Когда зацветут яблони

Глава 1

Алсу Идрисова

Когда зацветут яблони

© А. Идрисова, текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Не жди от природы милости, сам садочек сади, сам и вырасти.

–Мам! Вылезай! Приехали они!

– Иду! Ах ты господи… Самовар поставь пока!

Катерина Ивановна, близоруко щурясь, набирала квашеную капусту из деревянной кадушки. Над головой ее в такт шагам Лизаветы, суетившейся в кухне, немилосердно скрипели половицы. Иссушающая жара держалась уже несколько месяцев, и старенький деревянный домик, выстроенный еще до революции, жалобно кряхтел от высасывающего соки изнурительного зноя.

В подполе горела всего одна тусклая лампочка, освещавшая шаткую лесенку с крутыми неудобными ступеньками. До угла, где теснились кадушки с маринованными огурцами, капустой и грибами, света лампы уже недоставало, и Катерина Ивановна ориентировалась не столько по памяти, сколько по ядреному запаху, витавшему вокруг кадушек с соленьями.

– Кажись, эта без укропа, – решила она, набирая голыми руками прохладную хрусткую капусту. Любую другую – с клюквой, семечками укропа ли – Юра не признавал. А ей очень хотелось побаловать сына, всегда любившего подсолониться.

Юра – двадцатипятилетний сын Катерины Ивановны – жил в городе и приезжал к матери только на выходные да в отпуск летом. Он работал электриком и был на хорошем счету у начальства – исполнительный, немногословный, толковый работник. Катерина Ивановна очень им гордилась.

Другое дело – Лиза. Лизавета. Лизонька. За старшую дочь у Катерины Ивановны всегда болело сердце. Она была совершенно неприспособленной к жизни и в свои двадцать восемь казалась пятилетним ребенком, заплутавшим в лесу. После короткого брака, окончившегося разводом, Лиза вернулась в дом к матери – с годовалым Никиткой на руках. Все попытки матери устроить дочь на работу оканчивались слезами и обидами Лизы.

– Что я буду на этом твоем хлебзаводе делать?! – возмущалась она. – Так и скажи, что ненавидишь меня и мечтаешь, чтобы мы с Никиткой уехали!

– Господи, да что ж ты говоришь такое? – пугалась Катерина Ивановна. – Не язык у тебя, Лизка, а помело – машешь им без разбору. Да на хлебзаводе ведь деньги платят, а за Никиткой я присмотрю! Все как у людей будет, пообтешешься, приоденешься, глядишь – и парень хороший найдется.

– Да вся жизнь впереди – успею еще наработаться. А если еще раз эту тему поднимешь – уеду к Юрке жить в город, – грозилась Лизка, – и сама приезжать никогда не буду. И Никитку не привезу.

– Напугала, ишь, – хмыкала про себя Катерина Ивановна. – А когда Юрка женится – обратно к мамке прискачешь ли че ли? Невестка уж тебя, дуру, терпеть не станет.

Уехать жить к Юрке – это, конечно, говорилось для устрашения Катерины Ивановны и служило последним завершающим аргументом в любом споре. Юра жил в маленькой комнатке в общежитии, и «переехать» к нему Лизка не могла при всем желании.

Впрочем, и самого желания что-то менять в своей жизни Лиза не выказывала. А уж когда Юрка заговорил о женитьбе, и вовсе «сдулась». Теперь она плакалась матери, что «все, мы для Юрки отрезанный ломоть, денег на праздники больше высылать не будет». И даже сама заговорила о том, чтобы уехать на заработки на север.

Когда-нибудь потом, разумеется. Не летом же ехать зарабатывать, когда вода в речке так прохладна и свежа, а в саду зреют сладкие ягоды, посаженные матерью.

– Ну когда уже невестыньку мою привезешь? Летом ведь обещалися! – спрашивала громко Катерина Ивановна у деревенской телефонной будки. Куры, неприкаянно бродившие вокруг телефона-автомата, испуганно шарахались в стороны от громкоголосой женщины, – Лизка-то на север собралась, давайте не тяните с приездом. Я вам баньку натоплю, пирогов напеку, в саду уже клубника первая пошла. Приезжай, сынок, приезжай.

– Да, мам, ты не суетись, не надо ничего, – неизменно отвечал Юрка. – Приедем еще. Она деревню не очень любит.

– Избалованная, значит, – горько подытоживала Катерина Ивановна, шмякая тяжелую трубку на рычаг. Та, не выдержав немилосердного обращения, жалобно тренькала. Понурившись, Катерина Ивановна шла домой – туда, где ее ждали нескончаемые дела и заботы.

Уже на излете знойного августа наконец была назначена дата «смотрин». Помолодевшая Катерина Ивановна носилась между кухней и залой и накрывала на стол. В яблоневом саду была жарко натоплена банька, испечены были самые вкусные пироги – с деревенским творогом, с грибами и картофелем, с капусткой. А в комоде, завернутый в белое вафельное полотенце, ждал подарок для невестки – кольцо, доставшееся Катерине Ивановне от собственной свекрови, ныне уже покойной, и тяжелый старомодный золотой браслет.

– Такое уже не носят, – фыркала Лизка. – Отдай мне. Сдам его в ломбард в городе, все деньги будут.

– Счас вот, ага! Не тобой куплено, не тебе и сдавать! – сердилась Катерина Ивановна. – Иди, не облизывайся на чужое добро. Я тебе серьги подарила из энтого комплекта. А это – невестыньке моей…

Катерина Ивановна закрыла крышку кадушки и, придерживая миску с капустой обеими руками, стала осторожно подниматься по скрипучим ступенькам. В горнице отчего-то стояла гробовая тишина, прерываемая лишь тиканьем старинных ходиков на стене.

– Чой-то затихарились вы там? – со смехом начала Катерина Ивановна, появляясь из погреба, и, обомлев вдруг, замолчала. Перед глазами ее возвышались крепкие белые женские ноги с широкими тяжелыми ступнями и неожиданно аккуратными пальчиками. Свободный цветастый сарафан, напоминающий клумбу с маками, гордо демонстрировал окружающим кругленький выпирающий животик.

– Эт-та еще что такое? – Катерина Ивановна всплеснула руками, едва не выронив злосчастную миску с капустой. Передав миску Лизавете и будто не замечая сына, распахнувшего объятия ей навстречу, она обошла невестку кругом, разглядывая со всех сторон, словно диковинную зверушку. – Это как называется? Это когда ж вы успели, а?! Ведь без году неделя как знакомы!

– А что такое без году неделя? – из-под полы цветастого сарафана высунулась умильная мордашка розовощекого мальчонки и хитро уставилась на Катерину Ивановну. – А это ты теперь моя бабушка, да? Пап, это моя бабушка?

– Какой папа? – до Катерины Ивановны еще не доходило, что мальчонка обращается так к ее сыну, Юре. – Мой сын еще не папка никому, ему двадцать пять годков всего, а тебе, поди… Господи, что ж это делается-то, а?! Ты кого привез, сынок? У нее ж живот на подбородок налез, не видишь ли че ли? Ты где эту бабочку нашел?! Глаза, живот и коса – вот она и вся!

Девушка, смущенно улыбаясь, жалась к Юре, словно ища его поддержки. Катерина Ивановна хоть и была в расстроенных чувствах, но сумела метко и быстро определить главные отличительные черты невестки. Огромные, в пол-лица глаза, напоминавшие по цвету переспелые вишни, ярко сияли на темном загорелом лице; длинная черная коса толщиной с мужской кулак была аккуратно заплетена и небрежно переброшена за спину, а срок беременности, судя по животу, уже давно перевалил за вторую половину.

– Коса-то – чисто змея у ней! – не то подивилась, не то посетовала вслух Катерина Ивановна. – Как зовут-то тебя хоть, невестынька?

– Ну ты даешь, мам! Кто ж так гостей встречает? – укоризненно протянул Юрка, загребая мать и сестру по очереди в объятия. – Даже Баба-яга – и та

– Как?! Алия? – в ужасе переспросила Катерина Ивановна, нашаривая рукой стул за спиной. – Она что, еще и черемиска?!

«Черемиска», улыбаясь, закивала головой и, к полной неожиданности всех присутствующих, с жаром поцеловала руки Катерины Ивановны. Несмотря на огромный живот, двигалась она с легкостью пушинки. Коса, достававшая девушке до пояса, била ее по спине при каждом шаге.

– Почему черемиска? Татарка она. – Юра оторвал от подола Алии мальчонку и развернул лицом к Катерине Ивановне и притихшей Лизе. – А это Роберт, наш сын, – с нажимом сказал он, сделав акцент на слове «наш».

Катерина Ивановна, помертвев лицом, молчала. Не такую невестку она хотела для сына – далеко не такую. Невесткой ей виделась девушка с русой косой и голубыми глазами, с тихим и ласковым голосом и милым сердцу русским именем. А тут такой срам! Чужая кровь, чужие традиции. И коса-то у нее эта – как змея. И татарчонок ее наглый какой, уже со стола пряник стянул.

– Вот, значит, почему не вез невесту, – горько вымолвила Катерина Ивановна, сурово глядя на сына, – Знал, что не ко двору придется черемиска твоя. Что ж не говорит она у тебя ничего? Немая, что ли?

Щеки на кругленьком, словно лик луны, лице девушки вспыхнули от стыда. С силой оторвав сына от стола, она привлекла его к себе, словно находилась в клетке со злыми тиграми и хотела защитить ребенка от хищников. Потом она развернулась к Юре и сказала ему что-то резкое на незнакомом языке. К удивлению Катерины Ивановны, Юра залопотал в ответ что-то оправдательное. Алия покачала головой и вышла из комнаты, не глядя ни на кого, и увела за собой сына.

– Ха! Ушла! Вот и познакомились, – хмыкнула молчавшая до тех пор Лиза. – Ну, братец, удивил так удивил. Ты на мать-то посмотри, до сих пор в себя прийти не может. Да, хороша Маша – да не наша. То есть Алия. То ли я, то ли не я! Что за имя такое, Господи. Еще и с нагулышем.

– Обыкновенное имя. Татарское. Не лучше и не хуже, чем Лиза, – шепотом ответил Юра, и Лиза поняла – он в бешенстве. Чем злее становился Юрка, тем тише он разговаривал – так повелось еще с детства, и кому, как не Лизе, было не знать об этом. – Имя это, если вдруг кому интересно, означает «Подарок небес», – в глазах Юры заметались молнии – этакие молнии-убийцы, освещающие самые темные и жаркие июльские ночи. Он сел за празднично накрытый стол, с беспокойством посмотрел в окно и снова повернулся к сестре и матери. – Нет, мама, она не немая, просто плохо говорит по-русски и немного стесняется. И мальчик этот – не нагулыш. Вдова она, мужа похоронила, осталась с сыном одна. Да, я тебя обманул – любит она деревню, сама оттуда родом. А не вез я ее сюда только потому, что знал: не понравится она вам. Вот только не вам с ней жить, ясно? А я для себя уже все давно решил. Извините – посоветоваться забыл с вами! – в голосе Юры зазвучали металлические нотки.

Женщины слушали, скорбно понурившись. Лизавета от злости кусала тонкие губы.

– Чем же взяла она тебя, сынок? Неужто в селе мы бы для тебя не подобрали хорошую девушку, без богатого приданого, а? – спросила Катерина Ивановна, с жалостью глядя на сына.

– А когда Лизку замуж выдавать будешь, ее приданое куда денется? – зловеще спросил Юрка, громыхнув тяжелым кулаком по столу так, что обе женщины вздрогнули от неожиданности, а в маленькой горнице за занавеской проснулся и заплакал Никитка. – Значит, так. Алия – моя жена. Обижать ее я вам не позволю ни словом, ни взглядом. А начнете козни против нее плести – смотрите у меня обе.

Он резко встал и вышел за дверь, громыхнув ею об косяк так, что со стены сорвалась картина с вышитыми цветами – творение Катерины Ивановны. Лизка, проворно вскочив с места, прильнула к окну, не обращая внимания на требовательный плач сына из комнаты.

– Мальчонка этот клубнику уже высматривает на грядках, – мигом наябедничала она матери. – А девка стоит – будто плачет, Юрка ее лицо в руках держит и говорит что-то. Дождь там накрапывает – он ее пиджачком своим укрыл. Интересно, они что, правда пожениться успели?

– К ребенку иди! Вона надрывается как, не слышишь ли, че ли? – прикрикнула на дочь Катерина Ивановна. Дождавшись, когда обиженно поджавшая губы Лизка скроется в комнате, она подошла к окну и выглянула в сад.

– Ночная кукушка всегда дневную перекукует, – горестно заключила она, наблюдая за молодой парой из окна. – Господи, Господи!.. Ведь видный парень такой, и в школе учился прилично, а вот поди же – свернул на кривую дорожку, с черемиской связался. Вздурила она ему голову, не иначе. Ох, грехи мои тяжкие! Знать бы хоть, от Юрки пузата али нет. Лизка, щи неси на стол да язык прикуси свой змеиный. Ты своего брата знаешь – у него слова с делом не расходятся. Сиди и улыбайся, поняла?

– Поняла, – сердито отозвалась Лизка, появляясь из комнаты с ребенком на руках. – Только черемиску эту я выведу на чистую воду, вот увидишь! И всю ее хитрую монгольскую сущность Юрке открою. Вот и посмотрим тогда, кто ему дороже!

Глава 2

– Чижало им жить будет, Лизка, сердцем чую. Чижало! – в сердцах сказала Катерина Ивановна, наливая себе пятую чашку чая из пузатого самовара. – Не понимает она наших традиций. И Бог у нее в душе не наш. Свой, Магометанский. А до нашего, поди, и дела ей нет.

– И не говори! – Лизка с опаской взглянула на дверь, опасаясь появления брата, и, понизив голос до шепота, доверительно сообщила: – Видела я, как она на тебя смотрела, когда ты иконку ей поднесла для поцелуя. Явно ведь не понимала, что делать надо. А ручки тебе лобызать при встрече кинулась, подлиза такая!

– Этак она и уборку в Пасху затеет, – разволновалась Катерина Ивановна. – Надо будет Юрке-то сказать, чтоб хоть он…

– Ха! Юрке сказать, – передразнила Лизку мать. – Отрезанный он уже ломоть, мам, обратно не приставишь. Околдовала она его – пропал парень! Слышала, как он по-басурмански уже болтает? А она по-русски только «Спасибо» и сказала, когда ты браслет ей подарила. Лучше б мне его отдала – все равно эта гордячка носить его не будет!

– Будет – не будет – это уж не мое дело! И передается он от невестки к невестке, мне еще его твоя бабка дарила, а ей – ее свекруха. Да и как было не подарить? Юрка и так на меня глазами зыркает. И шепотом мне сказал еще: «Это она, говорит, меня заставила сюда приехать. И подарок тебе приготовила, и радовалась, как ребенок, что маму мою увидит». Вот, мол, какая хорошая у меня жена, а ты ей козью морду строишь!

– А что за подарок-то? – полюбопытствовала Лизка.

– Ой, Лизка, такой набор красивый! Коробочка такая, а в ней на бархатке ложки и вилки мельхиоровые лежат! – радостно сказала Катерина Ивановна. – Да я вот сейчас и открою. Они из баньки выйдут – и за стол сразу, а мы…

– Ты погоди-ка ложки вынимать! – оборвала ее Лизка, хмурясь. – Не

– Это как это скоро замуж выйду? – заклокотала Катерина Ивановна, почуяв неладное. – Лизка, ты от матери ничего не скрывай! Говори правду-матку: есть кто у тебя на примете али нет?!

– Ой, да ну что сразу с расспросами лезть… Это я так сказала, в перспективе, – туманно ответила Лизка, выглядывая в окошко. – Все, идут, тссс! Ни слова о нашей черемиске, а то братец нам головы оторвет!

– В перс-пек-ти-ве, – шепотом повторила сбитая с толку Катерина Ивановна. Неспроста Лизка тему закруглила, ох, неспроста! Надо бы к ней присмотреться получше, да когда там… – дел у Катерины Ивановны было невпроворот.

В пять утра Катерина Ивановна поднималась и шла доить корову Зойку и выгонять ее на пастбище. Месила тесто, сажала в печку высокий круглый хлеб. Сгоняла к озеру гусей и уток, готовила мешанку для кур и свиней, готовила обед. За одним делом следовало второе, третье, десятое. Дела шли друг за другом, в четком армейском порядке, отточенном целыми годами. И в годах тех была вся человеческая жизнь.

Лизу не будила – жалела. Никитка часто плакал по ночам, поднимая мать, и Катерина Ивановна давала дочери выспаться. Она старалась делать свои дела бесшумно: ходила по дому на цыпочках, шикала на слишком громко требовавшего еду кота Василия или вовсе выгоняла его на улицу – «Ступай мышей ловить, дармоед». Ставни в горницах тоже не трогала, и до самого полудня в доме царил зеленый полумрак.

Лизка целый день проводила в доме или лузгала семечки в тенечке в саду. В сельский клуб она после своего приезда не вышла ни разу, на гулянки ее тоже уже не звали. За кого и когда она собиралась замуж – было для Катерины Ивановны великой загадкой.

После обильного застолья, продолжавшегося часа два, Катерина Ивановна взглянула на свою невестку другими глазами. Нет, конечно, в одночасье она ее не полюбила, но было в этой чужой для нее женщине что-то такое, что вызывало бесспорное уважение. И первое, что отметила Катерина Ивановна, – это легкий характер своей невестки.

– А ты, верно, обижаться совсем не умеешь! – сказала она, глядя на позабывшую все обиды Алию. – Кукситься не стала, молчуньей не сделалась. Молодца! Лизка моя, если обидится – клещами слова не выманишь! – посетовала она, но, увидев выразительный взгляд дочери, предпочла замолчать.

– Обижаться нельзя! Нехорошо это, грех! – в словах девушки слышался легкий акцент – впрочем, ничуть не портивший ее речи и не искажающий смысла сказанного. – Вы на мою нэнэй[1] похожи. Она меня ругала – и все правильно ругала, за дело! Чтобы я человеком росла! Даже крапивой иногда… – не сумев подобрать слово, она выразительным жестом изобразила порку и сама же весело рассмеялась собственным воспоминаниям.

Лизка с отвращением смотрела на брата. Господи, что можно найти в этой черной дуре? Разговаривать толком не умеет, только рот кривит и ржет. Волосья на голове отрастила – хоть зад ими подтирай! А этот в рот ей глядит как цуцик. Еще и ублюдка чужого на колени себе посадил и сыном своим называет. Вообще очумел!

А она, Лиза, в свои двадцать восемь – еще красавица. Тонкая талия, белые ручки, длинная лебединая шейка. И – одна! И Никитка ее безотцовщина теперь.

– А нэнэй – это кто? – громко спросила она, с отвращением глядя на Роберта. – Няня, что ли?

– Это бабушка, – пояснил Юрка. – Лизок, плесни чайку, а?

– А ты жену свою попроси! Пусть зад свой оторвет от стула и матери поможет! – зло ответила Лизка, поднимаясь. – Или у них это не принято? – И, едва не опрокинув лавку, она убежала в комнату.

Алия опустила голову и промолчала. После обеда она также молча убрала всю посуду со стола и перемыла все чашки и ложки в тазу на кухне. Потом попросила у Катерины Ивановны ведро с тряпкой и принялась мыть пол. И мыла до тех пор, пока это не увидел выходивший покурить Юрка.

– А потом он у нее тряпку с ведром забрал и сам стал полы намывать! – делилась Лизка переживаниями со своей лучшей подругой Грушей, сидя вечерком на завалинке и лузгая семечки. – А ей велел идти и отдыхать – он, мол, сам все что нужно сделает. Еще и матери выговорил – зачем, мол, дала ей такое тяжелое ведро, она ребенка нашего ждет. Мне, когда я беременная ходила, полы никто не мыл – и ниче не отвалилось у меня! – Она зло сплюнула на землю.

Грушка – разбитная женщина лет сорока, в красном сарафане в белый горох и в галошах на босу ногу, смотрелась на фоне тщедушной Лизы ее ровесницей. Она легко подтолкнула Лизку в бок и рассмеялась:

– А ты, поди, обзавидовалась! Подумаешь, полы помыл разок. Молодец, мужик! А ты чего скуксилась, не пойму? Жалко брата черемиске отдавать? Так все равно отдавать придется, Лизок. Не твой он. Не твоя собственность.

– Да если бы она человек была нормальный, я бы слова не сказала! – вскинулась Лизка. – Всех околдовала в доме. И Юрка ее любит, и мамка уже ахает и охает: «Какая хорошая у меня невестка». И Никитку она на руки взяла – он сразу и успокоился, а у меня орал как резаный, пупок наревел с луковицу! Одна я как неприкаянная на этом свете! – она закрыла лицо руками и всхлипнула.

– Замуж тебе надо, Лизавета, – заметила снисходительно Груша. – Сразу прикаянной станешь. Оно всегда так, если у мужика объятья крепкие, – и она сладостно зажмурилась, как кот, объевшийся сметанки.

– За кого замуж-то? – зашмыгала носом Лиза. – Тут из мужского пола свободные одни старики да собаки, остальные все женатые уже, у всех семеро по лавкам скачут.

– А вон – гля, Котька Подгорный идет, – Груша схватила подругу за локоть. – Чем тебе не муж? Ля, ля, за щеку держится – опять, видно, поцапался с Клавкой своей! Ну, чем тебе не муж, говорю?! Пора Клавке и честь знать, не все же одной счастья женского хочется! – и она негромко, но по-мужски крепко свистнула: «Эй, Котька! Костик! Айда к нам!»

Глава 3

– Лизка! Ты чего тама делаешь? Я ж картошку три дня назад как прополола!

Катерина Ивановна, приставив ладонь к глазам, вглядывалась в дальний конец огорода. Участки в этом конце поселка располагались на пологом склоне, неторопливо сбегавшем к речке, и летом утопали в зелени. Катерина Ивановна была страстным садоводом – любая палка, воткнутая ею в землю, мгновенно начинала цвести и плодоносить – что уж там говорить о многочисленных грушах, яблонях и сливах, насаженных по всему периметру участка?

Но самая большая часть огорода была, разумеется, засажена картофелем. Картошка здесь считалась вторым хлебом: ее запекали в печи, жарили со сметаной и грибами, варили и даже ели в сыром виде, как яблоки. Катерина Ивановна, не разгибая спины, своими руками пропалывала картофельные угодья, поливала их в засуху и кропотливо, по одному собирала колорадских жуков. Доверить такое ответственное дело Лизке она не могла – а та в свою очередь и не рвалась помогать матери.

Представьте же себе удивление Катерины Ивановны, когда она увидела свою Лизу среди картошки! Судя по полусогнутой спине, Лиза пропалывала в огороде сорняки.

– Лизка! Кто ж на таком солнцепеке в огород выходит? Сгоришь ведь, как уголек! – Катерина Ивановна подошла

Да, это и в самом деле была Лизка. В большой соломенной шляпе и в открытом купальном костюме.

– Эт-та что еще такое?! – нахмурилась Катерина Ивановна, разглядывая дочь. – Ты бы еще раздетой в огород вышла! Прикрой срам-то, всех суседей небось переполошила своим видом, ворона этакая! Заборы-то, чай, не каменные.

– Здрасьте, Катерина Ивановна!

Катерина Ивановна вновь приставила ладонь к глазам и обернулась на звук знакомого голоса. Справа чинил свой прохудившийся забор сосед – Костя Подгорный. Чуть поодаль его жена Клавка с остервенением выбивала из ковра пыль и искоса поглядывала в их сторону.

Костик Подгорный был ровесником Юры – они вместе ходили в один класс и были лучшими друзьями. После окончания школы Юра подался в город, а Костя остался в поселке, устроился работать на кирпичный завод и женился на девушке из соседней деревни, Клаве.

Весь поселок знал, что Котька с Клавой живут как кошка с собакой – дело у них доходило до драк с вызовом участкового. У супругов подрастали трое красивых и весьма бойких мальчишек.

– Здравствуй, Костя, здравствуй! – приветливо начала Катерина Ивановна. – И ты работу затеял в самое пекло! И Лизке моей вот дома не сидится!

Клава по ту сторону забора сердито отбросила выбивалку на землю и, что-то пробурчав себе под нос, ушла в дом. Озадаченная странным поведением соседки, Катерина Ивановна перевела глаза на дочь и обнаружила, что та не сводит глаз с Костика – вернее, с его мускулистых плеч и крепкой, гибкой спины, на которой блестели капельки пота.

– Ах, бесстыжие твои глаза, а ну иди в дом, – чуть ли не прикрикнула Катерина Ивановна, подталкивая дочь в спину. – Ты чего удумала, а? Ты на кого глаз положила?! Он же женатый мужчина ведь, Лизка, постыдилась бы!

– Ну, мам, – лениво отозвалась Лизка больше для проформы, однако неожиданно повиновалась – направилась к дому. Но напоследок еще раз направила страстный взгляд на соседний участок.

– Котька! Я ж сказать забыла! – вдруг вспомнила Катерина Ивановна. – Юра жену привез! Приходите к нам под вечер с Клавой, да гармошку свою захвати! Песни будем петь! И детишек приводи, я им пирожков спеку с ягодами!

– Ладно, Катерина Ивановна!

– Ты смотри у меня, девка! – накинулась на дочь Катерина Ивановна, едва ступив на крыльцо. – Не уберегла своего мужика – а чужого не трогай! Нехорошо это, подло!

– Был чужой – станет мой! – протянула Лизка, растягиваясь на прохладных ступеньках под тенью старой яблони. – Ох, умаялась я в огороде! Буду тут до вечера лежать!

– Да у них же трое детишек подрастают, побойся Бога, Лизавета! – Катерина Ивановна боязливо перекрестилась. – Не бери греха на душу, не лезь к ним! Вона сколько свободных парней по деревне гуляет! Выходи вечерком на танцы да веди себя скромнее – все ж с дитем ты, не кажному мужику понравится это. А к Котьке не лезь! Увижу, что глаза свои пучишь, – так за косы оттаскаю, что мало не покажется, слыхала? Ступай оденься! Одежи тебе мало ли, че ли?! И брату с женой на глаза в таком виде показываться не смей!

Дождавшись, когда Лиза, тяжело поднявшись, скроется в сенях, Катерина Ивановна облокотилась на низенькие перила и выглянула в сад – там, укрытый от мошкары тонкой занавеской, мирно спал Никитка.

– Хоть бы к ребенку подошла! – в сердцах сказала Катерина Ивановна и тяжело вздохнула. – Эх, Лизка, Лизка!

Глава 4

Лизка с подозрением разглядывала длинные тонкие пластины теста, которые выходили из-под ножа снохи. Нож двигался быстро у самых пальцев, едва касаясь разделочной доски, выдавая сноровку и опыт в этом деле. Большой живот невестки колыхался в такт ее движениям.

– Эээй! Ты меня слышишь?! Я спрашиваю – что это?

Алия остановилась и, поправив белый платок на голове, обезоруживающе улыбнулась Лизе:

– Вкусно! Вкусно будет! Лапша! Суп!

– Поглядим-поглядим! – неодобрительно хмыкнула Лиза, брезгливо вытирая пальцы, испачканные мукой. – Лишь бы никто не отравился мешаниной твоей! Мы к такой еде непривычные! Слышь, а ты на каком месяце-то?

– А? – удивилась Алия. – На месяце?

– Ну, срок у тебя, говорю, какой?! – Лизка демонстративно закатила глаза. – Месяц, месяц какой, ну?

– Тебе-то что, Лизка? – Юрка вошел в кухню с двумя полными ведрами воды. – Что узнать хочешь? Мой ли это ребенок? Так узнай у меня.

– Вовсе нет. Просто интересно, – тут же вывернулась Лизка. – Ежу понятно, что твой. Вон как любитесь, даже людей не стыдитесь, – намекнула Лизка на нежничанья в огороде – эта сцена почему-то не выходила у нее из головы. – И что, она тебя вот этими червяками все время и кормит? Исхудаешь ведь совсем так! И заболеть недолго на такой еде.

– Не переживай, не исхудаю! – усмехнулся Юра, приобняв жену за широкую талию. – На еде, приготовленной с любовью, еще никто не заболел. Да, Алиюш?

Лизка с досадой прикусила нижнюю губу и вышла, не в силах смотреть на воркующего брата. Надоела эта парочка до зубовного скрежета – хоть бы уехали побыстрей. И чернявый этот малец ее… как его там? – всех замучил своими «Пиф-паф» над самым ухом. Хоть бы замечание сделала разбойнику своему.

– Это еще неизвестно, с чем она готовит, – зло подумала Лизка, уводя с собой в горницу хнычущего сына. – Может, и приворотного зелья подсыпала, чтобы ты, Юрец-дурец, далеко не убежал. А ты не играй с мальчиком! – шепотом сказала она Никите, гладя его по белокурой головке. – А то, чего доброго, тоже по-басурмански заговоришь! Слышишь, не подходи к нему даже! Таким же черномазым станешь!

– Не нравлюсь я им, я это чувствую!

Опустив руки на засыпанный мукой передник, в кухне тихо заплакала Алия. Обеспокоенный Юра засуетился вокруг нее.

– Не плачь, Алиюш, не плачь, пожалуйста! Помнишь, что врач сказал поменьше нервничать? Не надо плакать, ладно? Роберт заметит, волноваться будет.

– Юра! – Алия схватила его за руку, заглянула в глаза. – Уедем завтра? Пожалуйста! Я здесь не могу!

Юра задумался. На работе ему выделили двухнедельный отпуск, половину которого он собирался провести здесь, в деревне. Ему очень хотелось повидаться со старыми друзьями, искупаться в речке, в которой когда-то он плескался еще ребенком. Да и матери помочь надо – на Лизавету в этом плане надежды нет.

– Тебе кажется! – он постарался придать своему голосу убедительности. – Они тебя очень полюбили, мама сама мне сказала! А Лизка, она развелась недавно, – он понизил голос до шепота, – поэтому и ходит недовольная. Это не из-за тебя вовсе.

– Да? – Алия недоверчиво посмотрела на него. – А может быть, мы ее в город повезем? Там на работу устроится, с кем-нибудь познакомится.

– Нет, не надо, – слишком поспешно сказал Юра. – Ей здесь хорошо, с матерью. Да и не хочет она пока никуда устраиваться. Ребенок маленький, оставить не с кем.

Алия покачала головой в знак согласия. Материнский инстинкт в ней преобладал, поэтому нежелание оставлять ребенка на других было ей очень знакомо. Правда, самой Алие пришлось выйти на работу рано – после смерти первого супруга она, чтобы прокормить себя и маленького сына, устроилась работать в больницу медсестрой. Вернуться в родную деревню она не могла. Знала, что была бы там нежеланным гостем.

Алия с нежностью посмотрела на Юру. Какое счастье, что она его встретила! После смерти супруга Алия говорила себе, что больше никогда не выйдет замуж. Но Юра, который

– Красивая, – звал он ее из палаты, когда нужно было подать лекарство или сделать укол. И она, сама стыдясь своей радости, бежала на этот зов. Серые глаза его проникали в самое сердце, грели ее своим светом, размораживали заледеневшую душу, в которой давно уже царила зима. И хотелось снова жить и смеяться, любить свою работу и всех вокруг: сына, родителей, соседей по комнатке в общежитии, хмурых и ворчливых пациентов и строгого главного врача.

– Замуж пойдешь за меня, красивая? – спросил он спустя пару месяцев после выписки. И она, не раздумывая, ответила «Да».

Правда, видел в ее глазах Юра какую-то печаль, которую не мог объяснить. Поначалу он даже ревниво думал о том, что она вспоминает своего первого супруга. И лишь после откровенного разговора с женой ревность его утихомирилась. Алия скучала по родной деревне.

– За чем же дело стало? В отпуск выйду – сразу и поедем к твоим, познакомимся! – предложил Юра. И с удивлением увидел, как Алия, тихо склонив голову, отрицательно покачала головой.

– Нельзя мне туда, миленький, – прошептала она. – Мне туда путь отрезан. Навсегда.

Больше об этом они не говорили. Но с тех пор знал Юра – носит в своем сердце Алия какой-то тяжкий груз.

Бульон у Алии получился наваристым, прозрачным, янтарно-желтого цвета. И вываренное до готовности мясо, и лапша, и свежая зелень – все вместе это было восхитительно вкусно. Довольный Юра попросил добавки. И даже Катерина Ивановна одобрила:

– Очень сытно и вкусно, мы такой и не едали никогда. Спасибо! – сказала она и, помолчав, добавила: – Доченька…

Алия зарделась как маков цвет.

– Я еще пирог испеку, – пообещала она. – Бэлеш называется. Вкусно!

– А борщ готовить умеешь? – громко спросила Лизка, облизывая ложку. – Или там щи хотя бы? Надо уметь не только свои национальные блюда готовить!

– Лиза, – подал голос Юра с другого конца стола, – не начинай.

– А тебе, Лизка, не мешало бы поучиться у снохи, – наставительно сказала Катерина Ивановна. – Постояла бы, посмотрела, как она тесто делает – всякое учение в жизни пригодится.

– Ну вот еще не хватало, я в жизни такое варить не буду! Ладно, спасибо, пойду – что-то живот разболелся. – И Лизка, легко выскользнув из-за стола, помчалась во двор к Груше.

– Грунь! Груня! Ты где? – Лизавета влетела к подруге, раскрасневшись от бега. Сонная и недовольная Грушка, дремавшая после обеда, подняла помятое лицо:

– Фуф, напугала. Только в сон провалилась – ты орешь тут. Чего тебе?

– Груш, дай мне платье свое красное, пожалуйста! – зашептала горячо Лизка. – И помаду свою.

– А ты мне чего дашь? – прищурилась хитро Грушка. – Просто так ничего не дам, нет.

– А я яички тебе принесла, – затараторила Лизка, выгружая на стол из подола десяток куриных яиц. – Свеженькие, Грунь, только из-под курочки!

– Ох ма, – Груня поднялась и со вкусом зевнула. – Котьку таки решила охомутать, девка? Добре. Поплачет еще Клавка, ой поплачет, – мстительно сказала она, распахивая скрипучие дверки платяного шкафа. – Щас мы из тебя принцессу сделаем. А ну садись. И слушай внимательно, учить буду.

Глава 5

– Лизавета принарядилась, как я погляжу. Невестка, поди, подарочек привезла?

Никитична, еще одна соседка Катерины Ивановны, цепким взглядом оглядела Лизин наряд.

– Ага, как же, дождешься от нее подарочек, – Лизка предупредительно посмотрела на мать, как бы запрещая выдавать ее. – Сама купила. Поднакопила денег и купила, – она любовно оправила широкий подол платья и кинула кокетливый взгляд на другой конец стола – туда, где сидел Котька.

В доме из-за пекущихся пирогов царила невероятная духота – не помогали даже распахнутые настежь окна и двери. Поэтому стол для гостей решено было поставить на улице, под сенью яблонь. Края праздничной белой скатерти колыхались на ветру, как паруса. Алия всполошенной птицей носилась из кухни на улицу, вынося одно за другим тяжелые блюда.

– Да хватит, доченька, садись, – пробовала ее остановить Катерина Ивановна. – Уже ж всего полно на столе. Чай, и ножки устали.

– Сейчас, еще хлеб забыла, – ответом Катерине Ивановне была взметнувшаяся в воздухе черная коса.

– Чудна́я она у тебя, Катерина, – заметила сухо Никитична, подавая захныкавшему Никитке пару ягодок со стола. – Угодить хочет ли че ли? И быстроногая какая, хоть и брюхата.

– Мягко стелет, да каково спать будет! – со злобой сказала Лиза. – Я знаю таких черемисок – себе на уме, хитренькие. Юрку, маму – всех под свою дудку плясать еще заставит, вот увидите!

– Ты думай че говоришь, Лизавета! – не выдержала Катерина Ивановна. – Она теперь не чужая нам. Уйми свой язык поганый.

– Вот уж и язык у меня поганый стал, – процедила Лизка. – Вот так вот она всех перессорит здесь, монгольщина эта. На цыпочках еще всех заставит ходить! Да живите как знаете, мне-то что. Уеду на север на заработки, еще вспомните мои слова.

– Да ты вроде весной на север собиралася?! – удивилась Никитична. – А сейчас уж лето заканчивается.

– Собиралась, – не смутилась Лизка. – Вот поднакоплю денег и уеду. Да и Никита маленький еще, жалко его, как он без матери будет. – Она с нежностью погладила уцепившегося двумя ручками за лавку Никиту.

– Жалко, жалко, без матери-то какой догляд, – словно самой себе сказала Никитична. – Так-то оно, конечно, получше б было, Лизка, с работой твоей. За работу-то деньги платят. И мальчонку бы приодела – гляди вон, на штанишках дыра какая.

– Да какое ему новое – на нем одежда горит просто! – в сердцах сказала Лизка, краснея от досады. – Не успеешь новое надеть – и снова здорово: то дыра, то пятно. Пусть так ходит. Не дорос малец до нарядов.

– Матери легше было бы, Лизавета, – словно не слыша ее слов, сказала тихо Никитична. – Она вон, сердешная, бьется, чтоб тебя, корову этакую, прокормить.

– А мне че, много надо, что ли? – вскинулась в бешенстве Лиза. – Тарелка супа – и спасибо! Нет, мам, если тебе тяжело, ты так и скажи! Я сегодня же уеду! Что ты меня куском хлеба попрекаешь?!

– Да никто тебя не попрекает, Господи!.. – воскликнула Катерина Ивановна испуганно. – Живи сколько хочешь. Неужто мне родное дитя не дорого?! А ты, Никитична, не болтай вздор. Я за этим мальцом приглядеть-то толком не смогу – знаешь какой он смутьян?

– Тебе, Лизавета, не мешало бы совестью обзавестись, – Никитична упорно продолжала гнуть свою линию, – да спросить у матери: «Как у тебя, мол, дела, милая мама, не тяжело ли тебе? Может, подсобить чем нужно?» Как ни посмотрю – Катерина в огороде на картошке пластается, а ты, Лизка, под яблонькой прохлаждаешься. Матери сколько лет, знаешь ли? А то, что сердце ее мучает? Знаешь, нет?!

– Анна Никитична, я у вас советов, кажется, не просила! – голос Лизки задрожал от обиды и гнева. – И на вашем месте я бы со своими внуками разбиралась. Что ж они из города не едут к вам? Не шибко скучают, наверно?

Высказавшись

– А сыграй нам, Котька! – весело сказала она, стреляя глазами в Костю и сама подала ему видавшую виды гармонь-хромку. – Люблю слушать, как ты играешь. А я спеть могу.

Смущенный таким вниманием Котька отвел глаза от выреза Лизкиного платья. Довольная произведенным эффектом, Лиза села вплотную к Котьке, едва касаясь его колена. Наклонившись, чтобы шепнуть ему на ухо название песни, она словно невзначай коснулась его формами. Клавка – тощая, словно селедка, – ревниво наблюдала за ними, словно собака, охраняющая свое добро.

– Лиза, мы разговариваем тут, – попытался остановить ее Юра. – Иди лучше Алие помоги, тарелки вот хоть раздай.

– Жене своей сам помогай, – звонко сказала Лиза, – раз уж в подкаблучники ей записался. А я буду петь. Коть, начинай.

Отчего мне и сладко, и больно

В эту пору в родимом краю?

Отчего я вздыхаю невольно,

Как заслышу гармошку твою?

Словно жду я тебя втихомолку,

Хоть и знаю, что ты не придешь.

Что ж ты бродишь всю ночь по поселку,

Что ж ты девушкам спать не даешь?[2]

Играя, Котька виновато смотрел на Клаву, словно извинялся за напор Лизы: и за ее теплое колено рядом, и за вырез, и за слова песни, будто адресованные ему, Котьке, лучшему гармонисту деревни. Воспользовавшись тем, что Клавка потянулась за пирогом, Лиза вплотную приблизила свои губы к жесткому, пропахшему табаком уху Котьки и шепнула ему, обдавая крепким запахом сладких духов Груни:

– Сегодня в полночь, за заброшенной фермой. Приходи.

Глава 6

– Да спи ты уже, несносный ребенок!

Раздраженная донельзя Лизка снова принялась качать кроватку, но Никитка, недовольный поспешным укладыванием, не торопился засыпать. Отбросив одеяльце, он тщетно тянул к матери руки, требуя взять его к себе, а потом и вовсе отчаянно заплакал.

– Тихо ты! Всех в доме перебудишь! – Лизка выхватила Никитку из кровати и принялась ходить с ним по комнате, монотонно напевая «Ааа-ааа». В доме было тихо, лишь за стенкой изредка всхрапывала уставшая от дневных дел Катерина Ивановна.

– Спи, сыночек, спи! – увещевала Никиту Лизка. – Одни мы с тобой на всем белом свете, одни. Папашка твой носу не кажет, подлец этакий. Тщщ, тщщщщ, не кричи! Что, не нравится, когда папку обзывают? А маме каково было там жить, вспомни-ка! Нечего и плакать о нем, сыночек, да? А нам и у бабки хорошо. Хорошо ведь у бабки, а? Спи. Маме уйти надо.

С беспокойством думая о том, что Никитка ворочается и постанывает во сне – а значит, сон его будет неглубоким, Лизка осторожно выпрыгнула из окна в сад. Конечно, можно было бы пройти и через сени, но Лизка побоялась натолкнуться на мать.

Вид дочери сейчас вызвал бы у Катерины Ивановны массу вопросов. Так и не снявшая Грушиного платья Лиза накрасилась, как вышедший на тропу войны индеец: свои бесцветные редкие брови она подвела углем, тонкие губы накрасила помадой той же Груши, а на щеки густо нанесла румяна из круглой маленькой баночки. Баночку эту Лизка купила в городе за бешеные деньги и берегла как зеницу ока.

Подобрав широкий подол, Лизка, стараясь оставаться незамеченной, шла по траве к огороду. Из маленькой задней калитки можно было выбраться к реке, а оттуда и до фермы рукой подать.

Темно-синее бархатное небо было усыпано крупными звездами. В теплом воздухе разливалась сонная тишина – деревенька дремала, лишь за пару домов отсюда заливалась лаем брехливая собака. На землю уже опустилась мятная ночная прохлада, и Лизка, поеживаясь, пошла быстрее, жалея о том, что не надела на ноги туфли. Но возвращаться за ними не стала, побоявшись разбудить чутко спящую мать. Да и возвращаться с полдороги вечером, как известно, плохая примета: внезапно вернувшись, можно оставить дома своего ангела-хранителя, и тогда намеченная встреча не состоится.

Мельком взглянув на соседний дом, Лизка удовлетворенно отметила, что Клавка погасила свет в маленькой горнице и, скорее всего, уже крепко спит – она работала дояркой и поднималась рано, до свету.

То, что Котька Подгорный, к которому она спешила на свидание, тоже уже спит, не приходило ей в голову. Лиза считала себя гораздо привлекательнее и аппетитнее «этой тощей селедки Клавки», поэтому сомнений в том, что Котька придет в обозначенное место, у нее не было. Какой мужик откажется от того, что само идет в руки?

К тому же Лизка не раз ловила на себе его долгие, полные неизведанной тоски взгляды. Ей казалось, что Клава не любит его и не может оценить по достоинству всех его талантов: Котька был и столяром, и плотником-самоучкой, и электриком – и никогда не отказывал односельчанам в просьбе прийти, починить, «посмотреть». А уж когда он, склонив набок красивую голову с черной как смоль густой шевелюрой, начинал играть на своей гармошке и петь, сердце Лизки заходилось от тоски. Тоски, которую она принимала за чувства к Косте. И ей хотелось отогреть его от холода вечно всем недовольной Клавки и показать, что есть на свете женщина, которая по-настоящему его понимает.

Между тем Котька, крепко поругавшись с женой и принявший на грудь успокоительные сто грамм, уже мирно спал в сенях, завернувшись с головой старым тулупом. Клавка, выпроводив его из супружеской постели, из вредности не дала ему даже одеяла и подушки:

– Еще раз увижу, как обжимаешься с белобрысой этой, чемодан твой соберу и под зад дам, – заявила она Котьке. – Живи у Ивановны примаком людя́м на посмешище! И не думай, что детей тебе отдам – на-ка вот, выкуси! – и она сунула ему под нос крепкий рабочий кулак, закаленный в вечных семейных перепалках.

К заброшенной ферме Лизка прибежала, проклиная все на свете: и еле уснувшего сына, и свои босые ноги, и болтливую бабу Дусю, задающую слишком много вопросов.

– Лизка, ты ли, че ли? – своим вскриком баба Дуся чуть не отправила Лизку на тот свет: она никак не ожидала встретить в такой час за огородами кого-то из знакомых.

– Я, – крикнула Лизка, не сбавляя шага. За заборами залился обеспокоенным лаем чей-то пес, и снова стало тихо.

– А мне вот тоже не спится, – баба Дуся, обрадованная возможностью поболтать, заспешила ей навстречу. – В избе как в жаровне счас. А ты куда это, девка? – запоздало удивилась она.

«Вот болтливая старуха! Не зря ее мать расщеколдой называет», – с досадой подумала Лиза, останавливаясь.

– Ты, Лизка, никак плачешь? – «догадалась» баба Дуся. – Я тебе, Лизуня, так скажу, послушай умного человека: то, что ты перед сыном плакать не хочешь – это похвально, конечно. Вот только все одно: слезами горю-то не поможешь. Я не знаю, что у вас там с мужем было, Катерина мне не сказывала, да только негоже это – сына без отца растить. Ты свою гордость забудь, Лизка, ни к чему она. Поезжай в город, скажи ему: «Давай жить ради сына, все ж одно семья мы!» Поезжай, Лизка, поезжай, а то как бы он себе сударушку не завел.

Отвязавшись от болтливой старушки, Лизка во весь дух припустила к ферме, провожаемая глухим лаем деревенских собак. Огромная, какая-то неестественно желтая луна то появлялась, то пряталась за набегавшими облачками. От реки тянуло сыростью и прохладой, изредка ухала сова, и Лизке неожиданно стало очень страшно.

– Котька, – неуверенно позвала она, заглядывая в окошко фермы. – Ты здесь?

Котьки не было. Она обошла ферму три раза, вздрагивая от каждого постороннего звука. Он не пришел. И приходить, наверное, и не собирался. А может быть, от Клавки уйти не смог?

Напрасно прождав Котю полтора часа и продрогнув до костей, Лизка решила вернуться домой. Тщательно вымыв лицо над уличным рукомойником, Лизка с облегчением выдохнула – в доме было тихо.

Но едва она занесла ногу над подоконником, как в окне с Никиткой на руках появилась Катерина Ивановна.

– Лизка! Ты где ходишь, раззява такая?! Ребенок весь криком изошел, а тебе и дела нет!

– Да я в уборной была, – соврала Лизка, делая попытку взять ребенка на руки, но Катерина Ивановна не позволила.

– Не ври матери, Лизка! Я тут уже два часа сижу с дитем – еле успокоила. Мамку требовал, а мамки и дух простыл! В уборной она была, как же! Два часа сидела там, че ли?!

– Да животом маялась.

– Щас другим местом будешь маяться! Не ври матери, Лизка, отвечай немедля, где была?!

– К Груше ходила, – нехотя «призналась» Лизка, виновато понурив голову. – Поговорить хотелось.

– Поговорить ей хотелось! – не унималась Катерина Ивановна. Она бережно положила внука в кроватку, подоткнула одеяльце со всех сторон. – Уу, бесстыжая. Брат с женой гостит, в отпуск приехал, отдыхать, а ей с этой шалопуткой по ночам разговаривать приспичило! Научит она тебя уму-разуму, как же, научит! Лучше б со мной говорила. Или со снохой своей – могет, поучилась бы у нее чему умному. А то нашла – Грушка! И Никитичну обидела почем зря!

– А пусть эта твоя Никитична лучше своих детей воспитывает. – Лизка стянула платье через голову и аккуратно повесила его на дверцу шифоньера. – А ко мне пусть не лезет. Я и без нее знаю, что мне делать и как жить.

– Знает она, как жить, – проворчала Катерина Ивановна, удаляясь к себе в комнату. – Знала б как – давно б своим умом жила, а не у матери деньги на румяна клянчила. Тьфу!

Во что бы то ни стало решив разузнать, отчего Котька не пришел на свиданку, Лиза на следующий день специально встала пораньше и стала подкарауливать Котьку у забора.

Но было воскресенье – выходной день, и Котька отсыпался дома. С узкой лавочки он перебрался на пол – Клава едва не споткнулась об него утром, выходя доить корову. То ли жалея мужа, то ли не желая, чтобы он путался под ногами, она погнала его спать в комнату, и он, с удовольствием растянувшись на мягкой перине, крепко уснул.

Приметив шнырявшую за забором Лизавету, Клава набрала в ковшик ледяной колодезной воды и, забравшись на бревна, сваленные у забора, окатила Лизавету с головы до ног.

– Еще раз к мужику моему сунешься – и одним мокрым платьем не отделаешься, – пригрозила она. – Костей не соберешь своих, поняла? Пошла вон отсюда!

И Лизавета, уже собиравшаяся отступиться от Котьки, затаила на Клаву злобу. И твердо вознамерилась увести Костю из семьи, чего бы ей это ни стоило. А единственным человеком, который мог бы помочь Лизавете в этом непростом деле, была Варвара.

Глава 7

Варвару в поселке побаивались и называли за глаза колдуньей и ведьмой. Считалось, что она могла навести порчу на любого человека – очно или по фотографии. Один раз она помогла пастуху Володьке отыскать пропавшую скотину: несчастную корову нашли точно там, где указала Варвара, – на самом краю леса, у оврага, павшую в неравной битве с медведем. А у старухи Ильиничны, обозвавшей Варвару пустоцветом, засохли все яблоневые деревья и тяжело заболел маленький внук.

Ильинична после этого всячески пыталась загладить свою вину. Она носила Варваре крынки домашней сметаны, парное молочко, свежие яйца, да только Варвара не принимала ее подношений и говорила: «Не у меня тебе надо просить прощения, не у меня». Ильинична уходила ни с чем.

Жила Варвара в полном одиночестве – ни мужа, ни детей, ни хозяйства. Избушка ее одиноко стояла у самого леса, ничем не огороженная, причем лес этот Варвара вырастила вокруг домика сама. Деревья обступали избушку вплотную – и ни одному любопытному взору не удавалось заглянуть в маленькие невысокие окна, чтобы узнать, что же там делается.

Самой Варваре было около пятидесяти лет. Угрюмая, немногословная, с проницательным взглядом иссиня-черных глаз, она ни с кем не дружила, не искала ничьего расположения, не рассказывала о себе. Деревенские бабы поговаривали, что летом Варвара собирает в лесу травы, ягоды, какие-то коренья и якобы этим и живет. Другие утверждали, что Варвара берет деньги с тех, кто приезжает к ней излечиться от тяжелого недуга.

С деревенскими бабами Варвара дружбы не заводила, сплетни собирать по чужим лавкам не любила, да и сама незваных гостей не жаловала.

Вся прошлая ее жизнь – до переезда в село – была овеяна множеством легенд и домыслов, покрытых печатью тайны. Никому не раскрывала Варвара своего сердца – ни одной живой душе, даже своему умненькому черному коту с почти человеческим взглядом внимательных зеленых глаз.

А между тем славилась Варвара своим умением заглянуть в душу человека и увидеть все его мотивы – тайные и явные, – и прочитать их, как по открытой книге. Однако умение это, переданное ей много лет назад вместе с навыками целительства, было связано с одним печальным эпизодом в ее молодости. Эпизодом, едва не стоившим ей самой жизни.

Давно это было. Варваре тогда минул семнадцатый год. К черноокой черноволосой красавице с гибким станом сватались многие – поговаривали, глядя на нее: «Добрая будет жинка».

В Варваре – дочери потомственного донского казака Степана Панкратова – энергия жизни бурлила и переливалась через край. Господь наградил девушку не только редкой красотой, но еще и отменным воловьим здоровьем и бесстрашным, как у отца, характером. Лихо управлялась она в одиночку с самыми норовистыми лошадьми, по-мужицки ловко сидела в седле, шутя поднимала тяжелые снопы душистого сена на покосе. Звонкий смех ее и веселые песни не замолкали в доме, наполняя сердца слушавших их хмельной радостью.

Никто не знал точно, когда и почему вдруг здоровье Варвары начало сдавать. Смолкли понемногу песни и смех в доме Степана, не выходила Варвара больше на покос и другие работы. Сходила постепенно с ее лица живая краска, тускнели ясные лучистые глаза – Варвара угасала на глазах. А когда родители Семена – жениха Варвары – сообщили, что решили со свадьбой повременить, вот тогда Марья и схватилась за голову.

– Запрягай коней, Степан, – велела она мужу. – Нечисто тут дело, кто-то нехороший руку к ее судьбе приложил. Что же это такое – не больна девка ничем, а загибается? К Устинье-матушке поедем – авось совет даст какой или лечение.

Идти сама Варвара уже не могла. В повозку ее, маленькую и ссохшуюся, как старушку, вынес и положил отец. С лица Варвары не сходила бледность, губы посинели, а руки были ледяными, несмотря на знойный июль. Марья сидела рядом и безмолвно молилась.

– Вовремя привезли. Еще бы сутки – и случилось бы неминучее, – такими словами встретила

– Что это с ней, матушка, знаешь ли? – перекрестилась Марья. – Уж не из-за Семена ли тоской исходит?

– Порчу навели, – коротко отозвалась старуха, расправляя на Варваре одежды.

Она сняла со стены сухой пучок с травами и приложила его к сердцу Варвары.

– Выйди, Марья, – коротко приказала Устинья, усаживаясь с иконой у изголовья кровати. – Позову, когда все позади будет.

– Матушка, – Варвара впервые за несколько дней заговорила, – это знакомая твоя? Вон, в углу сидит, вся в черном.

– Закрой глаза, милая, не бойся ничего, – ласково ответила Устинья, осеняя крестным знамением каждый из углов по очереди. – Мы зла никому не делали, уходи, откуда пришла.

– Спит она, – предупредила Устинья Марью, с криком ужаса бросившуюся к бледной дочери. – До вечеру спать будет – не буди. Как проснется – дашь ей этот отвар выпить до последней капельки. Оберег я ей поставила крепкий, никто теперь не совладает с ней.

– Кто же это творит дела нехорошие? – спросила Марья тихо. – Кому это невинное дитя помешало?

– А ты к соседям своим приглядись, – посоветовала Устинья. – Мало ли тех, кому красота дочери твоей или ваше богатство поперек горла стоят! Приглядись внимательнее к порогу да двери: нет ли иголок, костей куриных, пучка волос. А как увидишь – руками не трогай. Собери в тряпицу все и закопай в землю.

– А Фекла повадилась к нам ходить! – осенило вдруг Марью. – Соседка наша! Все сидела у нас по весне часами да Варвару все нахваливала – и умница-де, и красавица, и от женихов отбоя нет. А Аннушка ее горемычная никак замуж выйти не может, двадцать восьмой год пошел уж.

– Фекла это или нет – сказать не берусь, – отрезала Устинья. – Да только будь внимательна с теми, кто сегодня в дом к тебе придет. И смотри: ничего никому сегодня из дома не давай, даже соли или краюху хлеба. Запомни же: умолять будут, кричать – а ты стой на своем: «Не дам, и все тут».

В тот же вечер Фекла не замедлила заявиться к Панкратовым со странной просьбой.

– Марьюшка, мне бы хлеба, – попросила она, шаря глазами по комнате и подмечая каждую деталь. – Свой печь только завтра стану, а на утро хлеба-то и нет.

– Не дам, – спокойно ответила Марья, – не ужинали мы еще.

– Да как же это? – поразилась Фекла. – Неужто соседке краюхи хлеба пожалеешь?

– Хлеба добрым соседям не жаль. Только сыновья с поля вернутся – им есть нечего будет. Приходи, Фекла, в другой раз.

– Да как же в другой раз, ежели мне сегодня надо! – закричала Фекла. – Где это видано, где это слыхано, чтобы соседи гостям хлеба жалели? Дай хоть корку вчерашнюю!

– Нету, Фекла, вчерашнее курам скормила!

– Да соли хоть дай щепотку! Не могу я с пустыми руками уйти! – разбушевалась не на шутку Фекла. Выглянувшая из-под полога Варвара ощутила странный гнилостный запах, ползущий по всей горнице черной змеей. Позади Феклы стояла черная непроницаемая тень.

Варвара вскрикнула и потеряла сознание. Очнулась она уже тогда, когда Феклы в горнице не было. Мать в белом платке обходила углы со свечой, шепча про себя слова молитвы.

– Ради Аннушки своей она старалась, – сказала она, заметив, что Варвара проснулась. – Кормила тебя сливами из своего сада и завидовала тебе, красоте твоей. Вот только тем, кто чужое счастье ворует, плохо потом приходится. А ты не тужи, все твое при тебе останется, да еще и приумножится. На-ка, выпей, – и она поднесла к губам дочери приготовленный Устиньей отвар.

Много воды утекло с тех пор. Выданная замуж в соседний хутор Аннушка сгинула бесследно – поговаривали, что муж ее был горяч и скор на расправу. Сама Фекла пропала при странных обстоятельствах, в весеннее половодье.

Варвара так и не сумела вернуться к прежней себе – веселой, беззаботной хохотушке. Произошедшее надломило ее, научило быть осмотрительной и внимательной к окружающим. Матушка Устинья, пока жива была, научила ее многому: разбирать целебные травы, готовить отвары, заговаривать боль.

Побывавшая на границе двух миров Варвара открыла в себе удивительный дар – чувствовать запах души человека. Нередко видела она улыбающихся святош, наполненных самой черной злобой до глубин души своей, и перестала со временем удивляться несоответствию внешнего и внутреннего.

Поселившись в одиночестве на краю лесной опушки, она вела отшельнический образ жизни. Люди считали ее дикой и странной. И не знали того, что больше всего эта странность доставляет страданий ей самой: она видела, сколько времени осталось у человека. Видела – но сказать не могла. Да и вряд ли бы ей поверили.

Впрочем, в самых сложных обстоятельствах всегда отправляли за Варварой. Она приходила раньше кареты «Скорой помощи», подмечая то, что не видел глаз врача. И – лечила, заговаривала, отпаивала настоем трав, не отходя от кровати человека сутками, если это было необходимо.

– А она и правда приворожить может? – спросила Лизка, когда они, поминутно оглядываясь по сторонам, выбрались к речке и пошли вдоль берега, где их скрывали от чужих глаз густые заросли ежевики.

– Конечно может, – уверенно сказала Груша. – Ты, главное, не болтай об этом никому, она этого не любит. Она и забеременеть помогает, если надо. Или наоборот. Травы знает, разговаривает с ними. Да ты не дрейфь, она не страшная, – добавила она, заметив, как бледнеет на глазах Лизка.

Попав из жаркого августовского полудня в прохладные сенцы, Лизка со страхом огляделась. По стенам были развешаны пучки трав и ягод, пахло расплавленным воском, ладаном и лесом. Здесь было прохладно и очень тихо. Со скамейки на вошедших не мигая смотрел черный зеленоглазый кот.

Варвара сидела за столом в горнице. Она подняла на Лизу черные глаза.

– Вижу, зачем явилась, – хрипло сказала она, не обращая никакого внимания на Грушу. – Вот только предупредить хочу, что приворот – это грех большой. Не страшно Его разгневать?

– Нет, – храбро ответила Лизка. – Счастливой быть хочу. Хочу, чтобы моим был, только моим! Я все принесла, вот фотография и деньги.

– Ну что ж, дело твое, – равнодушно обронила Варвара, придвигая к себе тарелку, наполненную водой. – Клади сюда.

И на стол, весь заставленный горящими свечками, легла фотография Котьки Подгорного, передовика производства, отца троих детей и верного мужа. Та самая фотография, которую Груша сняла со стены Почета на кирпичном заводе.

Глава 8

Котька с раздражением смотрел, как Клава укладывает в люльку мотоцикла чайный сервиз «Изабелла» – подарок для Юры и Алии. Вечером у соседей намечались посиделки, и Котька с женой, конечно, тоже были приглашены.

– Вот это подарок так подарок – не стыдно будет в глаза людям смотреть! – с гордостью сказала Клавка, усаживаясь поудобнее. – Поехали давай, я мамке обещала за час обернуться!

– Так и обернулись бы, если б ты в райцентре все лавки да магазины не обошла! – В Котьку словно вселился злой дух, он завел мотор с пол-оборота.

– Ой, замолкни уже! – прикрикнула на него Клавка, придерживая обеими руками норовящую улететь с головы летнюю панамку с целлулоидными вишнями на полях. Шляпка была праздничной, «на выход»: Клавка надевала ее, когда ездила в город или в райцентр за покупками. – Можно подумать, это мне надо было – в очередях толкаться да подарки для дружка

Раздраженный донельзя Котька ничего не ответил – лишь посильнее надавил на педаль, да так, что красный мотоцикл «Иж-Юпитер» под ним громко затарахтел, заглушая слова Клавки.

«Послал же Бог подарочек, – сердито косясь на жену, размышлял Котька. – У других бабы как бабы: спокойные да ласковые. А эта! Что ни скажешь – все не так. Ты ей слово – она тебе десять! Все наперекор делает, нарочно хочет его позлить, курва! Уж и бил он ее за язык ее злой, и грозил, что уедет от нее, – она неизменно отвечала: «Скатертью дорога». Ничего не боится, зараза, ничего!

– Остановись-ка, конфет куплю детям! – перекричала гул мотора Клавка. – Забыла про конфеты-то. Коть!

Котька делал вид, что ничего не видит и не слышит. Всегда выполняющий все просьбы жены, в этот раз он проехал мимо лавки со сладостями, по пути специально зацепив колесом большую лужу.

– Глаза разуй, не видишь – лужа на дороге! – заорала Клавка, вытирая с лица грязные брызги. – Останови таратайку свою, не слышишь, что ли?! Останови!

Разгневанная и всклокоченная, она, как только мотоцикл остановился, выскочила из люльки и побежала назад, к лавочке. Просить Котьку развернуться было бессмысленно – все равно не послушает.

– Знаю я твои конфеты! Опять к Светке языком почесать идешь! – крикнул ей вслед Котька. – Если через пять минут не выйдешь – пеняй на себя: пехом будешь до дома топать!

– Тебя не спросила, когда мне выходить! – и Клавка, не упустив случая оставить за собой последнее слово, скрылась в магазине.

Магазинчик этот был придорожным – сюда приезжали со всех районных деревень и поселков. Здесь можно было найти все: скобяные изделия, детскую одежду и обувь, кухонную утварь, продукты – главным образом рыбные и мясные консервы и сладости. Выбор, конечно, был небольшой, но тем не менее магазинчик пользовался большой популярностью среди местных жителей. А все потому, что в нем работала прехорошенькая продавщица Светочка.

Светка была в курсе всех событий, произошедших за последнюю неделю в радиусе пятидесяти километров. Обслуживая за день большое количество людей самых разнообразных профессий, она умудрялась найти для каждого время, чтобы поболтать. Почтальон, учителя, водители, парикмахеры, доярки, грузчики, киномеханик, инженеры, врачи и медсестры из центральной районной больницы – в удобно расположенный магазин заглядывали все. И каждый приносил с собой Новости и События. События эти в не знающих устали устах Светки обрастали новыми подробностями и отправлялись странствовать по району уже самостоятельно, на собственных «крыльях».

– О, Клавка пришла, – приветствовала Светка лучшую подругу. – Ну, какие новости?

– Уффф, – Клавка, отдуваясь, присела на низенькую табуретку у прилавка. – Конфет положи, лимонных, полкило. Какие новости? Да никаких. Подарок искали Юрке.

– Знаю, Ивановна уж хлопочет с понедельника: и конфет купила, и печенья, и муки взяла полмешка.

– А эта ее Лизка приходила, нет? – как бы невзначай спросила Клавка, стараясь не выдать своего волнения. Светка умела считывать скрытые мотивы вопросов, и здесь нужно было быть очень аккуратной.

– Лизка-то? Да вот как раз перед тобой заходила, ленты купила розовой и еще чего по мелочи, – сообщила Светка, высматривая кого-то в окошке. – Все сетовала, что пешком идти придется – на автобус рейсовый опоздала! А, да вон и она сама – с Котькой твоим болтает стоит.

Клава обернулась к окну. У автобусной остановки стоял мотоцикл Котьки, а сам он грузил пакеты Лизки в люльку. Лизка в открытом белом сарафане улыбалась и что-то говорила Костьке.

– Ладно, пойду я, – заторопилась Клавка.

– Да куда ты?! А конфеты?!

– Потом, Свет, потом!

Светка, усмехнувшись, высыпала кулек лимонных карамелек обратно в ящик.

– Здравствуй, Клавдия! – Лизка, уже успевшая усесться в люльку, очаровательно улыбнулась Клавке. – Вот удача, что вас встретила: автобус-то мой ушел.

– Давай, Клавк, садись, – поторопил ее Котька. Клава не могла не заметить его воодушевления и улыбки до ушей.

Котька завел мотор и, кивая на прощание стоявшей поодаль Светке, двинулся к поселку. Тощие колени жены, уткнувшиеся в его спину, раздражали его чрезвычайно. Господи, до чего же склочная и вздорная у него бабенка. Все не так ей, все не по нраву. Вечно ходит с кислым видом, словно лимонный сок выпила. За это он в шутку называет ее пирамидоном – та еще кислятина.

То ли дело соседская Лизка! Улыбчивая, спокойная, милая. И почему он раньше не замечал, как она необыкновенно хороша?

Уже ближе к вечеру Клава поставила опару для блинов. Дети и Котька любили ее блинчики – Клава была большая любительница возиться с тестом и часто пекла пироги, блины, плюшки. Блинчики у нее получались лучше всего: тонкие, словно кружевные, кругленькие – они будто улыбались со сковороды и призывно манили: «Съешь меня».

Вернувшись в кухню с крынкой молока, Клава увидела, что муж так и не притронулся к блинам. Обладавший отменным аппетитом, сейчас он равнодушно смотрел на стол ничего не выражающим взглядом.

– Эээй! – Клавка помахала перед лицом Котьки ладонью. – О чем задумался? Ешь, простынет все!

– Не хочу, – Котька почти брезгливо отодвинул сковородку на край стола. – Сыт. Пойду я.

– Да погоди немного, щас чаю налью, – Клавка застыла с кружкой в руках, провожая мужа удивленным взглядом. Что это с ним? Никак заболел?

Обеспокоенная, она пошла за Котькой и застала его у дровяного сарая. Присев на бревно, приготовленное для распила, он задумчиво закурил, и Клаву неприятно поразил его пустой, отрешенный взгляд и тоскливое, какое-то страдальческое выражение лица.

– Кость, – неуверенно позвала она его. – Если живот от блинов болит, ты так и скажи, я кашу сварганю.

Костя не отвечал – лишь скользнул все тем же равнодушным взглядом по жене. Острое предчувствие несчастья холодной змеей проскользнуло к ней в сердце, поселив в нем зерна раскаяния за свои неподобающие речи.

– Кость, ты если заболел – скажи, я на завод сбегаю, скажу начальству, – мягко сказала Клава, присаживаясь рядом с мужем и не замечая, как передергивает его от ее нежного прикосновения к руке. – Коть, а Коть…

– Да ниче у меня не болит, что ты пристала: «Коть да Коть», – Котька зло втоптал окурок в землю и поднялся. – Надоела до смерти, вот тут ты у меня уже сидишь со своим «Коть», – и он выразительно провел по своему горлу ребром широкой ладони.

Клавка пожала плечами, словно стряхивая услышанные тяжелые слова со своих плеч на землю. Слышать подобное ей приходилось и раньше, но сейчас ее поразил злой и враждебный тон мужа – таким прежде он с ней никогда не разговаривал. И, лишь когда она увидела обращенный к соседскому забору тоскливый взор Котьки, все вдруг встало на свои места. Странно, как же она проглядела увлечение мужа другой женщиной, ведь Клава всегда была начеку, словно сторож.

«Быть начеку» стало девизом Клавкиной жизни после того, как она вышла за Котьку. Симпатичный темноволосый парень, лихо игравший на гармошке любые мотивы, мигом привлекал взоры девушек на вечерах в клубе, поэтому дальновидная Клава тут же притаскивала табуреточку и усаживалась рядом с Костей – охранять. Весь ее строгий внушительный вид без слов говорил девицам – «Свое добро никому не отдам».

Клава и сама незаметно любовалась мужем, когда он, запрокинув голову, ловко и быстро перебирал пальцами клавиши и пел. Пел чудные песни сочным, бархатным голосом – так, что у нее захватывало дыхание, а сердце заходилось в сладкой истоме. Она очень

Глава 9

Котьку в поселке любили. За скромный характер, трудолюбие, почтительное отношение к старикам – своим и чужим. Поэтому, когда стало известно, что младший Подгорный собирается жениться на Груше – разбитной девке с мутным прошлым, вдобавок старше его на несколько лет, – переполошились все.

Груша – точнее, Агриппина Яковлева – появилась в поселке несколько лет назад. Купила небольшой домик у старухи Глебовны, собиравшейся на постоянное житье к сыну в город, собственноручно вскопала небольшой огородик и очень быстро освоилась на новом месте. Устроилась на работу в местную лавочку на три дня в неделю с восьми утра и до полудня, после двенадцати закрывала лавочку и шла домой, а чаще сидела на завалинке и лузгала семечки. Местные бабы, держащиеся за своих мужиков, как блохи за собачий хвост, недолюбливали ее и в гости не звали – поговаривали, что беспринципная Грушка не прочь снова выйти замуж. Хотя сама Грушка утверждала обратное.

– Да на что мне такое несчастье – муж?.. – смеялась она хриплым смехом – Я и баба, я и бык, я корова и мужик! И землю пахать могу, и дрова рубить умею, и баню затоплю, и воды натаскаю, если надо. А на мужика не наготовишься. Плавали – знаем!

И все же, несмотря на хвастливые самодовольные речи, быстро выяснилось, что мужик для Груши – вовсе не несчастье, а одна из приятных составляющих ее легкой, не обремененной бытом жизни. Тракторист Виталик, женатый киномеханик Слава, временные дачники, имен которых не помнил никто, – мужчины сменяли друг друга в Грушкиной постели, как ночь сменяла день. Все были довольны, за исключением разве что Ольги – жены Славика. Та оказалась женщиной дальновидной и скандалов мужу затевать не стала – лишь собрала вещи и уехала в родную деревню, оставив мужу короткую записку: «Или я, или ш… эта подзаборная, выбирай!» Пораскинув мозгами, Славка собрался и уехал за женой, хотя переезд в маленькую деревню, в которой не было даже собственного клуба для молодежи, ставил крест на его любимой профессии.

После отъезда Славика Груша откровенно заскучала, стала злобной и агрессивной. От тоски и одиночества стала затевать склоки и распри с соседями, в магазине норовила обсчитать редких покупателей, а если ее пытались уличить в обмане, безбожно ругалась и хамила.

– Да на кой мне твои копейки, считать выучись сначала, а потом претензии предъявляй! – плевалась она огнем на робкие замечания пересчитать сдачу. – На, подавись. Бог-то есть на свете, он все видит, мне чужого не надо!

Был ли Бог в здравом уме, когда сводил Грушу и скромного, как луговая ромашка, Костю Подгорного – неизвестно. Вот только одним прекрасным днем Котька забрел в лавочку в поисках гвоздей-сороковок. И понял, что пропал.

Неискушенного в любовных делах Котьку Грушка прибрала к рукам так крепко, что самому ему было не выбраться. Впрочем, выбираться Котька и не собирался: тело, впервые познавшее радости плотской любви, пребывало в состоянии сладкой полудремы и явно властвовало над разумом. Котька увяз в этой истории, как муха в меду.

Счастливая Грушка готовилась к свадьбе и шила себе белое платье, когда на ее голову ахнула беда. Будущая свекровь, проведя разведку, выложила перед оторопевшим сыном такие факты, перед лицом которых ему пришлось очнуться.

– Жить тебе, сынок, – припечатала старуха, рассказав ему о прошлом «невесты». – Ты еще молодой, и детки у тебя будут. А вот у нее со здоровьем, поди, беда – всю деревню через себя пропустила.

С Клавой Котька познакомился в клубе. Вернее, она подошла к нему сама – похвалила умелое исполнение и попросила сыграть еще. Польщенный, он посмотрел на девушку уже с интересом – будучи скромным и даже застенчивым от природы, он никогда не изъявлял желания знакомиться с девушками первым. Клава умело воспользовалась этим.

В муже в первую очередь она ценила то, что он никогда не пил. На застольях, когда все мужики, блестя глазами, чокались и пили за здоровье и за жизнь, Котька делал вид, что пьет наравне со всеми, но на самом деле ничего больше двух рюмок водки выпить не мог – слабел, кружилась голова. А вот конфет, пряников и печенья мог съесть огромную гору, и в карманах всегда таскал небольшие леденцы. Выкурив сигаретку, Котька неизменно вытаскивал из кармана пиджака барбариску или «Дюшес» и застенчиво закладывал за щеку, словно стеснялся своего пристрастия.

Семейная жизнь Подгорных покатилась своим чередом. Один за другим у пары родились мальчишки. А вот Груша с тех самых пор затаила обиду на Клавдию. И обещала отомстить, как только представится случай.

Глава 10

Свадьба получилась шумной и людной: родственников у Коломийцевых было много. Съехались с окрестных деревень двоюродные и троюродные братья и сестры, их мужья и жены, дети, дети детей, соседи, однокашники Юры, бывшие коллеги Катерины Ивановны. Очень скоро в небольшом домике и шагу некуда было ступить. Пришлось поспешно ставить к столу еще одну длинную скамейку, но мест все равно не хватало, поэтому после плотного обеда решено было переместиться на улицу.

Алия с Юрой сидели во главе стола и принимали поздравления. Гости говорили много и охотно, желали счастья и «долгих лет». Дарили в основном утварь: посуду, полотенца, подушки, постельное белье. Дядя из Макаровки подарил симпатичную беленькую козочку.

– Да куда им коза, Павлик, они ж в городе живут, – смеялась Катерина Ивановна. – Разве что на мясо пустить.

– Какое там на мясо, – сердился дядя Павел, хватая сопротивляющуюся козу за рога. – Это ж молочная козочка, у нее молоко лечебное! А у них дети! Нет, пусть забирают в город – Маня и на балконе может жить, не гордая! Так, ну «горько», что ли?

– Горько! – затянули хором гости. – Горько!

– Ты чего грустишь? – шепнул Юра Алие на ухо. – Что-то болит?

– Да, нехорошо мне, пойду лягу, можно? – она с мольбой заглянула ему в лицо, и Юра растаял снова, растворившись полностью в черноте этих бездонных грустных глаз.

– Конечно, что ж ей делать с нами за столом, – бросила Лиза в спину невестке. – Поди, первую свадьбу вспоминает свою – как на полу руками плов ели да песни басурманские пели. Кстати, Юр, я слышала, что у них там принято в приданое девушкам табун овец или лошадей пригонять. Или она у тебя бесприданница?

– Лизавета, уймись, – беззлобно отвечал Юра, восседая во главе стола. – Какие-то у тебя устаревшие представления о жизни.

Живот у Алии и в самом деле побаливал – с самого утра она готовила, мыла, накрывала на стол, не решаясь попросить помощи у ехидной золовки. Блаженно вытянув ноги на кровати, она прикрыла глаза и положила руки на живот – от жары и усталости ее клонило в сон. Но сильнее боли оказалась горечь – она подкатывала к самому сердцу, мешая дышать, а в горле закипал плотный ком непролитых слез.

Все было ей здесь чужим, решительно все. Золовка, вставляющая язвительные замечания, неодобрительные взгляды соседей. Чужая деревня, чужие песни, чужой язык. Даже чай, излюбленный ее напиток, здесь был другим – слишком слабым, без терпкого вкуса полевой душицы, дышащей запахом земляничных полян. На ее родине ароматный крепкий напиток разливали по чашкам полнехонько до самых краев и подавали гостям, уважительно придерживая двумя руками. Чай был таким

Алия с грустью вспоминала о том, как играли свадьбы в ее родных краях. Невесту привозили в дом жениха и расстилали перед ней пуховую перину. Будущая свекровь встречала невестку на пороге дома и угощала ее медом и маслом, приговаривая «Будь, как мед, сладкой, как масло, податливой». Празднование продолжалось несколько дней, и все это время в доме и во дворе не смолкали шутки, смех и мелодичные напевы гармошки.

Нет, ей самой не довелось побывать на собственной свадьбе главной гостьей. И в дом к мужу и неприветливой свекрови пришла Алия без табунов лошадей и овец, а только лишь со стопкой книг и потертым чемоданчиком – это было все ее приданое. И «горько» на свадьбе ей не кричали – горькой, если вдуматься, была вся ее жизнь, до того самого момента, пока они не повстречались с Юрой…

В огороде, у самого забора, склонила ветви одинокая яблоня. А перед глазами Алии все еще стоял щедрый и раскидистый яблоневый сад в родном доме – такой, каким она его помнила, каким он был еще при жизни матери.

Нет, ни о чем не жалела она, выйдя замуж за Юру. Она полюбила его всем сердцем в тот самый миг, когда увидела его серое, изможденное лицо на больничной койке. Не жалела о своем решении она и сейчас. Но перед глазами, когда она закрывала их, стояло укоризненное лицо умершего супруга. И ей казалось, что он грозит ей несчастьями и болезнями.

– Я больше не пропаду, – твердила она перед сном, наскоро отчитав про себя ежевечернюю молитву. – Моим детям больше нечего будет бояться. Я не боюсь тебя больше, Ильдар. Не боюсь.

Но, несмотря на это, снова и снова ей снился один и тот же сон: как первый муж ее медленно поднимается на гору, уводя с собой за руку их сына. И, глядя на нее исподлобья, говорит:

– Быстро же ты меня забыла, Алиюша. Хорошо, хоть сын меня помнит. Пусть будет рядом со мной, ему здесь лучше будет.

Не раз и не два просыпалась она, крича от страха и боли. Отбрасывая в ужасе руку Юры, пытавшуюся ее обнять, она кидалась к кровати сына, чтобы убедиться, что он жив. Потом валилась в кровать, уже боясь заснуть снова.

– Нет, Ильдар, нет, уходи, – молила она, пытаясь во сне отобрать сына. – Оставь, не надо, он еще маленький!

Как раз эту сцену и застала Лизка, заглянувшая тайком в комнату к снохе.

– Ильдар, Ильдар, – повторяла Алия в горячечном бреду сна, разметав по подушке длинные косы, – Ильдар.

– Ильдар, значит, – усмехнулась зло Лизка, беря на заметку это имя. – Ну-ну. То-то братец обрадуется, когда узнает.

И Лизавета побежала докладывать обо всем брату.

– Сюрприз от твоей женушки, братец! – протянула Лизка нахально. – Новость. Секрет от нее сердечный. Только платный он, секрет. Заплатишь – расскажу. А нет – ходи в дураках всю жизнь, дело твое. Ну?

Юра вытащил из кармана мятую бумажку и вопросительно посмотрел на сестру. Лиза, схватив деньги, мигом поведала Юре обо всем увиденном в горнице.

– Ну и для чего ты мне это рассказала? – тихо спросил Юра у сестры. – А, Лизок? – Владел Юра собой превосходно, но по лицу его – Лизка успела заметить это – пробежала черная тень.

– Да о тебе ж пекусь, братец! – Лизка заботливо поправила воротничок рубашки брата, смахнула невидимые глазу пылинки. – Не хочу, чтобы ты всю жизнь в дураках прожил! Ты ей, значит, всю душу, сердце и зарплату, а она по ночам о каком-то Ильдаре грезит, вот, значит, как! В постели вас-то при таком раскладе трое получается!

Юра рассматривал свои босые ступни так, словно в первый раз видел их. И – молчал.

– Неужто не обидно тебе, Юрок? – снова заговорила Лизка. – Ты к ней и к ее ребенку со всей душой, а она в день свадьбы во сне другого видит! Значит, думает о нем! Мечтает! Его видит на твоем месте! Открой же ты глаза, ну! Гони ее в шею, пока не поздно! Да я за-ради такого дела даже сумку ей собрать помогу! – Лизка порывисто вскочила и схватила дорожную сумку, стоявшую в сенях за дверью, но Юра успел схватить ее за руку.

– Пусти, дурак, чего делаешь? Больно ведь!

Хватка у Юры оказалась сильной, и вырваться из нее было не так-то просто. Юрка, сузив глаза, приблизил побелевшее лицо к перепуганной Лизке и тихо, но вполне отчетливо сказал ей:

– Лизок, ты зря стараешься. Я все знаю.

– Что знаешь? – перепуганная Лизка тоже понизила голос до шепота. – Что она во сне другого зовет?

– Да не зовет она, не зовет! Убегает от него, понимаешь? – Юра отпустил Лизку и устало привалился спиной к печке, задев ногой скамью с ведрами. Ведра в темноте глухо звякнули, и сразу за стенкой заворочалась в кровати Алия. – Злой он у нее был, бил ее нещадно, а она терпела. Ради сына. И жалела, когда узнала, что заболел.

– Ага, убегает! Это она тебе сказала? – протянула недоверчиво Лизка. – Верь ты ей больше! Правильно тетя Лида говорит – это такие хитрые люди, им ничего не стоит доверчивого человека вокруг пальца обвести! Ты, Юрочка, еще не понимаешь, кого в жены берешь, опомнишься – а потом поздно будет! Заберет у тебя все имущество эта змея подколодная.

– Слушай! – Юрка вскочил с лавки, сжав кулаки. – Ты сейчас о ком говоришь, а? О себе?! Хороша сестрица! Ты зачем мне все это рассказала? Смолчать не могла, раз уж так обо мне заботу проявляешь?! Хотелось мне побольнее сделать, да не удалось? А, Лизка? Или… – в голосе его промелькнула догадка. – Или боишься, что денег больше высылать не буду, поэтому стараешься?

– Не нужны мне твои деньги, я и сама скоро зарабатывать буду! – выкрикнула Лизка, понимая, что ее раскусили с поличным. – А ты просто дурень, Юрец! Такие бабы вокруг тебя вились, а ты эту привел! Чужая она нам, понимаешь? И своей никогда не станет!

– А ты прими по-человечески жену брата, поговори с ней ласково – может, и станет своей! – грозно сказал Юрка, надвигаясь на Лизку. – Лучше своей жизнью занимайся, ребенка воспитывай, на работу устройся! А то сидишь дома и у матери на помаду клянчишь, а у ней пенсия копеечная, если хочешь знать! Хорошо устроилась, сестрица! Муж выгнал – так на шею пожилой матери залезла, ножки свесила да погоняешь, да?

– Юрочка, успокойся! Я устроюсь, Юр! Успокойся только! – Лизка испуганно пятилась к двери – Юру довести до бешенства было сложно, но если уж такое случалось, от него стоило держаться подальше. Сейчас брат напоминал разъяренного быка, грозно надвигающегося на матадора.

– Я тебе сразу сказал, Лизок, я свою жену в обиду не дам!

– Ага, жену в обиду не дам, а сестру можно, значит? – Лизка толкнула задом тяжелую дверь и вылетела на улицу.

– Ой, спасите, братец с ума сошел, на людей кидается! – завизжала она громко, кидаясь к гостям и прячась за их спинами. – Не подходи,

Гармошка в руках Котьки, наигрывающего незатейливый мотив, вдруг задохнулась и замолчала. Котька тяжело поднялся с места, подошел к Юре.

– Ты как посмел ее обидеть? – кулак друга детства впечатался в нос ничего не подозревающего Юры. – Это же сестра твоя! – второй удар свалил Юру с ног.

– Котька, ты что делаешь, прекрати! – Клавка, визжа, повисла на руке мужа. – Что ж вы сидите, он же его убьет сейчас! Отпусти его, Котькаааааа!

– Юра! Вы что делаете?!

– Катерина, воды неси, воды! Мы их сейчас разольем!

В поднявшейся суматохе никто не замечал довольного лица Лизки. Она уже успела отойти от первого испуга и, переплетая на ходу распустившуюся косу, уселась за опустевший стол рядом с дедом Пахомом. Дед Пахом, справивший в прошлом году девяностолетие, был туг на ухо и слегка подслеповат.

– А что, танцы уже началися? – спросил он у Лизки.

– Не танцы, дед Пахом, – драка, – пояснила спокойно Лизка, придвигая к себе блюдо с пирогами. – Какая ж свадьба без драки?

Глава 11

– Да ты что, Котька, ополоумел, что ли? Михалыч, держи крепче!

Котьку с трудом оттащили от лежащего Юры три здоровых мужика, но, несмотря на это, он делал отчаянные попытки вырваться и вновь ударить друга, распростертого на земле. Выбежавшая на шум Алия, увидев кровь на лице мужа, страшно закричала и рванулась к Юре.

– Все хорошо, я в порядке! – заверил ее Юра и, пошатываясь, поднялся на ноги. Он оглядел собравшихся, ища глазами Лизку и, не найдя ее, обратился к Котьке:

– За что?

Котька издал утробный звериный рык и сделал новую попытку вырваться. Кулаки его сжимались, из-за частого и тяжелого дыхания грудь ходила ходуном, глаза были налиты кровью от ярости. Казалось – еще секунда и он, брызгая пеной изо рта, вцепится смертельной хваткой лучшему другу в глотку.

– За что? – не своим голосом повторил Котька. – За то, что женщину обидел! Женщины – слабый пол, их и пальцем трогать нельзя!

В толпе раздались неуверенные смешки: сельчанам было хорошо известно, что Подгорные грызутся постоянно, а Котька, позабыв о принадлежности Клавы к женскому полу, частенько поколачивает ее.

– А жена у тебя, значит, не женщина? – звонко выкрикнула Клавка, заливаясь краской от стыда.

– Ты сама виновата! – неприязненно отозвался Котька. – Всегда первая начинаешь!

– Позорище какое, на лучшего друга с кулаками полез, баламошка! – не унималась Клава. – Его ж как человека пригласили на свадьбу, а ему ж перед девками молодыми порисоваться хочется! Петух драчливый! Давай, прощения проси перед другом и женой его, и пойдем домой! Стыдобища, глаза на людей совестно поднять!

– Не буду просить! – Котька смерил презрительным взглядом спокойно стоящего перед ним Юру. – Это ему надо прощения перед сестрой просить! Ни за что сестру обидел!

– Да кто тебе сказал, что обидел, тебя ж не было там! – вступилась за сына Катерина Ивановна. – Юра мой – как христосик, и мухи не обидит! А Лизка воду мутит знатно! Да где ж она сама?

– Всех перессорила, лбами столкнула – а сама в кусты! Знает кошка, чье мясо съела! – со злостью сказала Клавка. – А ты еще и защищать ее вздумал! – повернулась она к Котьке. – Ступай домой, полудурок!

– Пшла ты, дура, – припечатал Котька. – Иди куда хочешь, надоела хуже пареной репы! Да отпустите вы! – приказал он мужикам, в ярости одергивая порванную рубашку. Затем подошел вплотную к Юрке, смерил его тяжелым нехорошим взглядом и ушел со двора – женщины испуганно брызнули во все стороны. Котька шагал по тропинке через высокую траву к реке. Закатное солнце высвечивало через дыру в рубашке его загорелое тело. А на дорожке сиротливо лежала позабытая гармонь.

С его уходом толпа ожила. Гости нехотя разбрелись по своим местам, все еще живо обсуждая произошедшее.

– Во дела! И че это с Котькой случилось?

– Клавка, ты своего мужика на цепь сажай, это ж собака, а не мужик!

Клава опустила голову и, повернувшись, пошла за ворота. Ее хватали за руки, пытались обнять и усадить за стол, говорили что-то успокаивающее, но она, уже не скрывая слез, выбежала вон.

– Всякая сорока от своего языка погибает! – назидательно заметила Груша, довольно усмехаясь. – Где ж это видано, чтоб жена так с мужем разговаривала! Поделом ей!

Котька увидел Лизку издалека. Она сидела на берегу, опустив ноги в воду, и плела цветочный венок. Заслышав чьи-то шаги, она испуганно подняла голову, но, признав Котьку, улыбнулась ему и поднялась навстречу.

Не говоря ни слова, Котька шагнул ей навстречу и сгреб в объятия, не в силах справиться с охватившим его теплым и радостным чувствам. Голова кружилась, словно от легкого похмелья, на душе было легко и светло. Заходившее солнце золотило Лизкины волосы, которые она успела распустить, на щеках играл задорный румянец, а улыбающиеся губы напоминали переспевшие сладкие ягоды.

Лиза провела рукой по его порванной рубахе, скользнула пальцем в прореху. Все тело Котьки словно пронзило сильным электрическим разрядом.

– Больно? – тихо спросила она, нежно водя пальцем по его коже.

– Нет, – обмирая, ответил он. – Никогда не было так хорошо.

Глава 12

– Папа, а мама когда вернется? – любила спрашивать у отца маленькая Алия.

Абдулхак, человек серьезный и немногословный, души не чаял в дочери. Сказать «Никогда» он не мог, хотя и собирался тысячу раз. Чаще всего он переводил разговор на другую тему или отвлекал дочь незатейливой игрой. Но всякий раз, когда трехлетняя Алия, заглядывая ему в лицо и, хмуря брови-птички, настойчиво спрашивала о маме, язык у него каменел и прилипал к гортани.

– О-о, доченька, это еще не скоро случится, – нашелся он однажды, надеясь на короткую память маленькой дочери. – Весной это будет, когда яблони зацветут.

Тридцатитрехлетняя Гульюзем – мать Алии – скончалась в конце ноября, произведя на свет своего четвертого младенца. Опытная бабка-повитуха, принявшая в своей жизни не одну сотню родов, ничем не смогла помочь несчастной. Красавица Гульюзем умерла от потери крови, оставив на попечение безутешного мужа двоих сыновей и младшую дочь. Новорожденный – весьма крупный мальчик – не прожив на этом свете и двух дней, ушел вслед за матерью.

Их хоронили вместе. Календарная осень в тот год отличилась: мороз был по-зимнему крепким, стылая и мерзлая земля сопротивлялась скорбным движениям лопат – будто не желала принимать в свои недра так безвременно ушедшую молодую женщину и ее новорожденного сына. Абдулхак, не желая травмировать детскую память тяжелыми воспоминаниями, отвел ребятишек в день похорон к своей матери – Хаят, нестарой еще женщине, прямой как палка, с всегда сурово поджатыми губами. Несмотря на серьезный характер, была она очень доброй и справедливой, а улыбаться ее отучили горечь и тяготы жизни.

С кладбища Абдулхак вернулся глубоким стариком: черные густые волосы его поседели, на почерневшем от горя лице залегли глубокие борозды морщин. Он лег на кровать и проспал беспробудным сном три дня и три ночи.

Проснулся он оттого, что за плечи его трясли маленькие ручки.

– Папа! Папа, вставай, солнышко уже проснулось! – кричали ему в ухо Алия и пятилетний Азамат. Старший – Арслан – не говорил ничего и, кажется, осознавал тяжкую потерю.

Хаят присела рядом, заглянула в потускневшие глаза сына.

– Вставай, – тихо, но требовательно произнесла

– Зачем теперь жить, если жизнь моя умерла? – спросил Абдулхак бесцветным голосом. – Не хочу жить больше, – и он отвернулся к стене, не выказав ни малейшего желания подняться.

Хаят сунула детям три остывших перемеча и велела:

– Одевайтесь потеплее да ступайте на улицу, покатайтесь на санках. Как вернетесь – напеку вам блинов.

Убедившись, что дети ушли, Хаят набрала полный ковшик ледяной воды и вновь подошла к кровати сына.

– Абдулхак, вставай! – сказала она. И, когда сын повернул к ней бледное лицо, она окатила его водой прямо из ковшика. Ледяная вода не сумела вывести Абдулхака из равнодушия – он лишь спустил ноги с кровати и тихо заплакал.

– Как мне теперь жить, мама?! Я же не смогу без нее жить!

– Сможешь! – Хаят прижала голову сына к груди и стала покачивать его, как грудного младенца. – У тебя трое детей, Абдулхак! Их надо вырастить, выучить, на ноги поставить. Ты в ответе за них перед Гульюзем! Она на тебя смотрит с небес. И не простит, если ты их сиротами оставишь! Соберись ради детей!

– Я больше никогда не женюсь, мама! Не смогу.

– А вот об этом еще рано говорить, слишком рано! – Хаят ласково провела рукой по лицу сына, смахнула с его щек мелкие бусинки слез. – Придет еще весна, вот увидишь. И яблони в саду зацветут! Запомни – зима не длится вечно!

Абдулхак сдержал свое обещание. Ни одна женщина больше не переступила порог его дома в качестве жены. Ни на одну женщину он больше не посмотрел с вожделением и интересом. И ни одной не удалось зажечь потухшего пламени его некогда горячего сердца.

Первый год после смерти Гульюзем оказался для него самым тяжелым. Взгляд то и дело натыкался на предметы, связанные в памяти неразрывной нитью с любимой женщиной: стул, где она любила сидеть и вязать, зеркало, в которое она смотрелась, расчесывая свои длинные косы, подшитые ее руками легкие ситцевые занавески на окнах. Гульюзем была повсюду. Даже солнечный лучик, пробивающийся сквозь оконную раму, напоминал Абдулхаку о ее нежных и ласковых прикосновениях.

«Я здесь, здесь», – говорили ему две яблони под окном, качая на ветру тоненькими и еще слабыми ветками. Гульюзем посадила их позапрошлой весной в старом яблоневом саду и мечтала вслух, что когда-нибудь они будут срывать яблоки с этих яблонь прямо из окна кухни, сидя за столом большой и дружной семьей.

«Я здесь, – говорила герань на подоконнике, – ты помнишь меня?»

Абдулхак ненавидящим взглядом смотрел на ни в чем не повинный цветок. Ему казалось несправедливым, что руки, посадившие его в горшок, покоятся сейчас вечным сном под землей. В порыве необузданного гнева он как-то хотел вырвать цветок из земли и уже занес было руку над беззащитным растением, но перед глазами его в этот миг предстала Гульюзем, укоризненно качающая головой. В священном ужасе он отдернул руку и больше на цветок не покушался.

Держали его на этом свете только дети. И, глядя в их темные, словно зимняя ночь, глаза, он видел в них продолжение любимой женщины. Их глаза будто кричали: «Посмотри сюда, Абдулхак! Ты видишь, я здесь, я всегда рядом! Я жива и буду жить в наших детях!»

Чтобы не сойти с ума от тоски, Абдулхак занимал себя работой по дому. За считаные недели он научился вязать и по целым вечерам просиживал теперь у печи, вывязывая из овечьей шерсти теплые кофты, носки и варежки детям. Кофты, правда, получались кособокими, а варежки Абдулхак умел вязать только на правую руку. Но зато все изделия получались теплыми и отменно грели в суровые зимние месяцы.

С болью в сердце Абдулхак наблюдал за тем, как грустнеют с каждым днем мальчишки, как несмываемой печатью ложится на их лица черная тень осознаваемого уже ими сиротства.

Зато младшая – Алия не замечала затаенной боли в глазах отца. Она была по-прежнему очень живым и веселым ребенком. С утра до глубокой ночи в доме звенел ее голосок – звонкий, словно хрустальный ручеек, словно песня жаворонка. За этот звонкий голос Абдулхак – а за ним и все остальные – называли Алию не иначе как «Тургай»[3].

– Пап, а когда мама вернется? – спрашивала Алия у отца, забираясь к нему на колени и играя с заросшей щетиной на его щеках.

– Весной, – отвечал неизменно Абдулхак, – когда яблони зацветут.

Вначале эти слова он произносил лишь затем, чтобы успокоить волнение дочери. Со временем он так привык к своему вранью, что даже сам поверил в него. И с удивлением ловил себя на мысли, что торопит наступление весны.

Беда пришла в середине мая. Семнадцатого числа – Абдулхак запомнил эту дату на всю жизнь – Алия влетела в дом с криком: «Папа, папочка, яблони распускаются! Значит, мама сегодня вернется?»

Хаят, услышавшая слова внучки, поспешила отвлечь ее сказкой про Камыр-Батыра[4] и лепкой из теста, сунув в руки мягкий пластичный кусочек. Но Алия не слушала ее.

– Мама вернется! Мама сегодня придет! – возбужденно повторяла она, перебегая от одного окошка к другому. – С какой стороны она вернется?

– Мама не сегодня вернется, потом, – пробовал отвлечь ее Абдулхак. – Пойдем-ка лучше сходим к речке, там на лугу я такого жеребенка видел!

– Нет, не хочу, сейчас мама вернется, и мы с ней вместе пойдем! – заупрямилась девочка.

– Абдулхак, да скажи ты ей все! – в сердцах воскликнула Хаят, с тревогой наблюдая нарастающее волнение внучки.

– Не могу, – признался Абдулхак, берясь за ручку двери. – Скажи ей сама, мама. А я не могу.

Он целый день просидел у могилы Гульюзем, наблюдая за тем, как пробивается сквозь землю молодая сочная травка, и вернулся домой лишь под вечер. Уставшая от слез и собственного многочасового крика Алия уже спала, укрытая теплым одеялом. Во сне она судорожно и тяжело вздыхала.

– А я не знала, что ты трус, – с неодобрением заметила Хаят, поставив перед сыном тарелку горячего супа. – Надо было сразу сказать все девочке и не мучить бедняжку пустыми надеждами. Слышал бы ты, как она ревела!

– Сказала? – только и спросил Абдулхак у матери.

– Да, – кивнула головой Хаят. – Только она ответила, что ждать будет следующего года. Будущей весной на яблонях вновь появятся цветочки.

Абдулхак молча отодвинул стул и, ничего не говоря, вышел из дома в сад.

Яблони разрослись буйным цветом. В лучах вечернего майского солнца над ними все еще гудели медоносные пчелы. Пышные розовые бутоны источали сладкий упоительный аромат. Аромат весны, любви и жизни.

Абдулхак решительно подошел к первой яблоне и осторожно сорвал цветок. Нежные упругие лепестки на загрубевшей руке смотрели на него с печалью и легкой укоризной. Он безжалостно смял их и бросил на землю.

– Абдулхак, верно, с ума сошел, – говорили проходившие мимо его дома люди, – яблони в цвету обрывает.

– Да такое горе у человека – нетрудно и умом тронуться, – говорили другие, не в силах отвести взгляд от такого зрелища.

Абдулхак в тот вечер оборвал все цветки с яблонь – в саду их было четыре. Те, до которых он не смог дотянуться, пришлось сбивать палкой, и спустя пару часов на яблонях не осталось ни единого цветочка. Яблони в этом году не зацвели.

Не зацвели они ни через год. Ни через

А в доме Валиевых фраза «Когда яблони зацветут» стала синонимом к слову «Никогда».

Глава 13

Жаркий август уже подходил к концу. Яблоньки в садах стонали под тяжестью плодов, умоляя ветры облегчить немного их участь, чтобы стряхнуть с себя тяжкую обузу, но легкий южный ветерок, еще вчера разгуливавший на морском побережье, не справлялся с работой и лишь лениво колыхал верхушки деревьев. Казалось, Бог позабыл о сущестовании маленькой деревеньки, расположенной вдоль полноводной реки Чермасан, – дождевые тучи в то лето старательно обходили ее стороной.

Яблоки – полосатые, красные, зеленые и желтые, прозрачно-розовые – выстилали еще зеленую траву разноцветным ковром. Их собирали, нарезали круглыми дольками, варили варенья и компоты, пекли пироги, высушивали и делали пастилы, а они никак не заканчивались, все падали и падали на землю крупным дождем.

– Ты эти яблони вообще сруби – все равно от них проку нет, – сказала Хаят невзначай за обедом. Ветки яблонь, посаженных рукой Гульюзем, за пару лет вытянулись в длину и теперь шаловливо заглядывали в окна, словно дети, высматривающие угощение на столе. На них – впрочем, как и на других яблонях в саду – по-прежнему не было ни единого яблочка.

– Нет, пусть растут, никому они не мешают! – вскинулся Абдулхак. – Дети вон под их тенью играют.

– Ты детей без яблок оставил! – сурово отозвалась Хаят, явно решившая высказать сыну в этот день все свои претензии. – О себе лишь только подумал, о своей душе. А дети?! Давеча стирку затеяла, у Арслана карманы курточки вывернула – а там три зеленых яблока лежит. Поди, воровать уже научился, у соседей таскает! Это хорошо еще, если добрые люди попадутся – может, и не тронут мальца. А плохие могут ведь и собак спустить!

– Мама, что ты такое говоришь, – вскипел Абдулхак. – Угощают его друзья, я сам видел. Агзама сынок всегда выходит с карманами, полными яблок, и всех угощает. Алмаз, кажется?

– Этот Алмаз на Алию нашу засматривается, – вставила Хаят. – Я давно уж приметила: он и ягоды ей с поля приносил, и цветы на окошке оставляет. А вчера – сама слышала, Абдулхак, иначе не поверила бы, – хвастался Арслану, что ухо ей прокусит, а когда вырастет, женится, во как! – и Хаят весело рассмеялась, отчего все ее суровое лицо словно осветилось солнцем, а у глаз собрались мелкие лучики морщинок.

– Мала она еще – девять лет всего, – недоверчиво буркнул Абдулхак, но все, же, не сумев сдержать себя, тоже улыбнулся. Его распирала отцовская гордость.

Алия в свои девять и впрямь была очень миловидной девочкой. Черноглазая, с длинными черными волосами, быстроногая, как горная лань, она очень напоминала Абдулхаку его умершую супругу. Выросшая с двумя старшими братьями, она умела лихо лазать по заборам, свистеть по-птичьи, стрелять из рогатки, но при этом оставалась какой-то очень беззащитной и робкой. Абдулхаку казалось, что на ее характере так отразился уход матери, и он запрещал сыновьям обижать ее ни словом, ни взглядом, ни делом.

– Ии, мала! – отмахнулась Хаят. – Мою мать, сынок, в этом возрасте уже замуж выдали, а я сама в девять лет и коров пасла, и братьев своих нянчила! Надо приданое готовить, Абдулхак! И благодарить Аллаха, если наша девочка в семью Агзама попадет! Он человек богатый, и пасеку держит, и лошади у него отменные – со всей округи приезжают к нему, чтобы меду купить или коня доброго. Вот как шестнадцать исполнится ей, так и…

– Рано еще об этом говорить! – оборвал ее Абдулхак. – Да и мальчишка еще не ведает, что болтает! Ему покрасоваться перед друзьями хочется! А Алия и не думает еще о женихах, ей бы в куклы только играть да с мальчишками бегать.

– Рано или поздно, а время свое возьмет! – вымолвила Хаят, распахивая окно и впуская в дом прохладный вечерний воздух, наполненный дымным сладковато-горьким ароматом пасеки. – А у Агзама, кажется, мед сегодня качали, судя по запаху. Сходил бы купил баночку детям. Раз уж яблок детей лишил, так хоть пусть с медком чай пьют! – ворчливо закончила она.

– Ладно, куплю, – пообещал Абдулхак. И, не откладывая дела в долгий ящик, сразу после ужина отправился к Агзаму.

Лишь два строения в деревне могли похвастаться своей высотой: белокаменная мечеть и дом пчеловода Агзама. Его любили и уважали все. Был он очень гостеприимным и хлебосольным хозяином и каждого пришедшего к нему старался выслушать и по мере возможности помочь.

– Я тебе, брат, улей подарю, – сказал он Абдулхаку после его исповеди. – Разведешь пасеку. Дело нехитрое, сам научу тебя всему.

В летней кухне Агзама было светло, просторно. Сладко пахло медом, над столом с деревянными ящиками кружились пчелы. Агзам с опухшими от укусов руками процеживал через сито мед, золотистым дождем струившийся в подставленное ведро – уже четвертое за сегодняшний вечер.

– Да ты что, я не сумею, – стал отнекиваться от предложения соседа Абдулхак. – И куда мне пасека, скажи? Одной банки меда на всю семью за глаза хватит!

– Эх, Абдулхак, не о животе надо думать, – наставительно сказал Агзам, ставя перед Абдулхаком чашку жидкого, только что выкачанного меда. – Пей!

– Да это ж не чай, я столько не выпью, – пробовал возразить Абдулхак, но Агзам был непреклонен. С осторожностью Абдулхак пригубил из чашки: мед был упруго-тягучим, густым и еще хранил в себе тепло цветущих лугов.

– Горчит немного, – с удивлением отметил Абдулхак, отставив чашку.

– Настоящий мед и должен горчить, иначе это не мед, а подделка, – подтвердил Агзам. – Кладезь витаминов, и от простуды первое средство. А если за дело хорошо возьмешься – будет тебе еще и хорошая прибыль.

– Да какая там прибыль, от кусачек этих, – воскликнул Абдулхак. – Дети и во двор выйти не смогут, Арслану однажды от одного укуса так лицо раздуло, что…

– Я тебе дело говорю, Абдулхак, – сказал Агзам, вынимая из выстроившихся на столе деревянных ящиков тяжелую рамку. Смахнув гусиным перышком приставших к раме пчел, он горячим ножом принялся снимать восковые печати с сот. – Шорник ты, не спорю, хороший, но если хочешь сыновей своих выучить и людьми сделать – нужны деньги. Парни у тебя смышленые растут, их бы в город, в институт.

– У меня еще и дочка есть, – вставил Абдулхак, с опаской разглядывая кружащую над ним рассерженную пчелу.

– Девочке учиться необязательно, – отмахнулся Агзам. – Все равно замуж выйдет, детей родит и дома осядет. Алия у тебя уж больно хороша, мы ее за Алмаза моего выдадим, дом новый большой им отстрою, ни в чем нуждаться не будут!

– Да если по нраву они друг дружке – пусть женятся, кто запретит-то? – сказал Абдулхак. – Да и рано еще об этом говорить. Я вообще за медом пришел к тебе, брат! Продашь одну банку?

В тот знаменательный для себя день Абдулхак, помимо банки свежайшего цветочного меда, принес домой еще и тяжелый, выкрашенный зеленой краской улей с гудящим трудолюбивым народцем медоносных пчел. Открыв в тот же вечер леток, он долго стоял и смотрел на работу неутомимых тружениц, для которых остановка в работе была равнозначна смерти. Приобретение улья стало поворотным и радостным событием в жизни семьи Валиевых, сумевшим выправить плачевное финансовое положение и укрепившим авторитет Абдулхака среди односельчан. Больше никто не смел сказать, что Абдулхак – сумасшедший, потому что обрывает яблони по весне.

Правда, это же приобретение стало и проклятием Абдулхака, послужив в некотором роде причиной катастрофы.

Глава 14

С тех самых пор, как Ильдар, опуская глаза в землю, прошел мимо нее и сунул в руки записочку, покоя у Алии не стало и вовсе. Впрочем, его не было и раньше – последний школьный год в десятом классе для Алии был ознаменован постоянной борьбой.

– Чем тебя профессия библиотекаря не устраивает? – выговаривал Абдулхак склонившейся над книгами дочери. – Книжки ты любишь, работать будешь в чистом светлом помещении, в тепле! Знай себе книжки перекладывай с места на место да с посетителями беседуй! Самая женская работа! И уезжать никуда не придется! Этой профессии у нас в райцентре обучают! – с отчаянием добавлял он свой последний аргумент.

– Я хочу быть врачом! – тихо, но упрямо твердила Алия, не отрывая взгляда от книги. – Для этого нужно хорошо знать биологию, химию, латынь. Да, учиться буду в городе, но ведь это не навсегда, папочка! Вернусь сюда я уже дипломированным врачом и буду тебя лечить! Не переживай, никуда я от тебя не денусь! – и она, смеясь, целовала сердито сопящего Абдулхака в колючую щеку.

Абдулхаку очень не по душе было желание дочери учиться в городе вместе со старшими братьями. Алия всегда была его любимицей, к тому же с возрастом она все больше и больше походила лицом, мимикой и стремительной походкой на покойную мать. Отпустить ее в город для Абдулхака было равнозначно смерти, и он сопротивлялся, как мог.

Алия же и в самом деле проявляла недюжинное упорство в своем желании стать врачом. Все свободные вечера она просиживала над книгами, которые охапками притаскивала из библиотеки. Флюра-апа[5], старая библиотекарша, с готовностью шла навстречу тянущейся к знаниям девочке и выдавала ей книг гораздо больше положенного.

– Учись, учись, девочка, – вздыхала она украдкой. – Без ученья нынче пропадешь. Все молодые в город стремятся сегодня. Оно и правильно – кому ж захочется жить в этом захолустье?

– Это потому, что медицины нет здесь, врачебной помощи, – доказывала Алия свою точку зрения. – Нам здесь больница нужна. И школа новая для детей! Надо всех работой обеспечить! Тогда молодые никуда уезжать не будут! Вот я, например, выучусь на доктора и вернусь обязательно!

– Иии, на доктора, – смеялась Флюра-апа. – Да разве Алмаз разрешит тебе работать? Скажет: «Ты моя жена, будешь дома сидеть, как моя мать, как бабушка…» Вот, кстати, и он, легок на помине, женишок.

Алия закусывала с досады нижнюю губу и ничего не отвечала. Странно, но еще годом раньше такие разговоры не раздражали – она считала само собой разумеющимся выйти замуж за Алмаза, друга детства и верного товарища. Крепкий, не по годам хорошо сложенный физически, Алмаз вызывал у нее нежные сестринские чувства, а его эмоциональность и чувствительность напоминали о собственном отце, порождая безграничное доверие и уверенность в том, что именно он – ее судьба.

Все изменилось ясным июньским днем на сабантуе – празднике плуга, знаменующем собой окончание весенних полевых работ. Сабантуй в этих краях всегда праздновался с широким размахом, а подготовку к нему начинали загодя. Под звуки задорной гармошки с песнями и плясками люди обходили дома и собирали подарки – расшитые национальными узорами полотенца, которые привязывали к длинной палке. Подношения эти предназначались самым удачливым егетам, победившим в состязаниях на скорость, силу и ловкость. Одним из победителей и был Ильдар.

– Кто это пришел первым? Как его зовут? – в волнении Алия схватила стоящую рядом подругу за руку, когда на скачках высокая серая лошадь в яблоках пронеслась мимо них на бешеной скорости, сорвав при этом гром аплодисментов.

Алия уже видела этого черноволосого смуглого всадника во время куреша – традиционной борьбы, когда он играючи положил на лопатки мужчину на вид гораздо крепче себя. Сердце ее захлестнуло горячей волной, когда он, обводя взглядом восторженную толпу, вдруг остановился на ней и слегка улыбнулся.

– Да это же Ильдар, из Калмаша, – подруга внимательно вгляделась в лицо Алии, – пастуха Рамиля сынок. Что, влюбилась?

– Да нет, просто интересно стало, кто это, – смутилась Алия, с неохотой отводя взгляд от рослой фигуры. Всадник соскочил на землю, и его тут же подняли на руки друзья-приятели, принялись раскачивать и подкидывать вверх. Ах, как сложно было оторвать взгляд от этого зрелища – таким оно было притягательным!

– Смотри, Алмаз заревнует! – стала насмехаться подруга, вызывая у Алии еще большее чувство стыда, досады и вины. Действительно, у нее ведь есть Алмаз.

– Хватит, Ямиля, я просто спросила, правда! – Алия взяла подругу под руку. – Пойдем лучше посидим в теньке, мне на солнце нехорошо делается. – И, уже не глядя ни на кого, Алия уселась в тени раскидистого дуба, повторяя про себя шепотом вдруг ставшее таким милым обычное имя. Ильдар.

Всю следующую неделю черноглазый наездник не шел у Алии из головы. Она избегала встречаться глазами с Алмазом, стала вдруг менее разговорчивой. Абдулхак с беспокойством смотрел на свою всегда веселую дочь: посреди обеда замирала она вдруг с ложкой в руке и о чем-то подолгу думала.

В субботу у Юсуповых был аулак. Этим словом назывались молодежные вечеринки, проводившиеся, как правило, в отсутствие родителей. Танзиля Юсупова пригласила в дом всю молодежь деревни. Было весело и шумно, девушки, весело смеясь, жарили в кухне пирожки, играла гармонь, кто-то танцевал.

– Ну, девочки, я же говорила, что она опять с книжкой придет! – закричала Танзиля, увидев под мышкой у Алии толстый томик. – А ну давай ее сюда, хватит учиться! – и она с легкостью вырвала книгу из рук Алии. – И не смей убегать! Сегодня-то мы тебя заставим танцевать, не отвертишься!

«Побуду немного и уйду», – решила Алия, принимаясь вместе со всеми лепить пирожки. – Голова разболелась так некстати. Танцевать точно не буду.

Но уходить она вскоре передумала, потому что среди приглашенных увидела вдруг того самого лихого наездника и борца. «Он тоже здесь!» – возрадовалась Алия, к стыду своему отмечая, что ее только радует отсутствие Алмаза на вечеринке.

Алмаз – не иначе как по велению рока – выполнял отцовские поручения и прийти в тот вечер не смог. Этим-то и воспользовался Ильдар, опустив в руки Алии клочок бумаги, – подходить к девушке прямиком считалось весьма дурным тоном.

Дрожащими от волнения руками она развернула записку. «Ты такая красивая. Улыбнись мне, если ты не сосватана», – было написано в ней.

Алия смяла бумажку, отыскала глазами в толпе Ильдара. Это было просто: он был очень приметным, высоким и смуглым – сказывалась работа на свежем воздухе. Не колеблясь ни секунды и еще не осознавая того, что делает, Алия широко улыбнулась ему, не обращая внимания на ошарашенных подруг.

Другие просто перестали существовать для нее. На место страхам и тревожности пришла смелость – та самая, которая берет города. И, конечно, любовь. Та, которая в представлении не нуждается.

Глава 15

– Ты, дочка, новое платье сегодня надень! – сказала однажды утром Хаят Алие, входя к ней в комнату. – А волосы заплети потуже да спрячь под платком!

– Зачем? – удивленно отозвалась Алия, отрываясь от книг. – Мы разве едем куда-то?

Поведение бабушки Хаят в последние дни было очень загадочным и странным. Она то принималась обнимать и целовать Алию, что ей вообще не было свойственно, то подолгу сидела на

– Нет. Гости будут сегодня, – сдержанно ответила Хаят, но, не выдержав, добавила: – Свататься к тебе придут сегодня, дочка. Агзам с Альфией придут просить твоей руки для их сына.

– Как свататься?! – вскрикнула Алия. – Почему мне ничего не сказали? Почему не спросили у меня?!

– Кто же это у молодых спрашивает? – удивилась в свою очередь Хаят. – К тому же все к этому и шло, доченька. Я всегда знала, что вы поженитесь с Алмазом! Это свыше было предопределено. Никях читают сначала на небесах.

– Нэней, я же поступаю в город учиться! Я не собиралась в этом году выходить замуж! – заплакала Алия, выбегая из комнаты. – Я поговорю с отцом, я все объясню ему, он поймет!

– Отец в поле поехал, проведать пасеку. – Хаят налила в рукомойник холодной воды, положила рядом кусок нового мыла. – Он приедет ближе к полудню – надеюсь, успеет встретить гостей сам. А ты, Алия, не расстраивай отца своим заплаканным видом. Давай вымой лицо и ступай одеваться. Потом поможешь мне расставить все на столе.

Алия вернулась в свою комнату и, заливаясь слезами, рухнула на кровать. Нет, этого не может быть, это происходит не с ней! Оторвав от подушки лицо, она стала оглядывать знакомые с детства предметы, ставшие отчего-то такими милыми: квадратное зеркало в деревянной черной раме, часы-ходики, шкаф с книгами. Все в этой комнате останется как есть – вот только самой Алии здесь уже не будет. Она выйдет замуж и будет жить в чужом доме. Среди чужих людей. С чужим, по сути, человеком. Пусть они и знакомы с Алмазом с раннего детства, никогда она не сможет полюбить его так, как любит другого.

– Мы поженимся, как только ты закончишь учебу! – говорил ей Ильдар, провожая ее из библиотеки домой. Встречаться открыто с юношей Алия не осмеливалась, будто стесняясь показать отцу, что она уже выросла.

За каких-то два месяца Алия окончательно убедилась в том, что Ильдар предначертан ей самой судьбой. Он был нежен, ласков и предупредителен с ней, но с другими бывал и жестоким. Ей очень нравились проявления его мужского характера – и необузданная вспышка ревности с его стороны не вызывала в ней ни страха, ни удивления.

– Перестань, мы с ним просто друзья детства, – снова и снова повторяла она, смеясь, в ответ на упреки, что Алмаз бывает у них в гостях и видит ее чаще, чем он сам, Ильдар.

И вот теперь – сватовство. Как это похоже на Алмаза: не сказать ей ничего, просто поставить перед фактом!

– Ну что ж, – сказала она себе. – Раз со мной посоветоваться позабыли, я имею право и отказать. Я поговорю с отцом, и он поймет меня. Я сама виновата – нужно было сразу знакомить их с Ильдаром, а не прятаться от всех.

И она, совсем успокоившись и даже немного повеселев, вышла в зал и стала помогать Хаят накрывать на стол.

Правда, поговорить с отцом наедине у Алии не вышло – гости опередили Абдулхака на полчаса, заявившись раньше назначенного времени. Алия в окно видела, как Альфия – мать Алмаза – вносит в дом два больших блюда с чак-чаком и фруктами. Сам Алмаз, одетый в костюм по такому случаю, держал в руках букет розовых астр и то и дело одергивал на себе непривычный пиджак.

Напрасно Алия ожидала, что вернувшийся с поля Абдулхак спросит мнения дочери по поводу брака. Крепко обнявшись с Агзамом, он обменялся дружеским рукопожатием с будущим зятем, благосклонно выслушал эмоциональный монолог Альфии о достоинствах сына.

– Ну, на том и порешим! Значит, свадьбе быть в сентябре – месяц богатый и щедрый, – припечатал он, с нежностью глядя на дочь и не замечая ее состояния.

– Отец! А меня ты спросить не хочешь, желаю ли я замуж выходить? – решилась подать голос Алия, но Абдулхак сурово сверкнул на нее глазами: «Помолчи, Алия, когда старшие разговаривают!»

– Алмаз! – она сделала незаметный жест приятелю, приглашая его выйти из комнаты и поговорить, но и тот решительно отмахнулся от нее, как от назойливой мухи.

Ее мнение никого не интересовало здесь. Лишь Хаят, сурово сдвинув брови на переносице, покачала укоризненно головой – возможно, вспоминая собственную свадьбу с человеком, которого она видела в жизни своей второй раз.

– Отец, я люблю другого! Я не могу выйти за Алмаза! – крикнула Алия отцу, когда гости, довольные сытным пиршеством, наконец ушли.

– Алия! Не позорь меня перед старым другом! – зашумел Абдулхак. – Забыла, как мы жили до того, как Агзам нам улей подарил? Да он же для тебя, для своей будущей невестки, его отдал – вырастил тебя для сына своего! Это что он теперь скажет? Что я неблагодарный, что я добра не помню? Не бывать этому, я старые договоренности не разрушаю. И ты старую дружбу не порть. Выходи замуж за Алмаза, горя с ним знать не будешь. А про твоего, которого ты любишь, доложили уже мне. Сынок пастуха это, из соседнего Калмаша. И что же ты, пастушкой сделаешься? Ты хоть знаешь, как они живут?

– Мы в город уедем! Я учиться буду!

– И оставишь меня одного? Хороша дочь, – горько усмехнулся Абдулхак, присаживаясь на стул. – А для кого же я все это строил, не для тебя ли? – он обвел руками комнату. – Не для того ли я всю жизнь работаю, чтобы ты счастливой и богатой была? Что тебе в этом городе, медом намазано? Что ты туда стремишься, в этот рассадник разврата и пошлости? Что сказала бы твоя мать, узнай она о твоем желании?

Алия пристыженно молчала.

– Алмаз будет хорошим мужем! – устало сказал Абдулхак. – И я за вас спокоен буду. Все, иди к себе.

Алия еле дождалась десяти часов вечера. Едва в доме погасли огни, в окно ее комнаты прилетел маленький камешек, извещавший о том, что Ильдар здесь.

Это был их ежевечерний ритуал. Закончив работу на ферме, он обязательно приезжал к Алие, и они сидели в саду по часу и тихо разговаривали.

– Меня замуж выдают за другого, Ильдар! – Алия схватила любимого за руки, заглянула в потемневшие от гнева глаза. – Давай пойдем к моему отцу и будем просить его! Скажи ему, что мы будем хорошо жить! Что мы сами всего добьемся! Что мне надо учиться! Он послушает тебя, а мое слово для него не значит ничего! Идем прямо сейчас, Ильдар?!

Глава 16

– Что, Алия все еще дуется на меня? – спросил утром Абдулхак у Хаят, усаживаясь за стол. – Даже к завтраку не выходит.

– Похоже, обиделась крепко, – ответила Хаят, выставляя на стол миску свежей сметаны и ломти воздушного белого хлеба – только что из печи. – Заперлась у себя в комнате и выходить не собирается. Даже не ответила мне ничего.

Абдулхак, потянувшийся было за хлебом, осекся и вопросительно поглядел на мать. Такое поведение Алие было вовсе не свойственно: обижаться подолгу она не умела и не любила. Резко отодвинув стул, Абдулхак встал и, подойдя к двери комнаты дочери, громко постучал.

За спиной Абдулхака тихо охнула догадавшаяся уже обо всем Хаят. Не говоря больше ни слова, Абдулхак крепким плечом выдавил дверь, влетел в маленькую комнатку и замер на пороге. Мысль о том, что дочь была украдена, пришлось отбросить тут же: все в облике комнаты говорило о том, что Алия подготовилась к побегу.

– Куда ты, за ней? Подожди, я с тобой поеду! – крикнула Хаят Абдулхаку, поспешно накидывая на голову платок.

– Нет! Сиди дома, вдруг она объявится! А я съезжу к этому пастуху, разведаю, – велел Абдулхак. – Вдруг она еще и не с ним уехала?

– Ох, не иначе как Иблис подговорил ее и сбил с пути истинного, – запричитала Хаят, провожая глазами Абдулхака из окна. – Как же не с ним, конечно, с ним уехала. Там ты ее и найдешь. Сутки еще не прошли, еще можно забрать ее домой. И никто ни о чем не узнает. Ай, Аллам, что же теперь будет?

Хаят ошиблась в своих расчетах. Зная, что будет за ними погоня, Ильдар увез Алию в деревню к самым дальним своим родственникам и спрятал там вдали от чужих глаз. Украденных девушек не искали дольше суток по вполне понятным причинам, и Ильдар надеялся отсидеться в укрытии, а потом явиться к отцу Алии и поставить его перед уже свершившимся фактом.

– Все будет хорошо, – уговаривал он испуганную девушку. – Отцу твоему надо понять, что ты уже взрослая и сама вправе решать, что делать, как жить и с кем.

– Боюсь отца, боюсь его проклятия! – всхлипывала Алия. Она проплакала всю дорогу, пока ретивый конь мчал от отцовского дома до ее временного пристанища. Алия не знала, что ждало ее впереди, но верила, что отец, видя силу их с Ильдаром любви, отступит от своих принципов и смирится с ее решением. Роскошная августовская ночь раскинула на синем небе свое звездное покрывало, а с полной луны смотрела на беглецов девушка-Зухра со своим коромыслом – единственная свидетельница свершающейся ошибки. И единственная заступница девушки, судьба которой, подобно ее собственной, переменилась в один миг.

Абдулхак добрался до соседней деревни за считаные минуты и принялся колотить в ворота дома Ильдара.

– Алия! Выходи, Алия!

– Абдулхак, ты чего разорался тут? Нет здесь твоей дочери! И на кой черт мне твоя девка сдалась – у меня своих дома полным-полно! – закричала мать Ильдара Абдулхаку, не сходя с высокого крыльца дома. – Ступай откуда пришел!

– Позови сына немедленно или скажи, где он прячется! – зашумел Абдулхак, делая попытку подняться по ступенькам, но сварливая женщина перегородила ему дорогу, не давая пройти.

– Я же сказала – нет его дома! Не знаю, куда ушел, он у меня человек вольный! Следить за своей девкой лучше нужно было, она б не убежала! – продолжала грохотать она, наскакивая бойцовым петухом на растерявшегося Абдулхака.

– Откуда знаешь, что убежала? – Абдулхак схватился за перила от внезапного приступа дурноты.

– Вот уж тайна так тайна! – рассмеялась мать Ильдара. – Да если в нашей деревне уж все знают, то в вашей и подавно! Воспитывать дочерей надо лучше, чтобы они не сбегали, когда у них одно место камнем раскаляется! А то все говорили: дочь пчеловода, тихоня такая, только книжки на уме… Ты, Абдулхак, имей в виду, если твоя девка в подоле принесет, не пущу ее на порог, мне без никаха живущая в грехе невестка не нужна! Что думаешь, сыну пастуха и гнилое яблочко сгодится?!

Абдулхак, посерев лицом, побрел прочь с неприветливого двора. В сердце его вонзилась острой иглой пронзительная боль, а в ушах продолжали звучать злые слова: «Дочь пчеловода в подоле принесет».

– Ну что, у них Алия? – выбежала навстречу сыну Хаят и отшатнулась – такими мертвенно-синими были его губы, так безжизненно-тускло смотрели на нее его глаза.

– Мама, день-то какой жаркий! Вынеси попить, – только и сказал Абдулхак, тяжело оседая на крыльцо. – Как же я Агзаму в лицо-то теперь посмотрю? – прошептал он, морща лицо от жгущей грудную клетку боли. – Стыд-то какой!

Когда Хаят с кружкой воды выбежала из дома, Абдулхак уже успел упасть лицом на землю. Вскрикнув от ужаса, Хаят бросилась к нему, расплескав воду, кое-как перевернула на спину.

– Стыд-то какой, мама, – только и успел сказать Абдулхак перед тем, как захрипеть в смертельной агонии.

Толпа почтительно расступилась, и к гробу отца подошла закутанная во все черное Алия. Она не плакала уже – слез больше не было, она выплакала их все в тот вечер, когда соседи сообщили ей будничным голосом эту страшную новость. Отец лежал в гробу неестественно спокойный, и лишь уголки рта его кривились, словно недовольные ею.

– Нэней, – Алия сделала попытку подойти к бабушке, но Хаят, в одну ночь ставшая вдруг чужой, замахала руками – мол, не подходи ко мне близко, видеть тебя не желаю. К братьям, глядящим на нее и Ильдара с предвзятостью и осуждением, она подойти тоже не решилась.

Больше ничего не держало ее в родной деревне. Не было у нее на свете больше любящей семьи, не стало друга детства, братьев, бабушки. Никогда не вернется она сюда врачом. Никогда не сделает своему отцу витаминный укол. И никогда не осуществит свою мечту – возродить умирающую деревню, вернув в нее молодые жизненные силы. Никогда, никогда.

– Прости, нэней, – сказала Алия, склонив голову. Хаят молча покачала головой – «нет, уходи».

Алия молча собрала в своей комнате чемодан с одеждой и книгами. Их с Ильдаром ждал долгий путь до города, в котором нужно было еще пробить себе место. Впереди были ее самые трудные и горькие годы.

– Когда вернешься? – тихо спросил Азамат, все же решившись подойти к сестре.

Алия отвела взгляд в сторону. Смотреть на безгрешных людей было невыносимо.

– Когда яблони зацветут, – тихо сказала она, беря в руки тяжелый чемодан. – Прощай.

Глава 17

Партийное собрание, на котором разбирали «дело» Константина Подгорного, длилось уже около двух часов. В маленьком кабинетике, на стене которого висел плакат «Партия – ум, честь и совесть нашей страны», за длинным столом сидели партком и секретарь. Хмурый Котька, переминаясь с ноги на ногу, молча выслушивал назидательные речи в свой адрес. Котьку стыдили за появившуюся внезапно любовь к выпивке, а еще больше – за то, что «гуляет от своей законной жены, Клавдии Подгорной, и рушит семью – ячейку общества.

Сбегал от Клавы Костя каждую ночь – они с Лизаветой уходили к реке или скрывались в зарослях высокой колхозной кукурузы – благо дни стояли еще сухими и теплыми. Что они будут делать осенью, в сезон дождей, ни Котька, ни Лизавета еще не задумывались.

Своего Котьку Клавдя совсем перестала узнавать. Рукастый, непьющий, молодой еще мужчина превратился в одночасье в восковую куклу – с застывшим взглядом, оживлявшимся только при виде Лизки. Он заметно похудел, осунулся и выглядел так, словно вышел из больницы после длительного лечения. К гармони своей он больше не притрагивался, компенсируя это пристрастием к спиртным напиткам.

Каждый раз, когда удавалось заработать копеечку на шабашке, Котька шел в магазин и покупал бутылку. С основной работы ему пришлось уйти, так что теперь он перебивался случайными и редкими заработками. Что, конечно, совершенно не устраивало Лизавету.

В поисках работы Котька забредал в соседние деревни. Предлагаемая ему сельчанами работа

– Денег пока дать не можем, – говорили они все как один. – Ты заходи на будущей неделе – может, появятся.

Конечно, деньги не появлялись к будущей неделе, а когда доведенный до отчаяния Котька приходил за полагающимся ему заработком, его усаживали за стол и вновь наливали рюмку. Другую. Третью. Десятую.

От стыда и горьких переживаний тяжело заболела и слегла Катерина Ивановна. Теперь вся работа по дому ложилась на плечи Лизаветы, которая спала почти до полудня после ночных похождений.

Удобно скрестив ноги на лавке, она уплетала уже третий ломоть хлеба со сметаной и все никак не могла наесться досыта. Ходивший рядом Никитка тщетно пытался обратить на себя ее внимание, дергая за подол. Лизка, не обращая на него внимания, продолжала есть. Жалобный стон Катерины Ивановны из соседней горницы ее тоже не трогал.

– Лиза, Лиза, – слабым голосом позвала Катерина Ивановна. – Корову ты доила ли, че ли? Мычит сердечная.

– Вот еще докука! Поесть-то мне можно или как? – огрызнулась Лизка, наливая себе чаю из пузатого самовара. – Встать я не успела, как ты меня уже работой нагрузила! Никуда не денется твоя корова, помычит чуток и перестанет! Избаловала ты ее!

– В стадо пора ей, – ответила Катерина Ивановна. По щеке из уголка глаза скатилась одна-единственная слезинка.

– Да продать ее надо, обузу такую! И дело с концом! Слышишь, мам? – Лизка заглянула в комнату к матери, поморщившись от витавшего в нем смрадного запаха, брезгливо присела на краешек кровати.

– Я говорю, давай корову эту продадим! – ласково сказала она, вытирая тыльной стороной ладони слезу с лица матери. – Все равно сена ей заготовить некому, это ж сколько физической силы надо! На меня не рассчитывай, я таким заниматься не буду!

– Да это ж Зойка, кормилица наша, – взволновалась Катерина Ивановна, – Не продавай ее, Лизонька, она ж мне как родная! Сколько пользы от нее: и молочко, и сметанка для Никитки. А уж ласковая какая!

– Тебе что, корова роднее дочери? – возмутилась Лизка. – Ты подумай сама: на вырученные деньги мы тебе и лекарств купим, и медсестре за уколы заплатим! А я на север смогу поехать на заработки! Мне шуба нужна, там на севере без шубы нельзя – пропадешь!

Катерина Ивановна молчала, поджав губы. Эх, сейчас вскочить бы да по привычке переделать самой все дела, одно за другим. Как тяжело, оказывается, зависеть от окружающих – даже от собственной дочери. И – как же стыдно перед людьми! Такие слухи ходят о Лизавете, что впору утопиться, лишь бы их не слышать…

– Лизонька, – сказала она мягко, – Не продавай Зойку, Христом Богом прошу, не продавай! Если тебе деньги нужны – возьми там, в комоде, под смертным. Это похоронные, чтобы хоронить вам меня на что было. Возьми, Лизонька, купи себе шубу, а Никитке валенки. Зима на носу.

Глава 18

«…Мать плохая очень: не встает уже, даже кушать я ей в постель приношу. Вам-то хорошо в городе, уехали и горя себе не знаете, а мы тут едва концы с концами сводим. Мать вон уже собралась корову продавать. Я бы и рада сейчас на работу выйти – на севере зарплаты большие, это всем известно. Да только как я мать оставлю, на кого?! Она беспомощная совсем. Я за нее все делаю: кормлю, пою, купаю прям там же. А я ведь тоже не железная! В общем, так проходят дни мои молодые, и конца-края этому не видать! Так себя жалко порой, Юрочка, что жить не хочется! Все думаю: как бы денег найти на еду да ребенка с мамой накормить? А сама уж и сыта буду оттого, что они поели. Вот пятьдесят рублей бы ежемесячно нас очень выручили. Да только где их взять? Ты, Юра, не забывай деревню свою, мать и сестру – роднее нас у тебя никого в целом свете и нет. Живите дружно, а если в гости соберетесь – дай знать мне! Лизавета».

Лизка перечитала собственное письмо и едва не прослезилась от собственных слов. Все верно – жалко ей было себя и свою молодую жизнь. Каждая секунда, проведенная у кровати Катерины Ивановны, казалась ей сворованной у себя самой, но деваться Лизке было некуда: отправленное ею в Нижневартовск заявление с просьбой принять ее на работу поваром осталось без ответа.

Зато шубку к зиме Лиза себе прикупила. На смертные деньги матери удалось достать лишь серую шубку из мерлушки, но Лизка была счастлива как никогда: ей казалось, что с приобретением новой вещи начнется у нее новая жизнь, безбедная и похожая на праздник.

Встречи с Котькой, ставшие к началу осени редкими и почти безрадостными, в октябре и вовсе сошли на нет. Костю теперь не интересовало практически ничего, кроме выпивки, – глаза его превратились в стеклянные пуговицы, на гармошке он больше не играл, да и пахло от него ужасно. Все это отталкивало Лизавету, и она, посидев с ним минут пять, брезгливо уходила. Котька оставался спать на берегу, укрывшись собственным пиджаком, или шел к соседям, умоляя налить рюмочку водки. Клава искала мужа по всей деревне с тележкой для дров. Найдя мужа, валяющегося пьяным у чужого забора, она укладывала его на тележку и, сгорая от стыда, везла домой…

Лизка послюнявила указательный палец и прошлась им по краю конверта. Запечатала письмо, сунула в голубенький почтовый ящик и неторопливым шагом направилась к автобусной остановке – до дома было менее двух километров, но идея шлепать по октябрьскому бездорожью в тоненьких модных ботиночках не прельщала Лизу.

Автобусов не было. Рейсовый из райцентра ездил по расписанию, но беззаботная Лизка никогда не запоминала время его прибытия, надеясь на случайные попутки. Повезло ей и в этот раз.

– Вас подвезти, красавица? – рядом с Лизкой, мигнув круглыми фарами, притормозила белая «Волга».

– Вряд ли нам по пути, – с сожалением ответила Лизка, не сводя глаз с роскошного автомобиля. – К нам в Глебовку такие машины не ездят.

Мужчина за рулем рассмеялся и, с легкостью выбравшись из автомобиля, галантно распахнул перед Лизкой переднюю дверцу.

– Давненько я у бабы Нюси не был, раз уж односельчане не признают меня! Анну Никитичну знаете?

– Так вы внук Никитичны?! – удивилась Лизка, усаживаясь на переднем сиденье со всей грациозностью, на какую только была способна. – А она ведь соседка нам! Мама моя – Коломийцева Катерина Ивановна, знаете?

– Да я тут не всех знаю, я же бо́льшую часть сознательной жизни в городе провел, – ответил мужчина, усаживаясь рядом с Лизкой и заводя мотор. – А сюда в детстве приезжал на каникулы, баба Нюся все меня задохликом называла и откормить хотела! Да только не вышло у нее ничего! – мужчина развел руками, демонстрируя собственную худобу, и на секунду выпустил из рук руль. Лизка вскрикнула от испуга.

– Ох, простите, напугал юную девушку, – тут же извинился незнакомец. – Кстати, разрешите представиться: Георгий Михайлович. Кандидат филологических наук. Доцент.

– Доцееент, – удивленно протянула Лизка, внимательно оглядывая своего спутника. – Ну теперь понятно, откуда у вас такая

– «Как бы ни была груба лесть, в ней непременно по крайней мере половина кажется правдою», – улыбнулся Георгий Михайлович. – Знаете, кому принадлежат эти слова?

«Пушкину?» – чуть было не ляпнула Лизка, но вовремя прикусила язык и лишь улыбнулась в ответ и виновато покачала головой.

– Достоевскому, конечно же, Федору Михайловичу! Но вам, голубушка, не пристало занимать вашу прелестную голову всякой ерундой! Вы ведь студентка?

– Нет, но как раз собираюсь поступать на филфак! – соврала ничтоже сумняшеся Лизка. – На будущий год! В этом году не хватило баллов! Я ведь, знаете, очень люблю читать!

– Правда? – воодушевился Георгий Михайлович. – Какая редкость! Довольно неожиданно встретить в этой глуши очаровательную особу, интересующуюся литературой! А что предпочитаете читать, русскую классику или зарубежных авторов? Я вот, кстати, пишу сейчас работу по английской литературе восемнадцатого века.

В скором времени Лизка поняла, что ее спутник совершенно не нуждается в ее ответах. Увлеченный собственным монологом и даже позабывший спросить имя своей пассажирки, Георгий Михайлович с наслаждением рассказывал Лизке о «Клариссе» Ричардсона и творчестве Свифта – и едва не пропустил нужный поворот в Глебовку.

– Э! Стойте, стойте, мы же чуть не проехали! – спохватилась Лизка, едва не заснувшая во время монолога. – Нам сюда!

– Прошу прощения! – вновь смутился Георгий Михайлович. – Простите, душенька, я немного увлекся и позабыл обо всем. Кстати, вы знакомы с «Душенькой» Богдановича?

Едва не поскрипывая зубами от досады и смертельной скуки, кляня себя за то, что согласилась сесть к незнакомцу, Лизка вылезла из автомобиля и вздохнула с облегчением.

– Господи, ну и зануда, – подумала она про себя, шагая к дому. – С таким от скуки помрешь наверняка. Она обернулась посмотреть, как Георгий, поставив машину у дома Никитичны, вынимает из багажника сумки. Заметив на себе его взгляд, она тут же отвела глаза. Еще не хватало, чтобы этот старый пень за ней ухлестывал. Сорок пять лет мужику – а он какие-то книжки обсуждает!

Глава 19

– Лиза, это ты? – подала голос из комнаты Катерина Ивановна, едва заслышав скрип дверей в сенях.

– Я! Письмо отправила Юрке! – сообщила Лизка, стягивая забрызганные жидкой осенней грязью сапоги. – Дождит сегодня, стирать не буду ничего – все одно не просохнет!

– Зачем письмо? – взволновалась Катерина Ивановна, делая попытку приподняться и снова без сил опускаясь на подушки. – Ты, Лизка, брата не тронь – у них маленький скоро будет, ни к чему их волновать!

– Сын он тебе или как?! – вспылила Лизка, заходя в душную маленькую горницу к матери. – А раз сын – помогать должен! Мать тут в таком состоянии, а он ни сном ни духом!

– Дак ведь лучше мне уже! – убеждая больше себя, чем Лизку, сказала Катерина Ивановна. – Лучше! Чую, вот еще дня два полежу – и встану! Ножки сами пойдут! Это я устала маненько. Ниче, скоро побегу!

– Да лежи уже спокойно, – прикрикнула Лизка, с грохотом придвигая к кровати деревянный стул. – Сейчас есть будем! Вечно ты Юрку жалеешь! А меня кто пожалеет?! Тоже могла бы, как он, в город уехать да жить там! Так ведь знаю, что за тобой смотреть нужно! И что получается?! Юрочка твой хороший в ус себе не дует, живет себе с молодой женой да забот не имеет! А дочь твоя плохая – здеся! Думаешь, легко мне с тобой и с Никиткой, легко?

– Ах, голова садовая, совсем забыла сказать! – Катерина Ивановна, уже привыкшая к Лизкиным нападкам, пропустила ее слова мимо ушей. – Лизка! Никитична ведь заходила! Просила тебя подсобить ей завтра: стол там накрыть да полы помыть. Хочет внука женить! Внук к ней из города приехать должо ́н!

– Женить? Этого сморчка, что ли?! – прыснула Лизка. – Видала я этого жениха – ничего ему, кроме книжек, не нужно! Весь такой из себя важный гусь – на машине новенькой и в костюмчике! Тоже мне, внук! Что-то я его тут раньше не видела ни разу! Хоть бы раз приехал – помог бы бабке картошку выкопать!

– Дык ведь он ученый человек, профессор ли че ли, – Катерина Ивановна, по своему обыкновению, старалась оправдать любого. – Преподает в институте, книжки пишет – говорю ж, ученый! Вот на пятом десятке жениться надумал! Никитична уж расстаралась – невесту ему отыскала. Ты Васильевну с нижней улицы знаешь? Дочка это ее, младшая.

– Дашка, что ли?! Да она ж страшная как черт!

– С лица воду не пить! – назидательно сказала Катерина Ивановна. – И лет-то ей уж к сорока – детишек хочется. А Георгий этот, хоть и квелый, да фатерку свою отдельную имеет! Никитична хвастает, что у него зарплата триста рублев в месяц! А под Новый год он ей посылку присылал: и колбаса тама, и рыба какая-то заморская в кругляшках, и шоколад плиточный! Вот тебе и сморчок! – торжественно закончила она.

– Триста рублей! Это ж надо, какие деньжищи! И куда ему одному столько? – задумчиво протянула Лизка. Ах, сколько бы она всего могла купить, будь у нее такая хорошая зарплата! Уж она бы сумела ими грамотно распорядиться! И дом бы у ней был загляденье! И сама бы оделась как куколка германская, всем на зависть! И шубу бы уж не из овечки купила.

– Лизка, не слышишь ли, че ли?! Ты зайди сегодня к Никитичне, узнай, чем помочь, что сделать! Ей ведь помочь некому, сама знаешь!

– Зайду, зайду, – отмахнулась Лизка, нехотя снимая в мыслях белую норковую шубку и такого же цвета шапку. – Странно, а че это невеста к себе не приглашает, а Никитична у себя все устраивает? Что у них не как у людей все?

– Дык ведь стыдно Васильевне! – удивляясь недогадливости дочери, сказала Катерина Ивановна. – Муж-то у ней пьет, а как выпьет – буйным делается, драться лезет, куды это годится! И дом у них скромный – не хочет зятя обстановкой пугать. Да и дикий у нее он, Георгий-то, и всегда был таким! К чужим неохотно ходит!

– Ну вот уж диким точно его не назовешь! Сам машину остановил да подвез меня до дома! И всю дорогу о своих книжках трещал! Это скорее Дашка на дикого зверька похожа! Глазами зыркнет на гостей – и за печкой спрячется! Я скоро вернусь. Мне книжку тут одну посоветовали.

И Лизавета в самом деле отправилась в районную библиотеку. Чтобы у бедной Даши не осталось ни единого шанса на удачное замужество.

– Здравствуйте, у вас «Душенька» есть? – шокировала она сонную библиотекаршу. – Ну, книга такая! Не помню автора! Достоевский, может?! Мне на денек всего!

Глава 20

– Лизавета, я тут конфеток положила мужичку твоему, пряничков. Спасибо, что подсобила. Ивановне передай – загляну завтра, проведаю. – С этими словами Никитична положила перед Лизкой кулек конфет в желтых нарядных обертках. Лизка, делая вид, что прозрачного намека не поняла, продолжала беседовать с Георгием. Тот, раскрасневшийся от обильной еды и увлеченной книгами собеседницы, громко рассказывал о том, как отзывались литературные критики о главной героине одного из рассказов Чехова.

Небольшой квадратный стол, накрытый праздничной белой скатертью, ломился от различных яств. Квашеная капуста, соленые грузди, хрустящие в смородиновых листьях ядреные огурцы с хреном – запасы Катерины Ивановны на зиму – и пироги с курицей и яблоками, испеченные Лизкой под строгим руководством Никитичны, служили приятным дополнением к основным блюдам:

Сама невеста, беспрестанно улыбаясь предполагаемому супругу, подкладывала ему на тарелку самые лучшие кусочки. «Ешьте, ешьте», – говорила она, прикрывая рот рукой. Нижняя челюсть ее выдавалась слегка вперед, обнажая в улыбке на редкость некрасивые крупные и неровные зубы, напоминающие лошадиные. Зная об этом, Дарья постаралась сместить акцент с челюсти на глаза. Она густо подвела их черным карандашом и нарисовала на рыжих бровях две тонкие темные линии, пытаясь придать себе очарование чужого лица.

Георгий Михайлович послушно съедал все, что было положено ему на тарелку, ни на секунду не прерывая увлеченного разговора с Лизой. Лиза, за ночь осилившая пару рассказов Чехова (среди них была и «Душечка») и словно невзначай упомянувшая об этом в разговоре, моментально стала фавориткой доцента, охочего до бесед на литературные темы. На Дашу он вообще не обращал внимания, что крайне расстраивало ее – почти сорокалетнюю женщину, отчаявшуюся выйти замуж.

– Ты зачем ее позвала? – напустилась Дарья на Никитичну, вытолкав ее в кухню. – Пустила свинью за стол – она и ноги на стол!

– Да ведь я по-соседски помочь попросила! – оправдывалась Никитична, сама донельзя раздосадованная наглым поведением Лизки. – Кто ж знал? А ты тоже хороша! У нее жениха отбивают, а она молчит и улыбается! Ты поговори с им, скажи, что тоже книжки любишь читать!

– Да терпеть не могу я читать! – Дарья сорвала с себя передник, бросила на стул. – Пойду я, Никитична! Не судьба мне, видно, замуж выйти!

– А ну погоди, торопыга! – старуха схватила ее за руку. – Будет тебе вековухой ходить, тошно одной жить, знаю я! Даже дуб в одиночестве засыхает, а в лесу целые века живет. То-то же. Щас мы ее спровадим! Мне Лизка в качестве невестки даром не нужна!

– И представьте себе, еще Лев Николаевич Толстой восхищался чеховской Душечкой, как воплощением идеальной женщины! Да-да, вижу ваше удивление, ведь эта героиня принадлежит больше к бездуховным и беспринципным… Что такое, бабушка?

– Лизка, там Катерина зовет тебя! – ничуть не покраснев, соврала Никитична, усаживая за стол твердой рукой Дарью. – Поди, помочь надо чем. У Лизаветы мать болеет, да и ребенок у нее маленький, – пояснила она внуку, надеясь отвратить его этим от Лизки.

– Да, пойду я, – Лизка почти с облегчением поднялась – изображать на лице отсутствующий интерес ей удавалось с большим трудом.

– Подождите, мы же еще не договорили! – Георгий тоже поднялся, взял со спинки стула свой пиджак. – Давайте я помогу! Если что-то нужно перенести, подвинуть – вы скажите, Лизавета Петровна, я всегда рад вам помочь. Редко встретишь девушку, настолько увлеченную литературой!

– Ну вот, что я говорила! Не нужная я никому, так и помру в старости одна! – горько сказала Дарья, едва за Лизкой и Георгием закрылась дверь. Никитична молчала. Дело для нее принимало нешуточный оборот.

– Скажите, Лизавета Петровна, а как вам вообще тут живется, в сельской местности? Наверное, вашей утонченной натуре ужасно не хватает светской жизни, культурных мероприятий? – спросил Георгий, придерживая Лизу под локоток. Лизавета между тем отнюдь не притворялась, что скользит по жидкой грязи, норовя съехать в ближайшую лужу – ноги в тонких ботиночках разъезжались сами собой.

– Да… – протянула она, не вникая в смысл вопроса. Собеседнику было достаточно ее активного слушания, и по большей части разговор Георгий вел сам с собой, довольствуясь кивком головы Лизы или этим вот понимающим и многозначительным «дааа».

– Понимаете, я… – Лизка, удивленно обернувшись, заметила вдруг, как волнуется Георгий. – Я человек немолодой, со своими сложившимися привычками, взглядами. Но в вас, Лизонька – вы позволите так называть себя? – в вас я чувствую родственную душу! У нас с вами так много общего, мы оба увлечены литературой, и… Знаете, я думаю, что мог бы составить ваше счастье.

– Мое счастье? – озадаченно повторила Лизка. – Вы что же это, Георгий Михайлович, мне предложение делаете?

– Да! – серьезно ответил Георгий, улыбаясь ликованию в Лизкиных глазах. – И ребенок, думаю, не будет помехой в достижении семейного счастья! Обещайте подумать!

– Обещаю, – выдавила из себя шокированная Лизка. – Нет, нет, Георгий Михайлович, заходить не нужно, я дальше сама! Да, сама! Спасибо, что проводили!

Едва не пританцовывая от счастья и так легко сбывающихся надежд, Лизка влетела в горницу и тут же споткнулась о большой чемодан, стоящий у порога. Чемодан был необъятный, коричневый с металлическими уголками, и принадлежал Лидии Ивановне, тетке Лизы.

– Здрасьте, теть Лид! Маму проведать захотели? – весело спросила Лизка, убирая чемодан в сторонку.

– Как тебе не стыдно, Лизавета? – Лидия Ивановна в бешенстве поднялась и показала на ворох белья, лежащего в углу. – Как тебе не стыдно?! Мать на черных-пречерных простынях лежит – цветом с землей сравнялись! Суп прокисший по три дня ест! А ты носишься козой по гостям, да еще больной матери ребенка своего оставила! Хорошо, что я приехала! Я тут живо порядок наведу!

– Хотите порядка – наводите его сами! – Лизка пожала плечами, прошла к своему шкафу и вытащила оттуда дорожную сумку. – Недолго вам меня, грязнулю такую, терпеть осталось – уезжаем мы с сыночком! Мне надоело тут сиднем сидеть да выслушивать, какая я неряха да неумеха! Сами готовьте, мойте, судно из-под нее выносите, если думаете, что это так легко! А с меня хватит! – и она принялась запихивать свои вещи и вещи Никиты в сумку.

– Лиза! Лизавета! Куды собралась, скажи хоть?! – взмолилась с постели Катерина Ивановна. Умытая, причесанная, накормленная, на свежих простынях она смотрелась бледнее обычного. Руки ее, сложенные поверх одеяла, заметно дрожали.

– Начинаю новую жизнь! – торжественно объявила Лизка. – Выхожу замуж за доцента! В гости приглашу, как устроюсь. Не хочу больше на вашей шее тяжким грузом висеть! Я ж вижу, как мы с Никиткой вам всем поперек горла стоим! Ну вот и хватит с нас, да, мой хороший?

Глава 21

Когда она вдруг стала виноватой во всех смертных грехах, Алия и сама толком не понимала. Кажется, это началось спустя месяц после их с Ильдаром свадьбы. Свадьбы, на которой не было ни Хаят, ни ее братьев, ни, конечно, Абдулхака.

Сабира – мать Ильдара – и не скрывала своего недовольства безрассудным поступком сына. Не принятая никем из своей родни, после похорон отца Алия пришла в дом к своему будущему мужу – без приданого, без смены белья, в руках – старенький потертый чемодан и стопка книг под мышкой.

– Что, Абдулхак на приданое единственной дочери так и не наскреб? – надменным голосом спросила властная женщина, державшая в страхе не только дочерей и сына, но и собственного мужа – крепкого, физически выносливого, не старого еще мужчину. – Видать, невыгодно было медом-то торговать? Или ты все отцовские денежки на книги спускала? Ты гляди, я тут ученых в своем доме не потерплю! Мать у меня неграмотной родилась – неграмотной и померла, а всех детей своих в люди вывела! Ни одна из нас без штанов в дом к свекрови своей не явилась! Да я с собой три сундука с добром всяким привезла! Постыдилась бы в дом мужа без штанов приезжать! Тьфу, бессовестная!

С тех самых пор, как Алия переступила порог неприветливого дома, свекровь так и называла ее – «ыштансыз»

– Ничему тебя бабка не научила, ничему! – громко сокрушалась она на кухне, желая донести свои слова до ушей сына. – Отправила на реку сковороду песком отмыть – принесла домой поцарапанную! А ведь она новая была! Совсем тебя Хаят экономить не научила, ты нас так по миру пустишь! И не смей мне плакать и Ильдару жаловаться! Я в своем доме такого отношения к себе не потерплю!

Жаловаться Ильдару было бессмысленно – он всегда был на стороне матери. Понемногу, но хитрая женщина делала свое дело – в молодой семье начались скандалы и ссоры. Постепенно Ильдар начал цитировать свою мать и находил в Алие изъяны в характере и поводы для ревности.

– Теперь я понял, почему ты решила бежать со мной, – заявил он ей как-то ночью. – Боялась, что тебя, испорченную, не возьмет замуж никто? Спасибо, мать глаза открыла – а то так бы и ходил дураком.

– Ильдар, ты что говоришь такое? – поразилась Алия, для которой муж был первым и единственным – она молила об этом Бога – мужчиной.

– Мать-то мне все рассказала, как вы с Алмазом дружили, – ухмыльнулся Ильдар, и в улыбке его промелькнуло нечто хищное, звериное. – О вашей любви, оказывается, вся деревня знала – один я в неведении ходил. Польстился на твою красоту!

Подзуживаемый Сабирой, Ильдар ходил мрачнее тучи и не гнушался демонстрировать Алие свое физическое превосходство.

– Уедем, Ильдар, пожалуйста! – молила Алия каждый день. – Ты обещал мне, что я буду учиться! Обещал!

– Обещал – поедем! – отмахивался от жены Ильдар. – В этом году ты уже все равно не успела – поедем будущим летом.

Но будущим летом уехать не удалось. Уже в ноябре Алия узнала, что ждет ребенка.

– Это еще проверить надо, его ли это ребенок, – ворчала Сабира, оглядывая округлившийся животик невестки, но по ее довольному лицу было ясно, как гордится она сыном и его мужской силой. – А если его, родиться он должен в конце июля.

Роберт родился в начале августа. Глядя на его черные волосы, облепившие круглую головку, черные глаза и смуглую кожу, ни у кого не оставалось сомнений в том, чей это сын. Он был полной копией Ильдара, а от матери позаимствовал лишь чуть припухлые губы и мягкий, в черных пушистых ресничках взгляд.

После появления на свет первого внука Сабира немного оттаяла и относилась к Алие чуть благосклоннее, чем раньше. Она даже позволяла ей залеживаться в постели до шести утра, сама выгоняя по утрам корову на пастбище, давая возможность подольше поспать – очень боялась она, что у невестки от усталости может пропасть молоко. И когда оно к шести месяцам Роберта вдруг и в самом деле пропало, ярости ее не было предела:

– Говорила я тебе – пей чаю больше с молоком, чтобы молоко было! Да прикладывай по часам, нечего его каждый раз подхватывать, как он пискнет в колыбельке! Конечно, так он тебе все молоко и выпил – больше не будет! У меня дети здоровые такие, потому что я их до двух лет молоком грудным кормила! А ты своего обрекла на болезни и страдания! Чем кормить его теперь?!

И словно в воду глядела Сабира – маленький Роберт стал вдруг задыхаться по ночам и синеть от собственного плача. Перепуганная Алия повезла его в районную больницу, где ей посоветовали обращаться в Уфу для проведения дополнительной диагностики.

День, когда Алия повезла сына к доктору в город, она запомнила на всю жизнь. Старенький доктор, сняв очки, внимательно оглядел молодую женщину (кровоподтек на правой щеке Алия тщетно прятала под прядью волос) и, вздохнув, сообщил ей:

– Дыхательная недостаточность, возникшая, скорее всего, на фоне осложнений во время беременности. Прогноз без проведении ИВЛ неблагоприятен и грозит гибелью. Настоятельно рекомендую начать лечение и снизить по возможности нервную обстановку в семье. Вам есть где остановиться?

Ильдар приехал к вечеру следующего дня и, выслушав от Алии прогноз доктора, разъярился:

– Ты в город приехала, чтобы хвостом перед этим доктором крутить? Все рвалась в город, а теперь надеешься свободу получить тут? Ну так знай – в больнице ты не останешься! Ребенок там будет под присмотром, а ты… мы поживем у родственников – их в Уфе у нас полно.

– Роберту лучше будет, если я с ним рядом буду! Его без меня не положат! – пробовала возразить Алия, но замолчала, увидев стиснутый перед лицом кулак мужа.

Так Роберт остался в больнице один. Ему на тот момент не было еще и года.

У уфимских родственников Алия и Ильдар гостили недолго. Хозяйка – жена младшего брата Сабиры – была очень недовольна присутствием в доме посторонних и даже не пыталась скрыть этот факт от самих гостей.

– А ты что будешь делать, пока жена твоя в больницах будет целыми днями пропадать? – спросила она у Ильдара. – На диване лежать да в потолок плевать? Учти, мы с мужем оба работаем, зарплата у нас небольшая и содержать нахлебников не можем. Но на два-три дня, пожалуй, потеснимся, так и быть!

Ильдар стиснул от злости зубы, но промолчал – возразить ему было нечего. После этого разговора он ходил в детскую больницу, чтобы уговорить главного врача положить их с супругой вместе в палате с сыном, но ему, разумеется, отказали.

Обуреваемый подозрениями и ревностью, Ильдар вернулся к себе в деревню, где был тут же словесно атакован Сабирой.

– Вот дурная кровь и вылезла, сынок! – причитала она, подливая ему в тарелку густого ароматного бульона и подкладывая лучшие куски мяса – мягкие от трехчасовой готовки, прослоенные тонким слоем прозрачного жира. – У нас в роду все здоровые – кровь с молоком! А у Абдулхака и жена померла, и ребенок, и сам он сердцем маялся – откуда ж взяться крепкому здоровью у Роберта? Да и своевольная она у тебя – советов моих не слушала. А я ей говорила: пей чай с молоком каждый час! Вот молоко и пропало!

– Да при чем тут молоко?! Он задыхается от нехватки кислорода! – вспылил Ильдар. – А ты сама рассказывала, как дед мой от легочной болезни страдал!

– Да когда это было, когда было-то! – зашумела Сабира, не давая сыну говорить. – Все здоровье, сынок, с материнским молоком закладывается! Вот вы же у меня все здоровые – и ты, и сестры твои! А все потому, что я вас по заветам Корана кормила, как полагается! А жена твоя по заветам Корана не живет! Она с мужем должна быть, всегда рядом, всегда вместе! А с ребенком больным врачи и сами справятся! Уж не думаю, что была такая необходимость ей в городе оставаться! Это все только прихоть ее!

Раззадоренный злыми словами матери, Ильдар приезжал в больницу в конце недели и требовал от Алии подробного отчета: что она делает без него, когда собирается вернуться домой? Черные круги под ее глазами – результат бессонных от переживаний ночей – он считал доказательством неверности, чем обижал ее до глубины души.

– Не знаю, зачем ты хочешь тут остаться! – говорил он словами матери. – Тут же врачи есть, они могут за ребенком приглядеть! Жена должна быть рядом с мужем! Или ты меня уже не любишь?

– Люблю, – вздыхала Алия. От недосыпа она напоминала ходячую сомнамбулу и была одним

– А если любишь – докажи! – предлагал ей свежий, румяный от сытной деревенской еды, отдохнувший Ильдар. – Пойдем, я знаю, где можно уединиться.

Она вяло отнекивалась и густо краснела перед сновавшими мимо врачами – они смотрели на них с усмешкой, словно все понимали.

Через месяц интенсивной терапии и лечения антибиотиками Роберту значительно полегчало, но говорить о выписке было еще слишком рано. Ежедневно какую-нибудь мамочку просили выписаться, оставив ребенка на попечение врачей – больница была переполнена иногородними, к тому же питания для родителей не предусматривалось. Сердобольная нянечка кормила Алию остатками каши, собранной с тарелок.

Она же надоумила Алию устроиться в больницу уборщицей.

– Тогда тебя точно домой не отправят! И еды как сотруднице предоставят! – сказала она. – Зарплата, конечно, слезы, но, главное – сама сыта будешь и сынок под присмотром!

Теперь спозаранку Алия мыла больничные коридоры и лестницы, а потом, наспех проглотив тарелку горячей каши («До обеда жить можно») и стакан сладкого чая, шла к сыну. Она быстро научилась распознавать у него признаки приближающегося удушья и умело купировала его. Сама научилась ставить уколы и капельницы, ловко попадая в вену с первого раза. И именно Алию звали мамочки из других палат, когда не могли дождаться помощи дежурной медсестры.

– Тебе надо учиться, девочка, – заметил ей как-то главврач, когда она, с досадой отобрав у медсестры катетер, с легкостью вставила его в ручку сына, а тот даже не поморщился. – Учиться по-настоящему, а не тряпкой по полу махать. Слышал, как про твою легкую руку тут рассказывают мамочки. Я бы сказал про талант целителя, да только пока талант получат – век учат. Учись. Пока еще не слишком поздно! – Он пристально посмотрел ей в глаза и явно хотел добавить что-то еще, но передумал. Вместо этого он серьезно пожал слабенькую руку черноглазого мальчонки и перешел к другой койке.

Так, как в больнице, Алия больше не молилась никогда в жизни. Положив Роберта спать, она облокачивалась на широкий подоконник больничного коридора и, подняв глаза к звездам, молилась. Горячо, неистово она просила Бога послать ее малышу выздоровление, читая молитвы, услышанные в детстве от Хаят. Заливаясь слезами, просила прощения у отца, считая, что болезнь сына дана ей в наказание за грехи ее.

– Аллам, только пошли Роберту исцеление! – просила она, сложив руки лодочкой перед собой. – Я исправлюсь, обещаю! Всю свою жизнь я буду помогать другим людям, нуждающимся в моей помощи! Попрошу прощения у всех, кого обидела! Молю об одном – верни моему сыну здоровье! Пусть Роберт выздоровеет и забудет о своей болезни! Пусть растет и радуется жизни! Не наказывай его так жестоко! Лучше накажи меня – дай мне забрать его болезнь, прошу тебя!

О том, что ее молитвы были услышаны, Алия поняла в день выписки сына. Вручая ей документы на выписку, главврач сказал:

– Ну что, практически здоров! Теперь – полноценное питание, режим дня, своевременное посещение врача, физическая активность и, в общем-то, все! Остальное должны сделать возраст и время. Не допускайте простуд, держите при себе на всякий случай ингалятор. А вы сами как, поступать не надумали?

Пока Алия что-то смущенно бормотала о необходимости ехать домой и строгом муже, врач порылся у себя в ящике стола и выудил оттуда брошюрку.

– Вот здесь – адрес медучилища, – сказал он, черкая ручкой. – И список предметов для поступления! Поступившим студентам предоставляется место в общежитии!

– Спасибо, – Алия, окончательно смутившись, взяла брошюру и прижала ее к себе, как драгоценность. – Спасибо вам за все! Я буду поступать, обещаю! До свидания!

– А если муж будет драться – пригрозите ему милицией, – неожиданно строго добавил главврач и, кивнув на прощание Алие, углубился в документацию.

Глава 22

Когда Лизка впервые переступила порог квартиры Георгия Михайловича, ее поразила общая захламленность жилища. В нос ударил запах грязного белья и пыли, в темной прихожей она тут же споткнулась о какие-то ботинки и чуть не упала.

Пока доцент шарил в ящиках комода в поисках фонарика (лампочка в прихожей не горела), Лизка, скинув обувь и сняв с Никитки пальтишко и ботинки, прошла по длинному узкому коридору в комнату и едва не присвистнула от изумления. Да, удивляться здесь было чему…

Огромные стеклянные шкафы тянулись вдоль стен и заканчивались где-то высоко под потолком. Книги на полках стояли стройными рядами, словно солдаты на параде, – пожалуй, шкафы были единственным местом в квартире, где царил идеальный порядок. Сама комната – очевидно, служившая хозяину и гостиной, и рабочим кабинетом, ни уютом, ни чистотой похвастаться не могла.

Книги лежали здесь повсюду: на столах, на черном кожаном диване, на креслах и даже на полу. На широком столе у окна книги лежали раскрытыми, ожидая своего часа, тут же валялись толстые тетради, исписанные быстрым угловатым мужским почерком. Запыленные, почти черные от уличной грязи окна практически не пропускали дневной свет, закрытые тяжелыми зелеными портьерами. Где-то под потолком торчала одинокая лампочка.

Перешагнув через стопки книг, Лизка открыла дверь на балкон, чтобы впустить свежего воздуха в это пропахшее книжно-библиотечным духом затхлое помещение. Балкон был роскошен по всем меркам: большой, с широкими эркерными окнами, но… такой же захламленный и грязный, как и вся квартира. На полу и открытых полках стояли пустые литровые и трехлитровые банки.

Лизка захлопнула дверь на балкон и с осторожностью уселась на диван, прижав к себе притихшего сына. На душе было погано и неуютно, словно мерзкая холодная осень переселилась с улицы к ней в сердце навсегда. Мысль о матери, оставленной на руки тетке, вяло шевельнулась в сознании, вызвав слабый укол молчаливой совести.

– Ничего, сыночек, ничего, – она сильнее прижала к себе сына и поцеловала в родную макушку, – нам сейчас самим надо на ножки встать, а потом и о матери подумаем. В конце концов, у нее еще и сын есть! А сын у матери – первый помощник! Запомни это! Ничего, все отмоем, отчистим, да? Ну-ка, посмотрим, где тут спальня.

– Ты уж, Лизонька, прости меня, – говорил Георгий Михайлович, уплетая огромную яичницу из деревенских яиц – подношение Анны Никитичны, – за неустроенность эту. Я, признаться, бытом мало интересуюсь. Раньше, когда мама жива была, она чистоту поддерживала, давая мне возможность работать. А я, конечно, запустил все, запустил. Да и трогать ничего после ее смерти не хотелось – пока все остается как есть, она словно жива, понимаешь?

– Понимаю, а в коробках что? – деловито поинтересовалась Лизка. – Ну, тех, которые в коридоре стоят?

– Там, кажется, сервиз, люстры, чешский хрусталь. Я особо не рассматривал, зачем это мне? Хотел даже коллегам перепродать на кафедре, да все как-то руки не доходят. Просто в свое время была возможность все это получить почти за копейки.

– Понятно, ну, ты не возражаешь, что я все открою, вытащу и расставлю? – сказала Лизка больше утвердительно, чем вопросительно. – Ну и чудненько! Завтра же и начну!

– Распоряжайся, Лизонька! – растрогался Георгий Михайлович, собирая остатки томатного соуса кусочком хлеба и в блаженстве отправляя себе в рот, – Ммм, спасибо тебе, ты чудесно готовишь! После смерти мамочки обо мне никто еще так не заботился.

«Спасибо, милая» – эту фразу теперь Лиза слышала почти каждый день. Георгий Михайлович оказался благодарным человеком и считал своим долгом оценить все старания Лизаветы.

– Спасибо, милая! – восторженно сказал он, обнаружив надраенную до блеска квартиру. Все – полы, окна,

– Спасибо, милая! – говорил он, когда в коридоре стало уменьшаться число коробок. На полках серванта теперь горделиво стоял чешский хрусталь, вазы и белоснежный сервиз. А под потолком вместо одинокой лампочки висела хрустальная люстра.

– Спасибо, милая! – не забывал сказать он перед тем, как заснуть. – Это было прекрасно.

А Лизка долго еще лежала на широкой постели, чутко прислушиваясь к дыханию сына в соседней комнате – спит или не спит? Затем зарывалась головой в подушку и долго ревела от унижения и отвращения. Прикосновения Георгия Михайловича к собственному телу она считала неприятной повинностью. И, если бы у нее была возможность заткнуть уши и нос во время этой обузы, она бы обязательно это сделала. Ей было неприятно в нем все: запах его волос, слащавые поцелуи, восторженное поскуливание. Лизку тошнило от него, от самой себя, от своей жизни, но ради достатка можно было и потерпеть.

Георгий Михайлович был в общем-то неплохим и нежадным человеком. Через месяц после их стихийного переезда он торжественно надел Лизке на палец обручальное кольцо. Через два – купил новенькую прехорошенькую беличью шубку. Он же исправно носил домой заработную плату и никогда не жалел для жены денег на ее женские прихоти.

– Я с тобой расцвел и помолодел, Лизонька, – говорил он жене, когда она, предварительно постучавшись, входила к нему в кабинет с чашечкой кофе. – Ты так за мной ухаживаешь. Спасибо, милая, я теперь самый счастливый человек!

Не позволялось Лизке только одно – убираться на столе у супруга и трогать его записи и прочие бумаги. Когда доцент работал дома – а это случалось не так уж и редко, – Никитке не позволялось играть в шумные игры и бегать по квартире – все это отвлекало Георгия Михайловича от работы.

– Сиди здесь и не шуми! – твердила мальчику Лизка. – Рисуй вот карандашами, а я тебе потом паровозик куплю игрушечный! И леденец на палочке!

Впрочем, были огорчения в жизни доцента Щербакова – безусловно, были. Страшно расстраивал его тот факт, что Лизонька его все никак не могла забеременеть – ему очень хотелось ребеночка на старости лет. А еще больше печалило то, что супруга его – женщина тонкая и интеллигентная, после замужества совсем перестала читать книги. И даже разговоров на литературные темы с ним больше не вела. Нет, Лизавета после замужества изменилась до неузнаваемости.

– Сидит! Опять сидит! – Лизка словно вихрь влетала в кабинет Георгия Михайловича, решительным и властным жестом закрывала лежащие перед ним книги и усаживалась на какую-то рукопись, которую супруг до этого увлеченно читал. – Выходной, а он сидит в кабинете! Нет чтобы жену в театр сводить!

– Лизонька, это же моя научная работа! – ужасался Георгий Михайлович, выуживая из-под Лизки свою драгоценную рукопись и перекладывая ее подальше от вездесущих рук жены. – Прости, милая, я определил для себя объем работы на сегодня, и боюсь, пока не закончу, не…

– И слышать ничего не желаю! – Лизка махала перед носом супруга тоненьким пальчиком, украшенным кольцом с увесистым бриллиантом. – Я три часа наряжалась и красилась, чтобы порадовать тебя, а ты ничего не замечаешь, не хвалишь меня! И даже в театр со мной не хочешь идти! – в ее голосе появлялись первые едва уловимые нотки предстоящего скандала.

– Голубушка моя, ну какой театр? – Георгий как можно мягче убирал со своего колена ступню супруги. – Мне нужно работать, чтобы к сроку представить доклад на конференции. К тому же ты знаешь, что я пишу научную работу, которая отнимает у меня много сил. И потом, в театре же мы были вчера! – запоздало вспоминал он. – И мне показалось, что ты скучала во время представления!

– Тебе показалось! – Лизка рассматривала собственные руки и любовалась игрой бриллианта на свету. – Мне было очень весело! Только не понимаю, чего эти сестры все в Москву рвались и так и не уехали? Только и разговоров у них было: «Москва да Москва!». По мне, так это очевидная глупость и лень!

– Да, да, милая, ты совершенно права! – Георгий Михайлович, уже не слушая ее, снова углублялся в свою работу.

Лизка тяжело вздыхала и вставала, подтягивая полы длинного зеленого халата. Примерно такие разговоры происходили каждую неделю, и Лизавете было невыразимо скучно в четырех стенах чужого для нее дома. Поначалу она искала счастья в покупках. Доцент, никак не ограничивающий ее в деньгах, радовался ее радости, когда ей удавалось достать польские дефицитные духи, пудру или помаду. Лизка самозабвенно носилась по магазинам. Ей очень нравилось ощущение превосходства над окружающими, когда она просила продавщицу отрезать ей немного швейцарского сыру или взвесить полкило докторской колбасы. Очередь завистливо смотрела на хорошо одетую даму – впрочем, сохранившую свое деревенское происхождение и не знающую меры в некоторых вещах.

Обживаясь на новом месте, Лизка завела себе персональную маникюршу, парикмахера, косметичку и личного гинеколога. Но, несмотря на кажущееся благополучие и финансовую стабильность, душевного равновесия Лизка обрести так и не могла. «Для кого все это, для чего?!» – терзала она себя бессонными ночами. И не находила ответа. Казалось, единственное, чего недоставало ей для счастья, – это завистливых глаз, устремленных на нее. Поэтому она стала часто выбираться с мужем в гости или в театр, надевая на себя сразу все самое лучшее. Ах, как она искала в толпе обращенный на нее с завистью женский взгляд! Ну, или мужской, исполненный восхищения. Искала – и не находила.

Разыгрывание спектаклей перед мужем было для нее небольшой отдушиной – только так она могла реализовать свои нерастраченные актерские навыки и неутолимую жажду внимания. В собственных постановках она бывала и обиженным ребенком, и обманутой в своих надеждах женщиной, и отверженным целым светом человеком.

Одна лишь роль не удавалась ей – роль любящей и любимой счастливицы.

Поэтому, когда на импровизированной сцене гасили свет и опускали декорации, незадачливая актриса горько плакала на подмостках выдуманного ею театра. Поодаль валялись сорванные и помятые маски.

Глава 23

Хотя имя «Сабира» в переводе с татарского и означало «терпеливая», терпимостью первая свекровь Алии не обладала никогда. Очевидно, когда Бог раздавал людям терпение, Сабира, желая урвать себе кусок побольше, стояла в других очередях – за скаредностью и вспыльчивостью.

– Ни копейки не дам! – кричала она сыну, благоразумно оставившему жену и сына в городе и приехавшему в родительский дом на выходные. – Ни копейки этой вертихвостке не вышлю! Что это еще за выдумки: медиком она хочет стать? А она не забыла о том, что замужем, что ребенок у нее уже есть? Для нее учеба закончилась, все! Пусть возвращается в село, я ее на ферму дояркой пристрою – там работы хоть отбавляй!

– Она поступила, нам уже место в общежитии выделили, – Ильдар, привыкший к материнским вспышкам ярости, невозмутимо продолжал блаженствовать на мягкой пуховой перине, пока Сабира, брызгая слюной, бегала по комнате, берясь то за одно, то за другое дело. – Ну не всю же жизнь нам в деревне жить, мам! Пора и городского воздуха понюхать. Там, в городе, совсем другая жизнь течет! И люди даже будто другие, не такие, как здесь!

– Ага, конечно, иди, иди! – ворчала Сабира, яростно принимаясь замешивать тесто. Красные, огрубевшие от работы, по-мужски крупные ее руки, сжатые в кулаки, то и дело погружались в мягкое тесто – Сабира, не сумевшая отыграться на

Магафур – человек медлительный и обстоятельный, не торопился никогда. Собственно говоря, он был прямой противоположностью своей огненной по натуре жены. Большую часть времени, не занятую работой, он проводил во дворе на своем излюбленном месте – на скамейке под деревом. Здесь он курил папиросы, неторопливо читал газеты, вел беседы с соседями и прятался от нападок жены. К чести его следует сказать, что он никогда не спорил с супругой и никогда не ругался, считая это бесполезным, недостойным мужчины делом. За годы жизни с Сабирой он научился не слушать ее ругань и даже ухом не вел, когда она громким голосом взывала к нему из дома: «Магафур! Зайди, разговор есть!» Он заходил в дом спустя два-три часа – Сабира к тому времени и думать забывала о разговоре, и семейная жизнь их мирной рекой текла дальше, до следующего крутого поворота.

Но именно Магафур действовал на жену успокаивающе, когда ее заносило слишком далеко. Он умел стукнуть кулаком по столу и заставить ее замолчать, пригнув голову: традиции и воспитание научили эту женщину уважать мужское слово и самого Мужчину как главу семьи. Случалось это редко и в самых крайних случаях, но действовало на Сабиру магически-отрезвляюще. В такие моменты она напоминала пламя, потушенное ведром воды.

– Ну, это как сказать. – глубокомысленно молвил Магафур, почесывая в затылке и собирая мысли воедино.

– Уф, Магафур, да разве ж это дело, когда молоденькая женщина – замужняя, между прочим, и уже с ребенком – собирается учиться! Где они там будут жить, скажи мне? Поди, в каком-нибудь бараке, с тараканами и блохами! Она совершенно о муже не думает! Вздумалось ей учиться, и все тут! Лучше бы второго ребенка родила – проку б от нее больше было! Так ведь нет! Учиться приспичило в эти годы! Уже и сына нашего сманила – он грузчиком надумал устраиваться! Думает – это так легко, то же самое, что и коров пасти! Ан нет, там с утра до ночи на себе тяжелые тюки таскать будешь, ящики с овощами пудовые! А жена твоя в это время хвостом крутить будет перед другими мужиками! Ей ведь только этого и надо! И будешь ходить рогатым дурачком, даром что из деревни уехал!

– Мама!

– Сабира!

Два голоса выстрелили одновременно. Один – предупреждающе, другой – с яростным вызовом доведенного до точки человека. Терпеливые всегда молчат до последнего, но, взрываясь, сметут на своем пути все живое – будьте уверены.

– Сабира! Так нельзя! – твердо сказал Магафур. – У них теперь своя семья, Сабира, ты им больше не указ! Хочет девочка учиться – пусть учится, в конце концов, медик в семье всегда пригодится: уколы там сделать, лекарство выписать! Разберутся, не маленькие. А мы им на первых порах поможем! Родители мы или как? Сынок, я тут денег насобирал – купите чего надо Роберту да и самим, может, чего из мебели или одежды там… – Магафур, стараясь не смотреть на покрасневшую от злости Сабиру, полез за старинное зеркало и вытащил оттуда тугой сверток в полиэтиленовом пакете. – Вот тут две тысячи рублей! Тратьте как вздумается, о нас не беспокойтесь, мы тут в деревне не пропадем! И вот еще что… Привычку ездить по отдельности бросай, так нельзя. Вы одна семья теперь. Приезжайте на следующей неделе вместе! – Устав от такой длинной тирады, он тяжело выдохнул и едко добавил, глядя на жену: – Что-то моей матери ты не позволяла собой командовать – увезла меня в другую деревню, как помнится! Думаешь, невестка захочет по твоим законам жить? – И он поспешно ретировался во двор, пока его не отбросило взрывной волной.

– Мам, я оставлю эти деньги, если ты не разрешаешь, – осторожно сказал Ильдар, с удивлением перебирая в руках деньги – такую сумму он видел впервые в жизни.

– Оставь себе! – глухо отозвалась Сабира, возвращаясь к тесту. – Отец так сказал – значит, так тому и быть! А гордячке своей передай: если она к родителям мужа приедет помочь, ничего у нее не отвалится! Мы ведь тоже с отцом немолодые уже.

– Только попробуй у меня хвостом перед мужиками крутить! – Ильдар словно в шутку показал Алие огромные кулаки. – Узнаю – убью на месте обоих, поняла? Напиши мне на листочке свое расписание, чтобы я знал, во сколько ты дома должна быть! И гордиться неизвестно чем перестань! Тебе мои родители как кость в горле, даже приветить их не желаешь – а они нам вон сколько денег отсыпали, не пожалели! На следующей неделе к ним поедем, картошку копать. Ты должна быть примерной невесткой для них, прекрати меня перед всеми позорить! У меня ведь родители старики уже совсем, понимаешь ты это или нет? И давай ребенка рожай мне еще одного. Жена ты мне или как?!

Глава 24

Последний год жизни Ильдара стал переломным в отношениях Алии со свекровью. Сабира была уверена, что переезд в грязный город и тяжелая работа плохо сказались на здоровье сына, и обвиняла невестку в том, что она не кормит Ильдара.

– Разве это дело – кожа да кости у взрослого мужика? – возмущалась она, укладывая в многочисленные пакеты и свертки всякую снедь: конскую колбасу собственного приготовления, пару здоровенных куриц, просоленных для будущей долгой поездки, брусок сливочного масла, банку домашней сметаны, сыр, творог и десяток яиц, сваренных вкрутую. – Он же грузчиком работает, ему хорошо питаться надо! Она же не понимает! Вермишели наестся в студенческой столовой – и сытая весь день! А дома есть нечего, сыночек худеет на глазах! Ты уж, Ямиль, не подведи меня, до общежития довези посылки, да смотри, аккуратней с банками – не разбей! А это вот тебе – банка меда со сметаной за труды твои!

– Да не стоит, Сабира-апа! – старинный приятель Ильдара, Ямиль, проворно загружал гостинцы в багажник машины. – Довезу все в лучшем виде, не переживайте! Матерям уж всегда кажется, что дети голодные сидят. Но сколько раз к ним заходил – голодным меня не отпускали! У Алии всегда на столе свежая домашняя еда готова! – Заметив, что Сабира сжала губы в суровую нитку, он предпочел не распространяться больше о стряпне Алии и, распрощавшись с матерью Ильдара, поспешно уехал.

– Как же, готовит она, – бормотала про себя Сабира, провожая глазами машину, подскакивающую на ухабах. – Знаем мы ее готовку – так только кроликов кормить да котят-слепышей! Мужику мясо нужно хорошее, творог, свежее молоко, да разве на нормальные продукты в городе денег напасешься? Вся зарплата его на одежду уходит да на книжки для этой гордячки. Надрывается сынок, да не знает еще, с каким шайтановым отродьем связался. С этой ыштансыз и взять-то нечего. Одни расходы.

Сама Алия не

– Давай сходим в поликлинику, сдадим анализы – это бесплатно, – уговаривала она его. – Надо обследоваться. Не бывает так, что человек без причины устает. И синяки у тебя на теле появляются – это очень опасно.

– Да ты знаешь, сколько я работаю? – взрывался Ильдар. – Сколько мешков таскаю, ящиков с овощами! Это тебе не в училище сидеть и книжки перекладывать! И не в тетрадочках писать! Я устал, понятно? И синяки у меня на теле потому, что работа такая. Грубая, физическая работа. И толкнуть могут по неосторожности. И ящик на ногу уронить. Надо было слушать маму и оставаться в деревне. И работа была привычная, и жилье свое.

– Ты же знаешь, как не любит меня твоя мама! – возражала тихо Алия. Ощущая свою вину перед мужем, она старалась изо всех сил облегчить его участь: деньги его тратила разумно и экономно, по большей части покупая лишь самое необходимое из продуктов. Обновки себе позволить не могла, поэтому обходилась тем, что перешивала старые вещи и донашивала то, что отдавали ей жалостливые одногруппницы. Пару раз приходила с сыном на овощебазу, чтобы помочь Ильдару разгрузить машину. Но на его предложения переехать обратно в деревню отвечала крепким и уверенным отказом.

– Конечно, ты же гордячка, для тебя моя мама как шайтан! – кричал Ильдар, не замечая испуганного скривившегося личика сына. – Она для нас все делает, посылки присылает, а ты хоть раз к ней приехала? Хоть раз спросила: «Мама, чем помочь тебе?»

– Она мне не мама! – хмурилась Алия, прижимая к себе уже плачущего Роберта. – Пожалуйста, Ильдар, не кричи – Роберту нельзя нервничать. Воспитательница опять сегодня говорила, что он задыхался перед тихим часом.

Конечно, Алия была благодарна свекрови за помощь с продуктами. Но называть откровенно невзлюбившую ее женщину матерью она не могла. Еще живы были в ней воспоминания о большом и теплом материнском теле, к которому было так сладко прижиматься по ночам. Еще помнила она родной запах и нежность материнских рук, ласкающих ее и приговаривающих: «Доченька моя, звездочка ясная. Будь самой счастливой и здоровой». Разве бы назвала ее родная мать шайтановым отродьем?

Разрываясь между учебой, маленьким сыном и претензиями мужа, Алия знала одно – в деревню без профессии она не вернется. А значит, надо учиться. И терпеть. Ради ребенка. Ради будущего.

Часто приходилось ей пропускать вечерние лекции, чтобы забрать Роберта из садика. К счастью, одногруппники всегда шли ей навстречу и давали переписывать лекции. Ночами напролет Алия просиживала на маленькой неуютной общей кухне, переписывая конспекты. И была счастлива, если удавалось поспать ночью хотя бы три часа. Это продолжалось до тех пор, пока врачи не сообщили ей о смертельной болезни Ильдара.

Когда страшный диагноз подтвердился, Ильдара перевезли в онкологический диспансер для начала лечения. Алия навещала мужа каждый день и старалась не плакать при нем, хотя по ночам, когда не видел Роберт, давала выход своему отчаянию через слезы.

– Алия, я не хочу умирать! – Ильдар хватал ее за руки, заглядывал в глаза. – Скажи, что я не умру?

– Конечно нет! – твердо отвечала Алия. – Ты поправишься. Все будет хорошо! Скажи, хочется тебе чего-нибудь особенного? Из еды, может быть?

– Нет, ничего не хочу – тошнит. – При упоминании о еде Ильдар сморщился, но лицо его вдруг осветила светлая мальчишеская улыбка. – А вот знаешь, чего бы мне на самом деле хотелось? Прокатиться на лошади – как раньше, понимаешь? Кажется, взберусь на спину лошади – и мгновенно вылечусь, и болезнь отступит!

– Хорошо, – ответила Алия. – Я постараюсь выполнить твою просьбу. «Чего бы мне это ни стоило», – добавила она про себя.

Глава 25

– Мам, а мне тут страшно! Я с тобой там посижу, можно?

Алия с сожалением покачала головой и помогла сыну устроиться на ящиках, на которых она устроила некое подобие постели. Роберт с испугом смотрел на неприветливые вокзальные стены, по которым шустро бегали огромные рыжие тараканы. Алия укрыла мальчика своим теплым платком и погладила по темноволосой голове:

– Маме надо работать, сынок. Туда со мной нельзя – там шумно, работают машины. Ты спи. Я разбужу тебя, когда закончу. И мы посмотрим, как ездят поезда! – пообещала она, вкладывая ему в руку еще теплую душистую булочку с изюмом. – Поешь и постарайся уснуть, хорошо? И ничего не бойся – я тут рядом, за стенкой.

Большие привокзальные часы уже показывали половину одиннадцатого, когда Алия с напарницей запустили тестомес. Огромный круглый чан с плоским дном был доверху наполнен вязким дрожжевым тестом, которому за ночь предстояло превратиться в пышные булки и пироги.

Грохот проносящихся мимо составов мешался с гулом работающих в цеху машин. Методично отщипывая от теста небольшие кусочки, Алия бросала их на весы и радовалась точности своего глазомера. Смазанные маслом булки на многоэтажных противнях с колесиками отправлялись затем в высокие духовые шкафы, и в воздухе скоро разливался аромат выпекающейся сладкой сдобы.

От напряженной работы затекали спина и руки. Ужасно хотелось прилечь в закутке рядом с сыном и прикрыть глаза хотя бы на полчаса. Но перед глазами вставало ухмыляющееся лицо свекрови, и ее фраза «Я Ильдару продукты присылаю, тебе – шиш!» заставляла Алию работать с утроенной силой.

С работой ей, можно сказать, повезло – устроила по знакомству соседка по общежитию. «Место хорошее, теплое, зарплата большая, сынку можно будет булки и пирожные брать, – прельщала она Алию. – Только вот работать надо в ночную смену. Ну да тебе и лучше так: днем на лекциях, ночью – на работе. График – сутки через трое. Сдюжишь?»

Еще как сдюжит! Алия была готова руки целовать этой женщине – работа помощницей повара не была пределом ее мечтаний, но позволяла безбедно жить: покупать продукты, а Ильдару – лекарства и обезболивающие дорогие уколы.

В напарницы ей досталась Светка. Полная краснощекая блондинка, сама напоминающая сдобную булку, имела легкий и веселый характер и часто заставляла Алию смеяться до слез, рассказывая на протяжении всей долгой смены анекдоты о Чапаеве и Петьке.

Правда, отнеслась она к Алие поначалу настороженно. Внимательно оглядела ее с головы до ног, задержавшись взглядом на обуви со сбитыми каблуками и на перешитом платье. Съежившаяся было под этим взглядом Алия решительно распрямила плечи и с вызовом посмотрела на товарку. «Ну и что ж!» – прочла Светка в этих глазах. Взгляд ее смягчился, но все же она с усмешкой сказала:

– Вот так да! Тебе сколько лет-то, малая? Да как родители тебя сюда отпустили? Что, совсем беда с деньгами? У нас здесь знаешь какие бандюганы водятся, ой-ой-ой! Они не работают у тебя, что ли? Семью содержишь?

– Нет у меня родителей, умерли! – отрезала Алия, надевая на голову белый колпачок. – А про семью ты права – муж у меня больной дома, с неоперабельной онкологией. И сын маленький. А жалеть меня не надо, я здесь не навсегда, – добавила она уже с вызовом.

– Ишь ты, – одобрительно хмыкнула Светка. – Гордая, значит. Сработаемся!

– А вы-то сами как здесь оказались? – осмелилась спросить Алия. – Тоже семью кормите?

– Не-е, я здесь так. – Светка помахала рукой, демонстрируя легкость своего положения. – Могу работать, могу не работать. У меня мамка знаешь где работает? В министерстве финансов, во!

– Ага. Полы она там моет! – И Светка от души расхохоталась, глядя на вытянутое от неожиданности лицо Алии. Через секунду смеялись уже вместе.

Именно Светке Алия могла раскрыть душу, не боясь осуждения или насмешки. Только ей могла рассказать о злобных выпадах свекрови и о том, каким невыносимо тяжелым сделался характер у мужа. О смерти отца она всегда умалчивала, не позволяя многолетнему нарыву просочиться наружу.

Светка молча выслушивала ее и никогда не перебивала. Чутье умудренной опытом женщины подсказывало ей, что на долю этой девочки выпали тяжкие испытания – гораздо страшнее тех, о которых она повествовала. Она не жалела, нет – этого Алия бы не стерпела. Но на правах старшей отпускала ее немного вздремнуть посреди ночи. А утром, хмурясь, совала ей в пакетик пирожные и булочки:

– Тут лишнего мы с тобой наделали! Возьми пацаненку своему – а то пропадет! Мне-то такое нельзя, и так поперек себя шире! – и, смеясь, она хлопала себя по необъятным бокам.

Светка стала настоящим спасением и глотком свежего воздуха для Алии – и веселым, умеющим увлечь в игру другом для Роберта. Это был настоящий талисман для них – присутствие Светки на смене гарантировало покой в душе и безопасность в цеху: она ловко управлялась с подвыпившими клиентами привокзального ресторанчика, могла заболтать любого агрессивно настроенного и пускала в ход кулаки, если в том имелась необходимость.

Неудивительно, что несчастье случилось в тот день, когда Светка, подцепив грипп, не сумела выйти на работу в свою смену. В тот день судьба-шутница вновь столкнула Алию с Алмазом. С тем самым Алмазом, за которого она когда-то чуть не вышла замуж.

В привокзальном ресторане было, как всегда, шумно. По вечерам здесь собиралась самая разношерстная аудитория: цыгане в пестрых одеждах и с большими тюками за спиной, подвыпившие мужчины в дорогих костюмах, лица откровенно бандитской наружности, развязные девицы и деловые женщины с портфелями, чинные семейства, приехавшие за час до отправки поезда и заглянувшие сюда скоротать томительно текущее время. За угловым столиком играли на гитаре и пели песни, две цыганки бурно выясняли отношения, высокий кавказец заказывал шашлык. Все уже было знакомо Алие и не вызывало у нее ни страха, ни дикого любопытства.

– Спасибо, Галиюш! – Алия забрала из рук буфетчицы стакан с черносмородиновым морсом для сына, повернулась, чтобы идти к своему цеху и внезапно приросла к полу. Перед ней стоял Алмаз.

Алия сориентировалась мгновенно, больше инстинктивно, чем по велению разума. Опустив голову, она скользнула мимо друга детства, гадая, узнал ли он ее. После своего скоропалительного замужества она видела Алмаза лишь раз – на похоронах отца. Она успела сказать ему тогда быстрое «прости» – он отвел глаза и ничего не ответил. Видеть его сейчас хотелось меньше всего.

Он, очевидно, процветал. Модно подстриженный, с цветущим видом хорошо питающегося человека, в компании таких же благополучных друзей – все, как один, одеты в дефицитные кожаные куртки, болтают и смеются. Им и дела нет до какой-то там замарашки в стоптанных туфлях.

Алмаз не окликнул ее, не выказал ни удивления, ни радости узнавания. Пробираясь к цеху, Алия обернулась и через стеклянные двери увидела его взгляд – очень внимательный и серьезный. Нет, он все же вспомнил ее, узнал! Значит, она не так сильно изменилась? Ей-то самой казалось, что она постарела лет на пятьдесят и стала неузнаваемой для всех людейоттуда– из ее прошлой деревенской жизни.

Он заглянул к ней уже под конец смены. Близился рассвет – небольшие квадратные окна под самым потолком уже сделались из пепельно-черных светло-синими. Присев на корточки, Алия осторожно дотронулась до плеча спящего на ящиках сына.

– Не хочу вставать! Не буду! – заплакал громко Роберт, отказываясь открывать глаза. – Я спать хочу! Еще ночь!

– Вставай, сынок! Пора домой, к папе! – увещевала его Алия. – Сейчас товарный поезд проедет – пойдем посмотрим?

– Нееет, не хочуууу! – Роберт, не желая ничего слушать, тянул из рук матери платок, желая укрыться им с головой. – Не надо мне поезда, я спать хочу!

– А на машине прокатиться хочешь? – послышался веселый голос, и в закутке неожиданно появился Алмаз. Присев перед мальчиком, он показал ему ключи: – Даже сам за рулем посидишь!

– Мама, это кто? – удивленный Роберт перевел заспанные глаза с незнакомца на мать. – Я за рулем буду сидеть? Как настоящий водитель?

– Не надо, Алмаз, – тихо сказала Алия. – Роберт всегда капризничает немного перед тем, как вставать. Мы сами, тут недалеко. Сейчас первый трамвай поедет.

– Как живешь, Алия? – спросил он, словно не слыша ее бормотания.

У нее запылали уши. Мучительно, невыносимо стыдно было перед человеком, от брака с которым она отказалась когда-то ради своих надежд. И больно. Он казался сейчас ей Творцом, карающим ее за былые злодеяния. А возможно, и злорадствующим над ее внешним видом, изможденностью, бедственным положением, отражавшимся в глазах?!

– Все у меня хорошо, все замечательно, – она стряхнула с себя оцепенение и через силу улыбнулась. – Вот, сынок растет, Роберт. Замужем, учусь на фельдшера, работаю вот. Все хорошо у меня, – голос ее дрогнул и, чтобы не расплакаться, она стала торопливо одевать Роберта.

– Понятно. Рад, что все хорошо, – по виду Алмаза было ясно, что он не поверил ни единому ее слову. – Я тоже вот учусь, на стоматолога. Отец машину подарил – еще на совершеннолетие, так что могу подвезти, куда скажешь.

– Нет, Алмаз, нет, спасибо, мы сами! – Алия без всякой надежды поставила сына на ноги – Роберт тут же опустился обратно на ящик и прикрыл глаза. – Вставай, Роберт, я не могу тебя нести! – уже строго сказала она, силой поднимая мальчика. – Идем! Да идем же!

В отчаянии она сделала попытку поднять сына вместе с сумками, надеясь сломить его упрямство. Скорее, бегом отсюда, от этих внимательных глаз, осматривающих ее убогий наряд и туфли, припоминающий ей все ее прошлые грехи. Скорее от свидетеля ее позора!

– Алия, я не враг тебе, – Алмаз легко поднял Роберта на руки, закинул его руки к себе на плечо. – Что было – то было. Рад, что встретил тебя сегодня, – появилась возможность извиниться перед тобой за свою напористость и горячность тогда. Дня не проходило, чтобы я о тебе не вспомнил! И ты уж не держи на меня зла, ладно? Пойдем, я вас подвезу. Мы тут друга провожали, кстати.

Слезы все же покатились из глаз Алии, но то были слезы облегчения. Кажется, никто не торопился осуждать ее за грехи прошлого. Никто, кроме самого строгого судьи – собственной совести.

– Спасибо тебе! – благодарно сказала она. – Спасибо за твою доброту.

Алмаз довез их с Робертом до самого дома. Как и обещал, после остановки он ненадолго уступил свое место Роберту, и теперь тот в полном восторге крутил воображаемый руль, представляя себя водителем.

На пороге комнаты их встретил мрачный, насупленный Ильдар. Едва взглянув на него, Алия поняла – он видел их из окна.

– Ильдар, только не подумай ничего – он просто подвез нас до дома! – сказала она умоляюще. – Нет, Ильдар, не бей! Прошу, не бей! Роберт, уйди на кухню!

Глава 26

С тех пор Алмаз стал часто заглядывать в цех

Она старательно избегала друга детства – видеть его было невыносимо больно.

– Привет! От меня прячешься?

– Ой, нет, конечно… – Алия со смущенным видом вышла из подсобки – крошечного помещения, где хранились ведра и швабры. – Мне надо было переодеться.

Говоря это, Алия старательно прятала левую половину лица от Алмаза и делала вид, что крайне заинтересована стеной напротив.

– Я зашел узнать, как дела у Роберта, – помолчав, сказал Алмаз, – Вот, машинку купил ему, да смотрю – ты сегодня без него.

– Да, свекровь приехала из деревни. – Алия упрямо продолжала рассматривать стену. – Есть кому за ним присмотреть. А подарков не надо, спасибо. Я сама ему могу купить, – добавила она с вызовом.

– Да знаю, что можешь. Просто хотел сделать ему приятное! Все мальчики любят машинки!

– Не надо! – оборвала его Алия, стремясь быть нарочито грубой. Может быть, тогда он обидится и уйдет? – И вообще, Алмаз, спасибо, что подвез в тот раз, вот только не ходи сюда больше, ладно? Начнутся сплетни, пересуды – я этого не хочу.

– Ну ладно, – удивленный и слегка задетый резким тоном, Алмаз положил машинку в карман пиджака и собрался уходить. – Прости, я не подумал. Не хотел навязываться. Алия, я, конечно, виноват перед тобой в прошлом, но неужели… Неужели я противен тебе настолько, что ты даже посмотреть на меня не можешь?

Вспыхнувшие ярким румянцем щеки заставили его присмотреться к ней повнимательнее. Не давая ей опомниться, он резко развернул ее лицом к себе и ахнул. На скуле под левым глазом темнел багровый синяк.

– Кто это сделал? – ошеломленный Алмаз никак не мог прийти в себя. – Тебя – по лицу?! Впрочем, глупый вопрос. Муж, конечно?

– Увидел, как ты подвез нас, – проговорила Алия, закусив губу. – Поэтому очень прошу тебя не приходить сюда.

– Не приходить? Да я его этими вот руками убью за то, что он посмел тебя тронуть! – Алмаз растопырил пальцы, словно хватал обидчика за горло. – Кто дал ему право бить тебя?! Он думает, что с тобой можно обращаться как с коровой из его стада? Думает, раз отца нет, так и заступиться некому?! Он поймет, как ошибся!

– Не надо, не ходи к нему, – Алия в ужасе схватила его за руку. – Пожалуйста, не ходи туда! Если пойдешь – он убьет и меня, и сына, а потом и сам покончит с собой!

– Это он тебе такое сказал? – хмыкнул Алмаз, щелкая костяшками пальцев. – Трус. На такое способны только последние трусы! Ничего он с собой не сделает – кишка тонка! Такие, как он, только и могут, что обижать слабых и беззащитных.

– Он не бил меня раньше, – соврала Алия, отводя глаза. – Это просто ревность.

– Ложь! – выкрикнул Алмаз. – И то, что не бил. И то, что ревность бывает от сильной любви, – все ложь от первого и до последнего слова! Хочешь скажу кого он по-настоящему любит и жалеет? Самого себя!

– Я больше не хочу говорить об этом, – сказала Алия, взяв себя в руки. – Извини, мне надо работать. Он не будет меня бить, если ты не пойдешь к нему с разговором. Просто пообещай, что забудешь и меня, и мой адрес.

– Я бы и рад забыть, да не могу, – Алмаз нежно провел ладонью по щеке Алии – она вздрогнула, как дикая кошка, давно отвыкшая от человеческой ласки. – Ты ведь не чужая для меня, мы росли вместе, а Азамат вообще мне как брат. Почему ты не уйдешь от этого чудовища?

– Не могу, – тихо сказала Алия. – И он вовсе не чудовище, ты просто его не знаешь!

– Зато я хорошо знаю тебя. – Алмаз решительно вытащил из кармана машинку, положил на стол. – Ты никогда не была такой ожесточенной раньше. Помню твой смех-колокольчик – самый звонкий среди твоих подружек. А сейчас мне кажется, ты плачешь больше, чем смеешься.

– Уходи, – Алия отвернулась от него, кусая губы. Слезы уже ручьем лились по лицу – слова Алмаза дотронулись до самых чувствительных струн души ее, обнажив то, что она сама скрывала от себя долгие годы, – горькую правду. – Я очень счастлива в браке.

– И снова врешь, – с укоризной сказал Алмаз. – Я ухожу. Но я не прощаюсь.

За спиной хлопнула дверь. Обхватив себя за плечи обеими руками, Алия беззвучно заплакала. Плакать бесшумно ее научил Ильдар, не выносивший женских слез.

– Я тут твоего ребенка смотреть не нанималась, – сказала Сабира невестке. – В деревне бы смотрела, но ты же не хочешь мне его отдать. Ну и води в садик тогда – пусть его чужие женщины смотрят!

– В садике он болеет, а ему болеть нельзя! А вы ведь все равно дома будете, – робко сказала Алия, уже жалея, что завела этот разговор.

– Ну и что! Я за своим сыном смотреть приехала! Раз уж жена не справляется! – выразительно сказала Сабира. – Долго тут все равно не пробуду – меня дома хозяйство ждет. Так что нечего ему к домашнему привыкать. Потом и в садик возвращаться не захочет.

Сколько бы Алия ни уговаривала, ни плакала, свекровь осталась непреклонной. Поэтому постоянно простуженный Роберт продолжал ходить в детский сад. Алия забирала его, чихающего и кашляющего, после лекций и вела домой, где их встречали хмурый Ильдар и Сабира – внимательно-подозрительная.

– Опять в ночную? – прищурив глаза, спрашивала она у невестки, собирающейся на работу. – Все работаешь, работаешь, а денег-то мы и не видим. Куда все уходит?

– Оставила больного мужа и маленького сына и фьюююють – на работу! – пела она в уши Ильдару после того, как за Алией закрывалась дверь. – Чем она там хоть занимается всю ночь, ты знаешь? Как вот проверишь, что она и в самом деле на работе?

Ее слова падали на подготовленную ревностью почву и давали свои плоды. Слабеющий от болезни, отчаявшийся перед лицом неминуемой смерти, озлобленный на весь мир Ильдар отыгрывался на Алие за все.

– Что, приходил твой дружок сегодня? – спрашивал он тихо, захватывая тонкие запястья жены все еще на удивление сильными руками. – Славно порезвились? А? Хорошо было?

– Пусти, за что ты бьешь меня? – Алия пыталась вырваться, увернуться от ударов. – Я не виновата перед тобой!

– Врееешь! – он встряхивал ее за голову, наматывая толстую косу на свою руку. – Скажи, хорошо было? Скажи, тогда отпущу!

Алия знала, что все это делается с молчаливого согласия свекрови. Не глядя на невестку, она уходила в общую кухню и уводила за собой Роберта, позволяя сыну мутузить невестку до умопомрачения. Правда, Алия и не догадывалась о том, какую роль играет Сабира во всей этой истории. Ей самой, открытой и чистой, и в голову не могло прийти, что женщина способна на такую подлость.

В начале лета Ильдару стало ощутимо хуже. Было ясно, что эту осень он уже может и не увидеть, поэтому Сабира приняла единоличное решение перевезти сына в деревню. Как любая мать, она еще тешила себя мыслью, что родные места, живительный воздух знакомых с детства полей даруют сыну исцеление.

– Даже не знаю, поедешь ли ты? – спросила Сабира задумчиво

– Я еду с вами, – твердо сказала Алия, ни минуты не колеблясь. – В училище взяла академический отпуск.

– А работа?

– Написала заявление. Дорабатываю положенные дни, – голос Алии был на удивление спокойным. – Не думайте, что я брошу мужа в тяжелой ситуации. Понимаю, что ему нелегко сейчас, и в последние дни его жизни я должна быть рядом.

– А вот это ты видала? – Сабира в бешенстве вскочила и выставила перед лицом невестки кулаки. – Кукиш тебе, а не последние дни. Мой сын еще тебя переживет и новую жену найдет себе! Да не кукушку, не такую, как ты! Она любить его будет, уважать! А самое главное – она будет благодарна мне за то, какого сына я вырастила! Кукиш тебе, а не последние дни, поняла?! Он поправится на воздухе, поправится! – выплеснув перед невесткой всю свою душевную боль, Сабира скривилась лицом и внезапно заплакала.

Алия присела рядом со свекровью и молча приобняла ее за плечи. Спорить, доказывая очевидное, утешать и поддакивать не было у нее ни сил, ни желания. Поэтому они вдвоем сидели, обнявшись, на маленькой кухне студенческого общежития и беспомощно плакали, страшась повисшего над ними черного горя.

Хотя верить обеим, конечно, хотелось только в лучшее – особенно Алие. Замешивая и раскатывая тесто в цеху, она снова и снова повторяла про себя одну и ту же молитву, услышанную в детстве от Хаят, молила Бога послать Ильдару исцеление. Напарница Света с интересом наблюдала за ней, но вопросов не задавала – слишком изможденный и отрешенный был вид у Алии. Окликнуть ее пришлось лишь раз – она была до того погружена в себя, что не слышала никаких посторонних звуков.

– Алия, ау! Я говорю – к тебе пришли!

– Пришли? Кто? – Алия быстро оглянулась на дверь и увидела на пороге Алмаза. – Ты?! Зачем ты здесь? Уходи!

– Алия, выйди, пожалуйста, надо поговорить! – голос Алмаза был почти умоляющим, но Алия отрицательно покачала головой:

– Нет, уходи. Нам с тобой говорить не о чем.

– Ой, я ж совсем забыла – мне ж в бухгалтерию надо! – Светка скинула с себя фартук и колпак. – Вот голова садовая… Скоро вернусь! – И она, выходя, подмигнула Алмазу – мол, разговаривайте спокойно, мешать не буду.

– Алия, я ведь уезжаю, – Алмаз подошел к Алие, тихо встал за ее спиной – она упрямо не желала повернуться, продолжая нарезать длинный пласт теста. – В Москву. Буду там теперь жить. Всегда.

– Уезжаешь? – Алия порывисто обернулась. – А как же учеба?

– Перевелся. – Алмаз не сводил глаз с лица Алии: – А я ведь за тобой пришел. Поедешь со мной?

Алия молчала. Меньше всего она ожидала от Алмаза подобного.

– Я люблю тебя как раньше, всегда любил! – Алмаз взял ее руку в свою, прижал к себе. – Ты ведь для меня была предназначена, мне с тобой так легко было, как ни с кем больше. И сейчас – столько девчонок вокруг, а я только о тебе и думаю. Уходи от мужа, он плохой человек, недостойный!

– Не могу, – выдохнула Алия. – Прости, Алмаз, я не могу.

– Да почему?! Потому что у тебя ребенок? Думаешь, я не думал об этом? Я усыновлю его, и мы будем жить втроем! Ты будешь счастлива со мной, обещаю! Ты будешь богата, не будешь ни в чем нуждаться, слышишь?! Я буду много зарабатывать, я для того и еду в Москву, у меня будет денежная профессия! Смотри, я уже купил билеты! – он поспешно вытащил из нагрудного кармана документы и три билета на поезд.

– Нет, нет! Я не могу! – Алия закрыла лицо руками и стала трясти головой. – Уходи, пожалуйста! Об этом не может быть и речи!

– Да ведь он бьет тебя, Алия! Он так и сына бить будет! И убить может – такие люди опасны, поверь мне! Что ты видишь, живя с ним? Поедем, пожалуйста! Я уже не смогу без тебя! Ты мне снишься каждую ночь! Мы должны быть вместе!

– Нет! – собравшись с духом, ответила Алия. – Уходи. Я не люблю тебя.

Он медленно оторвал руки от нее и мертвым взглядом уставился в пол, отказываясь верить в услышанное. Потом подхватил с пола сумку и перекинул ее себе на плечо.

– Что он с тобой сделал? – горько сказал он. – Растоптал нежный цветок своим сапогом. Ненавижу его, никогда ему этого не прощу!

– Ты еще молод, встретишь свою половинку и будешь счастлив, – безучастным голосом сказала Алия.

Алмаз покачал головой:

– Такую, как ты, уже не встречу, – он грустно улыбнулся и по-братски нежно поцеловал Алию в щеку, припудренную мукой. – А я бы тебя только на руках и носил бы, мой алый цветочек. Ну, прощай. Не знаю теперь, свидимся ли.

На многолюдном перроне суетились провожающие. Не замечая накрапывающего дождя, они стучали в окна вагонов, махали руками и кричали что-то на прощание. Лишь в одном купе было закрыто окно – Алмаза в новую жизнь не провожал никто. На столике перед ним лежали два лишних разорванных билета.

Поезд звучно гудел, возвещая о скором отправлении. Мешаясь с толпой, бежала Алия по платформе, тщетно заглядывая в каждое окно. Состав уже тронулся, и она еще какое-то время бежала под дождем, сама не замечая, как по лицу ее текут слезы.

Что оплакивала Алия, провожая глазами убегающий поезд? Может быть, последнюю ниточку, связывавшую ее с беззаботным детством? А может, и судьбу, которая могла бы быть, но не случилась. Не сбылась. На то она и судьба – суд Божий. Приговор небесных сил.

Глава 27

После отъезда Алмаза Алия вернулась домой странно притихшая. Горькие слова «Что он сделал с тобой?» не шли из головы, как бы Алия ни пыталась прогнать их. Свекровь, встречавшая невестку у порога, не заметила в ней никаких перемен, а вот Ильдар…

– Что боевая такая? – поинтересовался он, следя за Алией одними глазами. – Дружок приходил снова?

Алия молча обнимала сына – за длинные ночные смены она теперь успевала соскучиться по нему. С затаенной болью замечала она, с каким страхом смотрит Роберт на отца, как сжимается от звука его голоса. И как бешено колотится под рубашкой маленькое сердечко – словно у загнанного охотниками зайца.

– Приходиииил, по глазам вижу! – Ильдар, с большим трудом поднявшись на ноги, подошел к жене и сыну. – Иди-ка погуляй, – приказал он Роберту. – Мне с мамой поговорить надо.

– Не пойду, – заупрямился мальчик, вжимаясь в мать. – Не хочу гулять!

– Смотреть хочешь, как я мать воспитываю? Ну смотри! – привычным жестом Ильдар скрутил толстую косу вокруг собственной ладони и уже замахнулся, чтобы ударить, но Алия ловко увернулась и вырвала свои волосы из слабеющих рук.

– Это что еще такое? – удивился Ильдар, не ожидавший отпора от покорной и тихой жены.

– Только посмей еще хоть раз… Только посмей… – страшным шепотом возвестила Алия. – Больше я не позволю над собой издеваться, слышишь? Даже тебе! А посмеешь еще хоть раз поднять руку на меня, – она приблизила губы к его уху, – задушу во сне подушкой. Клянусь!

– Что тут за шум, что происходит?! – в комнату вбежала переполошенная Сабира. – Она обижает тебя, сынок?! Конечно, безнаказанность свою чувствует, вот язык и развязался!

– Помни, что я сказала! –

– Ыштансыз, намузсыз[7], – ударил ей в спину крик Сабиры. – Приедешь еще ко мне в дом – уж я тебя научу старших уважать! Что она тебе тут сказала?

– Нет, ничего, – Ильдар все еще не мог прийти в себя от изумления, но матери говорить ничего не стал. – Устала после смены, бывает.

Месяцем позже Алия с Сабирой перевезли Ильдара в родной Калмаш. Сам он уже практически не вставал – болезнь измучила его, оставив от сильного, пышущего здоровьем мужчины жалкую тень. Он лежал целыми днями в горнице за печью, безучастно смотрел в окно и слушал, как препираются в кухне отец с матерью.

– Сама виновата! Понимать должна, что ни одному мужчине не понравится, когда его жена по ночам пропадает где-то! – Сабира говорила тихо, чтобы не разбудить спящего за пологом сына. На редкость холодный и дождливый июнь не позволял в этом году перенести церемонии чаепития в сени, где, по обыкновению, пили чай в жаркие дни. В печи уютно потрескивали дрова.

– Сабира, да ведь он бьет ее! – Магафур от возмущения поперхнулся чаем. – Немыслимое дело – руку на женщину поднимать! На мать своего сына!

– Ихиии, бьет, – махнула рукой Сабира. – Он же болеет, какая там у него сила! Ты своего сына должен защищать! Думаешь, хорошо ему в постели лежать, пока она работает? Ему же хочется главой семьи себя чувствовать, мужчиной! Ну и ударил разок для порядка!

– Какое там для порядка, у бедной девочки синяк на пол-лица!

– Бедная девочка, бедная девочка! – передразнила Сабира мужа. – Она хитра как лиса, да себе на уме! Думаешь, приехала сюда за мужем ухаживать? Как бы не так! Сейчас прописать ее попросит, а потом половину дома оттяпает – и ищи ее свищи! Деньги ей нужны, до денег жадная!

– Что-то не заметил я, чтобы она на чужое зарилась! – нахмурился Магафур, глядя через окно в завесу моросящего дождя. – Встала спозаранку, корову подоила, уколы сделала. Еще и соседям помогает уколы да банки ставить. Чем ты опять недовольна? Я поговорю с Ильдаром, объясню, что так нельзя с ней.

– Вот еще не хватало! – Сабира сердито отхлебнула чай. – Не беспокой его, он и так плохо спал ночью! Пусть поправляется, не морочь ему чепухой голову. Шулпа буду варить сегодня, это ему сил придаст. Уж кто, как не мать родная. Этой вертихвостки же опять дома нет! Знать бы, куда она ходит каждый день!

– Наверное, хочет своих проведать, – поделился догадкой Магафур. – Хаят жива еще, да и братья часто стараются приезжать из города. Вот и пошла, наверное, проведать родню в деревне.

– Ага, родню! Отреклись они от нее и живут теперь – в ус не дуют! – самодовольно ухмыльнулась Сабира, наливая себе третью чашечку утреннего чая с душицей. – Никому-то она не нужна, эта ыштансыз без роду без племени! За что Аллах так с нами, за что?! Верно говорят: хорошим людям всегда плохие невестки и зятья достаются!

– Надо бы свозить ее туда, – добавил Магафур, который часто разговаривал вслух сам с собой – Сабира в его ответах нуждалась редко. Погруженный в свои мысли, он даже вздрогнул от неожиданности, заметив, каким свирепым сделалось лицо у жены.

– Тебе, я смотрю, работы в доме мало? – выразительно спросила Сабира, чеканя каждое слово. – Или тоже из дома не терпится убежать? Лучше подыщи в округе смирную лошадку для сына. Наши совсем никуда не годятся – в бешенстве и затоптать могут.

– Всякая скотина на своего хозяина похожа, – заметил Магафур – разумеется, про себя. – Можно к Агзаму обратиться – уж он не откажет!

– Да я лучше к самому дьяволу обращусь, чем к этому богачу и насмешнику! – взвилась Сабира, заслышав имя своего старого врага. – Хочешь его своим горем порадовать? Ну уж нет! Ни за что! Спасибо, мы и без подачек этого гордеца обойдемся…

С высокого холма родная деревушка виднелась как на ладони. Утренний молочный туман стелился над рекой, на востоке розовела новая заря, предвещающая ясный день. Ветер доносил до Алии запахи дыма топящихся печек.

Для счастья нужно было всего лишь сбежать с крутого склона вниз, к реке. Там, сбросив туфли и поеживаясь от ледяной воды, перейти речку Чермасан вброд. Вода в этом месте едва покрывает ступни, под ногами перекатываются круглые приветливые камушки, снуют у берега юркие окуньки. Дальше, утопая в размокшей от летних дождей земле, нужно идти по земляничной поляне вверх – пока не уткнешься носом в знакомый с детства деревянный забор. Или подняться немного вверх по реке и пройти по шаткому деревянному мостку, кивая в знак приветствия старому пастуху, погоняющему породистых белоголовых коров. И долго бежать потом – до отчего дома, до знакомого деревянного забора со скрипучей калиткой.

Нет, туда ходить нельзя. Уходя, она сожгла за собой все мосты, по которым могла бы вернуться обратно. Да и забора-то прежнего наверняка уже нет. Как нет и никого, кто бы ждал ее там, распахнув калитку, простирая навстречу теплые объятия.

Все, кто мог бы ждать ее в родной деревне, лежали у противоположного подножья склона – в месте столь тихом, что даже шелест старых осин казался оглушительным. Без лишних раздумий Алия повернула туда. Ноги принесли ее к оградам с облупившейся белой краской. «Валиев Абдулхак», «Валиева Гульюзем» – гласили надписи под гравировкой-полумесяцем. Мать печально улыбалась с фотографии. Но отец… Его широкие брови были чуть нахмурены, а глаза – отстраненно глядели куда-то вдаль, словно отказывались смотреть на дочь.

Алия ласково дотронулась до лица матери, смахнула пыль со снимка отца. Затем голыми руками выгребла прошлогодние листья и сор.

– Прости меня, отец, – сказала она, вздрагивая от страха – на высокой ели громко закаркал ворон. – Если я и была виновата, то теперь наказана сполна.

Звук собственного голоса оказался пугающе громким. До Алии вдруг отчетливо дошло, что она стоит посреди кладбища совершенно одна и разговаривает с людьми, которые давно уже никогда не смогут ей ответить. Отец продолжал упрямо глядеть вдаль, и Алию пронзило чувство собственного всепоглощающего одиночества.

Торопливым шагом она дошла до родной деревушки и остановилась вдруг в изумлении. За то время, которое она провела в городе, места детства изменились до неузнаваемости. На верхней улице она насчитала три дома с наглухо заколоченными окнами. У ворот были сложены кирпичи – остовы разобранных печей. Сады, в которых раньше шумел прибой цветущих яблонь, теперь печально глядели на нее тоненькими пеньками, едва заметными с земли. Алия смотрела во все глаза и никак не могла связать между собой ту цветущую и шумную деревню, в которой росла она, с этой печальной картиной, в которой царил дух увядания и мрака, несмотря на начало лета.

Деревня умирала. Сбывалось страшное предсказание Абдулхака о том, как все молодые разлетятся перелетными птицами по городам и весям, старики уйдут один за другим за реку, а деревня заполнится пустующими домишками, в которых больше никогда не зазвучит детский смех.

Следующим порывом Алии было добежать до отчего дома и броситься в объятия Хаят. Но как она встретит ее? Сможет ли обнять ту, которая когда-то погубила ее собственного сына – хоть совсем и не желала того? Наверное, нет.

Поглощенная собственными думами, она даже не заметила, что за ней из-за приподнятой занавески следят внимательные глаза.

– Дочка! Алия! – услышала она знакомый с детства громкий и сильный голос. Агзам, распахнув железные ворота, уже шел быстрым шагом к ней навстречу. Неистовая радость затопила душу Алии при виде старого приятеля отца. Не помня себя от счастья, она кинулась ему на шею и уткнулась лицом в грудь.

– Ну вот и встретились! Вот и славно, – приговаривал Агзам, поглаживая дочь друга по голове. Пахло от него так же, как когда-то от отца, – дымом, медом и прополисом. Запах этот, густой и теплый, как летний улей, ударил в память, и сердце болезненно сжалось. На мгновение ей показалось, что время повернуло вспять, и она снова почувствовала себя маленькой. Реальность вернулась горьким послевкусием, и Алия тихо улыбнулась, смахивая предательскую слезу.

– Постой-ка, да ты никак плачешь? – переполошился Азгам, вглядываясь в лицо девушки. Глаза его оставались такими же добрыми и участливыми, но в них Алия увидела ту же тихую грусть, которая жила в ней самой все эти годы. – Пойдем-ка, дочка, выпьем чаю, у нас как раз самовар закипел. – И Агзам, приобняв Алию за плечи, повел ее в дом.

Глава 28

Гордые люди, как известно, сами выкармливают свои печали. Любовно перебирают свои обиды, все больше и больше укореняясь в мысли, что их сочли недостойными. И через уязвленное самомнение часто не замечают, что глядятся они в собственное отражение.

Давняя вражда между родными братьями – Агзамом и Магафуром – началась в тот год, когда женился младший брат. Тогда Сабире – старшей невестке – окончательно стало ясно: ее в этой семье невзлюбили, навсегда отдав предпочтение тихой и безропотной Анисе – жене Агзама.

– Женаты без году неделя, а им уже и дом, и землю! – шипела она в ухо неконфликтного супруга. – А на свадьбу и телевизор подарили, и холодильник новый!

– А нам коня! И участок большой! – не соглашался Магафур. Уходить от прямой провокации он еще не научился, а опыта дипломатичных переговоров никогда не имел. Навык пропускать сказанное женой мимо ушей пришел к нему с годами.

– Ха, участок! Специально купили в соседней деревне – подальше от себя! Конечно, я-то дочь крестьянки и тракториста, не белая кость, как некоторые! – плевалась огнем Сабира, намекая на знатное происхождение Анисы. Младшая невестка была дочерью очень уважаемого человека – сельского учителя, и за одно это отличие Сабира ненавидела ее всей своей горячей татарской душой.

– Рученьки белые, изнеженные! Даже белье выжать не может как следует! – смеялась она, возвращаясь с традиционных посиделок с чаепитием в доме у свекрови. – И повесила его неправильно – даже наизнанку не вывернула. Так только вещи покойника вешают. Я бы так повесила – меня бы со свету сжила мать твоя! А ей можно, она ж у них любимица!

Аниса, никогда не отвечавшая на выпады старшей невестки при жизни стариков, после их смерти сдерживать себя, однако, перестала. С Сабирой она стала держать себя откровенно холодно, на чай не приглашала, опасаясь ее острого языка и сплетен, собирать и распространять которые Сабира была большая мастерица.

– Видели бы вы, какая у нее грязища! – с упоением рассказывала она соседкам. – А запах в сенях такой стоит, будто она помои неделю не выливала!

Слухи эти, конечно, полетав птицами по деревне, обязательно доходили до ушей помешанной на чистоте и порядке Анисы. Мало-помалу Сабира стала замечать, что младшая невестка держится отстраненно и холодно. А однажды вообще перегородила ей дверь, не желая впускать в дом.

– Ты надолго ли? Мне уйти надо, – заявила она явившейся попить чайку, а заодно и поглазеть на чужое убранство Сабире. – Уж извини, времени нет совсем.

– Что врешь-то? Вон сколько галош у крыльца, да у тебя там весь Башир собрался, не иначе! – возмутилась Сабира, отчетливо слыша за стеной приглушенный шепот. – Никуда тебе не надо!

– Может, оно и так, – спокойно ответила Аниса, наступая на Сабиру и закрывая за собой дверь. – Только надоело мне сидеть за одним столом с той, которая обо мне потом сплетни по всей деревне понесет. Еще и постель мою перетряхивала, я сама видела! Что найти-то там хотела?! Бессовестная ты, вот ты кто!

Неприязнь между Анисой и Сабирой превратилась в настоящую холодную войну, которую способны раздуть только оскорбленные женщины. В ход пошло все: демонстративный плач перед мужем, перечисление всех обид и злых слов от неприятельницы, скандалы. Вскоре братья совсем позабыли дорожку друг к другу – спокойная обстановка в семье оказалась важнее теплых братских уз. А после того, как Агзам стал пчеловодом и разжился средствами, он и вовсе стал персоной нон грата в семье Камаловых-старших.

– Богатые они теперь, с нами водиться не хотят! Неровня мы им, и подарков богатых не сделаем! – убеждала Сабира Магафура, с наслаждением подчеркивая собственную бедность. – Мы люди бедные, с нас взять нечего! «Туганнар – туганнардан туйганнар»[8]. Вот так-то, муженек!

Переступать через собственную гордость и идти на поклон к ненавистным тебе людям – казалось бы, что может быть хуже этого? Оказывается, еще мучительнее и невыносимее смотреть на страдания родного существа. Сабира же с Магафуром пили свою горькую чашу до самого дна – и понимали, что их сыну приходится в тысячи, в миллионы раз хуже, чем им самим.

Если раньше Ильдар, опираясь на руку Алии, еще кое-как вставал и мог немного бродить по окрестностям, то теперь сами подъемы с кровати давались ему с большим трудом. Большую часть дня он лежал в постели в странном полузабытьи, которое даже трудно было назвать сном, поскольку никакого восстановления сил такой отдых не приносил.

От еды он тоже неизменно отказывался. Сабира готовила для сына самые любимые его блюда, нарезала крупными кольцами ранние тепличные огурцы, посыпала их крупной солью, подносила к носу больного. Тот слабо морщился и отворачивал лицо, иногда и вовсе требовал убрать всю еду из дома и не уносить далеко от кровати таз.

Алия понимала – это конец. Как бы ни сопротивлялась Сабира, отрицая тяжелое положение сына, как бы она ни хорохорилась в надежде на выздоровление – зловещая тень смерти со своей косой уже бродила вокруг дома и заглядывала изредка в окно.

В редкие минуты бодрствования Ильдар просил Алию сидеть рядом у его изголовья. Она усаживала рядом сынишку, сама устраивалась у окна и, чтобы Роберт, заскучав, не убежал играть на улицу, тихим и спокойным голосом рассказывала им сказки. Оба слушали с неподдельным интересом и восхищением: один – впервые в жизни, другой – словно в последний раз. А сказка о белой кобылице всколыхнула в умирающем его давнюю страсть и заставила вспомнить давний уговор Алии.

– Нет, к Агзаму обращаться не будем! Да какая тебе лошадь – ты же на ногах еле стоишь! – сказал сыну Магафур. Это, конечно, было большой ошибкой с его стороны, но…

– Пожалуйста, отец, – чуть не заплакал Ильдар. – Только приведи коня, а уж я силы найду встать. Агзам не откажет тебе, он ведь брат твой! Хочу напоследок почувствовать под собой коня. И ветер в ушах, когда скачешь по

– Не говори «напоследок», сынок, тебе еще жить и жить! – дрогнувшим голосом сказала Сабира – от слов сына все внутри у нее перевернулось, и она кивнула Магафуру, приглашая его выйти.

– Надо идти, Магафур, – вытирая катившиеся слезы, Сабира уже оглядывала кухню, размышляя, какой гостинец понесет родственникам. От былой ее залихватской удали, гордости и спеси не осталось и следа. О какой гордости может идти речь перед лицом неминуемой потери?

Агзам с Анисой явились следующим же утром. Привезли с собой полную арбу гостинцев и подарков. Сабира с Алией поспешно накрыли стол, придвинули к столу кровать Ильдара, чтобы он, не вставая с места, мог видеть всех присутствующих. Гнедая черноволосая лошадь, помахивая темным хвостом, смирно дожидалась своего часа у ворот.

Никто за столом не проронил ни слова о годах разлуки. Никто не говорил с сожалением об упущенном времени, о несбывшихся надеждах и планах. И никто не смеялся и не злорадствовал над болезнью Ильдара, указывая Сабире, что это дано ей в наказание за гордыню. Нет, перед лицом смерти все оказались равны. Равны и мучительно беспомощны.

Ильдара в тот день было не узнать. Он с аппетитом съел две тарелки своего любимого супа с домашней лапшой, нахваливал отварной рассыпчатый картофель, подивился мягкости сладкой губадии. Громче всех смеялся, целовал ничего не понимающего Роберта, обнимал притихшую Алию. Казалось, так будет теперь всегда.

Усаживали его на лошадь объединенными усилиями Магафур с Агзамом. Вспоминал ли Магафур тот день, когда впервые посадил своего пятилетнего сынишку на коня, – неизвестно. Только, прикрыв ладонью рот, глядел он вслед мчащемуся на лошади по степи сыну. И глаза его были подозрительно влажными.

И вновь свистел ветер в ушах, и сердце ухало вниз на каждом подскоке. И развевалась грива мчащейся галопом лошади, и глухо дрожала земля под тяжелыми копытами. И взирал с высоты на это безумие степной орел, раскинувший в полете крылья. Ильдар все погонял и погонял лошадь, подбадривая ее громкими криками. И не было на свете человека, счастливее, чем он.

Вернувшись домой, он первым делом попросил еще тарелку супа и большой кусок пирога. Потом, усадив рядом с собой сына, лег в постель и позвал Алию: «Посиди со мной немного, я устал».

– И правильно, сынок, погулял хорошо – теперь и отдохнуть не мешает! – вклинилась Сабира. – Пусть отдохнет, не мешайте, дайте ему поспать!

Обрадованная аппетитом сына, она ушла в кухню месить тесто для нового пирога. Она не сомневалась, что после этого Ильдар пойдет на поправку, и тешила себя мыслью о полном исцелении. Ну разве может больной человек столько есть и так скакать верхом?!

Опомнилась она от внезапного вскрика Алии. Перепуганная, она выбежала из кухни. Заострившийся нос и руки, в судороге обхватившие край одеяла, сказали ей обо всем.

Сабира упала в руки Алии и завыла в голос.

Мы все одинаковы перед лицом смерти. Приходя, она стирает все плохое, что было между людьми: ненависть и зависть, гордыню и ревность. Как жаль, что сознание смертности приходит к нам слишком поздно. Возможно, тогда бы мы научились дорожить тем, что имеем?

Глава 29

Мамаши в детском саду, куда ходил Никитка, обновленную, приодетую Лизавету принимать не спешили. Лишь сухо кивали в ответ на Лизкино подобострастное «Здравствуйте», сдавали малышей на руки воспитательницам и убегали, оставляя в воздухе восхитительный запах хороших духов. «Явно не «Красная Москва»! Где же вы только берете такие?» – вздыхала завистливо Лизка, провожая взглядом этих загадочных райских пташек.

Что было в них такого особенного – она и сама не могла объяснить. Такие разные – молодые и не очень, ярко одетые фифочки и незаметные скромницы, – все они казались Лизе небожительницами, представителями самого высшего слоя общества, куда она тщетно стремилась попасть. Стремилась – и не могла, несмотря на все ее старания.

Стоило ей лишь подойти к одной из них и заговорить о чем-то отвлеченном, как ее окидывали удивленным взглядом с головы до ног. Затем следовали одна-две вежливые реплики, бросался выразительный взгляд на часы, и дама, распрощавшись, поспешно уходила. «Ну и катись, катись! – злобно думала Лизка. – Очень мне хотелось с тобой подружиться, как же… Как-нибудь обойдусь!»

Конечно, Лизке отчаянно не хватало общения. Но подруга нужна была ей лишь как фон, оттеняющий ее богатство и «успешность». Она бы снисходительно выслушивала жалобы на безденежье, на мужа-пьяницу и давала бы умные советы, которыми априори подруга воспользоваться не сможет. Нет, подруга нужна была ей лишь как средство самоутверждения, но в этом Лизка не призналась бы даже самой себе.

Подсознательно она чувствовала, что сильные духом женщины в подруги ей не годятся. Например, та красотка в модном джинсовом комбинезоне и с золотыми часиками на тонком запястье. Она всегда приезжала одной из последних, торопливо переодевала сына и уходила, не удостоив Лизку даже взглядом. Перед воротами детского сада ее ждал собственный автомобиль – белая «Волга», которую она водила не хуже любого мужчины. Вот с ней – Лизка отчетливо чувствовала это – дружбы бы не сложилось никогда. Вдохновленная красивой картинкой, Лиза стала упрашивать Георгия научить ее водить автомобиль, но тот пришел в ужас, и затею пришлось отложить на неопределенный срок.

Лизка недоумевала. Если с красоткой все было более-менее понятно, то почему же остальные обходили ее стороной?! Она очень старалась быть похожей на них: копировала их прически, наряды, макияж, не осознавая, что делает это грубо и неумело. Но совсем не думала о том, что у этих женщин элементарно не оставалось времени на пустопорожние беседы – они работали с утра и до позднего вечера. Впрочем, идею подружиться с этими гордячками и быть вхожей в их круг Лизка по-прежнему лелеяла в своих мечтах – до тех самых пор, пока не повстречала случайно во дворе своего первого мужа.

Этот голос Лизка бы узнала из тысячи. Принадлежать он мог лишь одному человеку – Николаю Синицыну, бывшему мужу, жизнь с которым Лиза предпочла бы забыть, как страшный сон. И он сейчас стоял перед ней. Но как же он изменился за это время!

– Коля? – позвала она, допуская мысль, что ошиблась. Мужчина резко обернулся, и в глазах его мелькнуло удивление.

– Лизка, ты?! Тут? Какими судьбами?

Лизка не могла прийти в себя от изумления. Куда только подевался тот замурзанный мужичок с плутоватым взглядом и вечным желанием расслабиться и выпить? Вместо него сейчас перед ней предстал почти принц – роскошно одетый, приятно пахнущий, весь выхоленный, как породистый конь. Пожалуй, в нем ничего и не осталось от его прежнего облика. И ненавистные черты его, которые она ежедневно подмечала в лице сына, вдруг заиграли новыми красками, когда он, радостно улыбаясь, вдруг взял ее за руку.

– Слушай, я так рад встрече, правда! Как Никитка, большой совсем? Ты не торопишься?

– Да, я тут замуж вышла, – невпопад ответила Лизавета, подсчитывая про себя стоимость модного пальто и одеколона бывшего мужа. – А ты здесь живешь, значит? Так мы, оказывается, соседи! Как же так получилось, что не столкнулись ни разу?

– Да всего месяц назад переехал! Я птица вольная, сегодня здесь, завтра там. Пойдем покажу тебе свои пенаты, – и Николай повел Лизавету в подъезд.

Квартира Николая оказалась вдвое меньше, чем квартира Георгия Михайловича, но радовала глаз свеженьким

– Господи, Коля, откуда у тебя это все?! – ошеломленно спросила Лизка. – Это ж сколько денег надо, чтобы купить все это! Откуда у простого проводника такое богатство? Или ты с бандитами дела имеешь?!

Вместо ответа Николай потянул ее за руку, приглашая в небольшую комнатку-кладовую. И вновь – уже в который раз за этот вечер – Лизкин рот раскрылся от удивления сам по себе. Такого она увидеть не ожидала.

Все стены в комнатке были заняты длинными полками, на которых громоздились свертки, пакеты, коробки и ящики. Их было так же много, как книг в квартире Георгия Михайловича. Николай подошел к одному из ящиков, театральным жестом выудил оттуда сверток и развернул. Лизка ахнула от восхищения: перед ней была ярко-красная блузка из атласа с перламутровыми пуговицами – мечта, а не блузка!

Николай стал ходить по комнатке и шарить в ящиках. Через пару минут на свет явились белые сапоги с коричневым толстым каблуком, вечернее синее платье с пришитыми к нему блестками, голубые джинсы-«варенки» и флакон духов «Ланком».

– Ну примерь, чего смотришь-то? – весело спросил Николай у Лизки. – Совсем дар речи потеряла?

– Так ты что, даришь мне все это? – не поверила собственным ушам Лизка. – Это же стоит целое состояние!

– Ну мы же не чужие друг другу люди! – сказал Николай вкрадчиво. – А родные, и даже близкие. У нас с тобой вроде как сын растет. Хочешь заработать, Лизок?

– Кто ж не хочет? – резонно ответила Лизавета. – Я за деньги на все готова. А что делать-то надо?

Слова «фарца», «спекуляция», «валюта» ничего не говорили Лизавете сами по себе, но подсознательно она чувствовала, что здесь замешаны большие деньги и большие проблемы с законом. А шутить с законом в планы Лизки не входило.

– Ну а с сыном-то хоть дашь разок повидаться? – хрипло спросил Николай, рассматривая Лизу с ног до головы. Одетая в нежно-кремовый пеньюар производства Югославии, она была обворожительна и изящна. И уж, конечно, не шла ни в какое сравнение с женщинами, с которыми связывала его по роду деятельности сама судьба.

– Зачем тебе это? – удивленно спросила Лизка. – Что-то я и не вспомню, чтобы ты проявлял к мальчику интерес или какие-то нежные чувства. К чему сейчас пассаж?

Николай с минуту оторопело смотрел на бывшую супругу, затем откинул голову назад и громко – Лизка вздрогнула от неожиданности – расхохотался.

– Да уж, сразу видно жену доцента, – веселился он. – Раньше, Лизок, ты и слов-то таких не знала, да? Впрочем, и я раньше другой был, дурной. Хорошо, что жизнь в нужное время с нужными людьми свела. Живу теперь хорошо, богато, как видишь, – он обвел глазами комнату. – А скоро еще лучше заживу. И знаешь что? Очень греет меня мысль, что у меня сын есть – моя плоть и кровь! Будет кому наследство оставить. А может быть, и дело передать.

– А что, большое наследство? – не утерпела Лизка.

Николай осекся, и взгляд его из серьезного вновь сделался дурашливо-насмешливым.

– Ох, хитра ты, Лизка, – смеясь, сказал он. – Я и позабыл, как ты умела добиваться своего. И какая ты горячая, тоже позабыл. Ну-ка, расскажи, скучала по мне? – голос его охрип от желания, глаза потемнели так, что превратились в один сплошной зрачок.

Вся нерастраченная женская сила Лизаветы, молодая энергия, бьющая рекой через край, наконец обрела собственное русло. Прикосновения Георгия вызывали в Лизке почти рвотные позывы, запах его пота напоминал мокрую козлиную шерсть. Сцепив зубы и закрыв для верности глаза, Лиза терпеливо сносила его неумелые, какие-то стыдливые ласки. Свои горячие объятия она берегла теперь для другого мужчины – мужчины, способного разжечь в ней настоящую страсть.

Это был удачный союз людей, не собиравшихся ничего менять в своей жизни. С Николя Лизу объединяли молодость души и тела, общность взглядов и взаимовыгодное дело. Георгий дарил статус в обществе, стабильность и самоуважение. Их брак тешил Лизину самооценку и служил гарантом уверенности в завтрашнем дне.

Николя приходил стабильно пару раз в неделю. Предварительно он отыскивал среди многочисленных окон сталинки окно с зелеными бархатными шторами. Приметный красный бант, прицепленный к ним, означал: «Путь свободен».

Частенько он приносил с собой сумки с товарами – как правило, это были кофточки, джинсы, кошельки и украшения. Лизка, как примерная ученица, выписывала цены к себе в тетрадочку, не забывая увеличить их в несколько раз. И успешно продавала все, получая при этом выручку, превышающую зарплату своего мужа почти в два раза.

Продавала она их умеючи – чаще всего среди родительниц в детском саду, куда ходил Никитка. В открытую товар она никому не предлагала – ждала, когда женщина, осмотрев ее новую вещь завистливым взглядом, тихо шепнет ей на ухо: «Скажите, пожалуйста, где можно купить такую вещицу?» Расплываясь в улыбке, Лиза сообщала, что может достать желаемый товар для дамы – «В конце концов, мы с вами хорошие знакомые, почти подруги».

Одно злило Лизку – невозможность расширить свое дело и приводить женщин, желающих примерить вещь, к себе домой. Георгий ни о чем не знал и даже не догадывался, бедный, какие финансовые операции проворачиваются прямо перед его носом. Впрочем, дальше этого своего носа он и не видел. Его светлую голову посещало великое множество идей, которые он ежесекундно записывал. Дома он был поглощен работой над рукописью, а по выходным играл с Никиткой и водил его в кино и в цирк. Наивный, он бесконечно радовался тому, что Лизавета перестала плакать по ночам и теперь все чаще смеется и поет на кухне. Ах, если бы знал он, что было тому причиной!

Глава 30

Несомненно, доверчивые люди – настоящие счастливчики. Их крепкая совесть позволяет им спокойно спать по ночам, не ворочаясь с боку на бок. И ни одно самое гнусное подозрение даже не закрадывается в безмятежную голову. Мы видим других такими, какими являемся, по сути, сами. А честный человек уверен, что живет в окружении таких же честных, как он, людей.

Однако лаборантка Лариса (между прочим, ни разу не бывавшая замужем) была уверена в том, что на свете полно женщин, изменяющих своим правильным мужьям. В этом она, конечно, была недалека от истины. Но как докажешь что-то мужчине, заткнувшему уши и глаза? Ларисе временами казалось, что Георгий Михайлович просто не хочет ничего вокруг себя замечать!

А ведь вокруг него всегда были женщины – и достойные женщины! Умные, тонкие, интеллигентные, знакомые с мировой культурой и на досуге почитывающие труды Аристотеля! Лариса четко отдавала себе отчет в том, что ей было бы менее обидно, если бы Георгий обратил внимание на любую из преподавательниц их вуза. Но Лизка?! Чем она его только взяла?

Сама Лариса не разделяла мнения о том, что мужчины любят глазами. Она была уверена, что мужчины – существа рациональные и разумные. И уж, конечно, способны разглядеть дешевую красоту тела и сравнить ее с богатством души и другими истинно женскими качествами – терпимостью, добротой, мягкостью. Всем этим Лара обладала в избытке. И ей не терпелось этим избытком поделиться – желательно не абы с кем, а именно с Георгием Михайловичем.

Ах, как она слушала его лекции! Затаив дыхание, приоткрыв

Временами она злилась на него за то, что он не замечает ее стараний. Нет, конечно, он благодарил ее за помощь и очень ценил – но всего лишь как сотрудника, не более того. Напрасно она намекала на свободные вечера, напрасно покупала билеты в кино и театр, вздыхая украдкой. У Георгия она вызывала не больше чувств, чем стол – удобный, функциональный письменный стол. И доцент наверняка удивился бы, если б ему сказали, что эта женщина от него без ума.

И Ларисе, как внимательной женщине, между тем было совершенно очевидно: у супруги ее любимого кто-то определенно есть. Вот только как доказать это Георгию? Разве что застать подлую и ненавистную ей Лизавету с поличным?

– Ты кого-то ждешь?! – подскочил Николя, услышав настойчивый звонок в дверь.

– Нет, – холодея, прошептала Лизка. – Пойду гляну в глазок, а ты пока оденься. На всякий случай. – И она судорожно сглотнула, натягивая халат.

– Ты же сказала, у нас есть час! – В панике Николя схватил свою одежду и, не выворачивая ее, стал одеваться. – А вещи! Там же вещи в прихожей!

Лизка на цыпочках подкралась к дверям и заглянула в глазок. Она, в отличие от Николя, знала – за дверью был не Георгий, он раньше семи дома не появлялся. Тогда кто же?

– Все в порядке, это Лариса, – прошептала она Николя, отфутболивая ему ногой большую хозяйственную сумку. – Убери это в комнату, сиди там и не высовывайся. Что понадобилось этой крысе лабораторной? – Она в сердцах щелкнула замком.

– Лариса! Какими судьбами? – пропела она, навесив на лицо самую сладкую улыбочку. – Не ждала тебя совсем, уж извини, только после ванной.

– Мне до вашего вида дела нет! – бесстрастно заявила Лариса, тщетно пытаясь через плечо Лизаветы заглянуть в квартиру. – Я вообще к Георгию Михайловичу! Это по поводу научной конференции.

– А его дома нет! – уверенно заявила Лизка, пытаясь закрыть дверь. – Он на работе еще, ты разве не знаешь? До свидания, Ларочка!

– Он ушел в пять часов, – сообщила Лариса, прислушиваясь. – А что это у вас там, в спальне, кто-то есть, похоже?

Лизка в ужасе замерла. Обманутый словами «до свидания», Николя в комнате с шумом сдвигал сумки по полу. В довершение всего из спальни отчетливо донесся какой-то глухой хлопок.

– А кто там у вас тогда? – живо спросила Лариса, наседая. – Пустите меня, мне нужно к Георгию Михайловичу! – И она попыталась подвинуть Лизку и войти, но та стояла как скала.

– Послушай, Лара, – с выражением крайнего снисхождения к умственным способностям собеседницы Лиза навесила на дверь цепочку и теперь вела разговор через нее, высовывая сквозь щелку лишь нос. – Я не хотела говорить, но Георгий Михайлович действительно дома. Но принять тебя сейчас он не может, понимаешь? Он очень занят!

– Чем? – рот у Ларисы открылся сам по себе помимо воли.

– Ну… он не одет, – хихикнула Лизка. – Уж извини, решили с мужем устроить романтический вечер, раз уж он пришел пораньше. Ну ты же знаешь, что мужчина и женщина делают наедине? Или ты не знаешь? – вкладывая в голос большую озабоченность, спросила Лизка, с удовольствием замечая, как краснеет Лариса.

– Ну, ладно, я тогда пойду, – сказала несчастная женщина, сникая на глазах. – Передайте Георгию Михайловичу, что я заходила, у меня срочные новости для него.

Правда, каким бы ни было сильным разочарованием Ларисы, оно не могло сравниться с той радостью, которую она испытала, выходя из подъезда. В сторону дома прямо ей навстречу шел Георгий Михайлович собственной персоной!

Не мог ведь он быть в двух местах одновременно? Тогда кто же был в спальне? Дело оставалось за малым – выяснить это.

Глава 31

Почему люди врут? Причин, толкающих человека на обман, великое множество – и искать их истоки стоит в характере человека.

Кто-то обманывает из непомерной гордости, страшась осуждения окружающих, узнавших правду о нем.

Иные врут, потому что считают, что так будет лучше для всех, – как правило, это поборники принципа «Меньше знаешь – крепче спишь». Изменяющие супругам мужья, к примеру, полагают – совершенно справедливо, между прочим, – что жену эта правда может сильно подкосить. Правда, пугает изменников больше не здоровье супруги, а собственное будущее.

Ну а кто-то лжет из страха быть разоблаченным, не понимая, однако, что по лицу его можно прочесть всю правду. Остается только надеяться на то, что не все люди владеют подобной «азбукой».

– Перестань наговаривать на мою супругу, Лариса! – строго сказал Георгий Михайлович своей лаборантке, оторвав ее для разговора от работы. – Занимайся своими делами и не лезь больше, пожалуйста, в мою семью. Больше разговоров о том, что у Лизы кто-то есть, я не потерплю. И, как бы я ни ценил тебя, нам придется расстаться, если ты продолжишь подозревать ее в изменах.

– Но ведь она врет вам! – чуть не плача, сказала Лариса. – Она врет вам на каждом шагу! Говорит, что уходит к подруге – а вы верите! Да разве она успела обзавестись подругами в городе? Почему вы не верите мне, мы с вами столько лет работали вместе?! Неужели вы считаете, что я способна вас обманывать?!

– Нет, не способна, – Георгий Михайлович казался донельзя раздраженным. – Но и Лиза моя не способна на измены. Это очень верная женщина, преданная и честная натура – поверь мне, я прекрасно разбираюсь в людях! Советую тебе, Лара, заняться собственной личной жизнью и своими непосредственными обязанностями! – И он, бросив на стол Ларисе кипу документации, стремительно вышел за дверь.

– Ну ладно, – вытирая слезы, мстительно прошептала Лариса. – Не веришь мне – придется поверить неопровержимым доказательствам! Уличить эту вертихвостку в измене почту делом чести! Даже если ты станешь меня после этого ненавидеть! – И она, вытащив из кошелька фотографию Георгия Михайловича, нежно прижалась к ней губами.

Убедить мужа в собственной правоте для Лизки не составило особого труда. К тому времени, как кипящая негодованием Лариса и Георгий Михайлович поднялись в квартиру, Николя с его сумками уже и след простыл. Взбешенной Ларисе Лизка посоветовала перестать «ходить сюда – меня нервируют посторонние в доме», оправдывая свой обман крайней настойчивостью Лары. Как хороший супруг, Георгий Михайлович поспешил согласиться с женой.

– Но я же слышала, что там кто-то был! – возмутилась наглой лжи честная Лариса. – Явно мужчина!

– Это был телевизор! – пояснила, хлопая глазами, Лиза. – А вообще, Лара, тебя бы не заботили чужие мужчины, будь у тебя свой. Может, познакомить тебя с кем?

Последние слова оказали незамедлительный эффект. Красная от стыда Лариса ушла, давясь от унижения и собственных слез. А Лизка с видом победительницы бросилась обнимать Георгия Михайловича.

– Спасибо, что встал на мою сторону, – шепнула она ему на ухо. – И поставил на место эту выскочку! Сколько можно ей сюда ходить? Надоела!

– Она просто одинокая! Она больше не будет, – пообещал Георгий Михайлович, расцветая от объятий жены. – Я говорил тебе,

Почему люди врут? Причин, толкающих человека на обман, великое множество – и искать их истоки стоит в характере человека. Ведь есть люди, которые врут как дышат. Это их способ комфортно и с удовольствием жить. Так стоит ли их осуждать за это?

Глава 32

Петр Коломийцев, отец Юры, был человеком надежным и в высшей степени благородным. «Бабу с дитем взял», – поджав губы, качала головой мать – для нее этот поступок был сравним с героическим подвигом. Жалела сына, считая его неразумным мальчишкой.

И – люто возненавидела невестку свою, юную Катерину. А заодно и дочь ее – трехлетнюю Лизавету, худую как жердь белобрысую девчушку с торчащими в разные стороны тоненькими косичками.

Репутация у Катерины к тому времени была уже сильно подмочена. Родить ребенка без мужа – на такое решалась далеко не каждая забеременевшая «в грехе». Катерина же не только отказалась прыгать с крыши бани, как советовала ей мать, но еще и носила свой округлившийся живот по деревне гордо, будто знамя, нисколько не скрывая его от нескромных взоров!

«Вылитый Сенька», – ахнула повитуха, принимая на свет щуплую, рожденную чуть раньше срока девочку. – Ничего от тебя девка не взяла!

– Красавица какая, – измученная родами Катерина все же не могла не отметить изящного сложения дочери и тонких черт лица. Наконец-то она получила в свое полноправное распоряжение маленькую копию любимого человека. Подолгу рассматривала тонкие пальчики, перебирала золотой пушок на голове, сладко пахнущей молоком, и в горле вставал ком от распирающей нежности и любви.

Напрасно надеялась Катерина, что Семен, увидев новорожденную дочку, обрадуется ей, как она сама радовалась долгожданному дитю. Напрасно ждала, что позовет он ее замуж. Напрасно, туго запеленав девочку в пуховый платок, ходила она к воротам Сенькиного дома, поджидая его появления.

– Порченая ты уже, – говорил он, равнодушно оглядывая сверток с ребенком. – Мать меня со свету сживет, если я тебя в дом приведу.

– Так ведь тобой порченная! – кричала Катерина, разворачивая на морозе кряхтящую девочку и подсовывая ее к самому носу Семена. – Гляди – твоя дочь-то, не признал ли, че ли?! Вылитая ты, глянь, глянь!

– Да они все на одно лицо, младенцы-то, – Семен кривил нос при виде девочки. Признать в этом красном куске мяса со сморщенным недовольным лицом собственную плоть и кровь он не мог, да и не хотел – мать пророчила ему в жены дочь богатых родителей, а не «голь перекатную», Катерину.

Не влюбиться в те годы в Семена было невозможно. Статный, рослый, не по годам крепко сложенный Семен с копной густых золотисто-пшеничных волос напоминал внешне русского богатыря. При близком знакомстве сходство терялось – Семка был труслив и себе на уме, как известный герой одной волшебной сказки.

Маленькая Лиза росла, окруженная любовью матери и старых бабки с дедом. У деда от старости и постигшего его позора мелко тряслась седая голова. Лиза, взбираясь к нему на колени, тщетно пыталась удержать обеими ручонками его голову. Старик, терпеливо убирая ее руки, печально вглядывался в лицо внучки, словно пытаясь прочитать там ее будущее.

Бабку Агафью Лиза помнила толстой крикливой женщиной, все время пекущей пирожки. Временами Агафья с матерью запирались на кухне, и до испуганной Лизаветы доносились крики бабушки и надсадный плач матери. После таких скандалов Катерина, выбегая из кухни, порывисто хватала Лизу в охапку и тащила ее к Семену.

Лиза отлично помнила один дождливый день, когда они с матерью долго стояли под высокими воротами, как две нищенки. Во дворе заливисто лаял пес Трезорка – любимец Семена и всеобщий баловень. Мать, безостановочно рыдая, хватала равнодушно курившего Семена за руки, о чем-то умоляла – тот отрицательно качал головой, пуская в небо красивые колечки дыма. Лизка завороженно следила за этими колечками, поджимая пальцы босых ног в одних резиновых сапожках – было очень холодно.

– Сама выращу – а к тебе не приду больше! – крикнула Катерина Семену, перед тем как уйти вместе с дочерью. – Проклинаю тебя и весь твой род! Будь ты проклят, иуда, и разум твой, и сердце твое! Чтоб весь твой род усох вместе с тобой! Ненавижу, ненавижу! – Схватив Лизу на руки, она побежала прочь, но, споткнувшись, упала и вместе с ребенком растянулась в огромной луже, рыдая и размазывая по лицу жидкую грязь деревенского бездорожья и злые слезы обманутой женщины.

В ушах Лизаветы еще долго стоял этот безнадежный плач матери и смех Семена. Издевательский смех мужчины, которого она в жизни никогда не называла отцом. Нет, настоящего отца обрела она в лице Петра Коломийцева – дюжего мужчины с большим сердцем, в котором нашлось место и для маленькой девочки-безотцовщины.

Никогда в своей жизни не посмел Петр поднять на нее руку, повысить на нее голос. Лизка казалась ему маленьким запуганным зверьком с дикими повадками. Она вздрагивала от малейшего шума, а заслышав крики, могла броситься на пол и истерически рыдала до тех пор, пока не засыпала от изнеможения. Днем ее мучили беспричинные страхи, по ночам беспокоили кошмары и недержание. А рождение младшего брата, Юры, только усугубило ситуацию.

– Ага, Юрке – машинку новую, а мне чего? – топала она ногами, приметив у брата новую игрушку. – Мне тоже купите!

– Тебе платье купили новое! – напоминала строго мать. С рождением Юры Лизе казалось, что Катерина Ивановна отдалилась от нее и будто перестала любить. Она словно переключила свою злобу и ненависть с Семена на Лизу, которая с годами все больше и больше становилась похожа на отца.

– Юрке все, а мне ничего! – злилась Лизка. – Его все любят, ему все покупают! А мне?

– Муж купит! – огрызалась Катерина Ивановна, еще не понимая, какую ошибку допускает в воспитании дочери. – Замуж за богатого выходи! И платье тебе купит, и украшений! А то все тебе купи да купи! Кукиш тебе, а не купи!

– Ты бы помягче с ней, девочка все же, – напоминал Петр жене, когда Катерина, как ему казалось, перегибала палку в воспитании дочери. – Надо к ним одинаково относиться. Она ж ревнует к Юрке и справедливости хочет!

– Она к Семену бегает! – с горечью говорила Катерина Ивановна. – Тот ее конфетами кормит да кренделями – она и рада! Сколько раз говорила, чтоб не ходила туда, уж и бить грозилась – нет, она сегодня опять убегла! Ее в кулаке надо держать!

Сходство между Семкой и Лизой, с годами становившееся все более пронзительным, наконец отметил и сам Семен. Жизнь его не складывалась так удачно, как хотелось бы его матери. Жена его, Наталья, с которой сошлись они, когда Лизке было три года, оказалась «пустоцветом» и так и не смогла подарить Семену счастье отцовства.

А когда Лизе шел пятнадцатый год, с Семеном на лесоповале случился несчастный случай – оторвало до самого предплечья правую руку. После этого он, жалкий, словно побитая собака, явился к Катерине Ивановне просить у нее прощения.

– Ты прости меня за прошлое, дурак был, не верил тебе, – сказал он горько, не смея взглянуть ей в глаза. – Сними ты с меня свое проклятие, Катерина! Жизнь моя под откос катится, будто не я свою жизнь живу, а кто-то управляет ею, двигает меня, как пешку на доске! Скажи, что прощаешь, Катерина.

– Давно простила уже, – проронила Катерина Ивановна. – Да и какое там проклятье, Семен? Разве ж ведьма я, проклинать умею? Так, сказала в сердцах, чтоб тебе

Семен Пономаренко, не в силах найти свое место в жизни после трагедии, наложил на себя руки. Его нашли на том самом месте, где когда-то он назначал свидания юной Катерине. На его похоронах никто не проронил ни слезинки – друзей не нажил, семьи как таковой не случилось.

Вдова Семы, Наталья, спустя два года после его смерти снова вышла замуж и неожиданно для всех родила – в сорок пять лет, на самом излете бабьего века.

То ли слова Катерины оказались пророческими, то ли сила эмоций, испытываемых ею тогда, сыграла свою роль, то ли просто следовала одна за другим цепочка совпадений, но род Пономаренко усыхал на глазах. Правда, жива была еще плоть и кровь Семена, дитя горячей и запретной любви Катерины, все детство терпевшая благородство брата, снедаемая мучительной ревностью и мелочной завистью, Лизавета.

Глава 33

– Опять опаздываешь! – с неудовольствием заметил Георгий Михайлович на ухо припозднившейся Ларисе. – Уж десять минут как начали.

– Простите, – запыхавшаяся Лариса никак не могла отдышаться от быстрого бега. – Спасибо, что заняли место!

– Положа руку на сердце – никакой новой или важной информации ты не пропустила. – Виктория Анатольевна, заведующая кафедрой зарубежной литературы, сидевшая по правую руку от Ларисы, мрачно подпирала рукой подбородок. – Сейчас раскачается, потом часа два о посещаемости будет заунывничать, а под конец явит миру новость, с которой и надо было начинать, – заявила она, намекая на велеречивость декана.

Лариса откинулась на стуле и спрятала гудящие ноги под стул. Тонкая трикотажная кофточка ее от пота прилипла к спине, и Лариса с ужасом прижимала к себе руки, чтобы никто не заметил безобразно расползающихся мокрых пятен на подмышках. Вдобавок толстый каблук на туфлях трехлетней давности грозил вот-вот оторваться, оставив хозяйку в неловком положении.

Лариса с завистью оглядела сидящую рядом Викторию Анатольевну. Трудно представить, что с этой дамой безукоризненной внешности мог бы произойти подобный конфуз. Элегантная блузка песочного цвета, строгая коричневая юбка сидели на ней безупречно, а туфли-лодочки и аромат ненавязчивых цветочных духов подчеркивали индивидуальность и придавали манящего очарования всему облику.

Вряд ли такая идеальная во всех смыслах и очень женственная женщина будет бежать всполошенным зайцем вслед за уходящим троллейбусом – как Лариса сегодня, например. И уж точно ей не пришло бы в голову следить за супругой своего непосредственного начальника.

Да, последние несколько недель Лариса ежедневно опаздывала на работу. Следить за соперницей и предполагаемой неверной женой оказалось делом крайне затруднительным и хлопотным, но Лара не сдавалась и втайне надеялась, что ее старания увенчаются успехом.

Ежедневно в восемь утра она занимала наблюдательный пост у дома Георгия Михайловича и, прячась за деревом, ждала, когда объект ее воздыханий уедет на работу.

Он появлялся в начале восьмого – иногда один, иногда с Никиткой. Иногда Лизавета отводила его в садик сама – как правило, это происходило около девяти и исключительно в те дни, когда у Николя появлялся новый дефицитный товар.

Дело их теперь было поставлено на поток: Лизавета находила клиенток и устраивала им примерки на квартире у бывшего супруга, а сам Николя брал на себя все остальное: перевозку товара, хранение, переговоры. Разве мог наивный Георгий Михайлович знать, что прямо под его носом его любимая жена ведет подпольную торговлю? И – двойную жизнь.

Как только машина Георгия трогалась с места, Лариса и вовсе превращалась в зрение и слух. Она всматривалась в каждого выходившего из подъезда, ожидая увидеть спешащую на свидание Лизу.

Но чаще всего ей не везло – Лиза либо никуда не выходила из дома, либо ходила проторенными дорогами – в продуктовый магазин, в детский сад, в парикмахерскую. Лариса совсем падала духом и, потоптавшись у булочной или цирюльни верным псом, поджидающим хозяйку, уходила восвояси – к десяти ей нужно было на работу.

Но чутье – истинное чутье нелюбимой женщины – подсказывало ей, что дело все же нечисто. Бросать свои слежки она не собиралась и даже думала подключить к делу какого-нибудь внимательного мужчину. До настоящего становления частного сыска в стране было еще много лет, но Лариса уже знала – деньги решают все. А ради любимого человека ей ничего не жалко!

– Признайся, появился у тебя кто? – приложив губы к ее уху, спросила шепотом Виктория у Ларисы.

– Нет. Нет! С чего вы взяли?! – Лариса возмутилась так, словно ее обвинили в недостойном поступке. – У меня никого нет! – И она бросила быстрый взгляд, полный горького упрека, на Георгия Михайловича.

– А с того, что ты взяла моду опаздывать! – весело сказала Виктория, подмигивая Ларе. – А раньше за тобой такого не водилось. Ну вот мы и подумали, что кто-то у тебя есть. И отпускать на работу не торопится! – И тонко выщипанные брови ее затанцевали над переносицей.

Лариса прижала мокрые ладони к щекам-булочкам, явственно наливающимся малиновым цветом. Боже, как стыдно и неловко! А впрочем, не сыграть ли ей на чувстве ревности?!

– Вы угадали, – сказала она уверенно, удивляясь тому, как ловко у нее получается врать. – У меня есть друг сердца. И он очень хорошо ко мне относится! – Она удовлетворенно отметила, что Георгий Михайлович с интересом прислушивается к их разговору. А может, ей только показалось?

– Ну тогда, милочка, зайди ко мне на кафедру после совещания, – тихо сказала Виктория. – У меня для тебя кое-что есть.

– Да вы что, Виктория Анатольевна, я в жизни на таких не ходила! – ужаснулась Лариса, разглядывая туфли на необыкновенно высоком и тонком каблуке. – Да я себе ноги переломаю, если надену их.

– Глупости! Умение ходить на каблуках приходит с опытом! – Виктория с сожалением посмотрела на обувь. – Я себе взяла, да не рассчитала с размером. Сидеть в них могу, а вот пройтись по коридору – уже проблема! Так что, берешь?

– Ну, не знаю, – Лариса продолжала колебаться, – надо подумать.

– Что тут думать? – возмутилась Виктория, убирая туфли в коробку. – Обувь, знаешь ли, делает женщину женщиной – смотрела фильм этот новый? А тебе не помешает себя побаловать!

– Зачем? – отбивалась Лара. – Мне и так нормально. Я люблю удобную обувь.

– Ха! Это я знаю, – фыркнула Виктория Анатольевна. – Но, видишь ли, мужчине нравится, когда его женщина носит каблуки. Если честно, я рада, что у тебя появился ухажер. Думала, ты никогда из головы не выкинешь Жорку.

– А что, так заметно было, что я… – бледнея, спросила Лара.

– Уж я-то в этом разбираюсь! – махнула рукой Виктория. – Думаю, многие догадывались, что ты по нему сохнешь. У моей собаки, знаешь, такой взгляд делается, когда я ей косточку показываю. Но вообще – не пара он тебе. Зануда какой-то, побитый молью. Любит, конечно, красивых женщин, – она кинула в зеркало горделивый взгляд. – Но в спутники жизни и даже в ухажеры никогда не годился. Наукой всегда был увлечен больше. Даже странно, что жениться сумел… А ты смотри, не упусти своего! Принарядись, причешись, накрасься – мужики такое любят, и твой, думаю, не исключение.

– Ладно, беру, – решилась Лара. – А можно узнать, где вы все вещи свои покупаете? – робко спросила она, даже не надеясь на то, что Вика сдаст явки и пароли. – Сколько ни искала в универмагах – ну ничегошеньки похожего на ваши наряды!

– Места знать надо, – с жалостью

Ранним утром в субботу, выпив наспех чашку чая, Лара вошла в подъезд «одной мадам», удивляясь, что живет она в том же доме, что и Георгий Михайлович.

Мадам, по словам Виктории, была почти всемогущей: у нее можно было найти любой дефицитный товар, заказать любую книгу или украшение, но без денег соваться к ней было бессмысленно. Лара, твердо вознамерившись преобразить свою внешность, сделав ее хоть отдаленно похожей на облик Вики, была готова к любым тратам.

Сначала она чуть было не бросилась на знакомый этаж к двери любимого, но вовремя вспомнила, что у Георгия сегодня лекции у заочников. Встречаться с его безмозглой женушкой совсем не хотелось, поэтому Лиза, сверившись по бумажке, поднялась на нужный этаж и нажала на звонок.

– Здрасьте, я от Виктории Анатольевны, – сказала она в приоткрывающуюся дверь. И тут же застыла от удивления на месте – на пороге чужой квартиры стояла Лизавета. Которая, впрочем, не растерялась и тут же захлопнула дверь прямо перед носом Ларисы.

«Вот ты и попалась! – со злобной радостью подумала Лара, вновь вдавливая палец в звонок. – Теперь попляшешь, стрекоза!»

Глава 34

– Открой! Я видела, что ты там! Буду стучать, пока не откроешь! – Лариса стала барабанить по двери кулаком. – Открой, надо поговорить!

Она перестала стучать и прислушалась – за дверью было тихо, но в дверном глазке мелькала тень.

– Ага, гадина, значит, есть тебе чего бояться и что скрывать! – победно заключила Лариса. – Так я и знала! Гляди, все про тебя Георгию расскажу! Сегодня же!

Последние слова ее возымели действие – в замке заворочался ключ, Лиза с перекошенным лицом порывисто распахнула дверь и втянула Лару в квартиру. Убедившись, что на лестничной площадке, кроме Ларисы, никого нет, она закрыла дверь и устало прислонилась к ней спиной.

– Что ты разоралась, как кошка бешеная? – пытаясь унять бешеный стук сердца, спросила она. – У нас тут знаешь какие соседи живут? Чуть что – в милицию звонят. В обезьянник захотела?!

– Ооо, – протянула с издевкой Лара. – Я думала, такие слова в речи только супруги уголовников используют. Слово «обезьянник» не может знать жена доцента и без пяти минут заведующего кафедрой! И уж никак не пристало интеллигентной женщине вроде вас, – она сделала многозначительную паузу, – торговать из-под полы импортными товарами. Чья это квартира, кстати?

– Лариса, ты все не так поняла. – Лиза на глазах обретала прежнюю уверенность в себе. – Это квартира соседки, ей самой срочно уехать понадобилось, вот она меня и попросила принять тебя. Сказала – приедет женщина, примерит кое-чего. Открываю дверь – а там ты стоишь! – Лиза расплылась в улыбке и попыталась приобнять Лару, но та, сделав презрительную мину, увернулась. – Ну я так растерялась, что дверь захлопнула – совсем не ожидала тебя тут встретить! Господи, даже не думала, что соседка моя подобным занимается! А еще такая приличная женщина! Вот и доверяй после этого людям!

– Многословие – первый признак лжи, – заметила Лара и, не снимая обуви, прошла в комнату. – Складно врешь, Лизонька. – Она оглядела диван, на котором лежало бесчисленное множество новой одежды. – Да только вот Вика сказала мне, что спекулянтку Лизой зовут. Я еще подумала: «Надо же, какое совпадение!» – Она сняла с полки пузатую белую вазу с лилиями и принялась с интересом ее рассматривать.

– Чего ты хочешь? – глухо спросила Лиза, не сводя с нее глаз. – Денег?

– А у тебя есть? – вскинула брови Лара. – Много ли?

– Не твое дело, – процедила Лиза, бледнея от злости. – Говори, сколько тебе нужно, и уходи.

– Нет, милая моя! – Лара расчистила себе небольшой уголок на диване и, к ужасу Лизы, с удобством устроилась на нем, вытянув ноги. – Деньги меня не интересуют – я женщина порядочная во всех смыслах и с сомнительными людьми финансовых дел не имею. А узнать я хотела следующее… – Она помолчала и спросила с внезапно проявившейся в голосе страстью: – Георгий ведь не в курсе твоих делишек, так?

– В курсе! – слишком быстро ответила Лиза, но Лара лишь недоверчиво покачала головой.

– Не-ет, он о таких вещах и помыслить не может, – сказала Лара, перебирая в руках кофточки и прикидывая их на себя одну за другой. – Ему, бедному, даже в голову не придет, что жена может подставить его карьеру и профессиональную деятельность под угрозу. Нет, конечно, он не в курсе.

– Что тебе надо?! – истерично выкрикнула Лиза, бросаясь к Ларе и выдергивая у нее из рук шелковую блузку. – Изводить меня сюда явилась?! Иди, иди, расскажи Георгию! Думаешь, я не вижу, как ты стелешься под него?! Ты же только и ждешь, пока я исчезну из его жизни!

– Шшшш, тише, тише, – укоризненно качая головой, Лара прижала палец к губам. – Никому ничего я рассказывать не собираюсь, Лизонька. Нет, я тебя не выдам! – она улыбнулась прямо в лицо Лизавете. – Во-первых, мне очень дорого его физическое и душевное здоровье – а такой новости он не вынесет.

– А во‐вторых? – жадно спросила Лиза.

– А во‐вторых, ты исчезнешь из его жизни сама, – спокойно продолжала Лара. – Исчезнешь так же быстро, как и появилась. Заберешь своего сына и уйдешь, забрав только свои пожитки. Оставишь ему записку следующего содержания: «Прости, Жора, полюбила другого, не ищи меня, все кончено».

– Да ты сумасшедшая! – возмутилась Лиза. – Он же любит меня, он кинется меня искать! Нет, это невозможно!

– А раз это невозможно, то я буду разговаривать с тобой уже по-другому, – угрожающе произнесла Лара, наступая на Лизу. – Я не буду тебя жалеть. И сына твоего не пожалею. Я заявлю на тебя в милицию, и ты со своими сообщниками сядешь. И тем самым расчистишь мне дорогу, – довольно закончила она.

– Гори ты в аду синим пламенем! – выкрикнула Лиза, в ярости собирая вещи с дивана в сумки. – Предательница! Змея подколодная! Сколько ты сидела на моей кухне, ела приготовленную мною еду…

– Ой, давно хотела тебе сказать, – перебила ее Лара. – Готовишь ты отвратительно. Георгий ел с моих рук, пока ты не появилась. И видел только меня. Еще бы немного – и он бы сделал мне предложение. Но я, Лиза, умею ждать свое счастье. И я очень терпелива!

– Да никогда он на тебе не женится! Ты не привлекаешь его ничем! – бросила в лицо ей Лиза. И тут же пожалела о сказанном.

– А вот это ты зря, – Лара с ненавистью посмотрела на соперницу. – Значит, сроку тебе – два дня. Если через два дня не уберешься из квартиры Георгия – иду в милицию. И, кстати, очень вот эта блузка мне приглянулась, – добавила она, забирая из ослабевших рук Лизы зеленую блузку. – Пожалуй, заберу ее себе!

В тот же вечер, улучив момент, когда Георгий засел со своей научной работой в кабинете, а Никита крепко уснул, Лизавета помчалась к Николаю и все ему рассказала. Схватившись за голову, Николя заметался по комнате, хватая без разбору вещи.

– Да успокойся ты! – Лиза презрительно смотрела на бывшего мужа. – Ничего она не заявит, кишка у нее тонка! Закрой квартиру и перебирайся на пару месяцев в другое место! О тебе она ничего не знает, ни фамилии,

– Да что ты несешь, дура? – взревел Николя, лихорадочно собирая вещи в сумки. – Ты хоть понимаешь, что начнут проверять, шерстить и рано или поздно все равно выйдут на меня?! Все, все кончено, это катастрофа! Знал ведь, что этим все закончится! И угораздило же меня этим заняться! Как бес под руку толкал – хотелось все больше и больше денег. А теперь сесть в тюрьму? И за что?!

– Успокойся! – прикрикнула на него Лиза. – Затаиться сейчас – самое верное решение! Затаись, смени место жительства. Ходи на работу как ни в чем не бывало. А я знаю, что надо делать, – глаза ее вспыхнули мрачной решимостью.

Глава 35

– Живее поворачивайся! Полезай на кушетку! – рявкнула врач-гинеколог, раздраженная медлительностью пациентки. – Там в коридоре люди ждут, а она тут телится!

Алия с трудом вскарабкалась на кушетку и прикрыла глаза. От вида блестящих металлических инструментов в руках доктора все внутри сжималось от страха, и она, стараясь не дышать, испуганно замерла, скрестив на груди руки.

– Пониже! Мягче! Расслабились! – командовала врач – высокая, худющая как жердь дама предпенсионного возраста. – Да что ж такое, как я работать должна?! Мягче, говорю! Расслабь все!

Расслабиться никак не получалось. Сцепив зубы и умирая от стыда, Алия позволила врачу себя осмотреть. Осмотр, к слову, получился крайне болезненным – Алия едва не охнула от неожиданности.

Ребенок внутри, словно почувствовав беспокойство матери, пинался безостановочно, но Алию это нисколько не смущало: пинается – значит, живой! Хватаясь руками за ледяные железные поручни, она с трудом спустилась с кушетки и поспешно стала одеваться, боясь вновь вызвать недовольство врача своей медлительностью.

– Все вы на осмотре девочки-припевочки, – хмыкнула та, без тени смущения рассматривая тщетно пытающуюся слиться со стеной Алию. – Можно подумать, от святого духа забеременели!

– У меня ноги отекают! – еле слышно проговорила Алия. – Может, на сохранение положите?

Врач спустила очки с носа и брезгливо уставилась на ноги пациентки.

– Это ж разве отеки! Ты отеков, мил моя, не видела! Да ты тут сапоги бы надеть не смогла, руки-ноги подушку б напоминали! Понимаю, отдохнуть хочется за казенный счет, но ведь и совесть надо иметь!

– И мел хочется есть, – вставила Алия, решив не обращать внимания на грубость коллеги – в конце концов, у медиков не самая простая работа в мире.

Доктор поджала губы так, словно услышала неприличное слово. Вытащив из стола бланк, она выписала рецепт, шлепнула на него печать и протянула Алие, явно делая ей великое благодеяние за свой счет.

– Вот рецепт на глюконат кальция! – сказала она милостиво. – Иди сейчас же, завтра уже не выдадут.

«Сил нет сегодня, прилечь бы мне», – хотела сказать Алия, но благоразумно промолчала. В кабинет уже рвалась другая пациентка, поэтому Алия подхватила свою сумку и уточкой засеменила к выходу.

– Понаедут из своих деревень – тьфу! Слова без акцента сказать не могут, – услышала она за спиной. Стыдно, но отголоски родного языка никак не торопились покидать речь Алии. Она замыкалась в себе, боясь заговорить с людьми на улице, а оставшись одна, тренировалась говорить чисто, но особых успехов не было. И лишь Юре ее акцент казался невероятно милым.

А ходить и впрямь было тяжело – после осмотра низ живота словно превратился в каменный и временами прихватывал игольчатой болью. Идти в аптеку не хотелось, но еще меньше Алия желала напрягать кого-то своей просьбой.

Да и кого она могла бы попросить? Юра целыми днями пропадал на работе, Роберт был слишком мал. С золовкой теплых отношений не сложилось, а близкими подругами Алия так и не обзавелась. Правда, была еще соседка тетя Тамара – она обитала на второй половине двухэтажного дома. Другая половина его принадлежала Коломийцевым.

А мела хотелось страстно – Алия даже готова была есть штукатурку с потолка. Глюконат кальция, который ей выписывали, совершенно не удовлетворял ее аппетит. Еще до дрожи в руках хотелось мороженого – настоящего сливочного мороженого, оставляющего тягуче-сладкое ванильное послевкусие на языке.

Решив пройтись до аптеки пешком и купить по пути пломбир, Алия поплелась по улице, тяжело переводя дух на крутых подъемах Нижегородки[9] и придерживая руками живот.

Она уже знала – у них с Юрой родится дочь. Чувствовала сердцем. И печально улыбалась, вспоминая историю бабушки Хаят.

Та родилась еще до войны третьим ребенком механизатора Хакима. Как был разочарован Хаким, когда бабка-повитуха, принявшая роды, сообщила ему пол ребенка. Третья девчонка, да еще такая слабая и недоношенная, словно подвергала сомнению его мужественность.

Едва бросив взгляд на новорожденную, слабо попискивающую в пеленках девочку, Хаким вынес вердикт:

– Не жилец она на этом свете. Слабая, даже сосать молоко не может. Оставьте ее. Чему быть – того не миновать.

– Имя бы дать ей, – прошелестела Марьям, супруга Хакима. – И лучше бы тебе это сделать.

– Умирающей имя ни к чему, – твердо сказал Хаким, знавший, как должен выглядеть здоровый младенец. Эта же девочка с ее синюшным цветом лица и конечностями-палочками даже не плакала, а лишь слабо кряхтела в попытках захватить материнскую грудь. – До вечера не доживет!

С этими словами он взял косу и ушел в поле – стоял жаркий июль, пора покоса. Марьям, покачав головой, завернула дочь в чистую белую пеленку и положила на подушку головой на юг. Наспех прочитав над ребенком молитву, она на мгновение задумалась над именем.

Какое же имя дать уходящему ребенку? Хаким прав, ребенок похож на обреченного и одной ногой уже находится, несомненно, Там. В эти блеклые губы так хотелось вдохнуть жизни, огня, и Марьям, наклонившись к уху ребенка, тихо шепнула:

– Дочери Хакима даю имя «Хаят»[10]. Аллах, прими его и даруй ему свою милость!

Сделав еще одну тщетную попытку накормить девочку, Марьям отнесла ее уже в бессознательном состоянии на постель и, укрыв одеялом, доверила Высшим силам. Хаят, скривив безжизненные губы, была в полузабытьи, и Марьям была уверена, что душа ее уже отходит.

Вспомнила о дочери она лишь вечером. Со страхом развернула она пеленки, ожидая увидеть мертвенно-бледное лицо, но девочка, нареченная самой Жизнью, оказалась сильнее смерти и приветствовала обрадованную мать негромким, но уже уверенным плачем.

Долгожданного сына Марьям родила Хакиму спустя четыре года. Ни словом, ни взглядом никогда не давал Хаким понять, как разочаровало его рождение дочери. Но в моменты жизненных потрясений (а их в жизни Хаят было немало), она всегда напоминала себе слова отца, звучавшие в ее голове:

– Ты сильная, ты сильнее смерти! Тебя зовут «Жизнью», а жизнь испытания не сломят! Никогда не сломят!

Как много имя значит для человека! Оно дается ему в первые дни жизни и сопровождает до самого конца. Звучное, красивое имя дает своему владельцу силы идти вперед, с достоинством выбираясь из жизненных неурядиц. Выбирая имя своему ребенку, родители выбирают ему судьбу: властителя мира, шута или короля.

Правда, порой имя может быть обычным набором безликих букв. Оно не делает человека ни героем, ни победителем. Но люди, давшие ребенку это имя, безгранично верят в него и в его возможности. А человек, в которого верят близкие, может все, потому что наделен великой силой Безграничной Любви.

– Будет

– Ма-ри-я, – нараспев протянула Алия, пробуя имя на вкус. – Мне нравится. Мария. Марьям. Желанная… Пусть будет Марией.

– Или Светланой, – добавлял Юра. – Света – тоже красивое имя.

– Можно и Светой, – улыбалась Алия. Ей нравилось видеть мужа счастливым.

И хоть не приняла Алия веры мужа, но относилась к ней со всем почтением. На Пасху красила яйца, не делала уборку в церковные праздники, согласилась с мужем в том, что новорожденного они будут крестить. Вот только жил в ее сердце еще один Бог. Бог, именем которого ее любили устрашать в детстве за проказы. Бог, к которому она обращалась в самых горячих молитвах, у которого просила защиты и исцеления для сына. Ее Бог, которого она представляла себе всемогущим, всевидящим и справедливым. Бог, который не мог покинуть ее в трудную минуту – она неистово верила в него.

Глава 36

Само счастье казалось Ларисе райской птицей. Сколько бы она ни ловила ее, птица, словно насмехаясь над нею, упархивала прочь, не позволяя даже приблизиться к себе. Создание семьи с Георгием давно стало для Ларисы навязчивой болезненной целью, и в этот раз она была намерена идти до конца. Выйдя от Лизаветы, Лара вошла в первую же попавшуюся на пути будку с телефоном-автоматом и набрала двухзначный номер.

– Хочу сообщить, что по улице Ленина в доме номер 43 проживает спекулянтка, – прогундосила она в трубку, закрывая рот шарфом. – Продает импортные товары советским гражданам и берет за это баснословные деньги! Лизавета Щербакова. Работает в паре с сообщником!

Лиза, явившаяся под утро к Николя, застала в его квартире полный разгром и хаос. Милиционеры, выводившие под руки Николя, не успели заметить, с каким ужасом Лиза глядела на соседа, к которому якобы пришла одолжить немного муки. Зато проницательный человек наверняка бы заметил взгляд Лизы, полный мольбы и отчаяния.

«Не выдавай меня», – читалось в ее глазах. Николя, сцепив зубы, молча прошел мимо и позволил усадить себя в милицейский «бобик». Лицо его не предвещало ничего хорошего – он знал, кто действительно является виновником начавшейся бедственной полосы в его жизни. И виновник этот не должен был уйти без наказания!

Лиза правильно оценила его взгляд. Она быстрее молнии метнулась в квартиру и принялась спешно паковать свои вещи, как паковала их, собираясь уехать с Жорой в город. Впрочем, сам Жора ее интересовал мало – следовало спасать свою шкуру и своего ребенка. В воздухе отчетливо пахло жареным. И Лизавета, поразмыслив, не придумала ничего лучше, как ехать к родному брату и ненавистной для нее невестке.

Опустевшие комнаты выглядели безликими гостиничными номерами, лишенными всех удобств. Да, в своем желании утереть нос наглой Ларисе Лизавета постаралась на славу. Все, что купили они с Георгием за время их короткого брака, каждую картину, чашку, безделушку – все забирала Лиза с собой в свою новую жизнь.

Глава 37

Лизе снился кошмар. За ней гнались люди в форме, она убегала от них по длинному сужающемуся коридору. Бежать было тяжело – руки оттягивали многочисленные свертки и коробки, духота сдавливала горло. Затем кто-то громко спросил: «Это откуда тут?», потолок со всей своей тяжестью обрушился ей на лицо и Лиза, коротко вскрикнув, наконец проснулась.

На дворе еще было темно, но по голубеющей на востоке полоске Лиза догадалась, что близится рассвет. Никитка крепко спал рядом, раскидав во сне руки и ноги. Она недовольно отодвинула его на край постели, чтобы избежать новых, весьма чувствительных ударов по своему лицу.

За тонкой стенкой в кухне, стараясь ступать бесшумно, чтобы не разбудить новорожденную дочку, ходила Алия. Каждое утро она готовила Юре завтрак, помня далекие наставления Хаят. «Рано встанешь – суп сваришь, поздно встанешь – лицо сваришь», – приговаривала она, намекая на то, что у нерадивой хозяйки, поднимающейся к полудню, от стыда горит лицо. «Первым делом себя в порядок приведи, а потом к приготовлению пищи принимайся. Если муж тобой доволен – то доволен и сам Бог».

Девочка родилась на удивление крепкой, с густыми и черными как смоль волосами. Алия не сводила глаз с ее маленького круглощекого личика, отчетливо осознавая в этот момент, что жизнь продолжается даже после смерти – на нее внимательно и пристально смотрели с лица новорожденной черные глаза Абдулхака.

– Черненькая какая, – разглядывая племянницу, с неприязнью заметила Лизавета. – Совсем на тебя, Юрок, не похожа девчонка. Твоя хоть?

– Моя, моя! – убежденно ответил Юра, зарываясь носом в сладко пахнущие завитки волос на крохотной голове. – Светлана Юрьевна Коломийцева собственной персоной!

– Светлана, – фыркнула Лизка, брезгливо поджимая губы. – Надо было Чернавкой назвать – больше бы имечко подошло. Доверчивый ты, Юрец, – «моя, и все». Вообще же ничего от тебя не взяла девка! Поди, нагуляла пузо, а тебя жениться заставила.

Алия, вспыхнув до кончиков ушей, сердито поглядела на золовку. Вначале появление Лизы в доме совершенно не ощущалось – два дня пролежала та ничком на кровати, не реагируя на вопросы и не принимая подносимой для нее еды. Поднялась лишь на третий день – и в отвратительном расположении духа принялась осматривать дом. Когда-то этот двухэтажный деревянный дом принадлежал одному известному уфимскому купцу. После известных событий к семье купца принудительно подселили еще несколько семей. Тетя Тамара – соседка Коломийцевых – была единственной, кто еще помнил те годы: богатый купец был ее отцом.

Потолки в доме были высокими, деревянные окна снаружи были щедро украшены деревянной затейливой резьбой. Из удобств в доме имелись телефон и водоснабжение, которые восхитили Катерину Ивановну во время ее первого и единственного пока приезда.

– А ты, Лизок, на работу устраиваться не думаешь? – перебил сестру Юра, ловко поднимая дочку на руки и закрывая ее от неприязненного взгляда Лизаветы. – Жить как-то надо теперь, раз к матери не хочешь возвращаться. Можно на птицефабрику устроиться – все деньги будут. А может, еще сойдетесь с Жорой снова, а?

– Работать надо по-умному, – заметила Лиза, пропуская мимо ушей вопрос о муже. – Нет, такая работа не по мне: грязно, пахнет все вокруг, а за кур этих несчастных одни копейки заплатят. Я хочу по-другому работать.

– Слушай, брось ты свои штучки, – почти умоляюще сказал Юра. – Не хочешь на птицефабрику – иди на парикмахерские курсы, я тебе денег на них дам. Работать начнешь уже через три месяца!

– Без твоих советов разберусь, – холодно отозвалась Лизавета и вдруг закричала: – А что это мое кресло тут делает?! Просила ж мое добро не трогать! Стояло оно там себе, никому не мешало!

– Не шуми! – оборвал ее Юра. – Соседка наша попросила убрать его из подвала – мешает оно ей, проход загораживает.

– А почему вы соседку к себе в подвал пускаете?!

– Так ведь общий это подвал, не только наш. К тому же раньше этот дом полностью ее отцу принадлежал, купцу одному богатому. Она сама рассказывала. Слушай, Лиза, давно хотел спросить: что у вас там с Георгием произошло?

– Женщина у него другая появилась, – нехотя ответила Лизавета, со страхом думая о том, что у любопытной соседки может появиться множество вопросов и домыслов. – Я ему теперь уж не нужна. Ну да неинтересно это. Значит, так.

– А ты с Робертом не дружи! – учила Лизавета сына. – И конфеты те, в кулечке, сам ешь, ему не давай! Он хитрый и жадный – они все такие, – вообще без конфет останешься. Станешь играть с ним – и язык свой забудешь, и веру православную предашь! Да и лицо у тебя таким же черным станет, как у него, понял? – стращала она Никитку.

Оставив сына у брата с женой, Лизавета собралась и уехала в тот же вечер в деревню к матери. Правда, она не подумала о том, что Георгий за время их совместной жизни успел сильно привязаться к мальчику и теперь будет искать с ним встречи. Судьба же самой Лизаветы, посмевшей разочаровать его своей двуличностью, его больше не интересовала.

– Ничего, сыночек, – размышляла Лизавета, трясясь в рейсовом автобусе, – сейчас расстанемся – зато потом всегда вместе будем. Уж мамка твоя позаботилась о том, чтоб тебе жилось хорошо, сытно и богато. Пересижу у матери зиму – а там про меня забудут и не станут искать. Купим мы с тобой квартирку большую и будем как сыр в масле кататься – это ли не счастье?!

Глава 38

В семейной жизни, по словам классика, самый важный винт – это любовь. Любовь, а вовсе не одинаковое вероисповедание, разрез глаз и цвет волос делает людей счастливыми и несокрушимыми, наделяет их невидимой силой и дарит радость бытия.

Только вот откуда берутся утверждения о том, что общая вера является обязательным условием для счастливого брака? Может быть, люди эти никогда не любили?

Юрий выпростал руку из-под тихо сопящей во сне дочери и с нежностью посмотрел на Алию. Она еще не совсем оправилась после родов: ходила тяжело, держась руками за мебель, кормить ребенка могла лишь лежа. Под глазами из-за бессонных ночей залегли темные круги.

Но сколько счастья было в этих глазах! Юре казалось, что один ее лучистый взгляд способен растопить необъятное снежное поле. Заронив однажды искру в его сердце, она владела им безраздельно и полноправно – впрочем, никогда не злоупотребляя своей властью и не заставляя делать сложный выбор. Нет, Алия безгранично доверяла своему мужу и никогда не мучила его вопросами, на которые он не знал ответа. Это ее детское доверие к миру невероятно трогало его – он не имел права подвести свою семью и безгранично страдал, разрываемый братским долгом и сыновней совестью.

– Алиюш, – тихо прошептал он, накрывая ее невесомую руку своей тяжелой ладонью. – Ты помни, что ты хозяйка здесь. Не разрешай Лизе гадости тебе говорить! Накричи на нее, нагруби, если надо. Она это лучше понимает. А лучше вообще не слушай ее – характер у нее всегда был не сахарный, а сейчас, когда осталась без всего, так и подавно.

Алия вздохнула и стала перекладывать спящую дочку в коляску.

– Я знаю, что ты очень любишь свою сестру, – мягко сказала она. – Никогда не позволю себе грубить твоей родне. Она просто еще не привыкла ко мне. И добрых людей ей на пути мало встречалось. Мы с ней еще подружимся, вот увидишь. Доброта и любовь даже холодное сердце растопить могут.

Да, в самом деле любовь способна на многое. Любовь вынимает со дна морей. Возвращает живыми с полей смерти. Воскрешает, исцеляет, все прощает и милосердствует. Молитвы ее принимаются в небесной канцелярии практически круглосуточно и без очереди.

Любовь бывает разной. Порой она бывает эгоистичной, безрассудной. И, прикрываясь благими намерениями, творит ужасные, непростительные вещи. Такие вещи, последствия которых нельзя будет исправить уже ничем.

Глава 39

Деревня Пономаревка Бирского тракта раскинулась вдоль реки Белой – тихой и полноводной реки, спокойно катившей свои воды к Каме. Вода у крутого берега излучины стояла глубокая, в три человеческих роста. Коварное и гибельное место это в народе не зря называли Черным Яром: река здесь становилась опасной и легкомыслия не прощала никому – особенно детям.

Сюда-то и приходила ежедневно Лизавета. Накатанная трактором проселочная дорога открывалась ее взору вся. От последнего домика в селе до спящих под снежным одеялом полей убегала дорога в сторону леса и терялась там между елями и березами.

Не все были рады появлению Лизаветы в родной Пономаревке. Катерина Ивановна огорчилась до глубины души, узнав, что Лиза разошлась с мужем, и даже разругалась в пух и прах с Никитичной, бабушкой Георгия.

– Внук твой малахольный взбаламутил девку мою, взманил городской жизнью, а потом – «Извините, мол, не ко двору пришлась», – наскакивала она петухом на Никитичну. – Да знала бы я, кто он таков, я бы свою Лизавету разве ему доверила? Дети у меня лишние ли че ли, чтобы ими разбрасываться?!

– Я их городских порядков не знаю, да и не докладывал мне Георгий ничего, – сухо отвечала Никитична, закрывая ворота перед лицом соседки. – Ступай, Катерина, со своей дочкой разбирайся – она у тебя знатно воду мутить умеет, уж тебе ли не знать?

Не рада была появлению Лизаветы и Клава. Не могла забыть она старой обиды своей сопернице. Лизавета прошлась танком по устроенной и налаженной жизни Подгорных, превратив непьющего мужчину в заядлого алкоголика. Котька теперь представлял собой жалкое зрелище. Он тянул из дома добро, купленное и припасенное рачительной Клавой, и обменивал на водку. Завидев его, деревенские жители переходили на другую сторону улицы, не желая иметь ничего общего с грязным, опустившимся человеком, у которого наготове была слезливая история о собственной горькой судьбе.

Клавдя то выгоняла его из дому, то, жалея, подбирала на улице и вела домой. Там она кормила его с ложечки сытным обедом, брила, переодевала в чистое и укладывала спать. Всей душой верила Клава – муж изменится, станет прежним. Неистово молилась она перед иконами, а по выходным ходила к Варваре, просила заговорить его «болезнь». Варвара давала ей с собой травяные отвары, после которых Котька делался болезненно безучастным ко всему происходящему, но – чудо! – выпивки тоже в эти дни не искал. Правда, хватало лечебного эффекта настоев ненадолго – примерно дня на три-четыре.

Однажды в один из таких дней, в самом конце зимы, Котька нос к носу столкнулся на улице с Лизаветой. Та, испуганно вскрикнув, прижалась к забору. Котька, презрительно скривив губы, обошел ее стороной и, покачиваясь, поднял кверху указательный палец.

– Видит он там, – сказал он тихо, – все видит. И что ты сотворила со мной – он тебе просто так не простит. Я ему не дам тебя простить. Не будет тебе покоя ни на земле, ни на небе.

– Ступай отсюда, ханурик, – дрожащим голосом заявила Лизавета, нащупывая за спиной железную ручку-скобу. – Я тебе в рот водку не наливала, сам пьешь!

– Вся деревня знает уже, что ты привороты делала, – сплюнул Котька. – Что приехала сюда? Выгнал тебя твой доцентик, раскусил твою змеиную сущность? Не место здесь таким, как ты. Не уедешь отсюда – я твою хибару спалю, поняла? – И он, пошатываясь, побрел прочь, качая на ходу головой.

Угрозу свою он осуществил весной. В тот день, как назло, у Клавы было очень много работы по дому, и спохватилась она не сразу.

Зима, законно вступившая в свои права в середине ноября, уходить из села еще не торопилась. Каждую ночь свистел в трубах вьюжный ветер, с отчаянной злобой заметал избушки до самых окон сугробами. Но Клава, подняв вдруг глаза к пылающему розовым пламенем небу и вдыхая влажный, напитанный дымом горьковатый запах, вдруг четко осознала: наступила весна.

Весна! А она и не заметила ее прихода. Погруженная в домашние заботы и свои невеселые мысли, Клава не замечала ни прилета грачей, ни сменившего направление ветра, ни мягкости и тепла солнечных лучей, щедро льющихся в окна. И сейчас, пораженная величием и торжественной тишиной весеннего неба, застыла вдруг она посреди двора, впитывая в себя запахи и пока еще блеклые, пастельно-нежные краски потухающего дня.

– Устала, моя хорошая? – она погладила сухой ладонью круглый теплый бок стельной коровы. – Устала, поди, от зимы-то длинной? Хочется тебе на солнышке погреться да травушки свежей пожевать? Скоро, милая, скоро совсем. Ты уж только потерпи. На-ка вот, угощение я тебе принесла!

Корова горячим языком слизывала с руки Клавы крупинки соли, понимающе глядела большими грустными глазами, тыкалась бархатистой влажной мордой в лицо. Капельки, стекавшие по лицу хозяйки, тоже были солеными и очень крупными.

Клава еще раз погладила корову и уже собиралась идти в дом, но взгляд ее вдруг упал на соседский участок. Над домом Катерины Ивановны поднимались столбы огня и черного дыма.

– Батюшки мои! – вскричала Клава, опрокидывая ведро. – Пожар! Горим! Горим, люди добрые, помогите! – И Клава, распахнув пошире двери сарая, погнала корову в огород.

Деревянный пол разгорался охотно и весело. Постепенно входя во вкус, он рос и крепчал, с треском бежал по шторам и одеялам, перекинулся на сундук. Лизавета, спавшая в горнице, едва успела выскочить. Вдвоем с Катериной Ивановной они ломали забор, чтобы огонь не перекинулся на сарай и соседский участок Подгорных.

– Это Котька поджег! Он грозился дом поджечь, – закричала Лизавета, едва завидев знакомую спину. – Деньги платить будешь, я на тебя в суд подам!

– Не пойман – не вор, – ответствовал Котька, усмехаясь. – Ты докажи сперва.

Доказательств у Лизаветы не было.

Глава 40

Вернувшись в тот злополучный вечер после работы, Георгий Михайлович обнаружил разоренную квартиру и короткую записку от Лизаветы: «Не ищи меня, жить с тобой больше не хочу, ты мне противен». От полученного потрясения он слег в постель. Лара – верная соратница и подруга – не отходила от него ни на шаг.

– Как же это так, Ларочка? – вопрошал Георгий Михайлович, послушно выпив чашку крепкого куриного бульона, сваренного Ларисой. – Выходит, ты была права, когда подозревала Лизу в корыстных намерениях? Как же она осмелилась? Я ведь так ей верил!

– Да сразу было понятно, что это за птица! – отвечала Лара, поправляя подушки на постели больного. – Вы ее в дом пустили, ребенка усыновили чужого, а она в благодарность за вашей спиной шашни с другим крутила! Еще и обокрала вас напоследок! Ну да бог с ней. Теперь главное – чтобы вы поправились. – И Лариса, будто невзначай присев на краешек кровати, гладила Георгия Михайловича по голове, приговаривая: «Ведь есть на свете женщины, которые вас ценят. И любят по-настоящему».

На кафедре, пожалуй, никто не удивился тому, что вскоре Лариса с Георгием объявили о женитьбе – все давно к этому шло. Как честную и порядочную женщину, Ларису, конечно, временами мучила совесть: правильно ли она поступила с Лизаветой? Конечно, преступница, как она называла Лизу про себя, не имела никакого права находиться рядом с таким человеком, как Георгий Михайлович.

То, что она, по сути, лишила своего любимого человека личного счастья, вообще не приходило ей в голову. Георгий принадлежал по праву ей, ей одной – верной подруге по жизни и безоглядно влюбленной в него женщине. В перевернутом мире своем Лара была уверена, что лишь она одна может сделать его счастливым. И женщина эта, наконец получившая свою любовь в полноправное и единоличное пользование, была абсолютно и беззастенчиво счастлива в своем безумии!

Она задыхалась от счастья, словно школьница, когда он мимоходом гладил ее по спине или дотрагивался при разговоре до руки. Любовь, которую она наконец познала в супружеских объятиях, сделала ее фигуру и походку более грациозной, а характер – и без того незлобивый от природы – округлым, словно обточенный морской волной галун, и мягким, как перина из лебяжьего пуха.

– Милочка, вам сорок два года – в таком возрасте уже бабушками становятся! – всплеснул руками лучший в городе врач-гинеколог, когда услышал от Ларисы о желании иметь детей. – Сколько лет вашему супругу?

Какое это имело значение! Лариса была в эти месяцы переполнена такой благостной животворной энергией, что чувствовала себя максимум на двадцать пять лет. Двоих, троих, четверых – она хотела рожать любимому мужчине детей. И ни возмущенный донельзя гинеколог, ни природа не могли помешать ей в этом!

Как он будет счастлив, когда наконец сможет взять на руки долгожданное дитя! Ей казалось, что ребенок будет служить гарантией крепкого союза. Это была своего рода индульгенция на отпущение грехов.

– Доктор, я слышала, что вы творите чудеса, – пропела Лара, вынимая из бумажника розовую, приятно похрустывающую бумажку. – Вы мой последний шанс, понимаете? Я очень хочу стать матерью! Ну пожалуйста! А я уж, будьте уверены, в долгу не останусь, отблагодарю!

Лишь одно обстоятельство печалило Ларису: Георгий Михайлович, с легкостью разорвав все отношения с коварной Лизаветой, до сих пор вспоминал о Никите. Он успел очень сильно привязаться к мальчику. Не проходило и дня, чтобы Георгий Михайлович не завел о нем разговора. Лариса злилась и пыталась перевести разговор на другую тему, но Георгий был настойчив и даже порывался искать Никиту через городскую справочную.

Разрешилось все одним серым мартовским днем накануне женского праздника. Пока Лариса дома носилась между столовой и залом, накрывая на стол, Георгий Михайлович был на допросе у следователя. О том, что его вызвали в милицию, Ларисе он предусмотрительно не сказал.

– Ясненько, значит, не знали вы ничего, – подытожил следователь, вертя в руках ручку и пристально глядя на пожилого мужчину в очках, сидящего перед ним. – Что ж, вопросов к вам у меня больше нет, хотя… Щербаков Никита Николаевич кем вам приходится?

– Сыном, – Георгий Михайлович при упоминании о Никитке весь подался вперед. – В прошлом году я оформил документы по усыновлению. Вы знаете, где он?

– Его мать, Лизавета Петровна Щербакова, была задержана вчера при въезде в город и арестована, – сухо ответил милиционер. – Вы имеете право забрать ребенка, поскольку родственников, у которых временно проживал мальчик, выселили и…

– Да-да, я его забираю! Сейчас же, сию минуту! – забормотал Георгий Михайлович. Мысль о том, что скоро он увидит Никитку, сильно взволновала его, поэтому информация о выселении родственников не произвела на него никакого впечатления. – Позвольте мне позвонить домой и предупредить жену?

– Да, конечно, звоните, – следователь подвинул к нему телефонный аппарат, и Георгий кинулся набирать знакомый номер.

– Лариса! Выслушай меня, Лариса! Никита нашелся! Я забираю его, и мы скоро поедем домой! – с ликованием выпалил он в трубку. Увы, радость Георгия затмевала все остальные чувства,

Глава 41

Лизавету искали давно – с тех самых пор, как Николя, расколовшись на допросе, выдал следствию ее имя. Все ее имущество – дорогая посуда, люстры и бархатные портьеры, а также импортный товар на несколько тысяч рублей – все это обнаружилось в подвале дома Юры, которого автоматически записали в пособники. А еще следователи, внимательно изучив биографию Юры, обнаружили в ней темные пятна, порочащие честь и достоинство советского гражданина…

Все двери, включая входную, были распахнуты настежь, и в дом проникал с улицы влажный, по-весеннему густой воздух. Завернув дочку в шерстяное одеяло, Алия отсутствующим взглядом наблюдала, как двое мужчин ловко выносят из дома мебель и, не особо церемонясь, кидают в грязный кузов допотопного грузовичка.

– Это не мое, – отозвалась Алия, видя, что грузчики выносят из подвала роскошное зеркало Лизаветы в тяжелой лакированной раме. – Там в подвале вещи золовки. Наши только здесь и в комнате.

– Знаем, знаем, – бодрым голосом откликнулся человек в синей форменной одежде, сверяясь по бумагам с каким-то списком. – Данные вещи принадлежат гражданке Щербаковой и приобретены на деньги, полученные нечестным трудом. А посему, как вы понимаете, кхе-кхе, подлежат изъятию.

Алие казалось, что он откровенно насмехается над ней и ее страданием. Все в этом человеке, начиная с его сытого кругленького лица и заканчивая самодовольным «кхе-кхе» будто выражало в нем откровенное презрение к этому дому. Он чувствовал себя в этом доме полноправным хозяином, человеком, вершившим судьбы других, за что Алия возненавидела его с первой же секунды его появления здесь.

С момента ареста Лизаветы и Юрия, казалось, прошла целая вечность. Тетя Тамара забрала к себе Роберта, чтобы не травмировать его видом разоренного дома. Никиту следователи забрали в детскую комнату, откуда должны были передать на руки отца. Бабушка, хоть и являлась кровной родственницей ребенка, забрать его не могла, поскольку лишилась единственного жилья. Катерина Ивановна временно переехала к сестре Лидии в Николаевку, еще не зная о том, какие ужасы творятся в городе с ее детьми.

Больше всего сейчас Алию волновало будущее – еще вчера такое сияющее, как майское солнечное утро, сегодня оно было покрыто туманной моросью последних ноябрьских дней.

– Когда отпустят моего мужа? – осмелилась спросить она человека в форме. Тот рассматривал бархатные коробки с дефицитным столовым серебром и от восхищения цокал языком. – Мой муж – честный человек, он ничего плохого не делал! – ее голос, звучавший сквозь слезы, окреп и зазвучал громче.

– Ваш муж, – отозвался собеседник, рассматривая на свету изящную вилочку с тонкой ручкой, – обвиняется по статье 209 Уголовного кодекса «Тунеядство», поскольку следствию стали известны неблаговидные факты из его биографии. Так, например, пару лет назад ваш супруг подрабатывал строителем на шабашках, не имея в этот момент официального трудоустройства. Кстати, надеюсь, вам есть куда выехать вместе с детьми, потому что по закону вы обязаны освободить помещение.

Алия смотрела на него во все глаза. Когда же смысл сказанного дошел до нее, она, побледнев, опустилась на единственный уцелевший в кухне стул и еле слышно спросила:

– Это куда же мне теперь идти?

– К родственникам, знакомым, друзьям, – перечислил милиционер, аккуратно укладывая вилочку обратно. – Равенство, братство и справедливые законы – вот что отличает советского… Что ты делаешь? Отпусти!

Алия, сама не осознавая того, что делает, вцепилась в полы его пальто и, потеряв человеческий облик, громко завыла. Девочка у нее на руках громко заплакала от страха вместе с матерью.

– Не прогоняй нас, нам идти некуда! Нет у меня здесь никого! Из деревни я! Все забери – столы, мебель, стулья, кровать – только не гони отсюда!

– Да ты с ума сошла, это ведь не мое решение! – мужчина попытался выпутаться из цепких рук женщины, но, потерпев неудачу и потеряв равновесие, шмякнулся на пол рядом с ней. – Пусти сейчас же! Слышишь, что говорят тебе? Это не я решаю! Это там наверху решили, понимаешь? Ну не ори, не ори – ребенка перепугала! Будет, перестань!

Алия наконец отпустила фалды его пальто и, опомнившись, прижала к себе дочь. Теперь она плакала уже не навзрыд, принимая неизбежное и заранее смиряясь с ним.

– Куда же мне идти теперь? – повторила она, будто разговаривая сама с собой.

Человек в форме поднялся, сердито отряхиваясь. Затем внимательно оглядел Алию, остановился взглядом на ее стоптанных домашних валенках.

– Совсем-совсем пойти некуда? – уточнил он тихо, глядя на кулек с ребенком. – Неужели никаких друзей или родни в городе нет?

– Брат есть, – еле слышно ответила Алия, уводя глаза в сторону. – Не знаю адреса.

– А родители? Другие братья или сестры? Друзья, в конце концов?!

– Родителей уже нет давно, – Алия с трудом сглотнула ком в горле. – Другой брат живет в Москве. И друг тоже там. А бабушка – не знаю, жива ли. К ней я вернуться не могу.

– Интересное дельце, – озадаченно протянул человек в форме. – Если уж не везет – так по всем фронтам. Что же мне с тобой делать-то?

Алия вдруг увидела на его круглом, казавшемся ей самодовольным лице участливые, по-отечески добрые глаза.

– Соседка донесла про вас, – сказал он ей тихо, подхватывая на руки Свету и помогая подняться самой Алие. – Злобой изошла, когда ковры да люстры импортные увидела. Обидела ты ее чем-нибудь, что ли?

– Нет, – Алия покачала головой и крепко задумалась.

– Ладно, – милиционер выдернул из блокнота листок и протянул его Алие, – пиши сюда фамилию и имя брата. Найдем его сегодня через горсправку. Посиди тут пока, я скоро вернусь. Эй, Васильич! Стулья не выноси, оставь. Дети тут маленькие и женщина…

Как обманчивы бывают добрые помыслы и ангельские лица! Иногда под благостной улыбкой «добрейшей души» человека скрывается настоящий хищник с гнилой душой. Хищник этот, серьезно раненный в прошлом, помнит всех своих обидчиков в лицо. Он отсиживается в пещере, выжидая удобного момента для нападения. И будьте уверены: когда этот момент настанет, его месть будет страшна.

– Воры, предатели, – шептала с ненавистью тетя Тамара, подавая Роберту оладушки с вареньем. – Отец мой всего лишился из-за таких, как вы, в лагерях всю жизнь провел. Ну да теперь ваш черед. Пожить хорошо захотели за счет других? Не выйдет! Пока жива, не допущу я этого!

Глава 42

Встреча Алии и Азамата пару часов назад была похожа на встречу двух давних знакомых – ни объятий, ни дружественных теплых приветствий. Проваливаясь снова в вину совершенных в прошлом ошибок и сгорая от мучительного стыда, Алия сбивчиво и по возможности кратко рассказала брату о своих несчастьях.

– Тебе что, некуда идти? – спросил он отрывисто на татарском, и Алия замерла на месте, услышав звуки родной речи. Наверное, то же чувствует глухой человек, впервые после операции услышавший дивную мелодию. – Просто я живу не один, с женой, а она у меня гостей не очень-то привечает. Но тебе совсем некуда пойти, да?

Слова эти заставили ее опомниться и вспомнить о своем полном и тотальном одиночестве. Одиночество и безысходность обступали ее, словно стая волков, и спасения от них никакого не было – Алию со всех сторон окружал глухой непроходимый лес.

– Пожалуйста. Хотя бы на неделю, – умоляюще сказала она, прижимая к себе дочь. Униженная и растоптанная, словно сорванный

– Знаю, – от знакомого имени Алия чуть вздрогнула, вжала голову в плечи, не решаясь задать главный вопрос. Азамат опередил ее сам.

– Бабушка Хаят жива, – сказал он, отводя глаза. – Болеет, правда, – лет ей уже много. Мы ее пристроили так, чтобы она всегда под присмотром была. Ездить туда постоянно не получается, мы с женой много работаем, а Арслан с семьей вообще в Москве живет – оттуда не наездишься. Слушай, а девчонка эта, кажется, на отца нашего похожа, – заметил он, с удивлением вглядываясь в черные глаза новорожденной. – Посмотри на нее: я узнаю этот взгляд!

– Да, кажется, еще минута – и скажет: «Что это вы тут устроили, озорники?» – сквозь слезы проговорила Алия. В опустевшем доме смех ее прозвучал глухо и оглушительно, но он, словно удар, сумел разрушить ледяную стену отчуждения между родными людьми. Азамат крепко обнял Алию и погладил по голове, как маленькую девочку.

Так они и стояли посреди пустого разоренного дома, обнявшись и ощущая родство если и не душ, то кровное родство – наверняка. В конце концов, кто мы без близких людей в этом мире?

– Собирайся, – сказал он. – Поедем. Что у тебя из вещей, только два узла и чемодан?

Старый, потертый чемодан! Сколько пережил он со своей хозяйкой, сколько раз переезжал с места на место, кочуя, подобно птице, и нигде не находя пристанища, которое мог бы назвать своим домом. Тот самый чемодан, с которым когда-то Алия начинала семейную жизнь, надеясь на то, что будет она безбедной и счастливой.

Сейчас на этот самый чемодан, не скрывая своего удивления, смотрела высокая чернобровая девушка. Он был старым и ужасно потрепанным жизнью, этот дряхлый чемодан, перевязанный для верности крепкой бечевкой, и совершенно не вписывался в обстановку роскошной квартиры. Впрочем, как и сама Алия.

Однако до нее никому не было дела.

– Ты с ума сошел! Как ты мог привести в дом совершенно постороннего человека? – услышала Алия из кухни женский голос. – Где она вообще была? Что ты о ней знаешь, кроме того, что это твоя сестра?

Крик оборвался, послышались бубнящие оправдания Азамата.

– Мам, а когда мы домой поедем? – спросил Роберт, потирая сонные глаза. – Я устал. Хочу домой.

– Домой? – повторила Алия. – Я тоже хочу домой.

«Только где он, этот мой дом?» – горько спросила она сама у себя. Как страшно было осознавать, что в этом мире она не обладала ничем: ни домом, в котором можно было бы укрыться от злых языков и глупых людей; ни деньгами, которые могли бы решить большинство проблем – а может быть, даже и все. И даже ее дети будто не принадлежали ей по праву. Обнимая их и ощущая биение их маленьких сердечек, Алия осознавала, что в любой момент может потерять и их – точно так же, как Лизавета потеряла своего сына.

Нет. Ни болезни, ни смерть, ни тюрьма не страшили ее так, как боязнь потерять детей.

Слишком часто в этой жизни она надеялась на кого-то другого и искала поддержки, создавая иллюзию того, что кто-то сильный укроет ее ото всех невзгод. Но судьба преподносила ей жесткие уроки, заставляя искать опору в самой себе. И Алия вдруг отчетливо поняла – помощи извне не будет. Она должна помочь себе сама.

Она вошла в кухню, сопровождаемая взглядом опешившей Айсель.

– Я ухожу, – сказала она брату. – Ты говорил, что бабушка жива. Я поеду к ней, заберу домой, буду лечить ее. Не надо ругаться из-за меня.

– Бабушка в доме престарелых, – выдавил из себя Азамат. – Мы хотели продать ее дом – все равно в нем никто не живет.

– Ты не посмеешь продать этот дом! – твердо сказала Алия дрожащим голосом. Из глаз у нее катились слезы, она еще не понимала, что означают слова «дом престарелых», но настойчиво стояла на своем – она уедет сейчас же, не задерживаясь ни минуты.

– Нет, ну, можете остаться, конечно, мы ведь вас на улицу не гоним, – сказала Айсель, отворачиваясь к окну. – И потом, в доме этом, куда вы так рветесь, совсем нет условий: ни воды, ни отопления. Смотрите сами, конечно, просто с детьми в таком доме, на мой взгляд, делать нечего.

– Я росла в этом доме, – тихо ответила Алия, поднимая глаза на невестку. – Продавать его я не позволю. Скажите адрес, где живет сейчас бабушка. И отдайте мне ключи.

– Куда ты пойдешь на ночь глядя, – в сердцах сказал Азамат, которому явно было стыдно за несдержанность жены. – Сейчас ужинать станем. А завтра с утра и поедете – уже и автобусы к тому времени будут ходить. Айсель, накрывай на стол!

Следующее утро застало Алию с детьми в автобусе. Спустя много лет скитаний она возвращалась в отчий дом, откуда когда-то бежала за лучшей долей. Возвращалась туда, откуда начинала.

Возвращалась, чтобы жить.

Глава 43

Волосы ее всегда были предметом гордости – на зависть подругам. Густые и толстые – как крепкая в обхвате мужская рука, они змеились вдоль спины Алии, заплетенные, по обыкновению, в две роскошные косы.

Своей длиной и густотой они доставляли хозяйке массу неудобств. Каждое утро девушки начиналось с того, что она подолгу расчесывала каждую прядь широким костяным гребнем – на это уходило не меньше четверти часа.

Зато сама прическа была незатейливой и простой – Алия туго заплетала волосы, невольно поеживаясь от острых воспоминаний детства: Хаят никогда не щадила ее чувств.

– Терпи, чем крепче буду дергать – тем гуще расти будут, – приговаривала она, вплетая девочке в косы атласные ленты. – А по весне не забывай их в крапиве полоскать. Косы крепкими будут – хоть воду ведрами на них носи!

Отвар молодой крапивы, яичные желтки, густой и кислый деревенский катык – вот то, что помогало Алие поддерживать чистоту и здоровье своих волос.

Из крапивы же – пахучей и пока еще не запыленной июльским суховеем, бабушка Хаят варила зеленый суп, в который для сытности добавляла половинки отварных яиц. Красное, белое, желтое, зеленое разноцветье это было необыкновенно вкусным после зимы с ее скудным рационом, и зеленый суп съедался домочадцами моментально и без уговоров.

Впрочем, той же самой крапивой Хаят могла и отстегать припозднившуюся с вечерних гуляний девушку. Братьям доставалось реже – будущие мужчины словно обладали неприкосновенным статусом для бабушки, что не мешало ей, правда, изредка припугивать их зеленой остролистой веткой, завернутой в подол фартука.

Воспоминания эти юркими рыбками сновали в голове Алии, пока она, стоя в центре большой комнаты опустевшего отцовского дома, безжалостно резала свои красивые волосы ножницами.

«Крак-крак», – щелкал в ловких руках инструмент, и на холодный деревянный пол подстреленными птицами падали черные пряди.

С черно-белого портрета на стене, сдвинув брови, сурово смотрела на внучку Хаят. Никогда не разрешала она Алие стричь волосы, приговаривала, что в них – вся женская сила и красота. Но волосы эти беспощадно оттягивали отяжелевшую от забот последних дней голову, мешали работать.

– Да и зачем они теперь мне?! – с вызовом спросила Алия у портрета на стене. – Что в них проку?!

Портрет, как и ожидалось, ничего не ответил.

Алия разложила на широком выступе печи сырые одеяла, снятые с кровати бабушки. Они так и лежали нетронутыми с тех пор, как Хаят покинула дом. Огромные подушки, которые бабушка складывала на постели уголком и закрывала ажурной белоснежной накидкой, были свалены неопрятной кучей в углу – словно тот, кто делал это, уже не надеялся, что хозяйка сможет вновь вернуться к себе.

– Я найду тебя, – вновь обратилась Алия к портрету на стене. – Ты еще вернешься в свой дом полноправной хозяйкой. И будут у нас еще теплые дни, обязательно будут.

Уложив сына на сырые еще одеяла, она подоткнула со всех сторон подушек, чтобы тот не свалился во сне. Свету уложить туда же не решилась – подвязала через плечо свою шаль, сделав подобие люльки. Успокоенный материнским теплом и запахом ребенок тихо спал.

По комнате от печки разливалось волнами сухое тепло. Печь гудела, как в старые добрые времена, оживляя воспоминания ушедших дней. Но времени предаваться грусти не было. Людям нужен был не только живительный огонь. Чтобы жить, нужна была вода, а дому требовалась основательная уборка.

Старый колодец у дома с шипением выпускал воздух. Придерживая ребенка одной рукой, Алия поднимала и с силой давила на круглую ручку, надеясь выжать хоть полведра воды.

Воды не было. Лишь девочка обиженно закряхтела в своих пеленках. Подхватив свободной рукой ведро, Алия решительно зашагала к деревенскому колодцу.

Ноги сами несли ее закоулками памяти по знакомой дороге. Алия глядела вокруг, узнавая и не узнавая. Все переменилось в деревне за время ее отсутствия – и в то же время многое осталось прежним.

Не было больше в переулке трех топольков, где они с Алмазом когда-то играли детьми – вместо них торчали из земли черные невысокие пеньки. Низенький домик старой Нафисы был снесен – не осталось от него ни дощечки. В овраге за огородами лежали разобранные печки, словно выброшенные хозяевами верные псы. Окна трех домишек были наглухо заколочены – очевидно, владельцы их обитали теперь за рекой.

– Здравствуйте, – по деревенской привычке кивала Алия женщинам и старухам, попадавшимся ей на пути. Многих она не узнавала, многих еще помнила на лицо, но – странное дело – даже знакомые не приветствовали ее в ответ.

– Здравствуй, Фарида-апа! Здравствуй, бабушка Марьям! – кивала Алия, с радостью узнавая прежних односельчан. – Как поживаете?

Старухи сурово сдвигали брови и ничего не отвечали. Ни теплого словечка, ни кивка головы не удостоилась Алия, пока шла по знакомой с детства дороге к колодцу за водой. Лишь неприязненные взгляды провожали ее, и ей становилось не по себе и хотелось спрятаться, убежать от этих глаз.

Неужели они не узнают ее? Или, наоборот, узнают? До сих пор помнят и… осуждают?!

По мере приближения к колодцу голова у Алии склонялась все ниже и ниже к земле. Все тише и тише звучало ее приветственное «здравствуйте». Последнее – уже у самого колодца – она и вовсе произнесла шепотом, не надеясь на ответное приветствие.

– А, это Абдулхака дочь, кажется, – щуря подслеповатые глаза, сказала одна из старух, стоявшая у колодца. Она посторонилась, пропуская Алию к колодцу, и принялась изучать Алию с ног до головы. – Дочка, говорят, у тебя от русского?

– Да, – выдавила из себя Алия, зачем-то прикрывая ребенка рукой. – Светланой зовут. И сын есть, Роберт.

– Да уж знаем, – проскрипела старуха. – Ветер носит – новости приносит. Ну, как живется-то на денежки Хаят? Видать, плохо, раз сюда решила приехать?

– Да отчего же плохо – бабкины денежки прикарманила, да еще теперь дом продавать приехала! – вступила в разговор другая женщина, в которой Алия узнала дочь мельника Раилю. – На чужом горбу, поди-ка, хорошо живется!

– От молодежь пошла, ни отца, ни Бога не боятся, – припечатала еще одна старуха, не сводя с Алии цепких глаз. – На том свете же все воздастся вам за грехи ваши.

– Я не понимаю, о чем вы, – бледнея, Алия вытащила из колодца полное ведро воды. – Никаких денег я не брала у бабушки! Я сюда жить приехала! И бабушку заберу скоро – мне ее адрес дали!

– Конечно, как пенсии начали платить, так дети о стариках вспомнили, – едко ответила Раиля. – Что же раньше тут не показывалась? Не до этого было?!

– Мне не нужна ее пенсия! – в гневе закричала Алия на старух. – Вы меня совсем не знаете! За что вы так со мной, за что? Что я вам сделала?

И она, подхватив ведро, быстрым шагом пошла прочь, провожаемая со всех сторон любопытными взглядами. Она ощущала эти взгляды на себе, но тем не менее шла, не сбавляя шага, повторяя про себя: «За что?! За что?»

К колодцу сегодня она решила больше не ходить, а дом вымыть подтаявшим снегом – он еще лежал в яблоневом саду небольшими кучками. Ополоснув старый самовар, она вскипятила в нем воды для чая и приготовила на огне целый чугунок картошки. Напитанный огнем, воздухом и ароматами свежей пищи, освежившийся после влажной уборки дом вновь задышал.

Поздним вечером, уложив детей, Алия сидела у окна. И вдруг протяжная песня, донесшаяся с улицы, заставила ее встрепенуться, вздрогнуть всем телом. Она осторожно выглянула из-под занавески и увидела на улице стайку молодых ребят и девушек.

Взявшись за руки, они шли по деревне и негромко пели. Гармошка в руках одного из ребят заливалась соловьем так жалобно, что у Алии защемило сердце. «Только скажи мне, где ты есть, и я примчусь в тот же миг», – пела гармошка песню ее молодости. Полузабытые слова песни вновь всплывали в сознании, и перед глазами мелькала яркими кадрами вся ее жизнь.

«Где же ты есть, почему не приходишь за мной!» – пропела она последние строчки, обращаясь неизвестно к кому – то ли к Юре, то ли к Абдулхаку… И, уронив голову на руки, отчаянно заплакала.

А по земле уже вовсю шла весна. Таяли на улицах сугробы, бурлила и вздымалась после зимнего сна светлая речка. И готовились расцветать в саду яблони.

Глава 44

– Щербакова, руки за спину. На выход! – громыхнул в коридоре строгий голос надзирательницы.

Приоткрыв тяжелую дверь камеры, она терпеливо ждала. Чуть поодаль маячили два крепких конвоира.

– Не пойду, я уже рассказала как есть, – заартачилась Лизавета, с трудом разгибая затекшую спину. – Одни и те же идиотские вопросы – хватит, надоело! Я спать хочу!

– Давай, давай, поторапливайся! – прикрикнула надзирательница. – Тут тебе не курорт. Вперед топай!

На допросы Лизавету водили практически ежедневно. В маленькой комнатке, больше напоминавшей клетку для домашнего попугайчика, следователь допрашивал Лизу, пытаясь «расколоть» ее или поймать на несоответствии.

– Ваш подельник утверждает, что незаконным оборотом импортных товаров вы занимались с весны прошлого года, – допытывался он, не сводя с Лизки маленьких, каких-то хищных глаз.

– Не было у меня никаких подельников! – безбожно врала Лиза, стараясь унять бешеный стук сердца. – Я даже слово такое не знаю.

– Следствию также известно, что вырученная с продажи одежды, обуви и предметов быта сумма составила сорок

– Нет, неизвестно, у меня никаких денег нет! – кричала Лизка, и эмоциональная искренность ее в этот момент не вызывала никаких сомнений. – Я же вам говорила – все деньги у меня украли!

– Почему вы не обратились в милицию с заявлением о пропаже крупной суммы денег? – вопрошал следователь. От его зорких глаз не могла не укрыться нервозность Лизаветы – та в смятении кусала губы, то и дело одергивая на себе одежду, а глаза ее шныряли по комнате, как футбольный мяч во время напряженной игры.

– Испугалась, – хрипло отвечала Лизавета пересохшими губами.

Допрос продолжался около часа. Затем взмокший от напряжения следователь коротко приказывал конвоирам: «Уведите». Лизу с заложенными за спину руками вновь вели по тем же узеньким унылым коридорам, и та же хмурая надзирательница «принимала» ее обратно.

Два месяца провела Лизавета в изоляторе. Дни были ужасно однообразными и тянулись медленно, как час ожидания на вокзале. Впереди маячила безрадостная перспектива – около пяти лет.

Погрузка на поезд происходила в теплый майский день, и Лизавета, шагая с вещами к пыхтящему на перроне составу, невольно жмурилась от непривычно яркого солнечного света. Смотрела вокруг – и запоминала каждую деталь, каждую веточку и кустик, словно понимала, что скоро она будет лишена этого счастья.

– Перед смертью не надышишься, – толкнула ее в бок товарка по несчастью. – Хватит по сторонам пялиться, смотри в землю. Да не бойся ты, не съедят.

– По команде выходить с вещами. Смотреть только вниз! – разнесся по перрону командный мужской голос – Называем свое имя-отчество, год рождения, статью. При передвижении смотреть только под ноги!

Лизавета, пропустив мимо ушей приказ смотреть под ноги, подняла глаза на говорившего. Мужчина в форме был необыкновенно хорош собой. Высокий, стройный и статный, он отчего-то напоминал Лизавете красивого хищного зверя. Под серой приталенной формой угадывались стальные мышцы. Не в силах отвести взгляда от сильных рук с белыми изящными ладонями, Лизавета вскинула глаза на лицо мужчины и в ту же секунду поняла, что пропала навеки. На нее внимательно смотрели задумчивые серые глаза в обрамлении длинных ресниц. Ярко-красные чуть припухлые губы напоминали очертаниями женские, на чисто выбритых щеках играл румянец. Заметив обращенный на себя взгляд Лизаветы, лейтенант оглядел ее с головы до ног и неожиданно открыто и по-мальчишески улыбнулся ей. Встреча эта стала роковой и судьбоносной для Лизаветы, а для лейтенанта – лишь одной из многих…

Глава 45

Поселение, куда привезли Лизавету и ее товарок по несчастью, существовало само по себе, отдельным царством-государством. Здесь были и школа, и магазин, и небольшой клуб с актовым залом, а также медсанчасть и библиотека. Здание столовой соединялось с общежитием длинным теплым переходом.

Лизавета с любопытством оглядывала вытянутые строения, в которых им предстояло жить. Никаких решеток на окнах здесь не наблюдалось. Напротив, всюду примечался домашний уют и, несмотря на скудность обстановки, некий догляд и порядок.

– А там что? – осмелилась спросить она, показывая рукой на одноэтажную постройку с трубой.

– Так баня! – пропыхтела женщина, тащившая огромную сумку-баул. – Мыться же надо где-то. В первый раз, что ли?

– Надеюсь, в последний, – покосилась Лиза на незнакомку.

– Ха! Я тоже так думала когда-то, – хохотнула та, перехватывая поудобнее сумку. – Но, как говорится, не зарекайся. Да ты не тушуйся, всюду люди, не звери. Главное, сама человеком будь. И работай хорошо – так, чтобы не придраться было. Начальство таких любит.

– А кто у нас начальство? – Лиза, прищурившись, смотрела на шагавшего впереди мужчину, вскружившего ей голову: – Он, что ли?

– Не, – покачала головой женщина, – это лейтенант внутренней службы. Начальство у нас серьезное, вон там обитает с семьей. МеняГалой, кстати, звать.

– А я Лиза. Слушай, а этот лейтенант женат?

Галя, охая, поставила сумку на землю и с прищуром уставилась на Лизавету.

– Понравился, что ли? – недоверчиво спросила она. – Ну ты даешь, мать! В людях вообще не шаришь, ну? Чем тебе этот крысенок порочный так приглянулся?

И, покрутив пальцем у виска, она вновь подхватила свой баул и поспешила ко входу в общежитие, куда уже входили вновь прибывшие. Лизавета, размышляя над ее словами, не торопясь шагала следом. Ей очень хотелось увидеть, куда пойдет лейтенант. Четко чеканя шаг, он вошел в административный корпус и скрылся в его недрах, ни разу не обернувшись.

Вздыхая, Лизавета отправилась обустраиваться на новом месте. Она вошла в темный коридор и замерла на пороге. Прямо напротив двери стояла женщина и неотрывно глядела на нее.

– Здравствуйте, – сказала Лиза и сделала шаг навстречу. Женщина напротив пошевелила губами и тоже шагнула вперед.

В первую секунду Лизавета едва не рассмеялась вслух. Надо же так оплошать – не узнала в зеркале собственное отражение. Конечно, зеркало было мутноватым от времени и засиженным мухами, но все же это было зеркало. Стекло, показывавшее всю правду без прикрас.

Лиза прошагала к зеркалу и в ужасе уставилась на свое отражение. Да, отдаленно это была все еще та же Лиза. Никуда не делись белокурые длинные волосы, выглядывавшие из-под косынки. Все таким же четким был овал лица. И даже фигура не пострадала после диеты изолятора.

Но глаза! Эти глаза испуганной дикой тигрицы не могли принадлежать, конечно, Лизавете Щербаковой – супруге уважаемого человека и обеспеченной женщине. Это были глаза голодной волчицы, загнанного в ловушку зверя, испуганного зайца, если пожелаете. Но только не прежние ее глаза.

Только сейчас Лизавета заметила, как она постарела. И впервые за много лет она подумала о том, как быстро бежит время. Когда она выйдет отсюда, ей будет уже ближе к сорока.

Скинув вещи на двухъярусную койку и не утруждая себя сменой постельного белья, Лиза ужом выскользнула из общежития и, пугливо озираясь по сторонам, побежала к административному корпусу.

Мягкие ковры скрадывали звук ее шагов. В общей кухне на плите исходил паром чугунок. Под самым потолком висело белье – детские колготки, пеленки, платьица. В большой комнате без дверей на полу играл мальчик лет трех. Он сосредоточенно катал машинку по полу, а при виде Лизы скривился и испуганно заревел.

– Тише! Тише! – шикнула на него Лиза, но мальчик и не думал умолкать. Одна из дверей длинного коридора распахнулась, и выглянула мать малыша с вязаньем в руках.

– Вы к кому? – строго спросила она, внимательно изучая Лизавету с ног до головы.

– Я… Мне лейтенант нужен.

– А-а, – еще один строгий взгляд сверху вниз. Лизе показалось, что собеседница усмехнулась, – вам лейтенанта. Пройдите наверх по лестнице, его дверь – вторая направо.

Лейтенанту внутренней службы Малинину Максиму Леонидовичу было уже 33 года, но благодаря его розовощекому, лишенному растительности лицу его принимали за юнца. Он был баловнем судьбы и любителем конных скачек, хорошей выпивки, азартных игр. А также большим ценителем женской красоты.

В комнате Максим Леонидович был не один. Рядом с ним на низеньком диванчике развалился самый настоящий бегемот – крупный необъятный мужчина с сытым гладким лицом, в котором угадывалось начальственное снисхождение к сидящему поодаль подчиненному.

– Вам кого? – гаркнул бомбовоз, заметив в дверях Лизавету. Маленькие глазки его ощупали словно липкими щупальцами ее лицо и фигурку.

– Можно вас на минутку? – обратилась Лизавета к лейтенанту, решив, что нерешительность

Недоуменно пожав плечами, Максим проследовал за Лизаветой.

– Ну? – поторопил он, с любопытством глядя на женщину. Горячий шепот женщины выдавал в ней страстную натуру – так горящие огнем глаза коня выдают в нем превосходного скакуна. – Чем провинилась? По какой статье?

Лиза бормотала что-то – о своем сроке, об украденных деньгах. Голова ее кружилась, как в пьяном угаре, при виде этих серых глаз. От Малинина исходил запах мужчины, облеченного властью. Мужчины, в руках которого была вся ее судьба.

Голова у нее кружилась, как на карусели, на которую когда-то в детстве водил их с Юрой отец. Лейтенант лениво улыбнулся ей и коснулся ладонью щеки.

– Мне работать надо сейчас, – сказал он ей мягко. – В баню вас поведут сегодня. Так ты последней выходи, ладно? Ну, иди. До вечера.

– Рублевая, кажется, а? – спросил начальник, дружески похлопывая Малинина по плечу. – Смотри, как бы Светка не узнала.

– Есть, товарищ майор! – шутливо отрапортовал Малинин. – Не узнает.

За разговорами и раскладыванием вещей Лиза не заметила, как быстро наступил вечер. Когда солнце стало опускаться за верхушки сосен, женщин повели в баню. Лизавета, прижимая к себе пакет со сменным бельем, непрестанно оглядывалась по сторонам, размышляя, отстанет ли когда-нибудь от нее Галина.

Галка оказалась женщиной общительной и словоохотливой. Сидя на деревянной полке, она с удовольствием натирала мочалкой свои загрубевшие пятки и болтала без умолку.

– А дети-то у тебя есть? – спросила она, прервав рассказ о себе.

– Есть. Сын, – нехотя ответила Лиза. Трепаться о себе отчего-то не хотелось. Она выключила душ, прошла в предбанник и стала вытираться.

– Ты сегодня про Малину спрашивала, – неугомонная Галка тут же очутилась рядом. – Я его давно знаю. Он тут с каждой мало-мальски красивой крутит шуры-муры. С Галей-буфетчицей, Светкой-врачихой. Он как паук – да только в сети к нему лучше не попадаться, выпутаться тяжело, ой как тяжело!

– Откуда знаешь? – резко оборвала ее Лиза. – Сама там бывала, что ли?

– Рассказывали, – отрезала Галя, тоже принимаясь одеваться. – Я тебя предупредила. Слушай, а сынку твоему сколько? Тут письма можно писать, но только нечасто. Твой в школу-то ходит?

Еле-еле отвязавшись от настойчивой Галки, Лиза самой последней выскользнула из бани и огляделась по сторонам. Майский вечер, наполненный свежестью и теплотой, охватил ее сердце сладкой истомой. Она завернула за угол – Малинин уже ждал ее там.

– Я уж думал, не придешь, – прошептал он, прижимая к себе.

– Как можно? – также тихо ответила она, замирая в блаженном ожидании счастья. – Я же ждала тебя всю жизнь, одного тебя искала. Ты же мне ночами снился. Никому тебя теперь не отдам!

Глава 46

У Танзили Юсуповой, несмотря на ее общительный нрав, близких подруг не было. «Эта без мыла в душу залезет», – говорили о ней в деревне с неодобрением.

Не только в душу – к самому дьяволу на прием могла попасть эта бойкая говорливая женщина. Подол ее цветастой юбки мелькал вихрем по деревне. В этой стихии, среди людей, она чувствовала себя как дома.

Но любовь к сплетням и некое высокомерие, проскальзывавшее в ней время от времени, не делали ей чести. «Слава» о ней гремела далеко за пределами деревни. Поэтому держались с ней люди отстраненно и многого о себе не рассказывали.

Даже в дом старались женщины ее не пускать. Захаживая к соседке якобы «попить чайку», Танзиля зорким взглядом высматривала обстановку, повсюду выискивала грязь и порочащий достоинство хозяйки непорядок. Потом с удовольствием рассказывала таким же любительницам покопаться в чужом грязном белье:

– Ой, ну такую грязь развела в доме Мадина (Сабира, Сакина, Халида)! Самовар копотью покрыт! Занавески, похоже, год не стирались! Живут как в хлеву!

Конечно, желающих общаться со сплетницей, распространяющей гадости обо всех своих знакомых, с каждым годом становилось все меньше и меньше. Однако в глаза ей предпочитали улыбаться, привечать и вежливо (хоть и весьма отстраненно) разговаривать. Причина была очень проста: Танзиля была замужем за председателем колхоза.

Анвар Нуриевич полностью оправдывал значение своего имени – «Лучезарный». С лица его никогда не сходила добродушная мягкая улыбка. Даже в самые неурожайные годы, когда колхозу не удавалось заготовить корма для скота, Анвар не терял оптимизма. Лишь глубоко пролегавшая меж бровей бороздка говорила людям о его переживаниях.

– А зачем нагнетать? Кому лучше будет от моих причитаний? – удивлялся он, когда его спрашивали о причинах его спокойствия. – Эхма! Живы будем – не помрем! Лишь бы мирное небо над головой было!

Вот это залихватское «Эхма!» и карманы, полные мелких конфет и леденцов на палочках, делали председателя самым притягательным объектом для маленьких. Дети любили его. Он отвечал им тем же.

Стоило ему после рабочего дня сойти со своего запыленного «ГАЗ-69», они окружали его со всех сторон, забирались на плечи, рассказывали свои нехитрые детские новости. Забыв о своей усталости, он катал их на своих широких плечах, внимательно слушал и давал советы, помогал делать самокаты и коньки.

И куда бы ни шел этот человек, всюду сопровождала его верная свита – дети.

– Своих нет, так хоть с чужими возится, – вздыхали женщины.

Это было правдой. Танзиля так и не сумела родить Анвару наследников. Говаривали, впрочем, что Танзиля женила на себе Анвара, притворившись беременной. И была у него якобы в родной деревне далеко отсюда любимая девушка, на которой жениться ему запретили родители. Правдой ли было это – никто не знал, а спросить не решались. Незачем хорошего человека обижать да раны ему бередить.

Так и жили эти двое. Непохожие друг на друга, диаметрально разные во всем. Не очень счастливые. Супружеская жизнь их тянулась как скучный осенний денек – долго и монотонно. Один нашел для себя отдушину в чужих детях. Другая сплетнями компенсировала свою несложившуюся личную жизнь. И все-таки они были вместе.

В тот день, когда Алия с плачем убежала от колодца, Танзиля с усмешкой проговорила ей вслед:

– Волосы выстригла по городской моде, детей от русских рожает – чему она нашу молодежь научит? Ничему хорошему! Гнать надо таких из колхоза!

– Правильно, правильно, – подтвердили старухи. – Сдала бабушку в казенный дом и явилась не запылилась! Поди, за бабку еще и деньги получает да в карман себе кладет!

– А может, и дом продавать приехала? Иначе зачем бы ей сюда?

– Ну а раз незачем, пусть в город едет! Нечего тут свои городские порядки наводить! – припечатала Танзиля. – Пойду с Анваром поговорю, глаза ему открою на нее. Чтобы не смел ее в колхоз к нам устраивать! Пусть идет, откуда пришла!

– Ой, Танзиля, ты ведь еще про нее и не знаешь ничего. – И словоохотливые старушки мигом посвятили жену председателя в сердечные тайны Алии. Танзиле оставалось только слушать и удивляться поворотам чужой судьбы.

– Отец, говоришь, по ее вине погиб? – нахмурился Анвар, сидя за столом с накрытым ужином. – Как же так получилось?

– Отца ослушалась, сбежала с сыном пастуха из соседней деревни, – затараторила Танзиля по обыкновению. – У Абдулхака сердечный приступ случился после такого события. А ей хоть бы что! Уехала в город, там замуж за русского вышла! А теперь приехала сюда, хочет дом бабкин продать – Хаят-то уж, поди, как года четыре в казенном доме живет. Это она ее туда сдала!

– Хмм, – глубокомысленно

– Конечно, бабкин дом продаст – разбогатеет сразу! Муж-то от нее ушел, раз она без него приехала! Иначе куда бы он делся? Ясно дело, ушел! Оно и понятно, какому мужчине захочется с коротковолосой женщиной жить? Она, говорят, и в молодости такая была своенравная – все по-своему делала!

– Хмм…

– А потом она на доктора выучилась, что ли, – не знаю точно! Флюра сегодня видела, что она работу просить ходила в фельдшерско-акушерский пункт! Да только отказали ей там – Флюра видела, как она идет по улице и плачет! Умная – а жизнь свою не устроила. И книжки не помогли! Ну вот, помыкается тут без работы и денег – мигом в свой город уедет! И детей своих заберет!

– У нее что же, дети есть? – рука Анвара замерла, не донеся до рта полной ложки.

– От разных мужей! – раскрасневшись от удовольствия, сказала Танзиля. – Вот такие нравы там в городе. Рожают, как кошки, от кого ни попадя! Чему она нашу молодежь научить может?! Погоди, Анвар, ты куда?!

– Сейчас приду! – позабыв об ужине, Анвар ушел в сени и стал поспешно одеваться. – У меня срочное дело появилось!

– Я с тобой пойду!

– Не надо! – мягко остановил жену Анвар. – Ты лучше пока знаешь что? Испеки мне блинчиков на молоке! Дождик на улице – так хочется теплых блинов с чаем. Я мигом!

И, подняв воротник плаща, он выскользнул за дверь. Проводив супруга взглядом, Танзиля тяжело вздохнула и стала ставить опару для блинов.

Уж она знала, какой должна быть правильная жена!

Глава 47

– И кем же взять ее должны были? У нас полный комплект: фельдшер, акушерка, санитарка – все на своих местах!

– Да вот хотя бы санитаркой! Ей же детей кормить, у нее двое, махонькие совсем! – Анвар Нуриевич тщетно пытался разжалобить по телефону главврача центральной районной больницы.

– Ничего не знаю, штат полный, – отвечал главврач – фельдшер в ФАП приходилась ему родственницей. – Если уж тебе так жалко эту приезжую, бери ее к себе в колхоз. Устроишь дояркой или, скажем, птичницей. А что, зарплата у них побольше нашей будет. А, Нуриевич? Как там у вас с посевами-то?

– Да все так же, – вздохнул председатель. – Сев яровых никак не можем завершить, техника на поля заехать не может из-за дождей. Еще дня три такая погода постоит – и точно все сроки упустим.

– А я слышал, в районе уж дату Сабантуя[11] назначили! Вы уж постарайтесь успеть до его начала! – И главврач, беззаботно рассмеявшись, стал прощаться, ссылаясь на неотложные дела.

Анвар с досады крякнул и бросил тяжелую трубку на рычаг. Хорошо этому врачу смеяться и советовать, сидя у себя в кабинете. Да и эти из конторы хороши – уже и дату праздника назначили! А ты тут хоть плачь, но изволь к знаменательной дате закончить посев. И никому не интересно, что поля уже три недели просохнуть никак не могут!

Весна в этом году была холодная, затяжная. Поначалу долго не мог растаять снег. Потом зарядили проливные дожди. В общем, условия самые что ни на есть неблагоприятные для проведения полевых работ. Да и для роста и развития сельскохозяйственных культур от такой погоды проку мало.

Председатель встал из-за стола и подошел к низенькому окну. По окнам с внешней стороны потоками струились небесные слезы. Словно чувствовали они этой весной его настроение. Словно знали, какая тяжелая ноша лежит на его сердце и мешает по ночам спокойно спать.

Председатель с надеждой вгляделся в серое беспросветное небо. Солнца бы!..

Нет ни намека на робкий солнечный луч. По низкому небу бежали тяжелыми ватными одеялами рваные облака, подгоняемые злым северным ветром.

Анвар надел плащ, закрыл дверь сельсовета на замок и под проливным дождем зашагал к дому Алии. Тяжелые резиновые сапоги, чавкая, увязали в грязи и норовили оставить своего хозяина без обуви.

Над нежилым еще вчера домом сегодня вился тоненький сизый дымок – в доме топилась печка. На нерешительный стук никто не отозвался. Потоптавшись на крыльце, Анвар потянул на себя дверь, и она с тоскливым скрипом подалась. Темные сенцы вели в основную комнату.

У окна спиной к вошедшему сидела женщина в белом. Закатный лучик, выглянувший напоследок из-за грозовых туч, ласково поглаживал ее короткие волосы, мягко скользил по щеке. Женщина качала на руках ребенка и что-то тихо напевала.

Увиденная картина казалась нереальной настолько, что председатель застыл, как подстреленный на месте. Вскрикнув два раза «Сания, Сания» и ощущая острую боль в грудине, он привалился спиной к дверному косяку.

Женщина, резко обернувшись, вскочила. Нет, это была не Сания. Это не могла быть она. Сании давно уже нет на этом свете. Глупец, как он мог позабыть об этом!

– Вам плохо? – женщина взяла его руку своей теплой ладонью.

– Нет, нет. – устыдившись своего состояния, Анвар тяжело поднялся и, придерживаемый под локоток Алией, уселся на скамье. – Я просто устал сегодня.

– Вы звали Санию.

– Тяжелый день был. Мерещится всякое. – Анвар отогнал женский образ, стоявший перед глазами. – Я председатель колхоза, кстати. Анвар Нуриевич. А вы, значит, из города приехали?

– Да. Я здесь буду жить, – в ее голосе зазвучали стальные нотки. – Это дом моей бабушки Хаят.

– А она сейчас в…

– Слушайте, я, конечно, понимаю, что вы успели составить обо мне не самое лучшее мнение, – заговорила горячо Алия. – Но это неправильно: складывать о человеке впечатление, исходя из слухов и сплетен. Вы ведь совсем не знаете меня. Не знаете моей жизни, моей истории. Здесь говорят, что я прикарманила деньги бабушки и собираюсь продавать ее дом. Так вот, я…

– Вы кушали сегодня? – вдруг спросил председатель, неотрывно глядя на сжавшегося на печке Роберта.

– Да, мы… У нас еще есть немного еды – мы привезли с собой… Вы не думайте, я не нахлебница, не приживалка. Я умею работать, все могу делать! Фельдшером меня не берут – мест нет. Но я в колхозе могу работать кем угодно, только дайте мне, пожалуйста, работу. Вот увидите, я хорошо буду работать! Все, что скажете, буду делать!

– Мальчику сколько лет? – продолжал допрос Анвар.

– Семь будет, – с готовностью ответила Алия. Надежда найти работу сменялась в ней разочарованием. Зачем она говорит это незнакомому человеку? Ведь ясно, что она здесь для местных жителей как кость в горле. И все ее мечты возродить родную деревню, вдохнуть в умирающую местность жизни и огня так и останутся мечтами. И никогда не найдут своего воплощения.

– А знаете, я всегда врачом мечтала быть, – вдруг сказала она тихо, словно говорила сама с собой. – И отцу своему обещала: вот вырасту – и буду пользу людям и родной деревне приносить. Помогать, лечить, искоренять болезни. А как выросла – оказалось, что самой себе даже помочь не могу, не то что людям.

– Пользу родной деревне, – задумчиво повторил председатель. – Видать, великая нужда привела тебя сюда. Молодежь-то вся из деревни уехать рвется. Старики на кладбище потихоньку переезжают, в колхозе работать некому почти. Нам новые силы нужны. Врачом устроить не обещаю, но вот телятница в колхозе нужна. Пойдешь телятницей?

– Пойду, – не смея верить своему счастью, ответила Алия. – Я бабушку заберу

– Ну что ж, – председатель поднялся, – тогда с понедельника и приступишь. Подойдешь завтра в контору – там все разъяснят и покажут. А тебя как зовут-то? – обратился он к мальчику.

– Роберт, – отозвался тот, с любопытством глядя на председателя.

– Ну а ты, Роберт, осенью в школу пойдешь. В соседней деревне у нас школа. Автобус будет отвозить и привозить… Да смотри, не робей там! – Он улыбнулся и вновь повернулся к Алие: – Слухам верить – последнее дело. Птицу в полете узнают, а человека – в работе. Нужно будет что – говори, поможем, сделаем. Ну, до завтра.

Он вышел и до самого своего дома не мог унять тяжелых и глухих ударов сердца. Встреча эта разбередила его старые раны, которые, как ему казалось, уже давно заросли непроницаемой коркой и затянулись. Ан нет! Жива была эта боль двадцатилетней давности. И болело сердце – так, словно это было вчера.

– К дочери Абдулхака ходил? – догадалась Танзиля, когда Анвар вернулся в дом.

– Да, – отчего-то чувствуя себя виноватым, Анвар присел к столу. – Детишек ее видел – маленькие совсем. Одному осенью в школу, другая еще грудная. Ясли бы ей, чтобы мать работать могла.

– Где же это она работать будет? – с подозрением прищурилась Танзиля, разливая по чашкам горячий ароматный чай. – Уж не у тебя ли в колхозе?

– В колхозе, – подтвердил Анвар, принимая дымящуюся чашку. – Да только колхоз этот не мой, а коллективный. И рук рабочих в нем не хватает – это тебе прекрасно известно. Молодые по городам разъезжаются, а у нас тут птичниц, доярок не хватает. Если еще и Эльза уедет, как грозилась, так и вовсе беда!

Танзиля поджала тонкие губы и промолчала. Анвар без аппетита съел пару теплых еще блинов с маслом и, допив чай, ушел в горницу. Спать он ложился рано, сразу после заката солнца, но и вставал с петухами – колхоз требовал неустанного присмотра.

Танзиля легла поздно. Сначала долго и с чувством гремела на кухне сковородками – мыла посуду. Потом ходила к соседке – сообщать последние новости. И, наконец, мышкой скользнула под одеяло и замерла, не смея прикоснуться к мужу. И долго лежала без сна, прислушиваясь к тихому сопению Анвара.

Он лежал на боку с открытыми глазами, лишь притворяясь спящим. Говорить было не о чем. Воспоминания страшного дня теснили его голову, не давая заснуть. И он знал: Танзиля тоже думает об этом.

Он тяжело вздохнул и закрыл глаза. Нужно было жить дальше.

Глава 48

Если бы Лизавету спросили, как она жила все эти годы до своей самой главной и судьбоносной встречи, она бы ответила: «Жила как хотела. И продолжаю жить как хочу».

В лейтенанта она влюбилась как кошка. Желала его, как желают висящий на дереве сочный плод. И готова была последовать за ним на край света – хоть на Северный полюс. «Только позови, милый. Только скажи, что нужна».

Лейтенант Малинин клясться в ответной любви не спешил. Таких «влюбленных кошек» в поселении у него было предостаточно. Поговаривали, что на Большой земле у него оставались жена и маленький сынишка – и этим и объяснялись его неожиданные и частые отъезды.

Сам он ни словом не обмолвился о наличии супруги и ребенка. А даже если бы и сказал – что бы это изменило? Лизавета вцепилась в лейтенанта крепко, как паук в муху.

– Вот она какая бывает, любовь-то! – думала она, лежа без сна на волглых, пропахшихстрастьюпростынях. – Когда умереть за человека готов, не задумываясь. Душу продать, только чтобы он рядом был. Дышать и не надышаться.

Малинин принимал ее любовь как должное. Безудержный интерес и горящие поначалу глаза его быстро сменились усталым пресыщением. Очередная взятая штурмом крепость пала к ногам, покоренная его силой.

– Скажи, что любишь меня, – ревниво просила Лизавета, оставаясь с лейтенантом наедине. В поселении она быстро освоила профессию швеи и днями теперь пропадала в цеху, отшивая белье, телогрейки и штаны. Зато ночи…

– Люблю, – ухмылялся с видом кота, играющего с мышью, лейтенант. Особых чувств он в это короткое слово не вкладывал – с годами оно приелось ему и потеряло всякий вкус и смысл. Но Лизавете этого было вполне достаточно.

– Нашла с кем связываться, с крысенком этим, – делала Галя попытки вразумить Лизу. – Ты думаешь, одна у него? Он же с каждого привоза себе высматривает симпатичную – «рублевыми» их называет. Помню, когда в первый раз приехала сюда…

– И знать ничего не желаю! – жестко прерывала ее Лизавета. – Тебе-то что с того? Сама на него глаз положила, что ли?! И не надейся – мой он, поняла?! Мой!

– Твой, – фыркала Гала презрительно. – Да о нем все поселение так может сказать! Твой, как же! На нем же пробы ставить негде!

– Не твое дело! – огрызалась Лиза. – Тоже мне, святая нашлась. Может, и были у него романы на стороне. Но сейчас все изменилось. Он меня одну любит!

Весь свой нехитрый заработок (за исключением платы за содержание) Лизавета тратила теперь на покупку косметики. Очень радовалась, если удавалось достать польские духи или помаду. Мечтала сшить себе новое платье с набивным рисунком.

– Дурында, лучше б для сыночка денежки приберегла, – осуждала ее вслух Гала. Сама она работала на износ, не щадя себя, и все заработанное отправляла до копейки матери – та присматривала за ее детьми. – Подкопи немного да матери отправь – будет ей подмога.

– Есть кому за ней присмотреть, – недовольно отвечала Лизавета. Попытки Галы учить ее жизни раздражали и злили ее. Из писем она знала, что Катерина Ивановна поселилась у сестры Лидии.

«Чижало мне приживалкой жить у сестры, Лизавета, шибкочижало, – писала Катерина Ивановна. – Чую, не дождусь своих деточек с неволи – помру. Пока скриплю помаленьку, но силы уже не те. Не знаю, увижу ли когда-нибудь еще вас и внученьку свою Светочку. А Георгий Никитичне привозил Никитушку, да только меня там уж не было. Лида меня к себе забрала, как узнала о пожаре. Тытаперичамне письма сюда пиши, в Николаевку. Силы у меня, Лизонька, уже не те. Спасибо хоть Клавдя на нашем участке картошку посадила – сказала, осенью привезет урожай. Живут они с Котькой сносно, лучше, чем было. Корову им еще одну выделили от колхоза, говорит. А Котька мебель делает теперь и игрушечки деревянные – ой, загляденье просто,Клавдядля Светочки привозила. Все у них хорошо, все слава богу – и деньжата, кажись, теперь водятся. Юра пишет редко – жена, говорит, ждет его. Я вот думаю, как бы не вышла она там замуж – бабочка она видная, хоть и черемиска. Эх, Лизавета, натворила тыделов, погубила душеньку свою, что будет теперь – одному Богу известно. Ведь был муж хороший,фатерасвоя – чего еще желать-то было?»

Дальше Лизавета не читала. Мать к концу письма, по своему обыкновению, принималась жаловаться на «горькуюсудьбинушку», вспоминать покойного мужа, к которому ей давно пора. И неизменно ругала Лизавету.

«Всю жизнь я у тебя плохая была, мама, всю жизнь! – писала Лизавета в обратном письме, и так яростно давила на ручку, что тонкий тетрадный лист рвался. – Хотела, чтобы вы жили хорошо! Чтобы Никита нищеты не знал такой, которую я видела! Чтобы все у него было! Никогда ты не любила меня, один Юра у тебя в любимчиках ходил! А Клаву гони в шею –

Письмо от Юры Лизавета долго вертела в руках, не решаясь вскрыть. В конце концов порвала его. На одном из обрывков мелькнуло имя Алии.

– Вот уж до кого мне точно дела нет, – подумала Лизавета, выбрасывая в урну остатки письма. – Пусть живет как может. Дорогу к счастью каждый пробивает себе сам.

Пробивая себе дорогу к счастью, Лизавета не утруждала себя балластом из ненужных родственных отношений и дружеских связей. Счастье ее было эгоистичным, поэтому и шагала она налегке, ничем и никем не связанная.

Другие же вполне сознательно взваливали на себя непосильную ношу. Они точно знали – не обремененный ничем и никем путь «налегке» в конце концов приведет к пропасти. К пропасти, в которую останется только упасть. В полном и безмолвном одиночестве.

Глава 49

Работа в колхозе начиналась рано, в половине шестого утра. Алия поднималась до свету, растапливала остывшую за ночь печь, пекла хлеб.

Нарезав горячий ноздреватый хлеб на щедрые ломти и налив в большую кружку молока, она наспех целовала спящего сына.

Проснется он, один в пустом доме, – найдет на столе завтрак и будет знать: мама о нем позаботилась. Через нехитрую эту, но сытную еду будет ощущать ее незримое присутствие и любовь.

До самого вечера Роберт был предоставлен сам себе. Но мальчик не роптал: весь день он проводил с деревенскими ребятишками на улице. Забегал в дом лишь тогда, когда от голода начинал урчать живот. Подкрепившись, снова бежал на улицу.

Алия же, закутав дочку и привязав к себе покрепче теплым платком, шла на работу. Весеннее утро со всей его свежестью обновленной листвы и щедро разлитым в воздухе запахом цветущих деревьев обволакивало ее со всех сторон. Над рекой через завесу молочного тумана проглядывало нежно-розовое, как лепесток яблони, солнце. Воробьи разливались веселой трелью, приветствуя новый день. Но на сердце у Алии было тяжко.

Великая Отечественная закончилась каких-то двадцать лет назад, но отголоски тех событий все еще продолжали звучать в судьбах людей. Много, слишком много было тех, кто не вернулся в родную деревню. Еще больше было тех, кто не дождался сына, брата, мужа, отца.

Мужских рук в колхозе не хватало. Да и сама деревенька находилась в плачевном положении. Не было ни школы, ни детского сада, ни даже самого завалящего клуба. Молодые разъезжались по городам и весям и не спешили возвращаться в родные места. Выходит, прав был Абдулхак, когда предвещал скорую кончину маленьких деревень?

– Здравствуйте, – приветствовала Алия пастухов, готовящихся к рабочему дню. Те, дымя папиросами, приветливо кивали. В отличие от женской половины деревни, мужская была настроена к приезжим вполне доброжелательно. Может быть, хрупкая фигурка эта, обмотанная платком, с неизменной улыбкой на лице вызывала у них уважение и симпатию?

– Как бы ни гнул тебя ветер – не поддавайся, спину ровно держи, и ни один шайтан тебя не сломит, – поговаривала Хаят маленькой Алие. И как же пригодились ей наставления мудрой женщины сейчас, когда жизненный ветер гнул тонкую былинку к земле!

Работа была физически тяжелой. Приняв молодняк от ночного скотника, Алия убирала навоз и чистила кормушки. К ее радости, Светочка лишь тихо покряхтывала за пазухой и не мешала матери работать.

– Станешь постарше – покажу тебе теляток, – разговаривала Алия вполголоса с дочкой. Шестимесячные телятки, находившиеся под ее опекой, были совершенно очаровательными созданиями. Смотреть, как эти тонконогие малыши доверчиво толкаются ей в ладони и жадно пьют воду из ведер, было для нее чистой радостью.

– Разбалуешь их совсем, ручными будут, – услышала она как-то за спиной грубый голос. Вздрогнув, виновато обернулась. За спиной стоял учетчик Нур.

Историю этого человека Алия слышала еще от Хаят. 27 июня 1941 года сделало бы его самым счастливым человеком на земле – в этот день должна была состояться его свадьба с любимой девушкой. Но 22 июня случилась война.

Невеста обещала ждать. Они обменивались самыми нежными письмами – до зимы 1944 года. Потом поток писем оборвался.

Завидев почтальона, Эльза каждый день выбегала из дома в надежде получить весточку от жениха. Но вестей не было – ни плохих, ни хороших. А родители Нура, уже вконец потерявшие надежду увидеть сына живым, советовали отчаявшейся девушке «забыть». Но с гневом принимала она подобные предложения. И продолжала ждать.

В мае сорок пятого, когда поезда с победителями возвращались на родину, Эльза не сидела сложа рук. Она писала письма в военные госпитали, разыскивая жениха. Но он вдруг объявился сам.

Никогда не забудет Эльза того памятного дня, когда его высадили из машины и объединенными усилиями посадили на подобие самоката – доски с колесами. Сдерживая рвущийся наружу крик, Эльза поняла: он остался инвалидом.

Но самое страшное было не это. А то, что он, ее любимый, одарив ее холодным бесчувственным взглядом из-под бровей, оттолкнулся вдруг от земли сильными руками и… покатил прочь, не оборачиваясь.

– Нур, куда ты, остановись! – Она помчалась за ним и догнала у самого его дома, где на крыльце сидела его седовласая мама.

– Посмеяться пришла? Или пожалеть? – закричал он ей, глядя с такой ненавистью, что она отшатнулась – никогда прежде не видела она у него такого взгляда. – Мне не надо, чтобы жалели меня. Уходи! Прочь отсюда!

– Нет, Нур, нет, не уйду! Я тебя ждала, будем жить с тобой, – плакала Эльза, бросаясь на колени, чтобы обнять его, но Ильнур качал головой и не подпускал к себе близко, словно обезумевший раненый зверь.

– Уходи, – коротко отрезал он. – Выходи за другого замуж. За целого человека! – Его лицо скривилось от боли, и он поспешил скрыться в воротах родного дома.

Эльза так и не вышла замуж, хотя к видной девушке не раз отправляли сватов. Разругавшись с родственниками, советовавшими одуматься, она поселилась одна в маленьком домике на краю деревни.

Ни разу не сделала она попытки устроить личную жизнь. Однако в последние годы все чаще и чаще говорила о том, что уедет в город. Этого и боялся председатель – Эльза была дояркой в колхозе и слыла на хорошем счету.

Самого Нура однажды вытащили из петли. Поговаривали, что после этого предыдущий председатель колхоза – очень жалостливый человек – устроил его на работу учетчиком.

Работа в колхозе пришлась Нуру по душе – он перестал думать о смерти и целыми днями пропадал в полях.

Лишенный ног, но не обездвиженный, он развивал всю силу и мощность рук и передвигался быстро-быстро, перекладывая на них всю тяжесть своего тела. От этого руки у него были могучими, как шея быка, и такими же выносливыми.

– Что же плохого в ласке? – возразила Алия, глядя учетчику прямо в глаза – по слухам, он терпеть не мог, когда его рассматривали.

– Не ласка нужна им, а уход хороший да питание, – наставительно сказал Нур, помогая разливать воду по ведрам. – Живое существо без ласки прожить может. А вот без еды и питья – нет.

И он, насвистывая, ушел прочь. Алия смотрела вслед удаляющейся фигуре – в воздухе быстро мелькали его руки.

– А по мне – без ласки прожить нельзя, – сказала она, вынимая из-за пазухи ребенка, чтобы накормить. – Грустно будет жить на свете только ради еды с питьем. А уж малышам и подавно, да, моя хорошая? – И девочка заулыбалась,

В начале апреля она, помня о своем обещании, вновь поехала в город, чтобы забрать Хаят домой.

В казенном доме пахло болезнями и горем. Горем одинокого человека, оказавшегося ненужным самым близким и родным. Горем предательства и покинутости.

Повсюду смотрели на Алию желтоватые лица с увядшими ртами. Кто-то глядел равнодушно, кто-то с надеждой, но вот любопытства и интереса – этих показателей любви к жизни – Алия не замечала.

– Валиева Хаят? В восемнадцатой.

Алия смотрела – и не верила своим глазам. Не может же быть эта сгорбленная старушка с потухшим взглядом слезящихся глаз быть ее бабушкой? Где та горделивая посадка головы, где та прямая спина, которую не сумел сломить ни один суховей? Неужели это она?

– Бабушка, – испуганно позвала Алия, запоздало подумав о том, что они так и не успели помириться после смерти отца. Кто знает, а если до сих пор Хаят зла на внучку и не желает ее видеть?

Хаят обернулась и смотрела на Алию долгим отсутствующим взглядом. Не видела? Или не узнала?

– Бабушка, это же я, – с отчаянием сказала Алия, подходя ближе и осторожно дотрагиваясь до руки старушки. Рука была ледяной, словно из Хаят ушли все жизненные силы. – Ты не узнаешь меня?

Узнала! Тусклые глаза, подернутые старческой пленкой, вспыхнули вдруг тихой радостью. Хаят поднялась и протянула руки внучке:

– Алия! Алия, доченька!

– Я за тобой приехала, бабушка! Ты едешь домой!

Повсюду смотрели на них увядшие лица. Кто-то глядел равнодушно, кто-то – с надеждой. И в каждом взгляде читался вопрос: «А за мной тоже придут?»

Глава 50

– Слышите, девочки, Фарит опять жену гоняет?

Танзиля, перестав лузгать семечки, прислушалась к звукам, несущимся из дома напротив. В низенькой избушке, расплывавшейся под весом крыши, словно плохо пропеченный пирог, слышался топот тяжелых ног и звон битой посуды.

– Что у них там опять случилось?

– Да уж известно что, – усмехнулась Танзиля. – Не привык Фарит сдерживать свои желания – ни детей, ни белого дня не стыдится, как напьется. Я сама как-то видела, честное слово! У Эндженисы хоть совесть есть, а этот… – она безнадежно махнула рукой.

– Так, может, вмешаемся? – неуверенно предложила Раиля. В руках у нее была палка с привязанным на конце пакетом – женщина гнала домой сердито переговаривающихся между собой гусей.

– Куда вмешаемся? – Танзиля сурово взглянула на собеседницу. – Я тебе так скажу – в семейные дела лучше не лезь! Они потом помирятся, а ты крайней останешься!

– Так ведь мало ли что случиться может!

– Да что там случится? – отмахнулась Танзиля. – Он же пьяный. Сейчас побушует маленько, а потом спать завалится до утра. Энджениса же сама виновата – неуступчивая больно! Знаете, как говорят: и великим может сделать жена мужчину, и совсем пропащим человеком тоже она делает! – И она, поджав губы, замолчала.

Весь вид Танзили, ее благородно расправленные плечи, надменное лицо – все говорило о том, что вот уж она-то умеет сделать своего мужа великим человеком. А что, председатель колхоза – не последний в деревне человек! И машина у них есть, и дом высокий, новый и светлый. Не то что у Эндженисы с ее Фаритом. Ну, и кто же тут неправ?

Тихий майский вечер клонился к закату. Поднимая тучи мягкой дорожной пыли, брели по домам коровы. Пахло полынью, свежий ветерок разносил запах топящихся бань. За огородами на пруду громко квакали лягушки.

Крики в доме вскоре и в самом деле стихли. Стряхнув на землю шелуху семечек, Танзиля поднялась и пошире распахнула ворота: скоро приедет муж.

– А слышали, девочки, приезжая-то эта Хаят привезла домой! – вспомнила вдруг Раиля. – Сария с Асией уже ходили здороваться. Говорят, не нарадуется, что домой вернулась. «Прошлое забыто и похоронено», – говорит.

– Конечно, привезла! – вмешалась Танзиля, и румяное лицо ее исказилось злобой. – За детьми-то надо присматривать. Нянька понадобилась – вот и привезла!

– Да вроде не такая уж она и плохая, работает наравне с мужиками, – робко вставила Раиля. – Я даже слышала, что она просила председателя клуб устроить в деревне – ну, будто бы молодежь скучает, спивается, разъезжается кто куда. А так будут танцы в клубе.

– Вот, я же говорила, что она тут свои городские порядки наводить приехала! – фыркнула Танзиля. – Какой еще клуб в деревне на сто пятьдесят домов?! Какие танцы?! Если ей заняться нечем, пусть белье стирает! Пусть полы моет в доме ежедневно! Окна! В огороде столько работы – и полить, и прополоть! Иной раз и не разогнешься к вечеру от усталости! Придумала тоже – клуб, танцы.

– А я бы хотела, чтобы у нас клуб был свой! – мечтательно вставила Ямал – самая молоденькая из всех присутствующих здесь. – Я в райцентре как-то кино смотрела, индийское! Ой, такое интересное!

– Вот! Что я говорила! – Танзиля всплеснула руками. – Чему она молодежь нашу учит! Развлекаться да кино смотреть! Да было бы у нее чему учиться, девочки! Вы посмотрите, посмотрите на ее жизнь! Мужу своему оказалась ненужной! Пропащим человеком тоже жена мужа делает! Он, видать, это вовремя смекнул! Гнать ее надо из деревни, пока она тут всех не взбаламутила!

– Ты же хотела с Анваром поговорить! – веско заметила Раиля. – Не послушал он тебя?

– Еще не разговаривала! – отмахнулась Танзиля. – Вон, кстати, и муженек мой едет! – И она встала у ворот, всем своим видом демонстрируя, что разговор окончен.

Машина, угрожающе фырча, промчалась мимо родного двора, оставив позади себя густое облачко пыли. Ошарашенная Танзиля и другие женщины, не веря своим глазам, смотрели, как машина остановилась у ворот Алии. А вот из кабины вышла и она сама – улыбающаяся, веселая.

– Спасибо, Анвар Нуриевич! – благодарно сказала она, принимая из рук председателя охапку березовых прутиков. – Без вас три часа бы провозилась!

– Да не за что, не за что! – председатель тоже расплылся в улыбке – отчего-то ему было радостно помогать этой веселой девушке. – Давай показывай, куда нести остальное! А связать-то сама сможешь?

– Смогу, Анвар Нуриевич! Я же в деревне росла!

Танзиля, ни слова не говоря, в сердцах сплюнула на землю и ушла, оставив ворота открытыми.

– Ууу, кажется, муж хорошей жены смотрит на сторону! – ехидно заметила Ямал, не признающая никаких авторитетов. – Посмотрим, что запоет Танзиля, когда без мужа останется! Уведет ведь его эта девка – как пить дать, уведет!

– Говорят, он и на работе не отходит от нее! – шепотом сказала Раиля. – Все ходит рядом с ней, помогает. А когда узнает, что она в контору пришла – всегда без очереди принимает! Как бы до ушей Танзили не дошло это! Девочки, вы уж не рассказывайте!

– Да мы молчим, что ты! Не хватало еще скандалов тут!

– Молчим, молчим!

Танзиля, стоя у открытого окна, слышала последние слова Раили и наливалась злобой. Она еще покажет этой прохиндейке, этой воровке мужских сердец! Снедаемая мучительной ревностью, Танзиля со всей силы сжала кулаки, чтобы не заплакать перед приходом мужа.

Она знала, что Анвар никогда не прогонит Алию из колхоза. Причина была простой и ясной, как день. Алия напоминала ему покойную Санию.

Сколько лет ждала Танзиля, что Анвар сможет когда-нибудь полюбить ее! Полюбить по-настоящему, как мужчина только может любить женщину. Но вот уже столько лет она довольствовалась лишь его братской

Алия и в самом деле напоминала Анвару о любимой им некогда женщине. Напоминала не столько внешне, хотя порой сходство иногда пугало его самого, а внутренне: Сания была такой же смешливой и деятельной.

С приходом в колхоз Алии в жизнь председателя словно ворвался весенний вихрь перемен. Сколько огня и жизни было в этой девушке, сколько желания жить! Тяжелая работа не могла сломить ее, и изо дня в день он с потаенным восхищением наблюдал, как тоненькая фигурка мелькает в коровнике. А к спине ее крепко привязан младенец.

Алия часто замечала на себе пристальный, внимательный взгляд председателя. По наивности она решила, что он присматривается к ней, чтобы оценить ее работу. Обрадованная его дружеским расположением, она теперь часто советовалась с ним по вопросам, не дававшим ей покоя: деревне нужна была новая дорога, школа, детский сад…

С появлением Хаят Алия перестала брать дочь с собой на работу. Теперь дети были под присмотром. Хаят со слезами вспоминала о днях, проведенных в казенном доме, и всегда в конце добавляла: «Я уж думала, не видать мне ни тебя, ни родного дома». В маленьком домике вновь воцарилось счастье. Самое простое человеческое счастье, для которого достаточно лишь одного условия – чтобы семья была рядом.

А сегодня она собиралась топить баню. Старенькая серая баня благодушно поскрипывала, пока Алия скребла стены и пол речным песком. За вениками пришлось идти в березовую рощицу. Там-то и встретил ее проезжавший мимо председатель.

Нарезав длинных веток с упругими душистыми листьями, он, не слушая возражений, повез Алию домой. Она рассказывала о Хаят и детях, он – о полевых работах. В один момент он остановил машину и, обжигая взглядом ее лицо, проникновенно спросил:

– Алия, все не решался спросить, да и теперь не знаю, как отреагируешь… Скажи, ты замужем?

Алия вспыхнула вся до кончиков ушей. Улыбка погасла на лице, и она тихо ответила:

– Замужем.

Повисло неловкое молчание. У председателя на языке крутился новый вопрос, но он не решался его задать, полагая, что и без того своей бестактностью огорчил девушку.

– Вы, наверное, хотите знать, правда ли, что мои дети от разных мужей? – продолжала Алия. – Я знаю, что про меня в деревне говорят всякое, но вам скажу: да, это правда. Как правда и то, что моя дочь – от русского человека. И я не вижу в этом ничего плохого! – твердо сказала она. – Потому что мой муж – замечательный человек.

– И где же он? – все же решился спросить председатель.

Алия посмотрела ему прямо в глаза. Ему показалось, что она своими черными глазищами заглянула к нему в душу.

– Пожалуйста, не вынуждайте меня врать, – сказала она. – Этого я вам сказать не могу. Я слишком дорожу вашим хорошим отношением. Но когда-нибудь расскажу. Обязательно расскажу.

Он молча завел мотор, и до самой деревни они ехали в тишине.

«Я тоже когда-нибудь расскажу тебе свою тайну, – думал про себя председатель. – Но не сейчас. Я боюсь, что ты изменишь обо мне свое мнение и станешь думать плохо. Собственно, ничего другого я и не заслуживаю».

– Поговорим о чем-нибудь другом! – предложил он великодушно. – И прости, что спросил. Больше не буду.

Большая туча перекрыла небосвод и застыла на небе, грозя проливным дождем. Природа замерла в ожидании, сильный ветер гнул деревья к земле, но дождя не было.

Неся в сердце тяжелую ношу, равную по силе грозовой туче, ехал домой Анвар Нуриевич. Дома ждала его Танзиля – сама мрачнее самой черной тучи. Впереди был тяжелый разговор.

Глава 51

Пять минут – ровно столько было нужно Алие в детстве, чтобы сбежать на речку. Конечно, предварительно сделав все свои ежедневные обязанности – иначе бабушка рассердится.

Да и что там были за обязанности? Растолочь в деревянной кормушке крапивы для кур, собрать яиц из корзинок, слазить в погреб за молоком для айрана, наспех подмести пол – и свободна, как птица. Лети, пока Хаят не хватится…

А что же сейчас?

Вот уже который день собиралась Алия спуститься к реке, на пологих берегах которой выросла. Собиралась – и не могла. Не отпускали дела и обязанности, за дневными заботами следовали вечерние. Дни проходили за днями, а вместе с ними проходило и лето.

– Дождя бы, – вздыхала Хаят, не выпуская из рук четки. Время, которое она провела в казенном доме, сделало ее еще больше набожной и смиренной. Ни словом ни духом не посмела она обижать внучку, памятуя о прошлом – понимала, что воспоминания будут слишком болезненными для обеих.

Она с удовольствием возилась с детьми Алии, пока внучка пропадала в колхозе. Рассказывала народные сказки, пела колыбельные, ласково журила за непослушание. А вот соседок, заходивших к ней, по старому обыкновению, почаевничать и посплетничать, больше не привечала.

– Неласковая ты стала, Хаят, – говорили ей с обидой старухи, ранее часами сидевшие у своей соседки. – Гордая. Хоть бы рассказала, как живешь тут. Сколько внучка в колхозе получает? И где муж у ней? А то тут слухи ходят, будто и не замужем она вовсе?

– Хорошо живу. И внучка у меня хорошая, работящая, – у Хаят был один критерий для определения стоимости человека – его труд. – А слухи пусть ходят, чего уж. На каждый роток не накинешь платок.

– А муж-то где? – допытывались любопытные. Хаят хмурилась и крепче сжимала тонкие губы.

– Не мое это дело, – сухо отвечала она. – И не ваше. Бог пустословия не любит, а любит дело. Давайте-ка лучше деревню три раза обойдем с молитвами – дождя у небес просить будем?

Старухи бормотали что-то о тяжких болезнях и поспешно ретировались – деревня была длинной, как жизнь долгожителя. Или – как языки самих сплетниц.

– Придется, видно, одной идти, – вымолвила Хаят, берясь за четки и повязывая на голову большой белый платок.

– Бабушка, а разве Бог тебя услышит? – с удивлением спросил Роберт. – Он же на небе, а мы тут, на земле. Мы для него как букашки!

– Бог все слышит и видит! Ты, главное, не гневи его и для себя ничего не проси. Для людей проси, для родных. И он услышит обязательно, – сухое, изборожденное глубокими морщинами лицо Хаят осветила мягкая улыбка. – Вот увидишь.

– Я тогда буду просить, чтобы папа быстрее приехал! – обрадовался мальчик. – А Бог может сделать так, чтобы пошел дождь из конфет и пряников? Попроси его, бабушка!

– Я вечером пирожков вам сладких напеку! – пообещала Алия. – И знаешь еще что? – она крепко прижала сына к себе и прошептала на ухо: – Бог слышит наши молитвы о других, это правда. Но вот о себе… О себе и своем благополучии ты должен позаботиться сам. Ты сам – строитель своего счастья. Понимаешь?

– Нет, – Роберт нахмурился. – Почему тогда тетя Энджениса не строит свое счастье, а каждый день плачет и молится? Я сам слышал, она для себя просила. А, мам, почему?

Алия нахмурилась и не нашлась с ответом. История Эндженисы, терпевшей от своего мужа Фарита, остро напоминала ее собственное прошлое. Каждый день на работе она встречала эту худую долговязую девушку с золотисто-рыжими волосами и лицом, испещренным веснушками. Как подсолнух, тянулась она к людям, готовая помочь и прийти на выручку. И было тем более странно, как этот подсолнух – открытый, искренний, теплый – мог вообще кто-то обижать?

Поговаривали,

Они удивительно подходили друг другу. Он – могучий, как дуб, с крепкими сильными ручищами. Она – белоствольная березка с венком полевых цветов на голове. В любви рождаются красивые дети – один за другим Энджениса родила Фариту мальчика и девочку.

Счастье закончилось внезапно. Фарита взяли трактористом в колхоз. Тогда же он пристрастился к выпивке.

Энджениса знала Фарита еще ребенком, и никогда бы не могла представить, как этот тихий кроткий человек в минуты пьянства становится буйным, неуправляемым, крушит и ломает все на своем пути, в том числе и самое дорогое его сердцу.

Собственно, самого́ буйства Алие наблюдать ни разу не приходилось. Она лишь слышала о нем – дома их были расположены по соседству. И наблюдала результаты этого помешательства на лице подруги.

– Почему ты не уходишь? – спрашивала она у Эндженисы. – Разве ты не боишься?

– А почему ты не уходила от Ильдара? – не оставалась в долгу Эндже. – Мать его по всем деревням раструбила, какой он был в последние годы. Чего же ты его терпела?!

– Он был безнадежно болен, Эндже! Уйти от него в такую минуту – значило предать его!

– Ну так и я предавать не умею! – хмуро отвечала Эндже. – И потом, он мне обещал, что прошлый раз был последним!

Но время лишь показывало, как глубоко она заблуждается.

– Сейчас наберу немного ягод и напеку вам пирожков! Скоро вернусь!

Дождавшись возвращения Хаят, Алия взяла эмалированную литровую кружку и сбежала по узкой тропинке к реке.

После обжигающего летнего зноя войти в прохладные воды было чистым наслаждением. Алия откинула назад волосы и поплыла.

Вдоволь накупавшись, она перебралась на другой берег и легла ничком на еще горячем песке. Земля гудела, как встревоженный улей, отдавая накопленный за день жар. У берега копошились ласточки-береговушки, а над головой, если перевернуться на спину, раскинулось ясное бесконечное небо. Ни облачка, ни дуновения ветерка. Неужели молитвы Хаят не были услышаны?

– Разве не видишь ты, как страдает земля? – Алия подняла к небу вопросительные глаза. – Как люди плачут и просят дождя? Каждая травинка молит о капельке воды! Смилуйся! Ведь ты можешь все!

От собственного крика ей самой стало жутко. Поспешно поднявшись и надев на непросохшее еще тело легкое платье, она побежала к склону, возвышавшемуся над рекой могучим и безмолвным истуканом.

Склон этот тянулся вдоль реки и резко обрывался на ее излучине, словно обрезанный исполинским ножом. Щедро залитое солнечным светом взгорье было усыпано яркими и крупными ягодами земляники – будто тот же самый исполин провел здесь кистью и нарисовал на зеленом фоне множество красных точек.

Ягоды, укрытые в высокой траве, были сочными и пачкали пальцы и одежду ягодным соком. Другие земляничины, оказавшиеся беззащитными перед иссушающим зноем, были высохшими, легкими, но горячими и очень сладкими на языке.

Скоро ладони и колени Алии стали липкими и красными, а кружка быстро наполнялась. Нарвав чабреца и луговой мяты для чая, Алия пустилась в обратный путь, с беспокойством поглядывая на небо. Вдалеке уже слышались первые раскаты грома.

Ветер свежел и крепчал с каждой секундой, норовил сорвать платок с головы Алии. Река, еще каких-то три четверти часа назад такая теплая и приветливая, превратилась в самую настоящую мегеру и теперь ревела, перекатывая по дну камни и норовя утащить с собой вниз по течению.

– Спасибо! – громко кричала Алия. Со стороны она наверняка казалась умалишенной, но ее это мало волновало. Надвигался дождь! Долгожданный дождь, который принесет полям необходимую влагу!

Первые крупные капли застали ее уже в переулке. Ветер хлестал со страшной силой, пригнул к земле деревья, выворачивал листья – они трепыхались на ветру, как серебристые рыбки. Это была настоящая буря, срывающая крыши с домов и повергающая все живое в страх.

От наступившей вокруг черноты на секунду стало страшно. Раскат грома был такой мощный, что Алие показалось, будто она оглохла. Ну конечно, оглохла и ослышалась. Вот уже и чей-то плач мерещится.

Алия уже собиралась войти во двор и захлопнуть ворота, но плач повторился. У самых ворот сидела с закрытыми глазами Эндже.

«Ты тоже ходила за ягодами?!» – хотела спросить Алия, но вопрос ее потонул в рыке стихии. А потом она увидела, что это вовсе не следы от ягод.

– А ну быстро в дом!

Она подхватила заливающуюся слезами девушку и увела в дом. Эндже практически не сопротивлялась.

– Дети твои где? – прокричала она в ужасе. – Они там, с ним?

– Спрятались. Не ходи туда, иначе он и тебя…

– Вот это мы еще посмотрим! – И Алия выскользнула за дверь.

Стихия продолжала бушевать, ей не было дела до душевных драм отдельно взятой семьи. А может быть, кто-то там, на небе, хотел показать, как жалок и никчемен бывает человек перед лицом природы?

Просто так. Чтобы не забывали.

Глава 52

За окном продолжал хлестать дождь. Озябшие и перепуганные, дети Эндже сидели на скамье, тесно прижавшись друг к другу, как два воробья в ненастье. На коленях у мальчика копошился и жалобно поскуливал толстенький черный щенок с грустными большими глазами.

– Бедняжки, промокли насквозь, – покачала головой Хаят, глядя на прилипшие к худым тельцам детей рубашонки. – Ну-ка скидывайте все на пол! Тагиру что-нибудь из одежды Роберта подберем. Ну а тебе… – она перевела взгляд на девчушку, – сошьем новое платьице. У меня тут в сундуке как раз подходящая ткань должна быть.

Дети молчали и не двигались с места. Глаза их настороженно следили за быстрыми движениями Алии – она обрабатывала раны Эндже. С одежды обеих тоненькими ручейками сбегали на пол дождевые капли. Резкий запах лекарств перемешивался в комнате с теплым запахом свежей лесной земляники.

– Ну что же вы? – Хаят уже приготовила одежду для мальчика, затем вынула из сундука небольшой рулон с белоснежным ситцем. – Замерзли ведь, поди?

– Мам, а папа сюда не придет? – боязливо спросил мальчик, ерзая на скамье. – Он же не знает, где мы?

– Не знает, – обронила Эндже. Из глаз ее градом катились слезы, и сил на утешение детей не было. Даже тогда, когда новый раскат грома потряс дом и девочка, закрывая уши руками, испуганно скривила личико и громко заревела, Эндже не промолвила ни слова.

– Мы же не вернемся к нему больше, мама? – плакала она, взвизгивая от страха при виде очередной вспышки молнии. – Я боюсь, боюсь!

– Это что же, он и детей бьет? – ахнула Хаят. Она обернула девочку толстым одеялом и стала тихо покачивать на руках, приговаривая: – Не бойся, он не придет сюда, не придет. А если и придет, мы его не впустим – у нас замки и двери крепкие. Тише, тише… Сейчас в самовар воды наберу, чаю поставим, напечем пирожков с ягодами. Ты любишь ягоды?

Девочка, успокаиваясь в своем теплом коконе, плакала уже тише. Плечи ее продолжали вздрагивать, но глаза уже слипались – организм пытался при помощи сна убрать источник стресса.

– Совсем из ума, видно, выжил Фарит, – продолжала Хаят уже сердито. – Детям нервы испортил – так и до болезни недалеко.

– В собачьей конуре прятались, – хмуро ответила Алия, продолжая сосредоточенно работать. – Как только влезли в нее вместе? Собака, правда, снаружи под дождем сидела.

–Черноухая —хорошая собака! – подала голос Эндже. – Она понимает все и Фарита к ним близко не подпускает. Они знают, что она их в обиду не даст – вот и прячутся в конуре.

–Черноухая, значит, за твоих детей загрызть обидчика готова? А ты? Чего ждешь? Почему позволяешь руки распускать? – Алия убрала спирт и бинты в аптечку, ушла за печь мыть руки и переодеваться.

– А что я могу сделать?! – Эндже, свесив вдоль тела безвольные руки, тихо плакала. – Я ничего не могу, ничего! Он сильнее намного! Говорит: «Дети отца должны бояться, детей воспитывать надо в страхе».

– А тебя? – Алия, переодетая в сухое, вернулась в комнату. На столе уже дожидалась ее кастрюля с пышным тестом. Она стала обминать сердито пыхтящее под ее руками тесто и выкладывать на доску небольшие комочки. Роберт суетился рядом и «помогал» с начинкой, самые большие и крупные ягоды отправляя себе в рот.

Эндже молчала и продолжала беспомощно плакать.

– До каких пор ты будешь позволять ему издеваться над собой и детьми?!

– Вспомни, Алия, ты ведь тоже была в такой ситуации! – заговорила с горячностью Эндже, бросая на детей выразительные взгляды. – Ты ничего не могла с этим сделать! И я ничего не могу! Я бессильна перед ним!

– Нет, ошибаешься! – голос Алии задрожал от негодования. – В один прекрасный день я вдруг поняла, что ни в чем не виновата перед мужем! И Роберт тоже! Один человек… – очевидно, эти слова дались ей с большим трудом, она сглотнула тяжелый ком в горле, – …один человек поговорил со мной тогда и убедил в том, что моя жизнь тоже имеет ценность! Я поняла, что не заслуживаю плохого отношения! Нет, я не ушла тогда – Ильдар был уже тяжело болен, жить ему оставалось буквально считаные месяцы. Но именно тогда я поняла, что могу защищаться. У меня словно зубы выросли тогда, понимаешь?

– А ты никогда не рассказывала мне об этом, – с укоризной заметила Хаят, укладывая спящую девочку на постель. – Сколько еще горечи хранишь ты в своем сердце, Алия?

– Больше я не позволяла ему обижать нас, – Алия словно не расслышала слов Хаят. – Должно быть, что-то в моем взгляде изменилось – больше он не смел распускать руки. Но это все уже в прошлом, а прошлое не имеет никакого значения. Главное – это то, что ты делаешь сегодня для того, чтобы у тебя и твоих детей было счастливое завтра.

– Я откладываю деньги! – Энджениса говорила яростным шепотом, от которого стыла в жилах кровь. Не старая еще женщина походила в эту самую минуту на обезумевшую от страданий старуху. – Откладываю! А он все находит и пропивает! Все до единой копейки пропивает! Посмотри на меня! Разве я могу что-то сделать? Он сильнее меня!

– Ошибаешься! – отчеканила Алия. Руки ее порхали над столом, заворачивая ягоды в тесто. – Может быть, физически он и сильнее тебя. Но в тебе, Эндже, другая сила. И тебе решать, продолжать ли жить с животным, потерявшим всякое человеческое обличье, или же…

– Он хороший! – с надрывом выкрикнула Эндже. – Любит меня и детей! Просит прощения потом, очень раскаивается и клянется, что больше такого не будет. Он хороший, хороший! – повторила она уже чуть тише, словно чтобы убедить в этом саму себя. – Просто ему нельзя пить.

– Думаешь перевоспитать его? – рука Алии замерла над тестом. – Думаешь, у миллионов женщин до тебя это не получалось потому, что они не обладали нужными навыками дрессировки? Ошибаешься. Зверя перевоспитать нельзя. Дикий зверь останется диким зверем, особенно если чувствует свою безнаказанность. Да, люди порой ошибаются… Только цена ошибки здесь может быть слишком высока – человеческая жизнь, – и она показала взглядом на детей.

– Он не посмеет этого сделать! – уверенно сказала Энджениса. – Не посмеет.

Желтое масло пузырилось на раскаленной сковородке и сердито шипело, принимая к себе пирожки. Они румянились в одно мгновение, и Алия ловко переворачивала их другим боком. На столе закипал самовар. Хаят готовилась заваривать чай с листьями мяты, черной смородины и чабреца.

Насытившиеся поздним ужином и уставшие дети уже спали, когда в дверь громко постучали.

– Эндже, выходи, я знаю, что ты здесь! – не вполне трезвый голос за окном принадлежал Фариту. – Идем домой!

Эндже вопросительно взглянула на Алию, словно ища у нее поддержки и защиты. Правая рука ее была забинтована, на лице наливались желтизной синяки и кровоподтеки. Она в ужасе замотала головой и отступила от двери, прошептав Алие:

– Умоляю, скажи, что нас здесь нет!

– Здесь нет твоей жены, Фарит, – спокойно ответила Алия, выглядывая в маленькое оконце. – Иди домой, ложись спать.

– Смотри у меня, если соврала! – пригрозил Фарит. Он еще немного потоптался на крыльце, бурча что-то себе под нос, потом, тяжело переступая с ноги на ногу, как медведь, ушел восвояси.

– Куда же я теперь пойду? – подняла Эндже испуганные глаза. – Он же меня из-под земли достанет. Да и тебе плохо будет, если узнает, что мы здесь. О, Аллах, что же мне делать?

За окном продолжал хлестать холодный дождь.

Глава 53

Председатель возвращался с объезда полей в отличном расположении духа. Посевы, омытые вчерашним дождем, словно выросли за ночь и окрепли. Густая высокая трава радовала глаз сочно-зеленым цветом.

Скоро, совсем скоро начнется жаркая пора – зазвенят на рассвете литовки, укладывающие ровными рядами скошенную траву, а поля наполнятся людским гомоном и веселым смехом.

– Добрый был вчера дождь. Вот каждый день бы так. – Анвар Нуриевич, едва не увязнув задними колесами в жидкой грязи, выехал на центральную деревенскую улицу и бодро покатил к конторе. – Но чтоб с утра непременно солнце – вот как сегодня! Эхма, как по заказу погодка! Через пару деньков можно и покос начинать!

Сенокос для деревенских жителей был хоть и не легкой, но веселой порой. На луга выезжали целыми семьями, с детьми. Косить начинали с самого рассвета – считалось, что росистую траву скашивать легче. Работали потом до позднего вечера и ночевали под звездами.

В котелках готовили еду, которая казалась особенно вкусной – то ли от тяжелого физического труда, то ли оттого, что готовилась она на свежем воздухе. Разговоры, песни и шутки не смолкали во время работы. Сенокос был хорошей возможностью показать свою силу и удаль, выносливость, характер. Осенью обычно играли свадьбы…

Но председатель, такой веселый в обычное время, в пору сенокоса делался вдруг сумрачно-молчаливым. С лица его целыми днями не сходила грусть, глаза словно смотрели мимо собеседника куда-то в далекое прошлое. Он становился рассеянным, на вопросы отвечал невпопад и все чаще старался остаться в одиночестве, наедине со своими мыслями.

Лишь один человек на свете знал, что служило причиной странного поведения председателя в эти дни. Это была, конечно, Танзиля. Другие свидетели этой страшной истории поклялись забрать тайну с собой в могилу – и сдержали свое слово…

Анвар Нуриевич, вынырнув из пучины воспоминаний, поддал газу. Буксуя, машина с трудом двигалась вперед, там и тут увязая в лужах, – об асфальтированной дороге приходилось только мечтать.

– Эх, дороги. Ну давай, родимая, немножко осталось, – Анвар Нуриевич свернул к конторе.

Едва председатель вышел из машины, как тут же был окружен со всех сторон. Женщины подступили вплотную, каждая выкрикивала в лицо что-то свое – понять что-либо в этом гвалте было практически невозможно.

– Подождите! Товарищи-женщины, не галдите! – голос председателя потонул в чаячьих криках женщин. – Говорите по очереди! Да вы очумели все разом, никак? По очереди, говорю! А ну замолчали все! Ти-ха!!!

Короткий и громкий приказ возымел действие – женщины разом притихли и замолчали. С удивлением заметил председатель среди присутствующих и свою супругу Танзилю, и престарелую мать Фарита – набожную Зульфию.

– Ну? – Анвар Нуриевич переводил вопросительный взгляд с одной женщины на другую. – Что тут у вас стряслось? Чего не поделили? А ну тихо! Пусть одна говорит!

Женщины переглянулись – идея говорить в одиночестве не прельщала никого. Тогда из толпы отделилась мать Фарита.

– Вот ты, председатель, большой человек, – начала она льстивые речи. – Все про всех в деревне знаешь, в порядке все держишь. Колхоз при тебе процветает, корма скоту достаточно запасается, урожай пшеницы большой.

Анвар терпеливо ждал, пока старуха доберется до сути. Он пытался по лицу супруги прочитать что-то, но Танзиля упрямо отводила глаза, не решаясь поднять их. Чудны дела, однако.

– Чего же хотите вы? – наконец не выдержал он, когда Зульфия перешла к восхвалению личных качеств председателя. – Говорите уже, мне еще в райцентр сегодня ехать.

Зульфия вцепилась в лацкан пиджака Анвара, словно боялась, что тот сейчас убежит.

– Мы к тебе, товарищ председатель, вот с такой просьбой пришли. Приехала тут одна из города, внучка Хаят. Ты человек добрый, незлобивый, пожалел ее, на работу устроил. А она тут воду мутит и людей ссорит, семьи разрушает! Хотим прогнать ее из нашего колхоза!

– Это как это? – Анвар Нуриевич недоуменно уставился на говорившую. – Это на каком это основании?

– Ну вот ты сам посуди, председатель! Вообразила себе эта городская, будто в дела семейные лезть может! А кто ее об этом просил? Никто не просил! Сын мой Фарит – ты его знаешь ведь, он хороший работник – вчера немного повздорил со своей женой Эндже, и она ушла с детьми ночевать к Валиевым.

– Ну так и что же?

– А то, что городская эта взбаламутила ее! У них в городе, конечно, нравы свободные. Захотела – отца родимого ослушалась, убежала с первым встречным! Ребенка во грехе сделала! Захотела – второго от русского родила, срам-то какой! – И Зульфия презрительно сплюнула через плечо. – Шайтан ее подговаривает, не иначе!

– Верно, за такими делами Иблис стоит! Этак она всех тут перессорит и взбаламутит! – послышалось в толпе. – Гнать ее отсюда, не место здесь таким!

– Не место! Пусть уезжает отсюда подобру-поздорову!

– Это она наше место в колхозе занимает еще! Деньги получает немалые.

– Разве это справедливо, чтобы приезжим места рабочие доставались?

– Кто позволил ей в чужую семью лезть?

– Да, Энджениса и Фарит без нее будто разобраться не могут!

– Там же дети, она детей отца лишить хочет?

– Пусть уматывает, пока цела!

– Да, да!

Анвар Нуриевич, отчаявшись что-либо понять из хаотичных выкриков, поднял правую руку вверх и крикнул:

– А ну ти-ха! Я правильно понимаю, что Эндже не хочет возвращаться к мужу?

– Правильно, очень правильно! – обрадовалась Зульфия. – Возвращаться не хочет к родному мужу, потому что эта городская ей в голову втемяшила, что…

– Так, может, ей самой надоело, что Фарит колотит ее почем зря? – прищурился Анвар Нуриевич. – При чем здесь Алия?

Снова поднялся невообразимый гвалт. Анвару показалось, что его несчастная голова сейчас расколется на две половинки, словно спелый арбуз. Он поискал глазами в толпе самую молодую женщину – ею оказалась проворная Ямал.

– Сходи за Эндже, пусть она сама скажет, – попросил он Ямал, и та тут же умчалась, словно только и ждала этой просьбы.

Председатель вновь обвел глазами присутствующих. В глазах Танзили мелькало плохо скрытое торжество. Один Аллах ведал, какие демоны бродили в душе этой женщины. Анвар знал имя лишь одного.

– Алия – хороший и незаменимый работник! – сказал он, откашлявшись. – К тому же, уважаемые граждане, она еще и медик – вы можете обращаться к ней с жалобами на здоровье.

– Ага, не хватало еще лечиться у нее!

– Да у нее телята даже скоро подохнут – не то что люди!

– Зря вы ее защищаете, Анвар Нуриевич! Вы ее с детства не знали, как мы!

С огромным облегчением председатель увидел, что Ямал уже бежит обратно, а за нею следом идут Эндже и Алия.

Обе встали чуть поодаль от толпы, скрестив руки. Эндже выглядела заплаканной, но шрамов и синяков не прятала. Женщины замолчали, не решаясь говорить.

Тогда слово снова взяла Зульфия. Сурово глядя на невестку, она воздела руки к небу, словно хотела всю кару небесную обрушить на головы этих несчастных:

– Все мы знаем, что Фарит позволяет себе распускать руки – это правда. Но послушайте, женщины, разве не Аллах сказал: «Ваши жены – нива для вас, ходите на вашу ниву, когда пожелаете»? Если жена отказывается и заставляет мужа спать в гневе, то ангелы будут проклинать ее до утра и она попадет в ад. Разве ты хочешь попасть в ад, Эндже?

При этих словах многие в толпе усмехнулись, а Эндже еще больше потупила взгляд. Как жалела она теперь о том, что имела неосторожность пожаловаться на пьяного мужа его матери…

– У мужей есть превосходство над женами! – продолжала назидательно Зульфия. – У них есть превосходство! В Коране сказано: «А тех, непокорности которых вы боитесь, увещайте и ударяйте». Аллах не воспрещает бить непокорных! Разве не прав мой сын в своем праведном гневе? Разве не имеет он прав на свою супругу?

– Имеет, имеет, – раздалось в толпе.

– Она – половина дьявола, большинство из непокорных после попадут в ад.

– Вот как? Половина дьявола? – насмешливо сказала Алия. Глаза ее метали молнии. Она стояла лицом к толпе, закрывая собой Эндже. – Тогда я вам скажу, что женщина – это лучшая его половина. Посудите сами, женщины: разве хотелось бы вам лечь с человеком, потерявшим всякий человеческий облик? В чем не права Эндже? Лишь в том, что не делает этого перед детьми, как того требует супруг?!

Толпа потрясенно молчала. Этих подробностей личной жизни Фарита и Эндже не знал никто.

– Знаете, я тоже воспитывалась в религиозной семье, – продолжала Алия, – и хоть моя вера и любовь к Богу сильны, я также верю, что женщина имеет и права в семье, а не только обязанности. Слишком много несет на своих плечах эта женщина. Кто из вас был на ее месте? Кто сможет сказать, что чувствует она, когда на глазах детей творятся ужасные вещи?! Пусть осудит ее тот, кто сам без греха! Есть такие здесь? Ну же?

Никто не издал ни звука. У Алии от гнева раздувались ноздри.

– Вы можете прогнать меня из колхоза! Вы можете называть меня так, как вам будет угодно! Но напоследок я хочу сказать: вы живете с закоснелым взглядом на мир. Можете проклинать и ругать меня – мне это безразлично теперь. Только знайте: вы – не безвольные овечки. В ваших силах делать эту жизнь

С этими словами она удалилась прочь, оставив Зульфию с вытаращенными глазами глядеть ей вслед.

Глава 54

День этот – на первый взгляд ничем не примечательный летний денек – запомнился каждому участнику событий на всю жизнь. Более того, именно этот день стал поворотным в нескольких судьбах – правда, непосредственные участники этих событий о том еще даже не догадывались.

– Это еще что за бунт? – председатель непонимающе смотрел на лист бумаги, лежащий перед ним. – Это как понимать?

– Это заявление. Подпишите. И я пойду, – отрывисто проговорила Эльза, от волнения позабыв о слове «пожалуйста».

В одной руке у нее был небольшой чемоданчик, в другой белый клочок ткани с вышивкой – правда, разглядеть рисунок не представлялось возможным. Не отрываясь, она смотрела в окно – там, во дворе конторы, возился рядом с телегой учетчик Нур.

Председатель хмурым взглядом посмотрел на чемодан, затем встал и тоже выглянул в окно. По ту сторону стекла он заметил обращенную на него пару внимательных глаз. Или, может, показалось?

– Сам вижу, что заявление. Далеко собралась, Эльза?

Женщина плотнее сжала губы. Председателю казалось, что она борется с подступавшими к горлу слезами.

– В Уфу поеду, – храбро ответила Эльза, сверкнув глазами. – Что мне здесь остается, одной старость встречать? А там сестра у меня, племянники – все не одна буду! Хоть нужна кому-то!

– Да ты здесь нужна, здесь! – хлопнул рукой по столу председатель. – Сенокос ведь на носу! Рабочих рук в колхозе у меня не так уж и много – все наперечет! Каждый свое дело делает! Кого я вместо тебя стога метать поставлю, а? Старуху Хаят или, может быть, Сабиру?

Он хотел рассмешить ее – Сабира славилась своим умением метать кривой стог. К такой работе ее после первого же неудачного результата больше не допускали, а по деревне ходила шутка – «скривился, как стог Сабиры».

Эльза даже не улыбнулась. В волнении она теребила и комкала белый платок. И – молчала.

– Ведь осиротеет колхоз без тебя! – добавил с горячностью Анвар Нуриевич. – Да ты и сама в городе жить не сможешь. Город – махина бездушная, кустики-деревья по линеечке… А здесь – посмотри-ка! – Он распахнул обе створки окна. – Воздух какой волшебный! Лес, поля, река – ведь все свое, родное! А главное – люди. Некоторые… – он помолчал, подбирая слова, – …некоторые пропадут без тебя, Эльза.

Эльза удивленно взглянула на председателя – шутит, что ли? Но нет. Анвар, казалось, говорил вполне серьезно. Вот только уговоров и слова «останься» она ждала совсем от другого человека…

Но их не было.

Заглянувший было в контору Нур, заметив Эльзу, нахмурился и сразу прикрыл за собой дверь, не решившись войти.

– Не осиротеет без меня колхоз! – звонко сказала она, выпрямляясь. – У колхоза вон новые руки появились в телятнике, быстрые да проворные. Нет, Анвар Нуриевич, и не уговаривайте. Не пропадет без меня никто – будут все жить как жили. А я… Слишком долго жила я пустыми надеждами. Пустоту в душе работой заполнять пыталась. Не вышло. Пришла пора и о себе подумать.

– Да ты подумала ли, что ты делаешь, Эльза? Тут ты сама себе хозяйка – дом свой есть, огород, баня! Хозяйство большое! А там чего? Приживалкой жить у сестры родной? Чужих детей в люльке качать?! Думаешь, благодарны они тебе будут? Или надеешься, что относиться к тебе будут как к матери родной?!

Анвар осекся вдруг и замолчал. Сам того не ожидая, он задел самое больное место в душе Эльзы. Понял он это лишь тогда, когда по щеке ее одиноко скатилась слеза. Скатилась прозрачной крупной градинкой – и пропала в складках платья.

– Да хоть бы и чужих! – глухо ответила она. – И благодарности мне их потом не надо. Одного хочется мне – возвращаться домой, где меня ждут. Где человеческим теплом веет от стен, духом живым, понимаете? Живым! А не холодом пустых лавок. Испеку каравай хлеба – а есть его некому… Так и лежит по три дня, черствеет – одной много не съесть…

Анвар Нуриевич молчал. В глубине души он понимал терзания этой прекрасной женщины. Знал он, не понаслышке знал, как беззаветно любила она своего Нура. Как ждала его всю жизнь – до сих пор ждала!

Не раз и не два пытался он убедить его пересмотреть свое решение:

– Ведь тебя она ждет, тебя. И замуж потому не выходит, как не понимаешь ты?

– Пусть не ждет! Никто не просит ее ждать! – зло отвечал Нур. В глазах его, таких веселых и смешливых до Великой Отечественной, теперь навсегда застыла черная тоска. Он почернел лицом, осунулся, но… все это время не сделал ни единой попытки прийти к Эльзе. Напрасно клялась она, что любит его, несмотря на увечье, напрасно убивалась и плакала. Он был неумолим. Заметив издали ее хрупкую фигурку, спешил перейти на другую сторону улицы. Избегал смотреть в глаза. И даже срывался на грубость, если она становилась слишком навязчивой. Эльза плакала и уходила.

– Да ведь любит она тебя, – увещевал председатель.

– Не меня она любит, Нуриич! Не меня, а того молодого парня, которого на фронт провожала. Которому письма писала. Которого ждала с победой. И не дождалась! Нет того парня больше! – Нур говорил горько, безнадежно. – Не дождалась. Сгинул там парень этот, в кровавом бою где-то под Польшей. А домой вернулся калека – чужой ей человек, сломленный и… уже никому не нужный. И не надо меня жалеть! Оставьте вы все меня в покое! Уйдите со своей жалостью! – срывался он на крик и кричал так отчаянно, словно молил о неведомой ему самому помощи.

Знакомые, обиженные в лучших своих порывах, понемногу отворачивались от него. Люди вообще часто ждут благодарностей за свои благодеяния – правда, особо не разбираются, нужны ли эти благодеяния кому-то, кроме них самих.

– Что ж, ладно. – Анвар Нуриевич остановился перед Эльзой, взглянул пронзительно в наполненные слезами глаза. – Эхма, не хотел отпускать тебя, да, видно, придется. За домом пригляжу, не волнуйся. И это… Возвращайся в родные края, если вдруг там у тебя не срастется. Не забывай нас, пиши!

– Не забуду! – Эльза порывисто и крепко обняла Анвара Нуриевича, уткнулась ему в пропахший машинным маслом лацкан черного пиджака. – Я еще раз приеду – как покупателей для дома найду… Спасибо вам за все. И вот еще что, Анвар Нуриевич… Просьба у меня к вам!

– Говори, Эльза!

– Передайте это вашему учетчику! – Она вложила в раскрытую ладонь председателя белый платок и, прежде чем Анвар успел спросить что-либо, выскочила из конторы, всхлипывая. Дверь за ней тяжело захлопнулась.

– У тебя взгляд собаки, покинутой своим хозяином, – заметил председатель, усаживаясь на ступеньки рядом с учетчиком. – На, возьми. Просила тебе передать.

Нур молча взял платок и развернул. На белом полотне синими толстыми нитками были вышиты два влюбленных голубка. Внизу теми же коротенькими прямыми стежками была вышита надпись «Нур – Эльза. Июнь, 1941».

Глава 55

Ягод-то, ягод в этом году! Просто море!

Доярки, улучив минутку, собирали на горе Острой землянику. Деревушка и колхозные поля хорошо просматривались отсюда. Внизу широкой блестящей лентой серебрилась река.

Ягод и в самом деле уродилось много. Крупные спелые земляничины сами рвались в руки и были на ощупь горячими, пропитанными солнцем.

– Ш-ш-ш! – прервала вдруг свою товарку другая доярка. – Слышите, девоньки? Что это за звук такой, а?

Женщины прислушались, задрав головы к небу. В воздухе был отчетливо слышен приближающийся мерный гул.

– Может, трактор? Или кукурузник? – неуверенно спросила одна из доярок, пытаясь определить источник таинственного шума.

Звук тем временем усиливался. Монотонное «Бззз» раздавалось где-то уже совсем близко.

– Ты глянь-ка! – ахнула вдруг другая. – Да это же пчелы! Сидите тихо и не шевелитесь! Авось не заметят!

Безоблачное синее небо над головами женщин в одну секунду почернело от множества насекомых. Раздраженно гудя, пчелы густым темным облачком полетели в долину – туда, где пасся колхозный табун.

– Пронесло, не заметили! – обрадовались некоторые.

– Нас-то не заметили, – сказала одна, – а вот на лошадей сейчас накинутся! Как бы беды не вышло. Помните, как у Касима лошадь погибла от укусов?

Черное облачко, долетев благополучно до табуна, вдруг «лопнуло» в воздухе и разлетелось вокруг тысячей и тысячей взбешенных пчел. До доярок донеслось всполошенное ржание.

– Девочки, что делать-то?!

– А Мансаф на месте или спит, как всегда?

Конюх Мансаф, приставленный следить за колхозными лошадьми, не отличался большим усердием и трудолюбием – этот факт в деревне был известен всем.

Местные лошади были спокойными и покладистыми, поэтому летом он частенько отпускал их на вольный выпас. Сам конюх при этом отлеживался в теньке своей телеги, потягивая из крынки ледяной айран. А иногда и вовсе уходил домой, крикнув всегда готовому услужить учетчику: «Пригляди тут, я скоро».

– Надо предупредить всех! Ты, Мадина, беги в деревню за Мансафом, а мы за подмогой в колхоз!

– Ну Мансаф, ну работничек! Ведь сколько раз твердили: «Не бросай лошадей одних, мало ли что случиться может».

– К реке гоните их, девочки! Пчелы в воде не тронут!

И позабыв о ягодах, женщины кинулись врассыпную. Полянка опустела, и лишь примятая трава напоминала о том, что здесь секунду назад были люди.

Никто не знал, было ли случившееся неудачным стечением обстоятельств или же было специально подстроено. Кто-то сказал бы, что все это было предопределено Всевышним и записано заранее в книгу Судеб. Многие кричали: «Нур, уходи оттуда!» – хотя всем собравшимся было очевидно, что он не слышит. Кто-то жалел пострадавшего и говорил: «За что же человеку жизнь такая собачья досталась?»

Были и те, кто говорил, будто Нур, потеряв всякий смысл жизни после отъезда Эльзы, сам лег под копыта взбешенных лошадей…

Молчал лишь один председатель.

Именно он, рискуя своей жизнью, прорвался через поднявшихся на дыбы скакунов к лежащему на земле другу.

Нур лежал ничком на траве. Вокруг него гарцевали тяжелые копыта. Перепуганные кони метались из стороны в сторону, обезумев от пчелиных укусов. Глаза их были налиты кровью, они дико и испуганно ржали. Одна из лошадей лежала на боку, и голова ее была густо облеплена смертоносным черным облаком.

Чудом не получив удара копытом в лоб, председатель добрался до учетчика и перевернул его на спину. Лицо его было раздутым от пчелиных укусов, глаза превратились в узенькие щелочки, ладони напоминали пуховые подушки и отказывались сгибаться…

– Друг, ты меня слышишь? – склонился над ним Анвар Нуриевич.

Нур сделал усилие и попытался открыть глаза.

– Оставь… меня тут, – прохрипел он перед тем, как потерять сознание. – Не хочу жить. Оставь.

– Эй, парни! Гоните лошадей к водопою! – крикнул председатель, поднимая Нура. – Эхма! Давай, брат, держись за меня. С ветерком домчу. Только бы врач на месте был…

Алия возилась в телятнике, когда на улице раздался оглушительный женский визг. Удивленная, она выглянула наружу и увидела бегущую к ней навстречу доярку. Та вела себя более чем странно: визжала, размахивая над головой платком и руками, словно отбивалась от кого-то.

– Пчелы роятся! – выкрикнула она, пробегая мимо Алии и прячась в глубине телятника. – На лошадей накинулись! А Мансафа-то и нет там, всей деревней его ищут! А лошади взбесились просто! Все наши туда побежали… Ай-яяй!

– Не маши руками, ты их сердишь только! – посоветовала Алия. – А вообще не бойся. Пчелиные укусы даже полезны!

Продолжая кружить на месте, женщина еще раз взвизгнула, затем села на корточки и натянула на голову собственный подол.

– Может, оно и так, – донеслось из-под подола. – Только у некоторых на пчелиные укусы аллергия бывает! Ой, уморили! Ой, моченьки моей больше нет бежать! Звери, а не пчелы! Гнали меня от самого поля!

– У тебя есть аллергия? – спросила Алия, чтобы поддержать разговор.

– У меня-то нет. А вот у Нура, похоже, есть – весь распух. Его в ФАП повезли, да только у фельдшера уколов нужных не оказалось – в район надо ехать. Не довезут, наверно. Помрет в дороге, – добавила она равнодушно.

Алия потрясенно молчала – до нее доходил смысл сказанного.

– Так что же ты сразу не сказала про Нура! – возмутилась она наконец. – Говори, где они сейчас! У меня есть уколы! У меня все необходимое есть!

– Да кто их знает! – доярка с опаской выглянула из-под подола, огляделась по сторонам. – Кажись, улетели. Звери, а не пчелы! Четыре раза укусили, и все в лицо! Как я завтра работать-то буду? Собаки просто!

Алия, махнув рукой, выскочила из телятника. На улице послышался ее крик:

– Венер, ты в деревню? Довези до конторы! Мне председателя надо найти!

Глава 56

– Кто у вас сегодня в рейс на Уфу выезжает? Рим? Ага, ясно… Двухчасовым, да? Отлично. У меня просьба к тебе тогда. Личного характера, кхе-кхе. Передай Риму, чтобы у развилки нашей не останавливался. Да, даже если люди будут – пусть проезжает мимо. Надо. Я же тебе говорю: на-до! Считай, вопрос жизни и смерти. Скажи – «Нуриевич лично просил». Да, да, так и передай! Ну бывай, спасибо тебе…

Не имей сто рублей… Анвар Нуриевич был одним из тех людей, которые решали многочисленные вопросы при помощи пухлой телефонной книжки. Сегодня, правда, просьба его была не совсем обычной, и он сам был не до конца уверен, что поступает правильно.

Он посмотрел в окно. Вдалеке на автобусной остановке маячила тоненькая фигурка в голубом платочке с чемоданом. Что скажет ему Эльза, когда рейсовый автобус, наплевав на ее вытянутую руку, проедет мимо? Что ж, пусть

Но с другой стороны… Кто дал ему право распоряжаться чужой судьбой? Лезть в чужую душу в грубых сапогах, вламываться в дом, куда его не звали? Нет, надо перезвонить в райцентр и отменить свою просьбу…

Анвар Нуриевич снова потянулся к телефону, но позвонить не успел. До его ушей донеслись женские крики. Вскочив, он бросился к окну и увидел, как к конторе бежит доярка Фануза. Влетев в контору, она захлопнула дверь так, словно за ней гнались демоны из ада, и, едва отдышавшись, выпалила:

– Ой, Нуриевич, скорее машину заводи! Там такое случилось, такое…

Телефонная трубка, издавая короткие гудки, осталась лежать на столе. А вдалеке на автобусной остановке Эльза продолжала ждать рейсовый автобус.

За одну минуту можно успеть многое. Отменить поездку – и узнать потом, что она стала бы последней. Исправить ошибку, попросив прощения. Признаться дорогому человеку в любви.

Многое можно успеть за минуту. Кто-то проводит ее с толком, кто-то – не знает ей цены и полагается на волю Случая. Одна случайность влечет за собой другую, а вместе они складываются в жизненные обстоятельства. В личный рисунок судьбы.

И минута, всего одна минута начинает значить так много – но лишь тогда, когда понимаешь, как быстротечна жизнь…

– Дайте тазик!

Это были первые слова Нура после того, как он очнулся в машине председателя. На лицо его вновь возвращались краски. Лоб покрылся крупными бисеринками пота. И самое главное: исчез страшный предвестник близкого конца – синий треугольник вокруг носа и рта.

– Ты как, друг? – председатель внимательно вгляделся в лицо учетчика. – Не болит ничего?

– Не, – Нур принял вертикальное положение и с наслаждением вдохнул свежий воздух – окна и двери машины были открыты нараспашку. – Голова только кружится. И тошнит. А лошади где?

– К реке погнали, – крякнул недовольно председатель, меняясь в лице. – Эхма, какие уж тут лошади! Спасибо скажи, что жив остался!

– Спасибо, Нуриевич! – тоскливо ответил Нур, переводя взгляд на Алию с пустыми ампулами в руках. – И тебе, Алия, спасибо. Думал, так и помру там, под копытами.

– Так ты и просил тебя там оставить! Не в себе был, что ли? Ладно, хоть уколы у человека нашлись! А если бы нет?!

Нур тяжело вздохнул и ничего не ответил. Алия пощупала его пульс, внимательно посмотрела в глаза и, заметно успокоившись, сказала:

– У меня аптечка всегда при себе. Уже много лет не могу иначе: сначала для мужа носила лекарства, потом боялась новых приступов у сына. С аптечкой мне спокойнее. А вам, Нур, сейчас покой нужен полный. Покой, тепло и обильное сладкое питье. Пойдете домой – выпейте сладкий чай и ложитесь спать.

– Успеет домой еще, – заметил Анвар Нуриевич недовольно, закрывая двери «газика» и заводя мотор, – рабочий день не окончен.

– Анвар Нуриевич, ему нельзя… – начала было Алия, но председатель незаметно подмигнул ей.

– Дело у него есть одно незавершенное! – сказал он, набирая скорость. – Сколько лет уж ждет его, дело это несчастное. Может, хоть сегодня дождется!

– Так ведь уехала она, – Нур, не поверив словам председателя, чуть подался вперед. От волнения он не замечал, что почти кричит. – Уехала ведь она в город, разве нет?!

– Может, и уехала. А может быть, и нет, – загадочно произнес Анвар, улыбаясь.

– Все равно, она меня видеть не захочет. Она даже не посмотрела на меня, когда уходила. И платок этот… Я же не знал, что она… Я же думал, я… – голос его сорвался, не найдя нужных слов. – Все равно не простит, – добавил он отрешенно.

– Эхма, чисто дети малые! – упрекнул председатель, выруливая с проселочной дороги. – Всему учить надо, везде за ручку водить. Как же, гордые все! – И тут же добавил изменившимся голосом: – Простит – не простит, это не твое дело. Твое – сказать ей, как она нужна тебе. Что жизнь тебе без нее не мила, понимаешь? Чтобы вот как… – он покосился в сторону Алии, постучал себе кулаком в грудь, – сказать надо, что на сердце у тебя лежит, понимаешь? А там уж ее дело. А ты: «Простит – не простит». Эх, молодежь, не о том думаешь!

Он одобряюще улыбнулся в зеркало заднего вида и тут же зашумел, вспомнив о нерадивом конюхе:

– А Мансаф у меня еще попляшет, работничек этакий! Человека чуть не угробил! Лошадей чудом спасли – а если бы нет? Как бы я потом перед районом отчитывался? Моя же первая голова и полетела бы! Ведь сколько раз твердили ему: не бросай лошадей одних – нет!.. – председатель лихо подкатил к автобусной остановке, – …он все свое, знай: «У меня лошади спокойные, не разбредутся». Ну? – председатель повернулся лицом к Нуру: – Выходи. Не меня же она тут ждет битый час…

За одну минуту можно успеть многое. Исправить ошибку прошлого. Сделать шаг в светлое завтра. Признаться другому человеку в любви. Впрочем, иногда одной молчаливой секунды бывает достаточно, чтобы рассказать человеку о своих чувствах.

А иногда не хватит и целой жизни!

Глава 57

Анвар подождал, пока дверь за Алией захлопнется. Осторожно, будто бабочка крылом, коснулся ладонью своей щеки – того самого места, куда она прижалась своим лицом. И сидел так в конторе до самых сумерек.

Когда смолкли на улице песни ребят и веселый смех, а в окна конторы заглянула густая синь надвигающейся летней ночи, председатель накинул на плечи пиджак и вышел на воздух.

Он прошел по центральной улице, с удовольствием чувствуя, как на смену дневному зною приходит мятная вечерняя прохлада. В домах зажигали свет, и на улицу падали длинные желтые тени. День был тяжелым. Ни о чем не думая, он просто шел, глядя перед собой. Ноги сами вынесли его к дому Алии.

В избе гремели посудой, были слышны смех и женские задорные голоса. С запозданием вспомнил Анвар, что Эндже с детьми тоже живут пока здесь. Желание войти и увидеть ее было таким острым, что он уже взялся за железную круглую ручку на воротах.

За забором завозилась и глухо заворчала собака. Ворота были крепко заперты на ночь.

– Дур-рак! – шепотом обругал он себя зачем-то. Сникнув плечами, повернул к реке, откуда тянуло влажной свежестью и запахом воды.

В темноте воды реки казались совсем черными. За рекой тут и там вспыхивали костерки – сизый дымок от них поднимался столбом к небу. Это сенокосцы ночевали в поле, чтобы с утра, по прохладе, начать косить траву.

«Коси, коса, пока роса», – вспомнилось ему. Журчание воды успокаивало и навевало воспоминания, которые уносили его в далекое прошлое. Река времени текла, не сбавляя своего шага.

Он с опаской заглянул в черную гладь воды, словно надеясь кого-то увидеть там. Силуэт, отразившийся в реке, был громоздким – будто рядом с ним сидел еще кто-то. Он отшатнулся и огляделся по сторонам, вглядываясь в темноту.

– Сания? – неуверенно позвал он. Холодная темнота окутывала его со всех сторон. И молчала.

Давно это было. Вот такой же душный летний вечер стоял тогда. И было Анвару Нуриевичу тогда столько, сколько сейчас молодому инженеру их колхоза, – двадцать пять лет.

Их трудно было увидеть теперь порознь. В сельской библиотеке ли, в клубе ли на танцах, на покосе ли или прополке свеклы – всюду, где могли, они были вместе. Строгие родители Сании с неодобрением смотрели на общение дочери с молодыми людьми, поэтому чаще всего им приходилось скрываться и видеться тайком. Анвар знал – вот та единственная, кто станет его женой.

Свадьбу собирались делать осенью, в конце сентября… Но одним августовским утром Анвар проснулся от женских криков, доносящихся из кухни.

– Сария, не кричи, объясни толком, что случилось! – услышал он испуганный голос матери. И с изумлением понял, что кричит на кухне сейчас мать его возлюбленной.

– Как же, объясню сейчас! Конечно объясню! – кричала, распаляясь все больше, женщина. – Где твой щенок? Дай пройти! Нечего тут закрываться! Зови своего сына сюда! Я его заставлю носом землю рыть – за то что дочь мою унизил и в грязь нашу семью втоптал! О, позор какой, позор!

– Да что случилось?! – взвыла мать. – Перестань кликушничать! Говори, что мой сын натворил? На-ка вот, выпей воды.

Затем послышался звук придвигаемого стула и тяжелые рыдания Сарии. Замерев от ужаса за печкой, объединяющей кухню и маленькую горницу, он ждал ответа.

– Вчера баню топили, – убитым голосом начала Сария. – Ну, сначала мы со стариком, потом дети. Сания самой последней пошла. Она всегда последней ходит – потом стирает долго. Вот я и пошла ей сказать, чтобы полотенца для стирки отнести… – И старуха снова принялась рыдать, повторяя про себя «Ой, позор какой!».

– И что же? – поторопила ее мать Анвара.

– Захожу в баню, смотрю, – Сария тяжело всхлипнула, – а у нее пузо до носа уж доросло! Я так и села! Батюшки мои, думаю, как же это я не заметила?! Спрашиваю – кто? Ну а она сразу говорит: он жениться обещал! Ну так вот! Пусть сегодня же сынок твой сватов ведет! Надобно теперь грех этот прикрыть!

– Анвар! – выкрикнула мать, но он уже и сам, полный решимости, вышел из горницы и встал прямо перед Сарией, глядя ей в глаза.

– Я не знал этого, клянусь вам. Мы собирались пожениться и хотели скоро сообщить, – начал он, но старуха вскочила, вцепилась ему в волосы и потащила за собой из дома. Мать, беспомощно вскидывая руки, бежала рядом:

– Ну зачем же так, Сария? Не надо детей позорить! Мы ведь не отказываемся! Анвар, скажи! Сегодня же отправим сватов, свадьбу сыграем! Да мы только рады будем, давно мечтали о том, что наши семьи когда-нибудь породнятся! Да отпусти же ты!

То ли хватка старухи была железной, то ли Анвар не особенно сопротивлялся, но старуха привела его в дом и втолкнула в комнату на пол. В углу он, оглядевшись, заметил Санию. Она сидела словно тень, опустив голову и не откликнулась, когда он позвал ее.

– Сания, почему ты молчишь, Сания? Скажи мне что-нибудь! Что с тобой, милая моя? Что… что они с тобой сделали?! Вы что с ней сделали?!

Взгляд Сании был пугающе пустым и безучастным. Он тряс ее за плечи, говорил ласковые слова, умолял ответить, плакал и смеялся – она все молчала.

Лишь спустя годы от сестры Сании он узнал, что в ту ночь разгневанный отец сурово наказал дочь, заставив ее до утра молиться и просить прощения за свой грех. С криком «Опозорила меня на всю деревню, как жить мне теперь?» он оттаскал ее за косы, а когда рассвело, сказал: «Иди к тому, от кого нагуляла». Она кинулась ему в ноги – он оттолкнул ее, как собаку, и вышел.

Счастливая и веселая церемония прихода сватов обернулась в доме Мирасовых трагедией и больше походила на похороны. Невеста за все время не вымолвила ни слова и даже ни разу не улыбнулась. Лишь один раз подняла она на Анвара взгляд – полный упрека, как ему показалось, и снова опустила его. Подавленный и ощущавший свою вину, Анвар сидел и слушал разговоры отцов двух семейств. Было много напряжения, недовольств и обвинений в неблагодарности, но сам он был готов вынести все, лишь бы…

В назначенный для свадьбы день, когда столы уже ломились от угощений, а на кухне варился наваристый бульон из разных сортов мяса и пекся сладкий пирог с изюмом и рисом, грянул гром. Невесты не оказалось в комнате. Впрочем, в доме и во дворе ее тоже не было.

Искали Санию три дня и три ночи. Анвар за это время поседел от горя и был готов на все, лишь бы она нашлась живой и здоровой. Но чуда не случилось.

Ее нашли на четвертые сутки. В белом свадебном платье, обтянувшем живот, и в белом же платке. Черты ее прекрасного лица почти не изменились, лишь на лице поселилась навсегда эта ее милая, немного виноватая улыбка.

Такой он ее и запомнил на всю жизнь. И находил знакомые черты в чертах старшей сестры – старой некрасивой Танзили, на которой женился, ощущая перед семейством Мирасовых свою тяжкую вину. Но этот брак никому не смог принести счастья.

– Старик виноват – это из-за него она в реку кинулась, – говорили в деревне. Но такие разговоры не могли, конечно, вернуть Санию.

– Сания! – снова сказал он шепотом, ощущая прикосновение на своей щеке. В порыве ветра четко услышал он нежный девичий смех. Он положил ладонь на траву рядом с собой – трава была теплой, словно там кто-то сидел.

«Дур-рак», – обругал он себя в очередной раз. Тяжело поднявшись, он пошел в сторону дома. Танзиля, наверное, волнуется…

Глава 58

Лизавета изменилась. Похожая на оголодавшую уличную кошку с отчаянным диким взглядом, она так же жадно, как кошка в рыбную голову, цеплялась за Малинина. Идея родить ребенка от любимого превращалась в настоящую идею фикс. Она хитрила. Но Малинин не терял контроля над собой ни на секунду и был чрезвычайно осторожен.

Об этих отношениях знало все поселение. Лизавете завидовали, ее осуждали, в глаза и за глаза награждали не самыми лестными эпитетами – ей было все безразлично. Даже письма матери не вызывали в ней прежней досады.

«Пропала ты совсем, Лизавета, не пишешь матери ничего. Обижаешься, наверно, за мои слова. А ведь я тебе добра всегда хотела. Чтобы вы все – и ты, и Никитка, и Юрочка с семьей, – чтобы все жили хорошо и достойно. Чтобы не хуже других. Я ли тебе не говорила, что выше головы своей не прыгнешь? Атаперичачего вышло? Хорошо вышло разве? И сама в неволе, и брата туда же затянула!»

Закусив губу, Лизавета читала материнское письмо. Пару месяцев она ничего не отвечала матери и даже совсем не думала о ней. Строки эти, написанные неровным птичьим почерком с угловатыми буквами, она знала наизусть – слова, как правило, были одни и те же.

Вот только поверх набивших оскомину слов тянулись сегодня черные каракули. Стараясь быть сдержанной, Катерина Ивановна зачеркнула часть написанного, но Лизавета, прижимая лист к оконному стеклу, разобрала все до последнего слова.

«…Уж

Полную сумку гостинцев накупила: пряников, конфет с печеньем,мармалату. Никитке в подарок книжку купила красочную – ну, думаю, обрадую мальца. Носки ему тепленькие связала из козочки. Мама!.. Голова моя в городе сразу кругом пошла: машин-то, людей-то столько, господи, – как муравьев в муравейнике! И как они все в своих городах живут? Деревья по линеечке высажены, цветочки все такие культурные. Мало жизни во всем этом, Лизавета. Не дышится в городе полной грудью, как привыкла я.

И люди странные какие-то. Не здороваются, все бегут куда-то сломя голову, чуть ли не спотыкаются. Подрастерялась ямалехо —я ведь, кроме как Юркиного дома, и не знаю в этом городе ничего. Спасибо, на вокзале люди добрые нашлись. Они и научили, подсказали, куда идти. С вокзалу натранваедо самого их дома доехала.

Ну, думаю, слава тебе господи, доехала, внучка своего увижу родненького. А только Георгий меня в дом не пустил. У нас, говорит, маленький скоро будет, нечего тут ходить, инфекцию разносить.

Я заголосила было, что он с родной бабкой мальцу видеться не дает. А он мне сурово так говорит: «Катерина, – говорит, – Ивановна. Мать его биологическая, Лизавета, отказалась от ребенка – поэтому вы больше себя родней можете не считать. Вы, – еще говорит, – не беспокойтесь, мальчик живет в хороших условиях и ни в чем не нуждается». Вот прямо так и сказал. Не нужно, говорит, приходить сюда и травмировать его психику – он еще якобы от истории с матерью не отошел. Плачет по ночам будто.

Я говорю: «Конечно плачет. Поди, скучает по мамке-то и бабушке». А он весь скривился так и говорит: «Лизавету с большой натяжкой можно было назвать хорошей матерью. Да и от вас несколько месяцев ни слуху ни духу не было. Что же так поздно о внуке родном вспомнили?»

Ну я уж хотела ему объяснить, что пожар у нас случился, а потом думаю – а зачем? Вот тут прям, на грязном пороге, и рассказывать ему о жизни своей горемычной? Да поймет он разве, бессердечный этот, разве пожалеет?

Стою с сумками этими, плачу. Глаз поднять не могу. А тут Никитка неожиданно сам выскакивает.

«Папка, – кричит, – Лара просила, чтобы ты дверь закрыл – дует». А как увидел меня – обомлел. Слова вымолвить не может. Стоит и смотрит на меня, а я – на него. «Никитушка, – говорю, – не признал меня ли ты, че ли?»

А он возьми да и спроси: «Ты с мамой приехала, бабуля?» Признал, значит. Обняла я его крепко и заплакала. Прямо там же, на пороге, приголубила, подарки вручила и уходить уж было собралась, да куда там! Вцепился в меня. «Бабуля, – кричит, – скажи маме, что скучаю я, пусть приедет». Не хотел отпускать меня, да Георгий насильно его руки разжал и в дом увел плачущего. И дверь закрыл. Даже гостинцев моих не взял.

А мне сказал напоследок: «Прощайте, Катерина Ивановна. Уж простите, что чаем не угостил – видите, ребенок нервничает. Дорогу сюда забудьте, иначе мне придется квартиру разменивать. Уходите, говорит, нам здесь сквозняков не надо».

Ну я и ушла. Все пакеты со сладостями и подарки там и оставила под порогом – уж сил не было обратно тащить. Обратно к Лидии поехала. И всю дорогу сердце у меня разрывалось. Что же это делается, Лизавета? Разве виданное это дело, чтобы родной ребенок у чужих в семье рос? Ведь он этому Георгию никто, хоть и папкой зовет его.

Жду ответной весточки от тебя, Лизонька. Здоровье у меня уже не ахти какое, подводит. Давление скачет по утрам, сердце не на месте – все об вас, деточках своих родимых, думаю. Разбросало кого куда – не знаю, свидимся ли или так и помру на чужой стороне?

А по ночам, Лизавета, мне наш старый дом снится. Тополь у крыльца ветками качает. Войти бы сейчас в дом – там портреты ваши со стены на меня глядят. Да только все в пожаре сгорело – и портреты, и вещи. А тополь спилили до основания – он тоже в огне пострадал. Эх, вернуться бы сейчас туда, на свою землю – и силы будто бы найдутся, и здоровье вернется. И вы все рядом будете.

Лида-то ничего не говорит мне. Мол, живи, с тобой веселее. Да я-то знаю, что к одиночеству она привыкла за всю жизнь – тяжко ей, наверно, со мной. Жила сама себе хозяйкой. У нее ведь дома свои порядки, Лизавета. И тяжко мне очень – в чужом доме приживалкой живу.

А тут Клаву недавно в райцентре видела, когда за гостинцами ездила. Онитаперичатам живут –фатеркуим дали отдельную с удобствами. И Котька не пьет больше – ни-ни! За ум взялся, говорит! Игрушки делает детям и мебель из дерева собирает. Так что все у них наладилось, все слава богу.

Клавдя и предложила мне денег в долг дать немного – чтобы я домик маленький застроила на своем участке и баньку-землянку. Может, чует вину за пожар-то, хоть Котька и отпирается. «Поможем, Ивановна, – говорит, – чем можем». А только денег нет у меня, Лизавета. Все сбережения в огне сгорели, а с пенсии своей откладывать не получается. Три тысячи рублей надо для начала – а где ж их взять? И помочь некому. Спасибо Клавде, она за участком нашим присматривает и картошку там растит. Осенью привезти обещалась.

Пиши, Лизавета, не пропадай. Благослови тебя Господь и наставь на ум истинный. Я тебе иконку бумажную в письмо вложу – ты носи ее при себе в одежах. Пусть сил она тебе придает.

Прощаюсь. Твоя мать Катерина Ивановна Коломийцева».

Письмо это Лизавета перечитала два раза. Встреча бабушки и внука так живо предстала в ее сознании, словно она сама была там, на пороге квартиры Георгия, и наблюдала за всем со стороны. И мальчишку этого – он представлялся ей почему-то худым и оборванным – хотелось прижать к себе и, гладя по голове, шептать: «Теперь я с тобой, сыночек. Я никуда больше от тебя не уйду». Решив со следующего месяца собирать деньги для матери и успокоив немного едкий голос совести, Лизавета отправилась к лейтенанту. Засыпая на его широком плече, Лизавета прижимала ладони к плоскому животу и молилась о том, чтобы Бог послал ей ребеночка – точную копию Малинина, принадлежащую по праву ей, ей одной! Ребенок этот стал бы оправданием ее жизни…

В душе ее, несмотря на отчаянную, всепоглощающую любовь к лейтенанту, жила пустота. Еще молодое тело ее хранило следы тех абортов, что сделала она от Георгия. Ах, если бы рядом была Варвара – та самая травница, умевшая заговаривать боль и шептавшая лечебные заговоры! Она бы уж помогла ее горю, сумела бы заговорить бесплодие. Горькое осознание того, что она, Лиза, сама отрезала себе путь к счастью, мучило ее по ночам, не давая спокойно спать. Но Лизавета знала – сдаваться и отчаиваться еще слишком рано.

Глава 59

Посреди ночи Танзиля вдруг проснулась, словно от нехватки воздуха. Снова этот сон! Погибшая сестра

Как бы хотела Танзиля перестать видеть сны! Что только ни делала она, чтобы не просыпаться в ужасе от реальности этих видений: истязала себя днем физической работой, чтобы спалось крепче; оставляла на ночь открытым небольшое окно; укладывалась только на правый бок, а не на спину; шептала на сон грядущий молитвы – все было напрасно. Сания неизменно приходила к ней. В длинном белом одеянии сестра осуждающе указывала на нее, Танзилю, рукой и шептала из-под скрывавшего лицо платка: «Это ты, я знаю, это ты!» Просыпалась Танзиля всегда на том месте, когда Сания тянула к ней свои длинные ледяные руки, чтобы обнять…

Легкие шторы на восточном окне уже пропускали молочно-голубоватый свет – близился час рассвета. Пытаясь унять дрожь бешено колотившегося сердца, Танзиля пошарила рукой вокруг себя и нахмурилась: Анвара не было рядом.

Танзиля на цыпочках прокралась на веранду. Свежий ночной воздух беспрепятственно проникал через распахнутую дверь в дом. Железная кровать на веранде была пуста. Неужели?..

Муж спал на улице у дома, на узенькой деревянной скамье, под перемигивающимися звездами. С облегчением переведя дух, Танзиля потрясла мужа за плечо:

– Анвар! Вставай! Иди в дом!

Бурча себе что-то спросонья под нос, Анвар тяжело поднялся и поплелся в спальню. Слегка успокоившись, Танзиля прилегла рядом и попыталась уснуть, но сон больше не шел к ней. Так и лежала она, прислушиваясь к сопению супруга и думая о своем. Но, хоть и лежал Анвар рядом, сердце его, мысли и душа были больше недосягаемы для нее…

В пору сенокоса ее веселый муж становился угрюмым и нелюдимым. Он сторонился гостей, бывавших в их доме, словно тяготился их общением. Но вот спать отдельно от супруги – такого Танзиля не могла припомнить даже после самой крупной ссоры. Все переменилось в этом году, когда в их деревню переселилась эта змея.

Целыми днями пропадал Анвар на работе. А вечером за ужином рассказывал менявшейся в лице Танзиле о том, какая умница эта новенькая приезжая девушка. Как спорится у ней в руках любая работа, как ловко она справляется со своими обязанностями – сначала с телятами на ферме, а теперь и с пациентами.

И не было в его глазах ни тени грусти, когда он взахлеб рассказывал об этой лицемерке! Напротив, глаза его сияли восторженным ярким блеском. Старался, ох как старался Анвар, чтобы и супруга его сумела разглядеть эту девушку. Разглядеть, увидеть, подружиться.

Однако Танзиля не спешила проникаться его рассказами и не торопилась распахивать объятия для приезжей. Напротив, старалась она очернить ее, подметить личную выгоду и злой умысел в каждом ее поступке. Со временем Анвар вообще перестал надеяться на понимание и поддержку Танзили и, деликатно обходя стороной имя Алии, вообще перестал рассказывать Танзиле о делах колхоза.

Танзиля узнавала обо всем от словоохотливых соседок. Во время обеденного или вечернего чая она, прихватив половину свежеиспеченного пирога с творогом и курагой или тарелку с чак-чаком, шла в гости к «подругам».

– Ну, скоро и зайцы из леса людей лечить будут, – подначивала она соседей, сворачивая на свою излюбленную тему. – Раз уж простая телятница теперь в белом халате сидит!

– Вроде училась она, – слышались в ответ робкие голоса – возражать Танзиле было себе дороже.

– Училась! Что же не пригодилась там, где училась? Зачем сюда приехала? – гнула свое Танзиля. – Люди вон все в город рвутся, а эту что сюда привело? Нет, тут что-то нечисто, скажу я вам! Это Анвара моего лицемерка эта может вокруг пальца обвести, но не меня! Не просто так она здесь очутилась! И я выясню, чего бы мне это ни стоило!

– Зря ты так, Танзиля, – не умела смолчать Раиля. – Хорошо работает она, старушки довольны – внимательная очень, говорят. Не грубит, как фельдшер наш, – вот от него точно доброго отношения не дождешься. А уж уколы ставит – и не чувствуешь ничего…

Танзиля презрительно посмотрела на говорившую.

– В тихом омуте черти водятся! – зловеще сказала она. – Очаровала она вас всех тут, как я погляжу. Ладно, посмотрим, что запоете, когда я на чистую воду ее выведу. А как она училась, еще проверить нужно!

И она, не допив чаю, ушла, громко хлопнув дверью напоследок. Сидевшие за столом женщины с улыбкой переглянулись.

– Чувствует Танзиля, что Анвар ее на сторону посматривает! – ехидно заметила Раиля. – Тут уж кому понравится, что муж красивой да молодой увлекся? Конечно, очернить теперь хочет ее.

– Она на прошлой неделе у старух, которые из ФАПа выходили, все выведывала, – рассмеялась Ямиля, – Говорила им в открытую: «Если плохо приняли – не надо терпеть, надо председателю рассказать».

– И что, пошел кто-нибудь?

– Да Зульфия, говорят, ходила – у нее с Алией свои счеты. Как же, та без невестки ее оставила – теперь самой приходится и сына взрослого кормить, и обстирывать, и самой свои подштанники грязные стирать!

– А Энджениса-то что, не собирается возвращаться?

– Нет, куда там! Бедняжка, натерпелась-то она сколько с этим Фаритом. Говорит, хоть человеком себя теперь чувствует! А Зульфие полезно с Фаритом пожить. Может, невестку ценить начнет!

– Ой, девочки, вы же еще главного не знаете! Он теперь у матери пенсию отнимает – мне Сария рассказала, – выдала шокирующую новость Раиля, и кумушки, поближе склонив головы друг к другу, принялись сладострастно и самозабвенно сплетничать.

Энджениса и в самом деле впервые в жизни почувствовала себя человеком – у нее появилась ответственная работа. По инициативе Алии и еще пары молодых матерей в деревне в здании старенького клуба появился детский садик. Точнее, это была всего лишь комната, в которой рядком стояли с десяток маленьких кроваток, но тем не менее молодые мамы, уходя на работу в колхоз, теперь могли быть спокойны – их дети были под присмотром Эндже.

Необходимость появления такой комнаты объяснялась очень просто – одним прекрасным летним вечером в ФАП привезли полуторагодовалого Марата, перепачканного кровью. Выяснилось, что мать, уходя на работу, оставила ребенку бутылочку с молоком, а чтобы он никуда не уполз из дому, привязала ножку к столу.

Составляя совместные письма в районную администрацию, Алия с Анваром добились обустройства сельского клуба. Отучившийся на специальных курсах в районе Нур теперь работал киномехаником, а на должность учетчика нашли другого человека.

В пришкольной библиотеке, к большому удовольствию тети Флюры, появились новые книги. У конторы были разбиты большие аккуратные клумбы с цветами.

А помолодевшая на глазах Эльза как-то призналась Алие, что хотела бы родить ребеночка. Но боится, что люди осудят и не поймут.

– Все-таки в возрасте мы уже оба, – пряча глаза, тихо говорила она. – Да и Нур – не самый здоровый в мире человек. Что люди скажут?

– Люди в любом случае что-то скажут, – мягко ответила Алия. – Не стоит пытаться всем угодить – так можно и жизнь прожить с оглядкой на других. Ты абсолютно здорова…

Не всем в деревне было по душе появление Алии, далеко не всем. Мать Фарита, Зульфия, проклинала ее за то, что та сбила с толку ее благочестивую невестку и лишила детей родного отца. Фарит поджидал удобного момента, чтобы проучить «эту негодницу». Но дальше проклятий и громких слов у этих двоих дело не продвигалось. В отличие от Танзили…

– Эй, Раиля, нет писем для меня? – окликнула она почтальона, появляясь на почте в тот момент,

– Да нет вроде, еще не смотрела, – отозвалась та, перебирая бумаги у окошка.

– Я посмотрю сама. Письмо жду из города, – и с этими словами Танзиля принялась перебирать беленькие конверты. Спустя пару минут она со вздохом вернула стопку писем Раиле: – Нет, для меня ничего.

– Ну ладно, еще придет, не дошло, значит! – утешила ее Раиля, перехватывая на ходу сумку и укладывая в нее письма и газеты. – Пойду я, работы много сегодня.

– Ступай, – вымолвила Танзиля, пряча ладонь в кулак и боясь только одного – как бы не стерлись буквы, написанные на ладони синей шариковой ручкой. Путь ее теперь лежал в библиотеку…

Колхозное собрание было в самом разгаре. Сенокос в этом году был успешным, и работники с удовольствием отчитывались о результатах. После речи председателя говорил механизатор – техника нуждалась в ремонте.

– Товарищи, на повестке дня есть еще один вопрос, – в тот момент, когда прозвучали эти слова, дверь в контору отворилась и в комнату поспешно вошла запыхавшаяся Танзиля. Вид у нее был торжествующим.

Она уверенно прошла к сцене и остановилась перед председателем.

– Садись, садись, Танзиля! – послышался со всех сторон шепот, но Танзиля жестом приказала всем молчать. Она прокашлялась и вытащила из кармана листок.

– Товарищи, – начала она срывающимся голосом, – на севере нашей необъятной Родины находится глухой таежный лес. Рядом с ним тянется железнодорожный тупик. До ближайшего города отсюда – километров тридцать. Здесь живут осужденные.

Присутствующие смотрели на Танзилю – кто удивленно, кто с интересом.

– Зачем ты нам это рассказываешь? – не выдержал председатель. – Танзиля, иди домой, не позорь меня!

– Я, уважаемый Анвар Нуриевич, своим поведением и своей прошлой жизнью никогда вас не позорила! – твердо сказала Танзиля, отыскивая глазами в зале Алию. – Я та, кем представляюсь: жена председателя, Юсупова Танзиля, библиотекарь в прошлом. Все вы меня хорошо знаете, знаете и моего мужа. У нас от вас секретов нет. Но в зале этом есть та, которая скрывает от всех свое прошлое. Свое постыдное прошлое она прячет потому, что боится. И правильно боится – нигде в мире не будут доверять врачу, муж которой – тяжкий преступник. Скажите, вы бы хотели, чтобы вас и ваших детей лечила жена уголовника?

– Что ты несешь, Танзиля? Прекрати немедленно!

– Нет, пусть говорит! – раздались два-три уверенных голоса. Множество удивленных взглядов обратилось в сторону Алии.

– Все мы с вами – честные люди! – продолжала Танзиля. Ее голос крепчал с каждым словом. – Доходов больших не имеем, а какие имеем – не скрываем от нашего государства. Роскоши и богатства не собираем – людям нашей веры такое ни к чему… Душа – вот и все, что есть у нас из нашего богатства!

– Говори яснее! – поторопили ее. Танзиля перевела дух и продолжала:

– Мы – честные люди. И хотим, чтобы среди нас все люди были теми, за кого себя выдают. Но мы слишком поторопились и назначили на ответственную должность человека, о прошлом которого не знаем ничего. Вот она! Это наш новый работник ФАПа! Покажись нам! Встань! – приказала она Алие. Та молча повиновалась.

– Она, – Танзиля ткнула в нее пальцем, – скрывает ото всех мужа-уголовника. Она уехала из города, чтобы укрыться здесь, чтобы скрыть здесь свой позор! Она – жена уголовника! Жена человека, занимавшегося махинациями и спекуляцией! Возможно, она и сама спекулянтка! Иначе зачем ей было бежать из города?! Вот кого ты пригрел у себя на груди! Жену уголовника! Детей уголовника! Спекулянтских выкормышей! Это позор! – торжествующе повернулась она к Анвару.

«Скрыть свой позор», «скрыть свой позор», – зазвенело в ушах у Алии. Она зажала уши руками и тяжело опустилась на стул, не в силах оправдываться и объяснять.

«Скрыть свой позор», «скрыть свой позор»… Где-то уже раньше Анвар слышал эти же самые слова. Он в ужасе уставился на жену – рот Танзили был перекошен от гнева, колкие глаза светились радостной злобой. «Мы должны скрыть этот позор, Анвар», «Это позор, позор…»

«С каких это пор дети стали позором?» – хотелось крикнуть Анвару.

Еще никогда он не был так близок к разгадке своей судьбоносной потери.

Глава 60

Замуж Танзилю брать не торопился никто – к великому огорчению родителей. Некрасивая, с крупными чертами лица девушка не привлекала внимания молодых людей. А ее грубый голос и манера ходить как мужчина, широко расставив ноги, служили предметом всеобщих шуток в деревне.

– Вон Салиха сынок пошел! – смеялись соседи, завидев в окно Танзилю. – Хоть бы юбку надела – со спины ни за что от мужчины не отличишь.

С самого детства слышала Танзиля историю своего рождения. И с самого раннего детства не покидало ее ощущение, что она своим появлением здорово всех подвела.

– У меня же живот огурцом выступал – ну, все и думали, что мальчик родится! – рассказывала мать в тысячный раз, совершенно не желая замечать, как мрачнеет при этих словах лицо старшей дочери. – Салих уж так радовался! Коня вырезал из дерева и все приговаривал: «Тимерханом назову! На коне скакать научу!»

Окончания истории Танзиля предпочитала не дожидаться. Было больно слышать о том, что появление на свет крошечной девочки довело отца до слез разочарования. Танзиля придумала свою версию концовки и рассказывала ее себе шепотом перед сном:

– И, когда папа узнал, что родилась девочка, он от счастья прыгал до потолка…

Много попыток делала Танзиля, чтобы привлечь внимание отца. Бессознательно копируя поведение своих друзей-мальчишек, она росла настоящим сорванцом.

Вместе с ребятами совершала ночные набеги на яблоневые сады, бесстрашно перелезая вместе со всеми через высокие заборы. К восьми годам неплохо сидела в седле и умела сама управиться со стадом в дни, когда выпадала очередь их семьи выходить на пастбище. А компании девчонок, варивших суп из песка для своих кукол, ее абсолютно не привлекали.

– Вот еще, возиться с девчонками, – презрительно говорила она. – С ними скучно.

«Скучно» ей было и носить платья, и заплетать косы. Не выносившая беспорядка в волосах мать решилась коротко подстричь ей волосы. И этим окончательно утвердила сельчан во мнении: Танзиле следовало бы родиться в мужском теле.

Неизвестно, смирился ли Салих с тем, что у него никогда не будет наследника. С годами он делался мягче, чувствительнее, как и все мужчины, окруженные женским обществом. И если к первенцу своему он выказывал в свое время редкое равнодушие, то появление в семье третьей, последней дочери вызвало в нем столько восторга и восхищения, которого он сам от себя не ожидал.

Тоненькая, изящная, с очаровательными круглыми щечками и длинными густыми ресницами, Сания в детстве была похожа на аккуратную немецкую куколку. Вся нерастраченная любовь и нежность отца-старика (Салиху шел шестой десяток) вылилась ушатом на голову младшей.

И пробудила кучу демонов в душе старшей, Танзили.

Ее ревность порой доходила до исступления. Видя, как Салих кормит Санию, усадив к себе на колени и нежно воркуя над ней, словно влюбленный голубок, Танзиля не нашла ничего лучше, чем… заболеть.

Случилось это в сентябре – в ту самую пору, когда Салих обычно ездил с женой в город за покупками. Дорога занимала два дня с ночевкой в открытом поле, и Салих старался выехать засветло. Но из-за болезни Танзили вынужден был ехать один.

– Вечно от тебя одни проблемы! – кинул он дочери. – Заболела в самый неподходящий момент. Теперь без помощника мне

Сквозь горячечный бред и лихорадку Танзиля припомнила, как весной прошлого года отец бегал по деревне и выпрашивал у соседей квашеную капусту – идущей после болезни на поправку Сании хотелось кисленького. И не чувствовал ни малейшего неудобства. Добрых чувств у Танзили к сестре это воспоминание, разумеется, не прибавило.

Самым любимым занятием Танзили стало уличение младшей в каком-нибудь безобидном пороке.

– Мам, а Сания из буфета чернослив ворует! – мигом ябедничала она матери, когда видела, что сестра открывает дверцу шкафа.

– Папа, Сания свои новенькие калоши потеряла, которые вы ей в прошлом месяце купили! – сдавала она Санию, хотя та слезно просила ничего не рассказывать родителям. Но родители, как ни странно, не торопились наказывать младшую.

– А я видела, что Сания сливы ворует! – пропела Танзиля как-то за завтраком, – в саду у бабушки Гульсум.

Сания приоткрыла в изумлении хорошенький ротик. Весь вчерашний день Танзиля уговаривала сестер забраться в сад к Гульсум – у самого забора там росли сливы и мелкие груши – невиданное лакомство для деревенских ребятишек.

– Сания, это правда? – поднял глаза на младшую дочь отец. Она, не выдержав его строгого взгляда, кивнула, опустив голову.

– Ты же сама меня научила! – плакала она, стоя в углу, – отец сильно отругал свою любимицу и поставил в угол. На диване, придав лицу скорбное выражение, сидела Танзиля. И сердце ее впервые в жизни пело от радости.

Стыдить Санию за проступки и докладывать о них родителям стало ее любимым занятием. Неудивительно, что вскоре Сания совсем перестала делиться с Танзилей секретами. Для этого у нее была Зухра – средняя сестра.

Когда Сания уехала учиться в город, Танзиле шел двадцать пятый год. Она работала библиотекарем при сельском клубе, а по вечерам бегала туда же на танцы. В один из темных ненастных вечеров ее вызвался проводить сосед из дома напротив.

Анвар.

– Хорошая ты девушка, – сказал он ей на прощание, – только одна по вечерам не ходи. Хочешь, я тебя каждый день провожать буду? Нам же по пути.

Анвар сдержал свое обещание. Каждый день он доставлял Танзилю до самого крыльца и, попрощавшись, уходил. Казалось, он совсем не замечал, какими глазами смотрит на него эта невзрачная девушка.

Чувства его к ней были небогаты: дружеский интерес – и не более. Но ей и этого было достаточно. С детства неизбалованная мужским вниманием Танзиля считала его приветливое отношение романтическим ухаживанием. И очень удивилась, когда он внезапно переключил свое внимание на ее младшую сестру.

В тот год Сания, отучившись в городе, приехала в родной колхоз работать. Это был расцвет ее юной красоты – такой ее еще не видели никогда. Очарованный красотой девушки, Анвар на вечере не отходил от Сании ни на шаг и провожать пошел ее, позабыв о Танзиле напрочь.

Впрочем, она с достоинством несла свою скорбь в себе, не выдавая своих чувств. Ночами она плакала в подушку, а утром исходила от зависти, когда, проснувшись первой, видела в окне со стороны кровати Сании букетик полевых цветов или пучок душистой земляники. Не испытывая угрызений совести, Танзиля выбрасывала букет и съедала землянику. Но от всепоглощающей ревности ее это не спасало.

Когда беременность Сании стала известна родителям, Танзиля не находила себе места от волнения.

– Как ты могла это сделать! Такой позор нашим родителям, да ты подумала, что о нас теперь люди скажут? – кричала она съежившейся на кровати Сании. – Ты подумай, ведь все станут говорить, что это дочки старика Салиха, у которого младшая дочка в подоле принесла!

– Мы поженимся, и не будет никакого позора!

– Поженитесь?! – задохнулась от гнева Танзиля. – Так сначала надо было жениться, а потом и… Чем ты только думала? Бедный отец, за что ему такое горе на старости лет?

– Мы поженимся уже скоро! – твердила свое Сания. И в голове у сестры родился план.

– А ты в этом уверена? – с беспокойством спросила она. – Ведь мужчины обычно обещают, а потом пользуются и… Ты уверена, что вы поженитесь?

– Конечно, он обещал!

– Ха, обещал! Мало ли что пообещаешь, чтобы… Слушай, а я сейчас пойду и поговорю с ним. Разузнаю, что да как вообще. Жди меня тут! – И, накинув на плечи шаль, Танзиля вышла из дома.

Куда ходила она, осталось загадкой. Вернувшись, она долго и печально смотрела на перепуганную Санию и наконец, притворно вздыхая, сказала:

– Он, как я поняла, не очень горит желанием жениться. Учиться, говорит, еще нужно, да и в мире неспокойно – вот-вот враги нападут… Но, сказал, если уж деваться некуда, что поделаешь? Надо же позор скрыть…

– Так и сказал?! – подскочила на месте Сания.

– Так и сказал, – подтвердила Танзиля, наслаждаясь произведенным эффектом. У Сании задрожали губы от обиды. Она села в уголок, отвернувшись ото всех, и до конца дня ни с кем не разговаривала и никому не отвечала.

Уже потом, когда выяснялись причины несчастного случая, кто-то говорил об изменениях в ее поведении.

– Неузнаваемой стала такая веселая девушка. Разговаривать перестала, все время плакала. Видать, какие-то изменения в мозге произошли серьезные, – высказался врач, осматривавший Санию. – Можем, конечно, в город отвезти для…

– Нет, не стоит, – быстро отказался Салих. За последние дни он постарел словно на сто лет. – Видно, на роду у нее так написано было.

– Крепитесь. Вам еще двух дочерей замуж выдавать, – сказал на прощание врач.

Неизвестно, о чем разговаривали до поздней ночи в горнице рядом с лежащей Санией двое мужчин, двое отцов семейств, всю жизнь живущих напротив друг друга, – Салих и Нури. Но только на сороковой день прощания с Санией деревня охнула от неожиданной новости – Анвар женится на Танзиле.

– Что-то тут нечисто, – говорили одни – Анвар за Санией ухлестывал – и тут вдруг – нате вам! – женится на Танзиле.

– Сын Салиха не так-то прост, как кажется! – говорили другие. – Надо бы узнать, что там случилось, расспросить самого Салиха или Анвара.

Но расспросить Анвара им было не суждено. На следующий после свадьбы день Анвар с Танзилей навсегда уехали из родной деревни. С собой они везли воспоминания, которые будут сопровождать их всю жизнь, до самого конца. А семейное счастье и любовь никогда уже не войдут в их дом, наспех купленный стариком Салихом.

– Это ты! Я знаю, это ты виновата во всем! – в бешенстве кричал Анвар, когда вернулся после собрания к себе домой. – Как же я сразу не понял! Ведь ты всегда стыдила ее, даже за невинный поцелуй! Ты всегда завидовала ей! Ты ненавидела ее! Ты, ты…!!! – Анвар тряс указательным пальцем перед лицом Танзили. Она никогда не видела его в таком бешенстве. – Сегодня, после твоих обличительных слов, я вдруг понял все. Все вдруг встало на свои места!

Танзиля застыла посреди комнаты столбом. Образ из сновидения словно ожил перед ней, восстав из праха, и она испуганно глядела на мужа.

– Не понимаю, о чем ты! – наконец дрожащим голосом вымолвила она. – То, что я узнала правду об этой Алие, еще не…

– Ты всегда вынюхивала, всегда стравливала других! Копалась в грязном белье, высматривала, где что у других не так. Все искала у людей постыдные тайны, пороки, недостатки, грязь! А знаешь почему? Да потому что их полно в твоей собственной жизни! И не говори

– Я ни при чем! Она сама приняла такое решение! – выкрикнула Танзиля. – Я лишь хотела, чтобы она поняла, как плохо она поступила!

– Стыдила ее, да? Праведница наша! Правильно, что же тебе еще оставалось делать? Ты же спала и видела, чтобы кто-нибудь тебя до дома проводил! А она… она это все, что у меня было хорошего в моей жизни! – Анвар опустился на табурет, обхватил голову руками и заплакал.

Танзиля смотрела на него издали, не решаясь подойти. Формально принадлежащий ей, он будто отдалился на миллион километров. И она внезапно поняла – она никогда не сможет конкурировать с умершей. И никогда не займет места в его сердце – оно занято другой навсегда.

– Уходи, Анвар, – спокойно сказала она, отворачиваясь к окну. – Куда хочешь. Я больше тебе не жена. Я устала от твоего равнодушия и глухой ненависти. Хватит. Уходи.

Глава 61

После того памятного собрания сельчане еще долго не могли прийти в себя. Два ошеломительных события – обличительная речь Танзили и уход председателя из семьи – произошли друг за другом, между ними не успело пройти даже суток.

Поэтому не было ничего удивительного в том, что многие связали два этих факта между собой. Деревня снова разделилась на два противоборствующих лагеря.

– Понял наконец, с какой змеей жил все это время, – радовались одни, недолюбливавшие Танзилю, – Только и выжидает момента, как бы напакостить кому-то!

– Вы лучше подумайте, какому человеку мы здоровье свое и своих детей доверяем, – отвечали другие (их было большинство). – Муж – преступник, сама от каждого брака по ребенку имеет. Еще теперь к нам в деревню приехала свои порядки наводить! Нет уж, мы теперь лучше сорок километров проедем до районной больницы, чем в ФАПе покажемся!

– А я сразу говорила, что она сюда приехала, чтобы наших женщин с толку сбивать! – вторила им довольная таким поворотом дел Зульфия – мать Фарита, – Гнать ее надо отсюда поганой метлой. Авось, если разгоним это шайтаново гнездо – и невестка моя одумается и к мужу вернется. Ведь против Бога она идет!

Лишь два человека (не считая бабушки Хаят) не принимали участия в таких беседах. Это были родители Алмаза – Агзам и Альфия.

– А что тут скажешь? Не знаем мы всей ситуации, – дипломатично отвечала Альфия, когда соседки наперебой спрашивали ее, что она думает о своей несостоявшейся невестке и обо всем происходящем в деревне. – Алия хорошо лечит, не за что ее отсюда прогонять – это ее родная деревня.

– Да не наше это дело! – отрезал Агзам сурово, когда к нему тоже пристали с расспросами. – Кто их знает, что у Анвара с Танзилей в семье происходило? Чужая душа – потемки. Кто ее знает, всю правду о других? Никто! Работать надо, а не языками чесать. Не люблю я разговоров пустых!

Чтобы как-то поддержать Алию, он нарочно находил повод зайти к ней в ФАП. То давление у него подскочило, то ноги разболелись ни с того ни с сего, то «в горле что-то першит, дочка, посмотрела бы». И каждый раз старался выгадать такое время, чтобы как можно больше людей видели его появление в фельдшерском пункте.

Первое время Алия краснела при его появлении и только низко склоняла голову, пряча взгляд. Она давно уяснила, что собственное здоровье – это тема, мало беспокоящая старика. В свои семьдесят с лишним лет он продолжал работать на пасеке, а в умении ездить верхом не уступал даже молодым ребятам.

Тем не менее ей было мучительно стыдно перед ним. С тех самых пор, как он помог Алие с лошадью для Ильдара, она не решалась заговорить с Агзамом. Ей казалось, что он, как и все в деревне, осуждает ее за смерть Абдулхака. Ненавидит за то, что она выбрала не его сына. И презирает – за ту правду, которую раскрыла перед всеми на собрании Танзиля.

– Алия, правда ли то, что на собрании Танзиля сказала? – коротко спросил он Алию, когда они остались в кабинете одни. Алия искала что-то в аптечке и, услышав этот вопрос, словно окаменела.

– Да. Да, правда, – глухо ответила она, еще ниже склоняя голову. – Правда все – до последнего слова.

– Вот как! – Агзам в задумчивости потер подбородок. – Ты прости уж, что спрашиваю, только… Говорят тут всякое, понимаешь? И никак не вяжется у меня то, что рядом с тобой мог бы быть плохой человек, ну вот никак не могу представить!

Алия, отвернувшись, молчала. Ее душили слезы.

– Вы… слишком хорошо обо мне думаете, – проговорила она чуть слышно, – Всегда думали слишком хорошо. Простите меня. Простите, что я не оправдала ваших надежд.

Агзам тоже помолчал. Картины прошлого вставали у него перед глазами, словно происходили снова в реальности.

– Человек волен жить свою жизнь, – наконец сказал он. – Без оглядки на других. Жизнь человеческая – она ведь не игрушка. А ты, дочка, никогда чужой жизнью не играла. Ты ведь всегда была честна с Алмазом. Это он, сын мой, прислушаться к тебе не хотел. Если ты думаешь, что я сержусь на тебя…

Алия подняла на него глаза, полные слез.

– Ну вот, чего выдумала? – всплеснул руками Агзам, вскакивая. – Глупая. Неужели думала, что и вправду могу сердиться на дочь своего друга? Глупая, глупая!

И он сгреб ее своими сильными ручищами в крепкие отцовские объятия. Слезы катились по щекам Алии, но то были слезы радости и облегчения.

– Не вини себя ни в чем, – добавил Агзам. – Абдулхак после смерти твоей матери сильно сдал. Мне рассказывал: «Вот выращу детей – тогда и умереть можно будет спокойно». Я уверен – он был счастлив, когда встретился на небесах с Гульюзем. Они же так любили друг друга!

– Спасибо… Спасибо вам за все, за слова эти, за то, что помогаете мне…

– Да вот еще, – отмахнулся Агзам, – ты мне лучше вот что скажи: за что муж твой сидит? Ведь не с вором ты связалась, не с душегубом, нет?

– Не с душегубом, – взволновалась Алия. – Знаете, он случайно за решеткой очутился, по вине другого человека. В ту зиму к нам сестра его приехала родная, Лизавета…

И Алия впервые в жизни рассказала другому человеку о том, за что был наказан Юра.

Мнением Агзама в деревне дорожили – он был человеком дела, а не праздным пустословом. Постепенно голоса возмущенных становились все тише, а после одного события об Алие забыли совсем.

С переломом ребра, сотрясением мозга и множественными ушибами попала в больницу Энджениса. Попала уже в бессознательном состоянии. Два дня искали ее по деревне и всему району, не догадавшись проверить погреб.

– А что мне оставалось делать, если она по-хорошему не понимает? – кричал Фарит, когда за ним приехала милиция. – Я ее по-хорошему сначала просил: «Вернись, у нас семья, дети». Теперь быстро поймет, кто в доме хозяин!

– Ну теперь молись, хозяин, чтобы жива осталась жена твоя, – сообщил ему милиционер, заталкивая в машину. – Срок твой теперь от ее жизни зависит.

– Какой срок? – испуганно переспросил Фарит. – Да если бы за такое воспитание срок давали, мой отец бы давно… Да какой срок, товарищ милиционер, я же только поучить ее хотел!

– Бооольшой

Глава 62

Юру в колонии за неразговорчивость и угрюмость называли волком.

– Не виноват я. За что сижу тут – не знаю! – глухо говорил он, глядя в стену. – Все равно убегу, если случай представится. Семья у меня, дети растут. А я… тут.

– А ты не знал разве? Мы тут все без вины виноватые сидим! – хохотали товарищи, обнажая в улыбке пеньки подгнивающих зубов. – А про побеги ты, сынок, забудь. Если, конечно, на еще больший срок не хочешь загреметь.

– А то и свадьбы своих детишек не увидишь!

Юра скрежетал зубами и молчал. Эта мысль – о том, что он никогда больше не увидит жену и детей, мучила его больше всего на свете.

Мрачный и неразговорчивый волк, получив письмо становился вдруг совершенно другим человеком. Он теплел лицом и, улыбаясь, уходил в уголок читать.

Алия писала Юре длинные, на несколько тетрадных страниц, письма. Светочка растет, уже улыбается. Научилась переворачиваться на животик. Тянет ручки. У нее кругленькие румяные щечки. Любит играть с деревянным зайцем и самодельной куколкой.

И Роберт растет. В деревне окреп, вырос на три сантиметра, возмужал. Носит сестренку на руках. Спрашивает: «Когда папа вернется». Подружился с ребятишками. Помогает мне много: носит воду, дрова. Говорит, что хочет быть космонавтом.

И в конце неизменное: «Ты о нас не волнуйся, Юра. Я работаю, дети под присмотром. Когда вернешься, сможешь устроиться в колхоз. Здесь такие хорошие люди – ты их непременно полюбишь. Не ругай сестру – она ни в чем не виновата. И судьбу не кляни. Кто знает, что там у Бога в планах на нас. А я верю, что уготованное нам счастье еще впереди. Ждем тебя и крепко обнимаем».

Никогда Алия не могла говорить Юре о своих чувствах. Но ему этого было и не нужно. Любовь ее – горячая и чистая, читалась между строк, проливая свой теплый свет на лицо Юры, освещала угрюмую камеру.

И, пока читал Юра письмо, он словно жил там, среди своей семьи. Не замечая ни хмурых лиц вокруг, ни серых стен, ни смердящего в углу ведра. Письмо словно светилось и оживало, пока он его читал. Давало силы жить дальше – до следующего письма.

Несколько месяцев после вынесения приговора он еще писал прошения с пометками «Прошу вникнуть и разобраться».

– Ведь работал я. Каждый день работал как проклятый. Разве ж за это сажают? – удивлялся он иногда вслух.

– Сажают, брат, сажают, – отвечали ему. – Еще и не за такое сажают. Времена нынче такие: утаишь от государства – наказан будешь.

Юрий почти смирился со своей участью. Что бы ни делал он – работал ли, сидел за столом, шел под конвоем – на лице его застыла непроницаемая маска. О чем думает – ни за что не догадаться. Превращался он обратно в человека лишь тогда, когда читал письма от жены.

Весточки от Лизаветы он, мельком просмотрев, тут же рвал в клочья. Старшую сестру он люто возненавидел, считая ее единственной виновницей того, что он, невинный человек, угодил за решетку. Поэтому когда Катерина Ивановна сообщила о том, что Лизавета в колонии родила недоношенную девочку и сама чуть не померла в родах, Юра лишь равнодушно пожал плечами.

– Поделом ей, – написал он ответ матери. Состояние новорожденной племянницы его не интересовало.

А в стране между тем назревали великие перемены. Ветер свободы, раньше тайно бродивший по подворотням, теперь гулял по улицам полноправным хозяином, сдувая с витрин серый налет запретов. За спинами фарцовщиков маячила тень большого бизнеса.

Глава 63

Неровные стены районной больницы были выкрашены холодной синей краской. Энджениса с перебинтованной головой лежала на узенькой койке и безучастно глядела на стену. В палате, кроме нее, больше никого не было.

Эта синяя стена была похожа на холодное и мертвое море. От нее веяло безнадежностью и страданиями. Эндже закрывала глаза, чтобы не видеть этого цвета, но море проступало сквозь веки, норовя утащить за собой вглубь. И тогда ей становилось страшно за себя и свой разум.

Мир ее – ее личная Вселенная – был разрушен и лежал сейчас в руинах и обломках. Конечно, он был разрушен уже давно, просто раньше Энджениса держала эти обломки собственными руками, не давая им упасть и разрушиться окончательно. Сохраняя мир ради детей, она на людях делала вид, что у нее все хорошо.

Приезд в деревню Алии отрезвил ее, словно вывел из многолетней спячки, в которой она пребывала со времен своего несчастливого замужества. Столько клеветы, злобных сплетен и слухов обрушилось на плечи этой женщины! Но – удивительное дело – она была счастлива, несмотря на то что весь мир ополчился против нее.

– Откуда ты берешь свои силы, Алия? – даже как-то спросила она подругу. – Откуда в тебе столько огня? Может быть, это потому, что ты чувствуешь любовь своего мужа?

– У меня тоже бывают разные дни, – ответила тогда она, улыбаясь. – А огонь этот есть и у тебя, Эндже. Вот он, вот здесь! Ты просто держись подальше от тех, кто стремится его погасить, этот огонь твоей души, ладно?

Столько людей предупреждали ее! Как отговаривали родные Эндже от брака с Фаритом! Как плакала мать на свадьбе – она будто чувствовала тогда звериную натуру жениха ее дочери, улавливала задатки будущего алкоголика и мучителя. Что ж, все уговоры оказались напрасными – ей тогда и море было по колено.

– Хороших жен мужья не бьют! – свысока бросала свекровь, когда Энджениса жаловалась Зульфие на мужа. – Значит, спровоцировала его своим поведением сама! Лишний раз и промолчать нужно! А для тебя тумаки и вовсе на пользу должны пойти – думать будешь в следующий раз заранее, как вести себя! Жену палками воспитывают, как собаку, если слов не понимает!

Однако с тех самых пор, как над Фаритом замаячила угроза сесть надолго, Зульфия сменила гнев на милость. Почти каждый день она приходила в больницу, переваливаясь на своих больных ногах с боку на бок, как утка. Садилась на стул перед койкой невестки и долго говорила тихим и кротким ангельским голоском, которым раньше никогда не баловала ее.

– Ты же понимаешь, дочка, что он вернуть тебя хотел! – пела она, нацепив на лицо лицемерную улыбку. – Что с них взять, с этих мужчин, – натуры грубые и бесчувственные, нежности говорить не приучены! И хотел бы, может, ласково тебя попросить вернуться – да гордость не позволяет! Ты же женщина, ты должна его понять! У вас ведь дети растут! Нехорошо их сиротами при живом отце делать!

– А если бы они сиротами без родной матери остались? – слабо возражала Эндже. Она была еще очень слаба, от долгих и заунывных речей Зульфии у нее начинала болеть голова.

– Мой Фарит никогда бы этого не допустил! – горячилась Зульфия. – Ведь любит он тебя, любит! И детей любит! Ты подумай сама, как детям в глаза будешь смотреть, если Фарита посадят. Придут они к тебе, спросят, где отец, мол, наш? А ты им что ответишь? Засадила я вашего отца за решетку? Да они же возненавидят тебя за это!

– Вы чего от меня

Зульфия тут же оживилась, глаза ее возбужденно заблестели.

– Пойди в милицию, – сказала она. – Напиши заявление: «Так, мол, и так, претензий к отцу моих детей не имею». Его и отпустят. Вернетесь к себе домой и заживете счастливо! Уж я скажу Фариту, чтобы больше пальцем тебя тронуть не смел! Я с ним поговорю! Он у меня вмиг шелковым станет!

Эндже только качала головой.

– Нет! Нет, не пойду. Уходите, я не хочу вас видеть!

Зульфия всплескивала руками и вновь принималась говорить с Эндже, словно с неразумным малым ребенком. Она ни на секунду не сомневалась в том, что добьется своего. Призывая Бога в свидетели, она клялась и божилась, что Фарит теперь изменился.

В один из таких дней эту картину застала Алия, которая приехала проведать подругу.

– Вы зачем сюда явились? – напустилась она на Зульфию. – Раньше ходить надо было. Раньше надо было разговаривать – и не с ней, а со своим сыном, воспитывать его лучше. Вы что же, не видите, как устает она от ваших разговоров? Ей сейчас покой необходим, полноценное питание, отдых. А вы ей не помогаете, а только мешаете лечиться! Даже корочку хлеба не принесли ни разу, а ведь ходите сюда каждый день, как на работу! Знаю, зачем ходите – сына вырвать из лап правосудия! Только не поможет это! Я лично буду добиваться того, чтобы Фарит сел!

– Ты не посмеешь! – пошла Зульфия багровыми пятнами. – Кто ты есть? Ты – никто! Тебя никто и слушать не станет!

– Еще как станут! – глаза Алии засверкали от праведного гнева. – Да он чуть человека на тот свет не отправил, вы понимаете это? Прекратите сюда ходить! А если не перестанете – я все расскажу про вас главному врачу и попрошу, чтобы вас на порог этой больницы не пускали! Уходите!

Зульфия с трудом поднялась на ноги. Она подняла наверх костлявый дрожащий палец и злобно прошипела:

– Бесстыдница! Блудница! Раньше бы тебя за то, что посмела мужу перечить, в саже бы вымазали! Черноликая! Это по твоей вине случилось! Видит Бог все, на небе видно ему! Пусть он покарает тебя за твои деяния, бесстыдница! Бог справедлив, он все видит! Все! Не видать тебе счастья ни на земле, ни на том свете! И тебе тоже! – плюнула она в сторону Алии. – Бог все видит!

– Бог не в той стороне! – спокойно ответила Алия, распахивая дверь и бесцеремонно выпроваживая из палаты Зульфию. – Пусть он увидит все, что было, здесь. Пусть каждому сочтется за поступки его.

– Не плачь! – она опустилась на койку рядом с Эндже. – Кара небесная обрушивается на голову того, кто ее насылает. Я попрошу, чтобы Зульфию к тебе больше не впускали.

– У тебя есть мыло? – обеспокоенно спросила Эндже. – Наверное, у меня и правда лицо черное. И зеркала тут нет, чтобы посмотреться. Она права – я не должна была, не должна этого делать. Не должна была идти против своей судьбы, против Бога.

Алия внимательно посмотрела на подругу, осторожно дотронулась до руки, заглянула в глаза.

– Нет, зеркала у меня нет, – помолчав, сказала она. – Зато у меня есть кое-что другое. Гляди.

И она вытащила из сумки большое, вырезанное из картона солнышко. Раскрашенное неуверенной детской ручонкой в желтый цвет, оно топорщилось толстенькими лучиками в разные стороны и весело улыбалось.

«Мама, мы тебя ждем, возвращайся скорее», – было написано на одном из румяных щечек-яблочек.

– Мы повесим его вот здесь, – Алия ловко прикрепила солнышко на кусочек пластилина над кроватью. – Ты будешь открывать глаза, радоваться солнышку и вспоминать про своих детей. А насчет судьбы, – она немного помолчала, – просто подумай о том, где бы ты была сейчас, если бы не пошла наперекор своей судьбе? И что бы было с твоими детьми?

Эндже молчала, глядя на стену. Безжизненное море исчезло. Теперь на его месте разливалось бескрайнее синее небо.

А в уголке светило маленькое солнышко. Светило ярко, давая силы жить.

Глава 64

Анвар Нуриевич теперь жил один. Танзиля, собрав вещи и кое-какую мебель, уехала в родную деревню, где пустовал родительский дом. Всегда веселый, председатель в последние месяцы ушел в себя. Приходящим на прием колхозникам теперь часто приходилось наблюдать, как Анвар Нуриевич сидит за столом, обхватив свою большую голову руками, и о чем-то думает.

– Совсем загрустили вы, Анвар Нуриевич, – сказала ему как-то Алия, забежав после работы в контору на пять минут. – И Танзиле, наверное, плохо без вас. Может быть, вы…

– Да при чем здесь Танзиля, – отмахнулся председатель. – Я, Алия, о другом думаю, все одна мысль мне покоя не дает.

– Что же это за мысль?

– Ребенка взять из детского дома хочу, – признался Анвар Нуриевич. – Их, сироток, по стране много ведь – хочется хоть одну душу счастливой сделать. А только вот не знаю – смогу ли? Ведь скажут там, в отделе: «Какой же из тебя, друг, папаша? Ты себя-то счастливым сделать не смог, куда уж там тебе ребенка доверить».

– Вы пока, Анвар Нуриевич, не торопитесь с решением, – ответила Алия задумчиво. – Кажется, я кое-что придумала. Я в пятницу к вам загляну с новостями, ладно?

– Придумала опять что-то там, неугомонная, – проворчал беззлобно Анвар Нуриевич, провожая глазами тоненькую фигурку в пуховом платочке. – Будь счастлива. А мне теперь что пятница, что понедельник – все одно. Хоть в петлю лезь.

Что придумала Алия, стало известно всей деревне уже в субботу. Днем ранее Анвар забрал из больницы Эндже и привез к себе домой вместе с ребятишками.

– Бесстыдница! Черная душа! Шайтаново отродье! – бесновалась Зульфия, стоя перед домом Анвара. – Мужа своего, Богом данного, за решетку засадила, а сама к председателю переехала! Конечно, председатель – это вам не тракторист! У, змея! Не знала я твою душу тогда, когда сватов к тебе засылали, не знала!

– Уходи, Зульфия! – пробовали увещевать разгневанную старуху соседки. – Не позорь внуков своих – им еще здесь жить. Да и о невестке подумай – как бы руки на себя не наложила от стыда. Каково будет ребятишкам без матери?

– А мне каково остаться на старости лет одной? – жаловалась Зульфия, разевая скорбно рот. Сына мне кто вернет?! Испокон веков люди говорят: и та, что мужчину мужчиной делает, – жена, и та, кто губит мужчину, – жена! За что она так со мной, со всеми нами поступила?! Я ведь к ней как к дочери относилась, на каждый праздник подарки дарила! Неблагодарная!

– Пойдем, Зульфия, домой тебя проводим! – Женщины подхватывали старуху под руки и уводили, оглядываясь на дом Анвара. Там за окном колыхалась белая чисто выстиранная занавеска.

Эндже переехала сюда сразу после выписки из больницы. На все уговоры Алии вернуться к ней в дом она ответила категорическим отказом.

– Когда душа помещается, и голове не тесно, – сказала она задумчиво. – Нет, подруга, ты меня не уговаривай. Много ты мне хорошего сделала – смогу ли отплатить тем же, не знаю. А только надо мне дальше самой свою жизнь строить. Скорее всего, вернусь к родителям в Зилаир. Мать писала как-то, что доярки им нужны.

Алия молчала, закусив губу. В глубине души она понимала, что сейчас чувствует Эндже. Возвращаться

– А знаешь, моя бабушка – мамина мама – вышла замуж без любви, – начала она издалека. – Она была старшей из семи сестер, надо было быть примером для них и помогать отцу. Поэтому она вышла замуж за человека гораздо старше себя, из крепкой мусульманской семьи. Любовь к мужу, как она сама признавалась, пришла к ней потом, а вначале были только уважение и бесконечная благодарность.

– Ты это к чему, подруга? – насторожилась Эндже.

– Знаешь, кто приедет забирать тебя из больницы? – хитро прищурилась Алия. – Анвар Нуриевич. Он все это время о тебе спрашивал, а когда узнал, что тебя выписывают в пятницу – сказал, что приедет за тобой сам.

– Что ты, что ты, Алия, я не поеду с ним, я со стыда сгорю! – в ужасе закричала Эндже. – Я с ним и разговаривать не могу, и в глаза ему посмотреть стыдно! Кто он, а кто я!

– Он сам изъявил желание ехать, я здесь ни при чем!

– Ну а ты в пятницу приедешь? – спросила с надеждой Эндже. – Я же даже не знаю, о чем с таким человеком разговаривать.

– Я не смогу, – тут же открестилась Алия. – Пятница – день рабочий, а у меня в пятницу… А что у меня в пятницу? А, вспомнила! Санитарный день – это же последняя пятница месяца! Мне нужно быть в ФАПе обязательно! Вы и без меня прекрасно доедете! А я вот лучше стол накрою к вашему приезду!

– Ты ведь работаешь? – почувствовала Эндже подвох в словах подруги.

– А я вечером накрою! – нашлась Алия. – Напеку блинов и пирогов – устроим пир! И Анвара Нуриевича надо будет позвать – а то как же! А уж как дети будут рады твоему приезду! Они все спрашивают меня, когда же ты вернешься.

– А о Фарите они спрашивают? – осторожно спросила Энже, опуская глаза.

– Нет, – честно призналась Алия. – Спросили лишь раз, и то со страхом: «Папа больше не будет маму обижать?» Они напуганы пока очень, Эндже, очень ждут тебя. Ну, выше нос! Нельзя падать духом – нам еще детей растить! – заметив, что Эндже заплакала, Алия привлекла ее к себе. – А иногда и поплакать нужно! Плачь, плачь, если хочется! И помни: самое страшное – уже позади.

…Анвар Нуриевич вел машину, бросая на свою спутницу мимолетные взгляды. Худенькая, бледная и какая-то потерянная, как сломанная веточка, которую злой ветер гоняет, куда ему вздумается. Испуганно вскидывает огромные, на пол-лица глазища, и тут же прячет их. Заживающий огромный и страшный фиолетовый синяк на по-детски трогательной щеке. Сама еще ребенок.

Странная она. Сидит, вцепившись руками в узелок с вещами. На все вопросы отвечает невпопад. Может быть, боится она теперь всего мужского рода из-за того, что пострадала от руки одного нелюдя?

Никто не знал, о чем разговаривали эти двое, закрытые в продуваемой всеми ветрами коробке на колесах, по недоразумению называемой автомобилем. Возможно, знал об этом лишь один северный ветер, который с силой бился в окна машины, наметая на крышу пригоршни снега. Лишь он один, северный ветер, был нечаянным свидетелем драмы двух человеческих сердец. Сердец, объединившихся пусть и не по любви, а из чувства сострадания. Но кто сказал, что так не бывает?

Глава 65

Несмотря на слезные мольбы невестки, оставлять ее в покое Зульфия не собиралась. Не давала она проходу и председателю – подкарауливала его у дверей конторы и, хоть и не проклинала, как несчастную Эндже, но наседала так, что Анвар уже всерьез задумывался о переезде.

– Видишь, как получается, товарищ председатель, – начинала она неизменно жалобным голоском, сидевшим уже у Анвара в печенках. – Одна дурная корова все стадо портит. Взбаламутила ваша городская мою невестку, втемяшила ей в голову сказки – а наша дурочка и рада, и уши развесила! Это все она, валиевская любимица – ни в чем отказу не знала с детства, балованной росла! По рукам с юных лет ведь ходила, замуж уже с животом пошла, чтобы грех прикрыть!

– Не говорите о том, чего не знаете! – сердился Анвар, порываясь пройти мимо и не слушать. – Идите домой, мне работать нужно!

– Иии, от людей, милый мой, ничего не скрыть! – Зульфия продолжала гнуть свою линию. – Что уж ждать от той, которая отца погубила в угоду своим прихотям? То, что она срам об Ильдара, сына пастуха, чесала, вся деревня знает! Грешница, гореть в аду и ей, и детям ее до седьмого колена! Невестка у меня уж такая тихая и спокойная была, а как с ней повелась – будто шайтан в нее вселился! Да кто ей право дал распоряжаться чужими жизнями? Жили мои сын с невесткой – ну, ссорились, а с кем не бывает? Вот ты, товарищ председатель, разве с женой всегда дружно жил?

– Это к делу не имеет отношения, – хмурился Анвар. – Перестаньте сюда ходить! И Эндже третировать тоже перестаньте, она – не ваша собственность, и своей жизнью вправе распоряжаться сама!

– Сама, сама, все сама! Женщины теперь все больно самостоятельные стали! – ворчала Зульфия, пропуская Анвара в контору и шла за ним до самых дверей кабинета. – Раньше за такое поведение подол на голову накидывали и воспитывали, пока в разум не войдет. А сейчас все самостоятельные. Потому что от Бога отошли. Вот и ты, товарищ председатель, в Бога веришь ли?

– Нет.

– Оно и видно! – Зульфия останавливалась у стола, за которым сидела секретарь Галия – востроносая быстроглазая девица лет двадцати. – Нынче в Бога верить не модно. Захотелось людям разойтись – пожалуйста. Захотелось чужого сладкого кусочка попробовать – тоже пожалуйста. Нынче уж не то, что раньше – в наше время парень и поцеловать девушку не мог без никаха. А уж чтобы жениться на той, у которой муж законный есть – упаси Аллах, – о таком и не слыхивали тогда!

– Послушайте! – от возмущения у Анвара перехватывало дыхание, и он едва сдерживался, чтобы не нагрубить старухе. – У нас нет никаких отношений с Эндже. Ей с детьми негде жить, она живет у меня временно, я ведь уже вам говорил!

– Как это ей негде жить? Пусть возвращается домой!

– Если она не хочет возвращаться в ваш дом, я ничем не могу вам в этом помочь! – взрывался председатель, доведенный до крайности, и лишь присутствие Галии сдерживало его от дальнейших нелестных эпитетов. – Идите домой! И если вы еще раз посмеете сюда заявиться, я буду вынужден принять меры!

– В наше время возраст уважали! – бормотала Зульфия, переваливаясь с боку на бок и ковыляя к выходу. – Поэтому и не было беспорядков! Скажи Эндженисе, что я жду ее с детьми дома! Пусть берется за ум и возвращается! А тебе, председатель, в мечети надо грехи свои замаливать и милостыню раздавать бедным, чтобы Аллах твои злодеяния простил!

– Вот зловредная старуха! – в сердцах воскликнула Галия, когда Зульфия наконец ушла. – Не обращайте внимания на нее, Анвар Нуриевич! Думаете, ей Эндже жалко стало или детей? Как бы не так! Ей просто штаны свои выстирать лень самой! Вчера сама слышала, как Зульфия соседкам говорила: «Как хорошо было, когда Эндже здесь жила – и кушать всегда сварено было, и прибрано везде, и белье выстирано». Конечно, она же сама не…

– Галия! – резко оборвал заболтавшуюся секретаршу председатель. – Не будем об этом больше, ладно? Я устал.

– Анвар Нуриевич, я, наверное, и правда должна вернуться, – сказала вечером Эндже, дождавшись Анвара с работы.

Дети играли в веселую

В жарко натопленной печи потрескивали дрова. Анвар привалился спиной к печке, ощущая, как разливается по телу долгожданное тепло.

– Никогда еще в этом доме не было так весело, – тихо сказал он, ни к кому не обращаясь, будто бы про себя.

– Неправильно все это, нехорошо, – продолжала Эндже, оправдываясь за шум, учиненный детьми. – Вам отдыхать после рабочего дня нужно, а тут такое… – и она беспомощно развела руками.

– Живи, живи сколько нужно! – до Анвара внезапно дошел смысл сказанного ею. – Да я… да мне смех этот – как музыка для ушей! Разве дети могут помешать? – добавил он и осекся – фраза, уже сказанная им когда-то, оживляла старые ненужные воспоминания. Нахмурившись, он отошел к окну, наполовину заметенному снегом.

– Ай, буран, буран, дома я сижу. Дома из окна на тебя гляжу, – процитировал он задумчиво стихи Тукая. Я ведь, Эндже, только рад, что вы здесь живете. Рад был бы, если бы остались насовсем.

– Насовсем?! – переспросила Эндже. В голосе ее Анвару отчего-то почудился ужас. Он закашлялся и взялся за телогрейку.

– Снегу-то намело, – ответил он невпопад. – Пойду почищу, а то утром не вылезти будет. Вы ужинайте пока.

Ни неба, ни земли не было видно в этом снежном буране, обрушившемся внезапно на маленькую деревушку. Грея руки о чашку с горячим чаем, Эндже украдкой выглянула в окно. В белой мгле, уже тонувшей в вечерних голубых сумерках, выделялась черная фигурка председателя. Он энергично взмахивал лопатой и громко, во всеуслышание, пел песню «Нипочем буран».

Когда он вернулся в дом, была уже глубокая ночь. Снег наконец прекратился, на расчищенном дворе высились огромные двухметровые сугробы и большая снежная горка – для ребят.

Тихо, стараясь не шуметь, Анвар вошел в горницу, но с удивлением обнаружил, что Эндже не спит. В длинной ночной рубашке сидела она на большом сундуке и расчесывала волосы. Это было ее спальное место – одну кровать занимали дети, а на другой спал сам Анвар Нуриевич. Поменяться с ним местами она категорически отказалась.

– А ты не спишь еще разве? – спросил он вполголоса. – Я там горку сделал для ребятишек – вот обрадуются завтра.

– Спасибо, – прошептала она. – А мы вам ужин оставили. Только он остыл давно, наверное.

– Это ничего, ничего, я не голоден совсем. Вот чаю только выпью и лягу. Ну, спокойной ночи, Эндже, – он повернулся, чтобы уйти, но вздрогнул, услышав свое имя.

– Что такое?

– Я согласна. Согласна остаться с вами насовсем.

Никах читали уже в конце зимы. Вокруг стола сидели женщины в платках и мужчины в тюбетейках, мулла читал молитву, быстро перебирая в руках костяные четки. Стоял ясный морозный день, на стене плясали солнечные зайчики, а над угощениями витал сладкий запах праздника. На свадьбе этой побывала вся деревня, кроме Зульфии. Невеста с женихом выглядели очень счастливыми, и добрые люди радовались за них всем сердцем. С тех самых пор, говорят, Анвару перестала мерещиться по ночам покойная Сания. Кто знает, может быть, душа ее, бродившая в пору сенокоса у реки, наконец тоже нашла успокоение?

Глава 66

Лизавета рожала в тюремном лазарете, на голых досках, под насмешки акушерки-уголовницы. Из-за постоянных переживаний, скудного пайка и тяжелой, выматывающей работы Лизавета родила ребенка раньше срока. Девочка появилась на свет синюшной, с обвитой на шее пуповиной, крошечной, с тоненькими, как у паука, ручками-ножками, но – живой. Через прозрачную тоненькую кожицу просвечивали жилки.

– Не жилец у тебя девка, – буркнула акушерка, с холодной брезгливостью разглядывая ребенка. – Я таких много перевидала. Условия ей нужны, а тут их где возьмешь?

Лизавета, обессилевшая после мучительных схваток, продолжавшихся почти сутки, впилась пальцами в рукав грязного халата акушерки.

– Выживет! Дай посмотреть!

Девочка кривила маленькое личико и грудь брать не торопилась – не хватало сил. Лизавета закутала ребенка в собственную ночную рубашку и прижала к себе.

– Скажи лейтенанту, что дочь у него родилась! – хриплым голосом попросила она, закрывая глаза. – Скажи, похожа на него очень.

– Ох-ма, грехи мои тяжкие, – выдохнула акушерка, забирая ребенка и заворачивая тихо попискивающий сверток в теплое шерстяное одеяло. – Новая рублевая у твоего лейтенанта. А дочкам и сыновьям местным счет, поди, за десяток перевалил…

Едва оправившись после родов и подвязав под кровоточившую еще рану платок, Лизавета с дочерью на руках отправилась искать Малинина. Тот при виде ее сморщился, как от зубной боли.

– Что тебе нужно? – процедил он, выпуская в потолок колечки дыма.

– Дочь твоя! Оля Малинина! Признаешь? – Лизавета ловко сунула ему под нос кулек с младенцем – точно так же, как молодая Катерина – Семену, отцу Лизки. – Точно твоя, смотри, как похожа!

– Ну и что с того? – Малинин поморщился, отодвигая от себя кулек. – Подарок мне решила сделать? Спасибо, не нужно. Я тебя, кажется, предупреждал, что это будет полностью твоей ответственностью. Этого хотела ты, а не я. Сюда больше не ходи, это административный корпус.

Он закрыл дверь перед носом у Лизаветы. В комнате за дверью послышался томный женский голос, звук сдвигаемой мебели и его смех.

– Ненавижу, – прошептала Лизавета, глухо ударив кулаком по створке двери. – Ненавижу вас всех.

Несмотря на подлый поступок Малинина, дочку Лизавета полюбила. Как кошка, охранявшая котенка, она ходила каждый день в камеру-распределитель, куда поместили девочку, и зорко следила за тем, как за ней ухаживают. Уходом, конечно, назвать это было трудно – условия в распределителе были плохими, а женщины-надзирательницы менялись каждые несколько месяцев. Оля спала на серых тряпках, ела тюремную еду – жидкую и лишенную нужных калорий. Подрастая, она оставалась все такой же худенькой, прозрачной и пугала мать своим не по-детски серьезным, отрешенным взглядом. Лизавета приносила ей пуговицы в качестве игрушек, но ничто, казалось, не было способно заинтересовать Олю. Она часто капризничала и плакала, и тогда чаще всего надзирательницы ее наказывали – били по лицу и губам.

– Молчи, крысеныш, крысиное отродье, – приговаривали они. – Тебя тут никто не ждал, нечего орать. Ты здесь никто и звать тебя никак, поняла?

Лизавета решилась написать Алие, когда дочери исполнилось три года. Трудно, очень трудно было ей переступить через себя и свою гордость, но Лизавета все же нашла в себе силы сделать это. Когда она писала письмо, перед глазами стояло маленькое, сморщенное лицо дочери с огромным синяком под глазом.

«Алия, у меня родилась дочь, ее зовут Оля. Знаю, что причинила тебе много боли, но мне больше некого просить о помощи. Мать живет приживалкой у тети Лиды, своего дома у ней нет, да и болеет она часто. Юра отрекся от меня и возненавидел. Никого у меня больше, кроме тебя, и нет. Надеюсь на твое добросердечие и милость. Не оставь в беде, помоги. Моя дочь не виновата в том, что мать ее – дура. Отцу своему она не нужна. Ей плохо здесь, очень плохо. Ее обижают, бьют и недокармливают. В свои три года она даже не говорит, только мычит и плачет. Забери ее отсюда, заклинаю тебя. И прости. Прости,

Алия приехала через месяц. Столь долгое путешествие объяснялось не столько расстоянием – Алие пришлось ехать к Лизе через полстраны, сколько ссорой с Юрой. Он и знать ничего не хотел о том, чтобы Алия приютила девочку у себя.

«Из-за нее все беды наши, – писал Юра в письме к жене, – ничего бы этого не случилось, если бы Лизавета не связалась с фарцовщиками и не навлекла бы на нас проверку. Знать ее больше не желаю. И тебе запрещаю с ней встречаться. Одни неприятности она принесла нам. А сколько плохого про тебя говорила, забыла ты это уже?»

Нет, в памяти Алии все еще живы были те слова, которыми награждала ее прежде золовка. Но оставить в беде человека, попросившего о помощи, она не могла. Впервые ослушавшись мужа и не побоявшись его гнева, она привезла Олю в свою родную деревню. Тихая, напоминающая повадками дикого зверька девочка быстро освоилась в татарском селении.

Но вот говорить так и не научилась, как бы ни старалась Алия.

Хаят, пожалуй, единственная замечала, как состарилась за последнее время ее внучка. Уголки губ, прежде ежесекундно готовые расплыться в улыбке, сейчас скорбно глядели вниз, под глазами залегли черные тени. Всюду, где бы ни появилась Алия, не сводили с нее любопытных глаз односельчане. А за спиной шептались, шипели ядовитыми змеями.

Алия вышла в сад и с удовольствием вдохнула сладкий запах цветущих деревьев. Стоял душный май, над головой разливались трелями воробьи. У скворечника сидел черный остроклювый скворец и, склонив умную голову, не сводил глаз с Алии.

– Не бойся, не трону, – сказала она скворцу. – Мне бы только крапивы для супа набрать.

Яблони в этом году цвели буйным цветом по всей деревне. Над розовыми нежными лепестками жужжали пчелы, и в прозрачно-голубом воздухе отчетливо пахло приближающимся летом.

Алия подошла к парным яблоням, высаженным когда-то Абдулхаком и Гульюзем. Уже много лет после смерти Абдулхака яблони не цвели – будто помнили когда-то совершенное над ними вероломство. Так и стояли голыми среди нарядно одетых яблонь-невест. Но в этом году на одной из яблонь проклюнулись бело-розовые бутончики. Всего двенадцать штук – Алия пересчитывала их каждое утро, боясь, что они пропадут куда-то, исчезнут с лица земли.

Алия сняла с головы красный платок и обвязала им цветущую ветку. Вырастить дерево оказалось тяжелее, чем сломить его.

Глава 67

Юра вышел на свободу спустя пять лет и первым делом поехал к жене и детям. Скромный, работящий и приветливый, он быстро стал в деревне своим. И только Алия видела, как тяжело ему приходится здесь – будто легла между ними за эти пять лет какая-то бездонная пропасть.

– Что с тобой? – спросила она как-то, увидев, как он смотрит на Олю. Маленькую черноглазую Светлану Юра почти не спускал с рук – катал на широких натруженных плечах, учил кататься на велосипеде. Оля, по-прежнему молчавшая, наблюдала за ними со стороны. Ни разу не обратился Юра к племяннице по имени. Ни разу не позвал играть вместе с ними. Алия знала – он все еще не может простить Лизавету. Но было еще что-то, терзавшее его душу.

– Поедем на север, Алия? – сказал он, задумчиво пропуская волосы жены сквозь пальцы. – Не могу я здесь. Отвык от такой жизни. Работать хочу.

– А на кого я бабушку оставлю? – возразила Алия. – А моя работа – кто же вместо меня ее сделает? Давай попросим Анвара Нуриевича устроить тебя в колхоз? Заработаем денег, построим для Катерины Ивановны дом…

Юра мрачнел на глазах. Он не был человеком земли, как его жена. С самого детства привлекали его мощные краны, помогающие строить огромные здания. Ему нравилось смотреть, как постепенно, кирпичик за кирпичиком, поднимаются из-под земли высокие дома, больницы, заводы. Нравилось ощущать, что он приложил руку к такому большому делу, нравилось чувство причастности к чему-то полезному для людей.

В Алие же, напротив, вместо крови по венам словно текла земля. Именно земля подпитывала ее и заряжала энергией. От земли брала она все свои силы – и на то, чтобы лечить людей, и на то, чтобы бесконечно любить свою семью. И качали приветственно головами яблоньки в саду, встречая ее с работы: «Да, ты права, твое место здесь».

Теперь, с приездом мужа, для Алии все снова будто обрело краски и звуки. Как охапку полевых цветов, принес Юра с собой весну в души маленьких женщин этого дома. Даже Оля несмело улыбалась, глядя на то, как забавляется Юра с детьми. Да и сам дом как будто ожил, запел под руками умелого работника: очень споро Юра починил протекающую шиферную крышу, утеплил окна, разобрал и перестелил снова высокое крылечко. Но главное – он починил колодец, и теперь Алие не было нужды идти за водой на другой конец деревни.

В начале осени Юра уехал к матери в Николаевку. Решено было отстроить дом для Катерины Ивановны на старом участке. Предполагалось, что Лизавета, вернувшись из колонии, поедет с Олей к матери и останется с ней жить.

Но у Лизаветы, как водится, были свои планы.

Она вышла на свободу спустя два года после освобождения Юры. Тихая и безмолвная, не похожая на себя прежнюю, приехала она к Алие за дочерью.

– Что делать будешь? – спросила ее Алия, глядя, как исступленно обнимает Лизавета Олечку. Та испуганно кривила ротик и молча вырывалась, не признавая в этой уставшей и постаревшей женщине родную мать.

– Буду жить, – тихо ответила Лизавета. – Спасибо тебе за Олю. Если бы ты тогда не приехала… – голос ее сорвался, и она порывисто обняла Алию – Прости за все, ладно? Если сможешь.

– Давно простила, – Алия тоже смахнула с ресниц набежавшие слезы. – А знаешь, я ведь кое-что для тебя сумела сохранить. – С этими словами она убежала в дом и вынесла оттуда красивое круглое зеркало в дорогой серебряной раме. – Сказала тогда милиционеру, что это мне от бабушки досталось – я же знала, как оно для тебя дорого!

Лизавета молча гляделась в потемневшее стекло и качала головой. Ни серебряные зеркала, ни сокровища Али-Бабы, ни все деньги мира не смогли бы вернуть ей самого дорогого, что у нее было отнято. Где сейчас находится ее Никита, не знал никто.

Глава 68

– Мать тебя бросила! – любила повторять Лариса маленькому Никитке. – Гулять ей хотелось да жить красиво на широкую ногу, а ты ей совсем не нужен был! Сиротинушкой бы стал, если бы не Георгий Михайлович!

Никита не возражал мачехе. Детям свойственно доверять взрослым людям, а Лариса, если не считать ее болезненной любви к доценту, была, в общем-то, неплохой женщиной. Она без лишних рассуждений приняла чужого ей мальчика и растила как своего собственного ребенка.

Когда родилась Маргоша, Лара такие разговоры прекратила. Девочка росла, считая Никиту родным братом. Семейство к тому времени уже перебралось жить в Германию – здесь Георгий Михайлович мог вздохнуть с облегчением и больше не бояться, что Лизавета сможет пошатнуть его профессиональную репутацию.

Стороннему наблюдателю могло бы показаться, что оба ребенка в семье Щербаковых рождены от одних и тех же родителей – настолько ровно относились Георгий с Ларой к детям. Впрочем, Георгия еще можно было бы обвинить

– Отец отдыхает! – объявляла она пятилетнему Никите и полугодовалой малышке, не понимавшей, разумеется, ни слова. – Большая просьба не шуметь и дать ему выспаться! – И, окинув детей строго-равнодушным взором, уходила в комнату – проверить, не пробился ли через штору солнечный лучик, способный нарушить глубину сна ее мужа.

– Отец работает! – шипела она на детей, подталкивая их в сторону детской. – Посидите пока там тихо часика три – и чтобы ни звука мне!

– Отец опаздывает! Будем обедать, когда он придет! – сообщала она голодным после школы детям. – Потерпите еще полтора часа!

Странно, но ребенок, рожденный от любимого и желанного мужчины, не пробудил в Ларисе нежных материнских чувств. Дочку, названную Георгием Михайловичем Маргаритой, она воспринимала достаточно равнодушно, как и Никиту – сына Лизаветы.

Нет, в жестоком отношении к детям обвинить ее было сложно – она ухаживала за ними, одевала, кормила, водила по врачам и читала вслух книги. Но крохотного уголка для детей в сердце Лары не нашлось – им полноправно владел Георгий Михайлович.

Напрасно Маргоша искала любящий и теплый взгляд матери, обращенный на нее. Лариса с утра до ночи была озабочена обустройством быта для обожаемого мужа. Она поднималась раньше Георгия на два часа и неслась на рынок, где покупала у бабушек свежайший творог, деревенские яйца с крупным оранжевым желтком, парное мясо. Потом с полными авоськами бежала домой и варила, тушила, пекла.

Никита изредка вспоминал о матери. Первое время он еще спрашивал о ней у Георгия Михайловича. Но тот быстро объяснил ему, что есть на свете люди, с которыми лучше не иметь никаких дел. Много говорил о долге, чести и совести советского гражданина. В конце концов Никита стал считать, что родная мать его – исчадие ада, которое за совершенные преступления будет сидеть в тюрьме до конца дней своих.

– А ты должен быть честным! – часто повторял отец Никите. – Ты не должен повторять ошибок своей матери.

Георгий Михайлович был убежден, что воспитание в строгости и дисциплине сделает из его детей достойных членов общества. Он изучал труды Макаренко и зачитывал Ларисе вслух те моменты, которые казались ему особенно важными. Однако он забыл, что воспитание против генетики бывает порой бессильно…

Предприимчивые гены родного отца и матери проснулись, когда Никита был в первом классе. Привезенные отцом из командировки ластики и невиданные до тех пор двухцветные карандаши Никита продал одноклассникам. Вырученные деньги он потратить не успел – их обнаружила в портфеле Лариса, проверявшая дневник школьника.

– Откуда у тебя деньги? – обомлела она. Никита молчал как партизан.

– Позор, какой позор! – рвал на себе волосы от досады Георгий Михайлович. – Сын уважаемого человека, без пяти минут доктора наук – барыга?! – последнее слово он выкрикнул трагичным шепотом. Никите стало стыдно.

Но самым страшным оказалось вовсе не это. Целый месяц после происшествия «отец с матерью» игнорировали его, попросту не замечали. Нет, его по-прежнему будили в школу и забирали оттуда, кормили, проверяли уроки. Но все эти действия совершались молча.

– Я что, перестал для вас существовать? – решился он спросить у матери, глядящей сквозь него.

– Да, – ответила она строго. – Ты совершил серьезный проступок и должен быть наказан!

Полученный урок Никита хорошо усвоил. Больше он не пытался торговать красивыми вещами, которые ему покупал любящий отец. Но желание наживы, легких денег никуда не делось. Он старательно прятал себя настоящего от приемных родителей, осознавая про себя, что никогда они не поймут и не примут его настоящего.

В восьмом классе Никите понадобился репетитор по физике. К ним домой стала ходить учительница – принципиальная дама предпенсионного возраста. Однажды поздно вечером она в страшном волнении прибежала к Щербаковым и прямо с порога заявила:

– У меня из сумки пропала заработная плата! Вся сумма целиком! После школы я не заходила никуда, провела лишь занятие с вашим сыном, который, кстати сказать, во время занятия пару раз отлучался!

– Вы что же, обвиняете нашего сына в воровстве? – опешил Георгий Михайлович.

– Именно! – безапелляционно отрезала учительница. – Я проверяла сумку перед выходом из школы – деньги были на месте!

– Скажи, ты брал эти деньги? – допытывался Георгий, глядя сыну в глаза. Тот, не испытывая ни малейшего смущения, отрицательно покачал головой.

– Нет, папочка, я же знаю, что воровать нехорошо, – заявил он, не отводя взгляда слишком честных, как показалось Георгию Михайловичу, глаз. – А ты воспитал меня честным человеком. Наверное, сама выронила или положила куда и забыла.

На следующий день, когда дети были в школе, Лара обыскала комнату сына, но не нашла там ничего подозрительного. С учительницей, разумеется, пришлось расстаться – она отказалась вести занятия у, как она выразилась, «юнца с задатками явного уголовника».

– Это еще доказать нужно! – вспылил тогда Георгий Михайлович. Если бы знал он тогда, что учительница не ошиблась, все могло бы сложиться по-другому.

О серии краж, регулярно происходивших в школе, родители ничего не знали. Не возникало у них и вопросов по поводу появлявшихся у Никиты новых вещей: магнитофона, новых джинсов, курток.

– Приятель дал поносить, – отмахивался Никита, не вдаваясь в подробности. И вещи через пару дней исчезали из дому, стирая родительские сомнения.

Гром грянул в тот год, когда Маргоше исполнилось восемнадцать. Семья готовилась отмечать день рождения девушки, и Лара перед праздником металась между плитой и магазином. Вернувшись в очередной раз с покупками, она застала дочь склонившейся над ванной.

– Мамочка, мне что-то плохо! – повернула к ней Маргоша бледное лицо.

– Отравилась! – всплеснула руками Лариса. – А я тебе говорила – не ешь помидоры немытыми!

К вечеру Маргоше было лучше, и праздник отменять не стали. Но в последующие три дня странные симптомы повторялись. Рвота усиливалась по утрам и проходила сама по себе через пару часов. А дочь – большая любительница сладостей – внезапно объявила, что хочет соленых огурцов. А когда вскрытая банка с соленьями была съедена в два присеста, в голове у Лары зашевелились первые подозрения.

– Беременность четыре недели, – огорошила Ларису гинеколог из поликлиники.

– Ты хоть скажи, кто отец ребенка? – допытывалась Лариса. – Ты разве встречалась с кем-то?

Марго стоически молчала. Особой близости между матерью и дочерью не наблюдалось, доверительных задушевных бесед они не вели. Девушка выросла замкнутой и стеснительной.

Зато Георгий Михайлович сразу догадался обо всем. Не раз и не два заходил он домой в тот момент, когда красный и всклокоченный Никита выбегал из комнаты Марго и слишком поспешно вскрикивал: «Папа, ты уже пришел!» К тому же нежелание открывать имя отца ребенка тоже вызывало подозрения. Сложив два и два, Георгий Михайлович вызвал к себе Никиту, которому под натиском отца пришлось во всем сознаться.

Георгия Михайловича увезли в больницу с обширным инфарктом, где он и скончался, не приходя в сознание. Убитая горем Лара отвела дочь на аборт. А после этого, не слушая никаких возражений приемного сына, отправила его обратно на родину, в Советский Союз.

– Вот старый адрес твоей матери и ее родных, – сунула она ему в руки бумажку. – Не знаю, жива ли она или сгнила на зоне. Живи как знаешь, сюда больше ходу тебе нет.

– Мам, прости меня, – зарыдал юноша. – Я не знал, что все

– Смерти Жоры я тебе простить никогда не смогу. Уходи. – С этими словами Лара закрыла дверь прямо перед носом Никиты.

Глава 69

В один из темных ноябрьских вечеров Лизавета брела домой, не поднимая головы. Тело ломило от усталости – она только что вымыла шесть подъездов с их бесконечно длинными лестничными пролетами. Ей хотелось отдохнуть – лечь на диване и вытянуть ноги, выпить чашечку чая с земляничным печеньем, почитать.

Лиза с дочерью жила в общежитии на окраине города. Стены здесь были тонкими, обои в желтых разводах от сырости, а за окном простирался серый двор, заставленный разными гаражами. Чтобы пристроить Олю в садик, Лизавета к ставке уборщицы вдобавок еще и работала дворничихой в детском саду.

Во дворе Олю невзлюбили. Запах сырости в квартире впитывался в одежду, волосы и кожу девочки, и смешивался с запахом сигарет, вчерашнего супа и бедности.

– Вонючка пришла! – кричали ребята, едва завидев Олю во дворе. – Ребзя, пошли отсюда, не играйте с ней, а то сами провоняете насквозь!

– Мама говорит, что взгляд у нее нехороший, как у ведьмы! – делились впечатлениями об Оле девочки. – Не смотрите на нее пристально – она колдует!

Лизавета, махавшая неподалеку метлой, слышала эти разговоры. Ей было больно за дочь, она подбегала к стоявшей столбом девочке и уводила ее в дом. В прихожей Лизка повесила зеркало в серебряной раме – оно напоминало ей о счастливых, беззаботных днях. Тогда она еще не знала, что жизнь ее снова сделает вскоре крутой поворот и изменится кардинально.

Вернувшись в СССР, Никита первым делом бросился искать мать. Он не знал, как она примет его. Зато он точно знал, чего хочет от жизни – легкой, ничем не обремененной жизни и богатства. К несчастью, в его планы вмешалась армия. И оттуда Никита Щербаков вернулся уже совсем другим человеком.

Глава 70

Если бы Николай Синицын (он же Николя, фарцовщик и темный делец) был еще жив, то он наверняка смог бы гордиться своим сыном Никитой. Может быть, даже по-отечески благословил бы его на подвиги ратные: молодец, мол, сынок, давно тут порядок навести пора! Крепка в тебе кровь синицынская – не пропадешь с ней!

Но к началу девяностых самого Николя уже давно не было в живых. Он умер в тюрьме и похоронен был за государственный счет. Все имущество, которое он успел скопить за годы спекуляции, отошло государству. Долгое время на его могилку с обыкновенным деревянным крестом и невзрачной именной табличкой не приходил никто.

Крест обрастал снежной шапкой зимой, чернел от времени и осенних проливных дождей. По весне отсыревшая земля на могилке покрывалась низенькой травкой, которая желтела к середине сентября. Так шел за годом год.

В 1993 году на кладбище появилась необычная процессия. Три черных тонированных автомобиля медленно ехали колонной. Завершала процессию серенькая девятка, забрызганная грязью до самого лобового стекла.

Автомобили остановились, как по команде. Из первой машины выбрался мужчина плотного телосложения, одетый во все черное. Бритый квадратный череп его был испещрен многочисленными складками, на бычьей шее сверкала толстая золотая цепь, больше годившаяся для охранной собаки. Сняв темные очки, браток оглядел кладбище и медленно зашагал к одной из могил. Из остальных машин, как по команде, тоже стали выбираться мужчины – все сплошь крепкие, мускулистые, кряжистые. Один из них, покрутив на пальце брелок от автомобиля, кивнул стоящему поодаль парнишке из «девятки». Тот сразу же побежал к своей машине и стал выгружать из нее венки и цветы.

Спустя пару минут серенькая могила Николя утопала в живых красных розах. Братки, почтительно склонив бритые головы, стояли вокруг, отдавая дань чести великому человеку – отцу своего главаря, Никиты Щербакова.

– Жаль, отец, не дожил ты до моего богатства, – Никита положил тяжелую ладонь на покосившийся крест, словно на отцовское плечо. – Ну, ничего. Вернусь живым из перестрелки – памятник из белого мрамора велю тебе поставить. Чтобы издалека видно было! Чтобы знали и уважали Николая Синицына!

Он развернулся и зашагал к машине, ни разу больше не оглянувшись.

– По машинам, – последовал короткий приказ. Кавалькада двинулась в обратном направлении и вскоре скрылась за поворотом, оставив обалдевшего от увиденного смотрителя таращить глаза ей вслед.

Да, в девяностые годы Никита Щербаков был неслыханно, просто сказочно богат. Но творил он на земле такие дела, от которых его отчим, Георгий Щербаков, давно сгорел бы со стыда. Если бы был, конечно, жив.

Никита Щербаков – он же Никита Афганец, «поднялся» благодаря двум факторам: недюжинной физической силе и дикому, всепоглощающему желанию разбогатеть. Конечно, свою роль в этом сыграли и афганская, в которой он оттрубил «от звонка до звонка», и, возможно, родительские гены. Но эти два фактора были главными.

Ему повезло. Афганская не сломила его, как многих других бойцов – лишь закалила и придала злости. Те ребята, отмывавшие вместе с ним гусеницы танков от человеческой крови, уже никогда не стали бы прежними. Впрочем, и сам Никита вернулся оттуда другим человеком.

Конечно, главарем он стал не сразу. Начинал с самых низов, так называемых шестерок. Вместе с другими пацанами участвовал в массовых побоищах, не гнушался рэкетом, старался своевременно вносить «взнос». Его преданность и желание выслужиться отметили, и – перевели в бригадиры. Теперь уже он контролировал младших членов банды и самостоятельно находил источник заработка – в этом ему не было равных. Себе он оставлял причитавшиеся 5 процентов «заработанного», остальное же отправлял выше.

Нападения на дальнобойщиков пришлось прекратить почти сразу. Зато крышевать бизнесменов Никите и его банде понравилось больше, и вскоре они уже контролировали весь Центральный рынок и местный автосервис. Деньги потекли рекой. Скоро Афганец уже даже не платил ежемесячных «взносов».

Роскошные машины, казино, золотые украшения, красивые женщины – Никита не отказывал теперь себе ни в чем, будто отыгрывался за долгие годы беспросветной бедности. Впрочем, человеком он был дальновидным и нежадным – к примеру, финансировал местный молодежный спортивный клуб.

Не забывал он и о матери. Деньги, которые всегда приходили к Лизавете через ее мужчин, на сей раз пришли через сына, и исполнили ее мечту о настоящем богатстве. Каждый месяц Никита привозил матери туго свернутые пачки денег и пакеты, набитые невиданными продуктами: черной икрой, слабосоленой рыбой, свежей малиной и клубникой в пластиковых коробках, заграничными йогуртами и конфетами.

Часть денег Лизка прятала – банкам она не доверяла. С помощью сына купила себе загородный дом и завела огромную собаку-бульдога. В шкафу ее теперь поселились норковые и песцовые шубы, и она подолгу простаивала перед зеркалами, примеряя то одну, то другую. С таким же усердием и рвением, с каким наряжалась, Лизавета кинулась лечить дочь – возила ее по известным врачам, но Оля по-прежнему молчала.

Иногда Лизавета просыпалась в своем огромном доме от звенящей тишины. Тишина эта была пугающей – она слышала шорохи и скрипы в абсолютно новом доме. Ей казалось, что за ней следят. Полноценно выспаться тоже не получалось – во сне к ней приходили Алия, Котька, реже – Юра или Георгий.

Подруг она не имела, чтение не увлекало ее надолго. Телевизор же она не включала совсем – боялась услышать плохие новости о сыне. Времена стояли неспокойные. Никита в последний раз приезжал к ней в начале

– Ма, ты это, не волнуйся за меня, если пропаду на пару месяцев, – сказал он Лизавете, усадив ее перед собой. – Дело тут намечается серьезное, потом надо будет отсидеться. Ты на всякий случай документы на дом с собой носи, ладно? Вот тебе деньги на первое время, а эту игрушечку, – он положил на стол маленький револьвер, – эту игрушечку под подушку клади, когда спать ложишься.

– А ты где будешь? – обмерла Лизавета.

– Молодец, мать, – одобрил Никита. – Знал, что кудахтать как курица не будешь. Ты, главное, не бойся ничего, ладно? Собакам свой страх показывать нельзя. Не прощаюсь. – И с этими словами он ушел, так и не ответив матери на ее вопрос.

С тех пор Лизавета потеряла покой: вздрагивала от каждого шороха и скрипа, вертелась в постели до утра, прислушиваясь к звукам за окнами. «Игрушечка» лежала под подушкой, и время от времени Лизавета трогала ее рукой, чтобы почувствовать себя в безопасности.

Если бы Лизавету спросили сейчас, достигла ли она всего задуманного, она бы ответила утвердительно. И, возможно, удивленно добавила бы: «Вот только счастья мне это не принесло».

Глава 71

Последний месяц перед смертью Хаят не вставала совсем – отказали ноги. Для нее отсутствие возможности ходить самостоятельно стало настоящей трагедией. Хаят страдала оттого, что доставляет близким хлопоты, и ежедневно призывала смерть забрать ее.

– Где же ходит она, проклятая? – негодовала она. Ей было мучительно стыдно перед внучкой, на плечах которой теперь лежала не только вся работа в ФАПа, но еще и маленькие дети, большое хозяйство с огородом, уход за скотиной и домашние заботы. – Все не приберет меня никак к себе Господь. Прогневила ли я чем-то Всевышнего, что ли?

– И слышать таких разговоров не желаю! – сердилась Алия, делая Хаят очередной витаминный укол. Снова и снова она массировала немеющие ноги бабушки с голубоватыми прожилками вен, пыталась влить в нее энергией своих рук живительную силу, тепло…

Все было напрасно. Ни массажи, ни витаминные комплексы, ни даже обезболивающие уколы не спасали Хаят от тупых болей, сковывающих словно гипс. Но больше всего она страдала от невозможности обслужить саму себя: умыться, причесаться, сходить в уборную.

– Поешь, бабушка, я твой любимый суп сварила! – уговаривала ее Алия, налив в глубокую тарелку прозрачно-желтого мясного бульона с длинной лапшой и мелко нарезанной зеленью. – Давай я тебя приподниму.

– Не голодна я, – слабо качала головой Хаят. – Лучше детей вон покорми, – и она закрывала глаза, давая понять, что разговор окончен.

– Не отойду, пока не съешь все! – вскипала Алия. Остудив суп, она осторожно кормила бабушку с ложечки и, напоив чаем, укладывала обратно в постель. Потом усаживала детей за стол, и они вместе ужинали, обсуждая события прошедшего дня.

Яблоневый сад, раскинувшийся перед самыми окнами, каждый вечер с любовью глядел на своих хозяев, на три поколения, собравшихся вместе. И каждое поколение в этом вечном круге жизни сменялось другим: беззаботное детство с распускающимися почками – на энергичную цветущую молодость, а потом – и на умудренную годами старость с ее осенним листопадом.

Дни стояли сухие, жаркие. Если бы не благодатный дождь, проносившийся каждый вечер над деревней, – земля давно иссохла бы, покрылась глубокими трещинами. Но летние дожди эти, хоть и были короткими, успевали напоить поля, оберегая урожай от засухи.

Зато ребятишек жара не пугала совсем. Целые дни проводили они на реке, плавали и плескались, кидали камешки в воду и смотрели, как по ее зеркальной глади расходятся круги.

Те, кто постарше, заплывали вглубь, к речному повороту – вода там могла два раза покрыть взрослого человека с головой. Течение на излучине было холодным и быстрым, но юных смельчаков было не остановить. Они сигали в воду с крутого берега.

– Идите, идите отсюда, здесь взрослые купаются, – отгоняли они младших от опасного участка. – Вон на своем островке лягушек пугайте!

Островок этот и впрямь был излюбленным местом всех ребятишек в округе. Окруженный со всех сторон прозрачными речными водами, он был отличным местом для игр и веселья. Здесь в тени одинокой ивы строили города из песка и настоящие шалаши, удили рыбу, загорали.

Изредка с противоположного берега пастух пригонял сюда стадо коров. Тучные животные, устав от жары и назойливых мух, лезли в воду, ища спасения. Кто-то, страшась огромных рогов, отсиживался на берегу. Те, кто посмелее, с визгом плескали воду на животных. Пастух, добродушно посмеиваясь, заводил коня в тихую заводь освежиться.

Сюда же по вечерам после работы приходила и Алия. Роберт уже плавал достаточно хорошо и не боялся глубины, а маленькая Светочка не отходила далеко от берега. Часами она могла лежать на теплом мелководье на животе и рассматривать маленьких рыбок, мелькавших вокруг нее. Росла она на удивление спокойной и задумчивой, и временами созерцательностью своей напоминала Алие мать.

– Что, бабушка, что-нибудь принести?

– Ты вот спросила сейчас, чего мне хочется. А я в эти дни смотрю на детей, какие они веселые с реки возвращаются, и себя в детстве вспоминаю. Мы ведь тоже, бывало, летом дни напролет на реке проводили. Под вечер только возвращались. Мама руку за шиворот засовывала – а там речной песок был. Везде был песок: и под одеждой, и в волосах. Этим песком мы еще посуду мыли, а пустыми раковинами сковородки скребли на реке… Беззаботное было время, счастливое.

– Речка… – задумчиво протянула Алия. – А пойдет ли твоим ногам на пользу прохладная речная вода? Может быть, лучше в теплой бане ноги попарить веничком?

Взгляд Хаят потускнел. Она тяжело вздохнула и ничего не ответила.

На следующий день вся деревня наблюдала удивительную картину. Эндже с Алией – обе в легких ситцевых платьях, несли в руках нечто, напоминающее гамак. В гамаке лежала старушка, прикрытая тонким легким одеялом. Гамак легонько раскачивался на весу, за ним толпой бежали босоногие ребятишки.

«Хаят, здравствуй, куда путь держишь?» – шутливо спрашивали у Хаят знакомые. Она улыбалась и приветливо кивала каждому. Нести ее было нетяжело – болезнь превратила Хаят в невесомое перышко.

Увидев реку, Хаят благоговейно застыла, словно перед ней было величественное море, а не всего лишь река. Впрочем, река эта была рекой ее детства – дороже всех морей, вместе взятых!

И словно и не было груза прожитых лет, когда Хаят окунулась в воду! Она вновь превратилась в ту маленькую озорную девчонку, плескавшуюся на мелководье: набирала в пригоршни живую прозрачную воду, пропускала ее сквозь пальцы, старательно умывала лицо… Алия с Эндже бдительно стояли рядом, готовые в любую секунду подхватить ее под руки, но она умоляюще просила: «Еще, еще немножко побудем».

Потом они вдвоем вынесли Хаят на берег и уложили головой в тень. И долго сидели так, закопав ноги в горячий сухой песок и слушая шепот реки и визгливые крики ласточек-береговушек.

– Как живешь? – спросила Алия у Эндженисы. Нечасто доводилось подругам теперь сидеть вот так подолгу, без дела и разговаривать обо всем на свете.

– Хорошо, – ответила Эндже тихо. – Так хорошо, что признаться себе в этом боюсь. Кажется, будто не заслужила я это счастье, будто в любую минуту украсть его могут у меня.

– Заслужила, – возразила Алия. – Кто же заслужил, если не ты?

Хаят безмятежно проспала

После смерти бабушки Алия осталась с детьми совсем одна. Братья приезжали редко, Юра строил для матери дом. Она с головой ушла в работу и детей – другой жизни у нее не было.

Поздней осенью яблоня у дома – та самая, которую сажал когда-то Абдулхак, уронила в желтеющую траву три яблока. Это был первый год, когда пустоцвет впервые после буйного цветения дал плоды. Яблочки были маленькими, сморщенными и некрасивыми. То ли дело те яблоки, которые росли в других садах – крупные, красные.

Алия подобрала их с земли, принесла домой и положила на стол. А потом села рядом, уронила голову на руки и зарыдала так, как не рыдала уже очень давно.

Юра вернулся к жене и детям, как и обещал, следующей весной. Вешние воды, заполонившие деревню, схлынули, оставив после себя напитанные влагой сады. Год обещал быть хорошим, урожайным.

– Ждала? – тихо спросил он, прижимая тоненькую фигурку жены к себе и чувствуя, как под платьем быстро и гулко бьется ее сердце.

– Ждала, – просто ответила она, утыкаясь лицом ему в плечо и вдыхая родной любимый запах.

– Лизавета к себе в гости зовет. Говорит, подарок для нас приготовила, – проговорил Юра, улыбаясь. – Говорит, только так вину свою искупить сможет – видать, сильно изменилась Лизавета наша.

Провожали Коломийцевых всей деревней. Здесь были и Анвар Нуриевич с Эндже и детьми, здесь были и Нур с Эльзой и подросшим сыном. Здесь были и родители Алмаза, Агзам с Альфией. Старики и старушки, которых лечила Алия. Дети, которых приняла она в свои руки.

– Да что же вы, мы ведь не насовсем уезжаем! – смеялась она, растрогавшись. – Навещать вас будем часто, разве ж смогу я без вас?

Дойдя до автобусной остановки на пригорке, Алия остановилась и, перехватив сумку с подарками для золовки, оглянулась назад. Там, где за рекой шумели тополя, простиралось кладбище. Щуря глаза, она отыскала взглядом знакомые могильные холмики родителей и бабушки. И ей на минуту показалось, что они улыбаются ей и машут на прощание рукой.

По земле шагала семимильными шагами весна, леса только-только оделись в новые зеленые одежды. Алия еще раз окинула взглядом родную деревню. Она была видна отсюда как на ладони и купалась в щедрых солнечных лучах майского солнца. Повсюду, куда хватало глаз, простирались сады. А в них, собирая вокруг себя хоровод пчел, пышно цвели и благоухали яблони…

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Примечания

1

Бабушка (тат.).

2

Текст песни написан Михаилом Исаковским в 1945 году.– Прим. авт.

3

Жаворонок (тат.).

4

Богатырь из теста. –Прим. авт.

5

Тетя Флюра (тат.).

6

Дословно – «без штанов».

7

Нищая, бессовестная (тат.).

8

Досл.:родные – родными наелись; т. е. «родные надоели».

9

Исторический район Уфы, заcтроенный преимущественно частными домами.

10

Жизнь (тат.).

11

Досл.:«праздник плуга» – Праздник по поводу окончания весенне-полевых работ.

12

Энже – «жемчуг» (тат.).