги неожиданно остановилось большое и горячее сердце»…

Официальные похороны прошли в мавзолейнойусыпальницев виде пирамиды, специально построенной для первого консарха Корабля и Прибрежья, после того как Совет консархии по сокращенной процедуре избрал несостоявшегося биржарха Антона Полякова полноправным преемником покойного. Присутствие папского нунция и европредставительницы Евы фон Хохштайнсимультанноиспользуется для проведения его интронизации и для немедленного выражения признания личности нового консарха двумя важнейшими европеальными институтами, универсальной Сикстинской церковью и Европеальным Союзом как гражданской структурой конфедерации консархий. Аудиенция широко транслировалась по центральному консархийскому мультимедийному каналу.

Чего общественность не знает, так это, что первым решением вновь назначенного консарха является подписание указа обалансировании храмовв Консархии Корабля и Прибрежья. В соответствии с ним на самую высокую платформу главного здания Корабля каждые три минуты поднимаются по очереди то новая соборная церковь «Изгнания Мессией Сребролюбцев из Храма» и раздается звон с десяти колоколен, то новая мечеть с десятью минаретами, с которых звучит соответствующийазан.[20]

Пролетая над городом на служебном самолете и впервые избегая контакта со своим местным любовником в обличье священнослужителя, Ева фон Хохштайн наблюдала за сменой храмов на самой высокой платформе по принципу качелей-балансиров — как это было определено в соглашении между заинтересованными домицильными сторонами. Она созерцает подъем и опускание храмов, и в ее взгляде Буонависта, сидящий в самолетном кресле напротив нее, читает решимость Евы энергично выступить за дальнейшую отсрочку перехода этой консархии из третьего во второй европеальный круг.

— Они еще не дозрели, — говорит взгляд европредставительницы, смотрящей на гигантское здание Корабля и на огромную доску-качалку с двумя храмами, расположенными на самой высокой платформе, которые, если смотреть на них с высоты, выглядели и функционировали как безупречное механическое устройство.

— Так и должно быть! — сказал Буонависта, глядя на личный коммуникатор, на котором он закончил писать благодарственное послание шейху Ясину аль-Хашеми, и откинулся к спинке удобного кресла самолета, который летел с реактивным шумом, в одно мгновение исчезнув из вида, направляясь на север континента, в Брюссельский дворец Европеального Союза, где его ждет Рудольф фон Пфеллер, чтобы за заслуги перед Союзом вручить ему орден Звезды первой степени с голубой лентой.

84.

Здравствуй, Старик,— гласит сообщение от Юго, про которое Слободан Савин вспомнил только что.— Улетаю в другое место. Я не один. Ее зовут Злата. Когда ты будешь это читать, мы со Златой будем далеко, в какой-нибудь другой консархии, где есть свобода полета. Остаемся на связи. Может быть, редкой, но меткой.☺

Как всегда.

Я тебя люблю.

Юго.

Пока Слободан

Он оставляет коммуникатор и идет в свою мультимедийную лабораторию.

По накопленному опыту он знает, что такая смесь боли и одиночества лучше всего побеждается трудом, а обманная сущность действительности — реальностью какой-нибудь самолично созданной иллюзии.

Он посмотрел в окно, не увидит ли сына, летящего куда-то по ночному своду. Ночь была ясная. На вершине горы четко выделялся ярко освещенный контур огромного креста. Сооружение, окутанное прозрачным облаком и вырываемое из темноты искрами многочисленных электрических разрядов, выглядит жутко. Затем его взгляд падает на залитое светом здание Корабля, крупнейшего объекта консархии, которое по случаю предстоящих рождественско-новогодних праздников, переливаясь десятками цветов и сотнями оттенков, сияет многочисленными огромными надписями:Merry Christmas! 2040! Happy New Year! The Ship, our consarchy!— а на самом его верху качаются очертания двух гигантских храмов.

85.

На нижнем, открытом этаже Корабля идет церемония интронизации нового Консарха, которому присвоеновладетельноеимя Тройной господин Пердикка IV. Он направляется к своему электромобилю. Сидя в огромном черном автомобиле, новый консарх, одетый в пурпурную тогу властителя, машет рукой в сторону многочисленных камер наблюдения, функционально перепрофилированных для осуществления текущей трансляции. По пустым улицам города тянется процессия черных лакированных электромобилей, она проезжает через старейшие из триумфальных ворот города, потом торжественная колонна машин направляется к грандиозной статуе в центре консархии, уже успевшей преобразиться. В одночасье фигуру Славена Паканского сменила скульптура Пердикки IV, изваянная с подчеркнутым жестким выражением лица и достойными мужскими атрибутами под пышными складками тоги, и теперь даже знакомые с трудом узнали бы в статуе, изображающей брутального героя в энергичной правой стойке, бывшего финансового лидера, двуполого Антона Полякова.

В шаге позади него в той же скульптурной композиции, изображенный в такой же динамичной, но левой стойке, высится фигура его ближайшего соратника, держащего в вытянутой руке округлый скипетр, в котором сведущие люди сразу узнают бионический член Антона Полякова. Этот членоносец в скульптурной композиции олицетворяет новое явление в общественной жизни Консархии, персонаж, который официально сначала в академической, а потом и в мультимедийной среде и в пропагандистской деятельности Консархии именуется какБлагородный Ян Уров, новый борец за полное равноправие между тремя полами и всеми возможными сексуальными ориентациями.

86.

Слободан Савин посмотрел в окно своей многоэтажки и внезапно вдалеке увидел Юго и Злату юзернейм Мегленскую, развлекающихся скейтерским слаломом вокруг движущихся памятников, а потом и перед померкшим крестом, расположенным на вершине ближайшей горы и возвышающимся над совершенно темной резиденцией первого консарха, его друга детства Славена Паканского. Он понимал, что спит, потому что только во сне воздух над консархией был чист и прозрачен, и взгляд беспрепятственно достигал вершины горы…

Слободан Савин услышал сигнал, сопровождающий появление нового сообщения на коммуникаторе, и этот сигнал отвлек его, тупо уставившегося в точку на стене, на которую проецировались неподвижные тени, отбрасываемые ночными огнями недвижной консархии. Он неохотно открыл сообщение. Но прочитанное заставило его широко открыть глаза, и поначалу он не поверил тому, что увидел. Он вскакивает с кровати и включает большой монитор в своей мультимедийной лаборатории. Несколько раз он проверяет подлинность, затем достоверность полученного от консархийской биржи сообщения, подтверждающего перевод новых акций. На экране цифрами и прописью было написано количество акций, переданных в его владение, делавшее его богатейшим акционером консархии.

Отправителем акций значилось частное лицоС. Паканский.Передачу акций одобрил:Я. Уров.

И что теперь делать с таким богатством?

После первоначального остолбенения Слободаном Савином вновь овладело прежнее расстройство.

Он берет себя в руки, с трудом встает, возвращается в свою лабораторию и ищет биржевой номер Юго. Потом переводит всю только что полученную сумму на его счет.

— Может быть, — подумал он, — это поможет ему перестать летать. От этой мысли он запнулся и, поразмыслив, закончил ее для себя — по чужим местам.

— Может быть, — повторял он про себя, — если не сейчас, то когда-нибудь Юго приземлится здесь, дома.

Если вообще это дом хоть для кого-нибудь.

87.

Слободан Савин берет электронный прибор, бросает его на заднее сиденье своего электромобиля и едет в самое дальнее место вверх по течению реки, почти до самой границы с другой консархией на западе, где вода такая же густая и грязная, но по крайней мере не воняет так невыносимо, как в центральном водотоке Консархии, где ее приходится химически ароматизировать. Он достает прибор, переключает питание с аккумулятора на солнечную батарею и запускает шестимерную проекцию, в которой он воссоздал свой сон…

С одной стороны сначала тихо, потом громче послышался шум подступающей воды. То же самое происходило и на другой стороне, шум бушующей воды быстро нарастал до тех пор, пока на горизонте, сначала с одной, потом с другой стороны реки, не появилась огромная волна, необыкновенно быстро катившаяся к тому месту, где находился Савин. Гигантский поток несет с собой тревожные порывы ветра, чистым запахом и дождем налетающих брызг омывает лицо и взъерошивает волосы. Изображение устрашающее и величественное одновременно. На огромной скорости до Савина надвигается яростный рев, и с обеих сторон неотвратимо приближаются две огромные, пятидесятиметровые стены воды. Он не был уверен, был ли кто-нибудь еще свидетелем этого впечатляющего зрелища.

Хотя он знает, что это шестимерная голографическая иллюзия, которую он месяцами создавал для своего приватного мультимедийного комикса «Авгиев дом», он с неописуемым волнением наблюдает, как высокие воды поглощают все окрестности.

Он перестает дышать.

Сердце колотится где-то в горле.

Прежде чем его поглотит стена воды неимоверного облика, размера и мощи, Слободан Савин набирает полные легкие воздуха, чувствуя, что огромная волна — это очистительный образ, которого не следует бояться. В это время потоки воды, идущие с девяти сторон, яростно сомкнулись высоко у него над головой. Удар воды никак на него не подействовал, даже не сдвинул с места… разве что усилил возбуждение, которое и так захлестывало его изнутри. Он мог свободно дышать под высокими и прозрачными водами, смывающими все перед собой, всю грязь, весь мусор, кости и трупы, отравляющие воду, копившиеся по меньшей мере целое столетие. Над головой Слободана Савина, подгоняемые сильным течением, вертясь в водоворотах, мчатся бюсты, рваные знамена, ружья и штыки, и потом, по мере наступления потока высоких и мощных вод, он со все возрастающей скоростью несется по городской части консархии Корабля и Прибрежья, где очищающие воды тащат за собой массивные ионические колонны, венки и

Потом огромный поток воды пронесся, и через мгновение все успокоилось.

Окрестности выплывают из мифического потопа. Когда вода отступает, здание Корабля обретает свой первоначальный вид. Оно напоминает большой океанский лайнер меньших размеров, имеющий всего три палубы и две больших цистерны в красно-желтых полосах, напоминавшие две большие трубы, расположенные на верхней палубе.

Вода в текущей рядом реке чудесным образом становится прозрачной, исчезают набросанные вокруг кучи мусора и грязного пластика, а вокруг начинает разноситься запах луговых цветов и становится слышно щебетание птиц и жужжание пчел. Воздух становится легким и чистым, Слободан Савин закрывает глаза и вместо того, чтобы начать дышать, готовит удочку, молчит и просто устремляется в свое голографическое творение, личную, многомерную, полностью анимированную фантазию «Авгиев дом». И тут он замечает Эну, растянувшуюся во весь рост своего обнаженного красивого тела на небольшом песчаном пляже у реки, как она это делала раньше, сразу после того, как занималась с ним любовью. Она молода, невинна и прекрасна, чиста, как вода, вновь текущая рядом с ее маленькими стопами. За поворотом он замечает рыбака и, подойдя поближе, узнает отца с длинной удочкой из тростника, сгибающейся под тяжестью только что пойманной рыбы. Югослав Савин вытаскивает удочку, и его лицо светится от радости из-за крупного улова. Он, молодой и статный, поворачивается к сыну и весело говорит ему: Хорошо, сынок, опять клюет! и возвращается к своему веселому занятию.

Слободан Савин чувствует себя счастливым.

Кто еще, — думает он, — кроме меня самого отныне — жил не в чужой, а в своей собственной реальности!

(Скопье, 2013–2015 гг.)

Примечания

Благословен Каран Великий, консарх Корабля и Прибрежья реки Аксиос! (лат.)[Здесь и далее примечания автора.]

Блаженнейший (лат.)

Мир тебе (арабск.)

И тебе мир (арабск.)

С тобой все в порядке, дорогой?

О, фантастика.

Это метафора, Калли?

Непереводимая игра слов.

О, Калли, ты сводишь меня с ума. Весь мой Брюссель у тебя под ногами. Пока, детка! До скорой встречи!

пребудешь ты, Европа, проклятой и треклятой блудницей вавилонской (макед. нар. песня).

Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?

Мы придем, Европа, наша мать родная! (Гимн консархии).

Конституция Европеального Союза с директивами.

А это еще что? (нем.)

Английские слова овца (sheep) и корабль (ship) произносятся похоже.

цитата из рассказа Димитара Солева (1930–2003) «Деревянный мост детства» (прим. перев.)

Да свершится справедливость, даже если небеса упадут! (лат.)

Пусть камень тебе на голову упадет! (лат.)

Тебе ведомы лишь низкие страсти. Обжора! (лат.)

Призыв к молитве.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге