Онии Нвабинели

Когда-нибудь, возможно

Пролог

Онии Нвабинели

. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2025

Моим родителям, началу всего

Дж., концу

Пока мой муж умирал, я пыталась выковырять форму для льда из дальнего угла морозилки. Исключительно потому, что мне понадобился перерыв: я устала наговаривать ему голосовые, попрекая неспособностью предупреждать об опозданиях. Это воспоминание и множество других событий сплелись в плотный кокон вины, в который я закуталась на долгие недели после его смерти.

Поэтому – раз уж у нас тут поток откровений – вам стоит знать о моем муже следующее:

1. Он был любовью всей моей жизни, несмотря на привычку пропадать и не отвечать на звонки.

2. Я – да и все остальные – были уверены, что он вполне счастлив. И это важно, поскольку…

3. Накануне Нового года он покончил с собой.

А вот что вам следует знать обо мне:

1. Это я его обнаружила.

Бонусный факт:

Нет. У меня не все хорошо.

Дома

Я где-то читала, что расставание ощущается так же, как смерть партнера. В той статье это называлось «чувством тяжелой утраты». Нечто общее действительно есть – спонтанные слезы, отчаяние, острое желание вжаться лицом в одежду любимого человека и вдохнуть его запах, – но в целом сравнение некорректное. Брехня. Может, и благонамеренная, но все же брехня. Ясное дело, смерть хуже расставания. При любом раскладе. Разве может быть иначе?

Если партнер умер, у него не потребуешь список причин, почему развалились ваши отношения. Залогинившись в «Инстаграме»[1], чтобы украдкой заглянуть в его профиль, ничем себя не потешишь: ни обновлений, ни свежих лиц, ни впечатлений, полученных без вашего участия. Ваш любимый человек застрял в прошлом. Не будет больше рецидивов, этих внеплановых, пронизанных ностальгией ночей страсти, что сопровождаются щемящей утренней неловкостью, когда пытаешься отыскать свои вещи и внезапно понимаешь: на джинсах дыра, а подмышки у тебя не бриты вот уже три недели.

Но хуже всего в смерти то, из-за чего это сравнение смехотворно, едва ли не жестоко: нет и доли вероятности, что вы вновь наладите отношения. Смерть не дает вторых шансов. Больше никаких пьяных звонков, перерастающих в часовые разговоры о прошлом, которые заканчиваются воссоединением – бурным примирительным сексом, таким, что иногда буквально каменеешь от накрывающих флешбэков. Одним лишь поцелуем такие вопросы не решаются.

Смерть обрекает вас на бесконечную боль.

После смерти любимого человека наступает период неверия, упрямства, нежелания принимать эту новую действительность, в которой вы оказались. Увертюра перед истинным Отрицанием, которое провоцирует всякий бред и заявления вроде «Это неправда» и «Только не ты. Это кто-то другой».

Первые два дня после смерти Квентина я провожу, расхаживая по дому, то и дело отдергиваю шторы, наблюдая за вереницей визитеров, которых разворачивают на входе, и уклоняюсь от объятий родных, которые, после того как у полиции иссякли вопросы, начинают задавать собственные.

«Как такое могло случиться, Ева?»

«Он ходил к врачу, Ева?»

«Но ты же видела его в тот день, разве нет? Как он себя вел, Ева?»

Ева, Ева, Ева.Мое имя превращается в ругательство. У меня нет ответов на их вопросы.

Когда я узнаю, что будет вскрытие, лопается эмоциональный скотч, до того мешавший мне развалиться на части. Словно чахоточная леди из викторианской эпохи, я отказываюсь покидать постель. Вот так я здесь и оказалась. Я больше не могу тосковать по нему как прежде, словно все это не навсегда. Я больше не торчу в том ужасном чистилище. Квентина больше нет. Дома стоит тишина, не хватает звуков, которые он производил. Он не вернется. Осознание хлещет меня по щекам, бьет как обухом по голове – вновь и вновь.

Можно было просто взять и расстаться со мной. Но Квентин, как всегда, выбрал куда более основательный подход к делу.

В фильме «Беги, Лола, беги» – одном из любимых фильмов Кью[2], который полюбила и я, – Лола, красноволосая героиня, бежит по улицам Берлина, пытаясь добыть невообразимую сумму денег и выручить из беды своего бестолкового бойфренда Мэнни. Бежит она, поскольку у нее есть всего двадцать минут, чтобы достать наличные. За время этого безумного забега во имя спасения мужчины, которого ей, честно говоря, стоило бы бросить на произвол судьбы, она то и дело сталкивается с разными незнакомцами. Лучшее в этом фильме – и одна из причин, почему Кью в него влюбился, – это то, что нам, зрителям, на быстрой перемотке показывают будущее тех, кого Лола встречает на своем пути. Нам демонстрируют последствия мимолетных столкновений Лолы с этими людьми, и зачастую это милые или печальные истории. Это чудесный фильм, и смотрели мы его не раз, и нам не надоедали ни сомнительный образ Франки Потенте, одетой по моде девяностых, ни ощущения, возникавшие с началом титров: вымотанность – будто мы сами пробежали не меньше Лолы – и в то же время благодарность.

Я вставляю побитый жизнью диск с «Беги, Лола, беги» в DVD-плеер (Кью настаивал, что диски и стриминговые сервисы вполне способны сосуществовать в гармонии) и гоняю фильм по кругу. И представляю варианты альтернативного будущего для нас с Кью – будущего, где он остается в живых, как и следовало. В моих фантазиях предстают обычные сцены семейной жизни, какие рисует в своем воображении почти любая семейная пара: отпуска и дни рождения, домашний ремонт и карьерные взлеты. Но чаще всего я мечтаю о простых вещах – о том, как кто-то из нас берет отгул по болезни и мы проводим весь день в постели, или как мы боремся с пауками, которые развесили всюду свою паутину, словно полноправные жители дома. Ради будущего, которое состоит из таких моментов, я готова содрать с себя кожу заживо.

Я сверлю взглядом затылок Лолы, сворачивающей за угол, и игнорирую свою сестру Глорию: та стоит возле кровати с тарелкой еды, которую я не собираюсь есть.

– Ева, – говорит она, – ты, кажется, шестой раз за сегодня это смотришь.

Сестра не повышает тон. Этим тоном она усмиряла сотни детских истерик и наводила тишину в

Я не отвечаю, только вытаскиваю из-под подушки Кью толстовку, в которой он спал – серую, с обтрепавшимися манжетами. Натягиваю ее на себя, и внутри все сжимается. Древесный аромат, мыльная отдушка, едкие нотки фотореактивов – вот его запах. Я сворачиваюсь клубочком, отчаянно вжимаюсь носом в рукава, жалея, что не могу вернуть его к жизни, и начинаю плакать. Тогда Глория оттягивает одеяло, опускается рядом, ложится со мной в обнимку и так лежит, пока я не засыпаю.

Горевать – значит пугать людей, которых ты любишь. Собственным поведением я, похоже, изгнала имя мужа из уст родных. Они обращаются со мной, как с пациентом, страдающим от болезни, у которой нет названия. Как бы там ни было, в покое они меня не оставляют.

– Прошу тебя, ну попробуй, – громко шепчет Глория. С тех пор как я слегла, прошло два дня, и за это время я не произнесла ни слова и не сдвинулась с места. – Ма там уже в экстазе бьется. Она прекратит, если ты встанешь.

Моя мать любит Иисуса. Поэтому в стресс она не впадает – она впадает в религиозное исступление. Я прислушиваюсь, и до меня долетают обрывки высокодуховной околесицы, которую она бормочет, шурша на кухне. Я натягиваю толстовку Квентина на лицо. В конце концов Глория исчезает. Но не надолго. Я игнорирую все, что мне советуют сделать – поесть, помыться, встать, – ведь этот конкретный вид горя разделить невозможно, но Глория по-нигерийски находчива: она подсылает ко мне племянника и племянницу; те держат меня за руки и смотрят на меня своими тревожными глазами, пока я не сажусь в постели.

Я волоку отяжелевшие ноги в ванную комнату, где провожу полчаса, пытаясь смыть с себя навязчивый запах потери и тоски. Бросать собственных детей, как солдат, на передовую эмоциональной войны – вот тактика, с помощью которой Глория однажды всех нас одолеет.

Выходя из ванной, я слышу, как звонит телефон, и меня можно простить – правда же, можно? – за промелькнувшую мысль, что это он. Разум требует привычного. Я знаю, что Квентин мертв. Но проваливаюсь в трещину между реальностью и воспоминаниями. Я забываю о полиции, крови и губах мужа – губах, которые я целовала всего за пару часов до того, – холодных, синих, безжизненных. Время, что я провела, потея под нашим одеялом, исчезает. Он едет домой и по пути заскочит в «Сейнсбери»[3] за чизкейком на ужин, поскольку он мужчина и, следовательно, лишен гена, отвечающего за здравый смысл. Никто не говорит, что у горя есть побочный эффект в виде иррациональной надежды. А стоило бы, ведь этот эффект опасен.

Я вбегаю в спальню с его именем на устах, в моем голосе звучит радость, которую подпитывает дикое, бредовое счастье, оно нарастает внутри – и обрывается: схватив телефон, я вижу на экране имя Аспен. Эта ошибка вряд ли оправдывает мою реакцию: осознав, что это вовсе не муж, а человек, общению с которым я предпочту вырывание ногтей, я застываю и затем кричу – так долго, что папа прибегает с внеплановой дозой диазепама[4]. Вот он, плюс того, что мой отец – врач. Меня перетаскивают с пола на кровать. Полотенце падает. Мой крик превращается в вой.

Выясняется, что кричать можно долго, но только пока не сядет голос. Мой затухает, как сгоревшая спичка. Я отворачиваюсь от родных, которые собрались у моей постели и смотрят на меня с лицами, одинаково исполненными ужаса и беспомощности. Я изнурена, однако стоит лишь закрыть глаза, как желание спать пропадает.

Вернувшись, папа вкладывает мне в ладонь две таблетки и берет меня за руку. Я заглатываю их насухую и жду, когда накатит тьма. Когда она приходит, я ступаю в нее и с радостью отключаюсь в тот самый миг, когда Глория говорит папе с другого конца комнаты:

– Рано или поздно ей придется поговорить с Аспен. Она ведь его мать.

Трагедия. Великий уравнитель. Дальние родственники получили известие. Многоюродные братья и сестры, которые в Прежней Жизни эпизодически писали мне в «Вотсап» с просьбами оплатить им учебу и купить новейший гаджет от «Эпл», но никогда не особо интересовались, как у меня дела, приносят подобающие случаю соболезнования. Теперь я – та, кого надо жалеть. Поскольку сама я на звонки не отвечаю, бабушка требует, чтобы мама поднесла свой телефон к моему лицу, и читает мне нотацию на игбо[5].

– Хорошо, nnenne[6], – шепотом соглашаюсь я с ней.

Экран телефона вспыхивает так часто, что возникает чувство, будто у меня на потолке спальни собственное световое шоу.

Здесь, в Жизни После, где существование – одна сплошная открытая рана, мне в душу начала закрадываться злость, и спасают от нее только таблетки. Ма таблетки недолюбливает и предпочитает сносить головную боль или боль от подвернутой лодыжки с му2кой в лице и молитвой на устах и эту нелюбовь (а также форму бедер) передала мне по наследству. Нелюбовь умерла вместе с Кью. Зопиклон дарует то самое забытье без снов, которого я жажду. Уничтожает мысли и вымарывает огромные отрезки времени. Дни постепенно сливаются воедино. Ева из Прежней Жизни уже начала бы волноваться, что запасы таблеток подходят к концу, но мой терапевт, вызванный родителями в Дом Скорби, выписал рецепт и исчез, опасаясь, как бы мое горе не замарало его белый халат.

Папа неохотно выдает мне рецептурные препараты – противотревожные и снотворные в ассортименте. Он глава отделения нейрохирургии, но, поскольку люди не перестают болеть во время отпуска по семейным обстоятельствам, домой он возвращается поздно, с пиджаком, перекинутым через руку. Он экономит силы и остатки их тратит на то, чтобы проведать меня. Всякий раз, когда папа заходит в комнату, я успокаиваюсь, пусть и ненадолго. Так уж у нас с ним заведено: папино приближение прямо пропорционально моему умиротворению.

Сегодня вечером он гладит меня по спине, пока я закидываюсь своими таблетками. Надо бы поблагодарить его за то, что он всегда дожидается, пока я усну, и только потом уходит. Надо бы сказать ему, что его присутствие рядом – словно эмоциональная микстура. Все эти «надо бы» копятся и копятся; ныне их в избытке – этих «надо бы» с угрызениями совести и

Родные никого ко мне не подпускают. Новость разлетается по всему приходу церкви, которую посещают мои родители. Устраиваются коллективные молитвы – чтобы донести до Всевышнего весть о моей беде. Папа и мой братишка Нейт, как два стражника, держат караул у парадной двери и разворачивают самых настойчивых доброжелателей – тех, что не понимают слов «Она никого сейчас не принимает» и «Спасибо вам огромное, но она сейчас без сил». Большую часть времени я не особо вслушиваюсь, но странным образом улавливаю непривычную жесткость в голосе Нейта и нарастающую силу, с которой захлопывается входная дверь.

Ма, ветеран в подобных делах, приносит еду, которую я не ем, и с помощью массажа ступней пытается вернуть мне способность передвигаться. Днем кроме нас с ней в доме никого нет, она сидит и читает часами напролет, и, даже не открывая глаз, я знаю, что она то и дело поглядывает на меня поверх книги или ноутбука и, затаив дыхание, проверяет, поднимается и опускается ли моя грудь. Ма намеренно игнорирует мою нынешнюю зависимость от прописанных врачом лекарств и усиленно гуглит природные средства от горя, а обнаружив кучу статей, где утверждается, что орехи – мощный поставщик серотонина, тут же уматывает в «Холланд и Бэррет»[7], и на следующий день я не могу до туалета дойти, не наткнувшись на миску с грецкими или миндальными орехами или кешью. Но рот я открываю только для того, чтобы закинуть в него таблетки или пореветь, и в конце концов Ма подсылает ко мне Глорию.

Глория куда хуже.

Она начинает с попытки вывести меня из ступора при помощи баек из мира корпоративного права и грязных офисных сплетен, на которые до трагедии я купилась бы немедля. Попытка проваливается, и Глория, не делая паузы, переключается на эмоциональный шантаж: «Твои племянники скучают по тебе, Ева. Как и я. Скажи что-нибудь. Ма и папа не знают, как быть». Последний метод, который она пробует, – говорить со мной так, будто я отвечаю и активно участвую в беседе. Она явно вычитала это где-то в интернете: «Рассказывайте партнеру усопшего отвлекающие и жизнеутверждающие истории; позаботьтесь о том, чтобы партнер усопшего знал: его/ее любят, в нем/ней нуждаются».

Интеллект, отвага и нетерпимость к вранью помогли Глории добиться успеха во всех жизненных аспектах: как юристу, как жене и как матери. Неспособность вызвать у меня улыбку на протяжении такого количества времени – серьезный удар по ее эго. Но горе сокрушает. Оно как промышленный пресс, который превращает в пыль ваше умение радоваться. У нее живой муж и идеальные дети, утешаю я себя, когда меня гложет чувство вины. Все у нее будет хорошо. Насчет меня жюри пока решения не вынесло.

Квентина больше нет, и это – его навязчивое отсутствие – пожалуй, худшее в потере супруга. Но – видимо, на сладкое – мне вдобавок достается еще и жгучее, неослабное, давящее чувство вины – ведь я не заметила, что Кью стоял на краю обрыва. Я опираюсь на лекарственную терапию, как на костыль. И поскольку Земля упорно продолжает вертеться, хотя мое горе требует от нее притормозить хотя бы на секундочку, Аспен в конце концов, неизбежно и вопреки всем моим попыткам избежать с ней контакта, находит способ до меня добраться. Она заявляется посреди ночи, когда я слоняюсь по дому в темноте, потому что находиться в полупустой кровати стало невыносимо больно.

В такие ночи мне является призрак Квентина. Я вижу его, исчезающего за углом, слышу отзвук его смеха, который отражается от высоких потолков. Однако говорить со мной он отказывается – что забавно, поскольку все это – его рук дело. Я иду за ним по коридору второго этажа и в окне, выходящем на проезжую часть, замечаю у бордюра чью-то машину. Время два двадцать шесть ночи, и несмотря на джентрификацию[8] в Баттерси[9], очередном куске Лондона, который постепенно поглощают концептуальные кофейни и новостройки, я знаю: ни у кого из наших соседей нет «бентли».

Аспен.

Я игнорировала ее звонки много дней, но почему-то все же к ней спускаюсь. Возможно, потому, что Аспен ни разу здесь не была, и мне хочется, чтобы она убедилась: этот дом, это место, которое любил ее сын, – оно существует. А может, потому, что неотвеченные звонки привели ее ко мне на порог, и я хочу заглянуть ей в глаза и понять, тонет ли и она в пучине горя. Но скорее всего, потому, что меня попросту некому остановить.

На улице мои босые ступни бесшумно преодолевают мощеную дорожку. Холод заползает под одежду и проникает под кожу. Я подхожу к автомобилю, и Аспен, сидящая сзади, опускает стекло. Ее лицо наполовину во тьме. Я разглядываю ее профиль. Но недостаточно хорошо ее вижу, чтобы определить, случилось ли с ней какое-либо радикальное преображение. Сама я при этом выгляжу и чувствую себя так, словно меня вывернули наизнанку; той, кем я была прежде, больше нет.

Аспен в своей привычной манере не дает мне и рта раскрыть. Она даже не смотрит на меня. Голос у нее утомленный, но суровый.

– Ты меня игнорируешь, – говорит она.

– Я… Аспен, что вы здесь делаете?

Холод распространяется все выше и обхватывает мои лодыжки, приковывая к месту.

– Квентин был не из тех, кто способен просто взять и убить себя. – Аспен, как обычно, сразу переходит к сути.

Вот оно. Подтверждение, что я не одна в эпицентре жестокой, непредвиденной, необъяснимой смерти Квентина. Никаких признаков катастрофы не видела ни я, ни, судя по всему, Аспен. Она столь же ошарашена, как и я, так же изводит себя, как и я, и мне нечего ей сказать.

И тогда она переводит взгляд на меня.

– Он не оставил записку?

Эти слова позволяют мне оценить всю глубину отчаяния Аспен. Потребность узнать, отличается ли ее версия от моей, вытолкнула мать Кью из постели и привела к моему дому. Но пусть нас с ней и объединяет один и тот же паршивый сюжет, я вижу: она борется с собой. Аспен до просьбы не опустится – даже в такой ситуации.

– Не было никакой записки, Аспен. – Она открывает рот, чтобы возразить, но я добавляю: – Он и мне записки не оставил. Не оставил ничего.

Ее лицо каменеет. Она отворачивается и смотрит вперед.

– Я никогда не прощу тебя, Ева. Из-за тебя я лишилась сына.

Она поднимает стекло, и

После этого я долго не могу согреться.

Джексон, лучший друг Квентина, – единственный человек, кроме Аспен, с которым Кью поддерживал отношения, когда отрекся от прежней жизни, банкетов и окружения голубой крови. Джексон – добродушный адреналиновый наркоман, который на каждое Рождество присылает нам подарочную корзину из «Фортнум и Мейсон»[10] и скитается по миру в поисках новых неординарных способов погибнуть. Его страница в «Инстаграме» полна фоток, где он (чаще всего без футболки) висит над обрывом какой-нибудь горы или творит еще какую-то глупость, а подпись под снимком гласит что-то типа: «Сан-Паоло: #жаждажизни #спасибомир #рисковый».

Как раз из-за этого здорового пренебрежения к жизни и смерти я поступаю с Джексоном так же, как с Аспен: игнорирую его звонки со дня смерти Кью. Нелогично, знаю, но, если уж по справедливости, это он должен быть на столе у коронера. Какая ужасная мысль. Но горе выжигает и сочувствие, и участливость. Я вся – один большой эгоистичный пучок оголенных нервных окончаний.

Вспыхивает воспоминание отой ночи. Джексон приехал на сраном ревущем «бугатти» – подумать только. Обезумевший от паники и боли, которые пересилили даже новогоднее опьянение. Он выглядел как потерявшийся малыш.

Я обещаю себе ответить на его следующий звонок. И сдерживаю это обещание – зная, что делаю это не без умысла.

– Ева. Черт. Я не думал, что ты… Я тебе столько раз звонил.

– Привет, Джек. Прости. Я не могла… Очень тяжело было. Думаю, сам понимаешь.

– Послушай, я хочу заехать. Если ты не против. Я… Я не могу здесь находиться. Я все думаю о нем и о той ночи, и я…

– Джек, – обрываю я его. – Он оставил тебе записку? Мне он ничего не оставил. – Тяжело выговаривать эти слова – мешает комок в горле. Джексон плачет.

– Мне так жаль, Ева. Нет, у меня ничего нет. Я все обыскал, но ничего не нашел. Я все жду, когда мне письмо бросят в ящик или что-то типа того. Клянусь, я не знал, что ему было… Я должен был заметить. Прости. Прости.

Еще одно воспоминание. Джексон кое-как выбрался из машины и повалился на колени, а я, онемелая, вся в крови, сидела на заднем сиденье полицейской машины, свесив наружу ноги.

Я выдавливаю извинение и нажимаю отбой – я слишком слаба, чтобы взвалить на себя еще и чувство вины Джексона.

Неделя. Мой муж умер, и неделя ушла на то, чтобы все начало меняться. Это проявляется в настроениях окружающих. Для посторонних кошмар ограничивается знанием, что мне плохо. И на этом все. Я их не виню. У этих людей есть собственные жизни, и для них кошмар уже закончился. У них есть возможность вернуться к обыденности. Закрыли дверь – и до свидания. Поток визитеров иссяк, пластиковые контейнеры из-под еды отмыты и возвращены владельцам. Звонки от доброжелателей раздаются все реже, а потом и вовсе прекращаются, но мой телефон по-прежнему не умолкает. Аспен. Я игнорирую ее. Глория сетует, что я не желаю общаться с Аспен, и эти сетования становятся все более язвительными. Ее я тоже игнорирую.

Я щиплю себя за руку, чтобы развеять горечь от бесконечной неприязни Аспен. Придумываю сотни остроумных возражений, доводов, которые должны вразумить мою свекровь. Кью любил меня. Женился на мне. Мы были счастливы. Эти аргументы вспыхивают в глубине души и столь же быстро угасают. Кью оставил меня. Этоя была счастлива. А еще слепа. Мое неведение теперь служит определением нашему браку. Ядерным боезарядом для арсенала Аспен. Мне ни за что не дадут отделить смерть Кью от собственного чувства вины.

В реальной жизни мужья умирать не должны. Особенно в возрасте тридцати трех лет и в отличной форме; особенно при живой жене, которая не может справиться с потерей. Будущее – гигантская черная бездна; непроглядная – для меня. До смерти Кью я четко представляла себе наш дом на пенсии: невероятная махина на взморье, как в «Истории дизайна»[11], комнаты набиты книгами и фотографиями. Я даже шум прибоя слышала. Теперь же, мысленно обратившись к грядущему, я не вижу ничего. Каких-то две недели назад я была женщиной с мужем, который наполнял ее мир яркими, радужными моментами. Сейчас я – женщина с перепачканными кровью джинсами и пустым взглядом, которая орет на сестру, пугает мать и бьется в истериках до одышки. Женщина, которую душит горе. Женщина, которая вопрошает:как я сюда попала? как, черт подери, со мной такое произошло? неужто я такое заслужила?

Дочь двух весьма успешных нигерийцев не может вырасти и не узнать, что такое настойчивость и искусство долготерпения. Родители собрали вещи, покинули Бенин и приземлились в Лондоне, твердо настроившись воплотить в жизнь мечту типичных игбо и обеспечить нам наилучшую участь из всех доступных в Британии. Это подразумевало учебу в частных школах. Для нас с Глорией – пансионат в школе Сент-Джуд, для нашего брата Нейта – школа для мальчиков чуть дальше по улице. Ну, знаете: клетчатые юбки в складку, уроки латыни, тесные пиджаки и общество богатых белых, которые считают себя лучше и, когда вы с понурым видом бродите по надраенным коридорам, посмеиваются над вашим перманентом[12] из-за схожести с Лайонелом Ричи. Школьная жизнь была одним большим уроком унижения. В Сент-Джуде, где училось больше восьми сотен человек, я была одной из десяти чернокожих девочек. Глория была второй. Остальные учились в старших параллелях, и, проходя мимо друг друга, мы сталкивались взглядами, выражавшими единодушное отвращение к публике, в окружении которой вынужденно проводили дни напролет.

Наши родители считали, что все делают правильно. Нигерийские родители не допускают возможности провала. У нигерийского ребенка есть два выбора: преуспеть или преуспеть еще больше. Заурядность иссекается, как раковая опухоль, и при помощи дисциплины, суровой диеты и лучшего образования, оплаченного государственными субсидиями и грабительскими суммами за обучение, из податливых плодов ваших чресел выковываются хирурги и юристы мирового класса.

Я и прежде была мимозой стыдливой и изо всех сил старалась не отсвечивать – в отличие от Глории, которая добилась статуса капитана сразу двух спортивных команд – по лакроссу и хоккею с мячом – и начала заплетать волосы в косы, то есть больше не оставляла жирные следы масла «Афро-блеск» на всех поверхностях, с которыми соприкасалась ее шевелюра. Но меня Сент-Джуд вынуждал прятаться в самой себе, как замысловатая фигурка оригами.

– Ты словнохочешь,чтобы я

– Во-первых, я что – твоя подружка? – уточнила она. – Oya, pua n'ebe à![13] Вставай, я сказала! Никто не разрешал тебе валяться на полу в форме, за которую заплатили мы с отцом, и заявлять, что я желаю тебе несчастья. Что у тебя там за беды такие?

Проблема в том, что вы не можете просто взять и рассказать своим африканским родителям о школьных невзгодах. Ма и папа надрывались, чтобы дать нам лучшее образование, и плохо отзываться о Сент-Джуде было бы все равно что высмеивать их старания, выступать в роли неблагодарного отпрыска. Родители считали, что в Сент-Джуде не будет проблем, типичных для государственных школ. Они ошибались – разница была лишь в том, что травили меня детки с чопорным акцентом и двойными фамилиями. И я знала, чем заканчивается подобное. Нам устроят встречу с учителем, но ничего не изменится, только папа станет хмурым, а мама впадет в истерику, готовясь излить на окружающих праведный гнев, какой охватывает любую разъяренную родительницу, которой хоть раз доводилось вступаться за своих детей. Поэтому рот я держала на замке.

– Иди книги свои читай, и чтобы я больше ни звука от тебя сегодня не слышала. – Ма насупилась, но все же потрепала мою кудрявую голову, когда я поверженно поплелась вон из кухни.

Глория пыталась научить меня давать сдачи, но мои жалкие попытки бесили ее и изнуряли меня, поэтому я проводила свободное время либо с немногочисленными друзьями, либо скрываясь в библиотеке у мисс Коллинс, невозмутимой библиотекарши, а та снабжала меня книгами, для которых технически я была все еще слишком юна. Как только я обнаружила, что книг и компьютеров мне вполне достаточно для счастья, на меня снизошел пубертат и одарил парой пышных бедер, а также скачком роста в пятнадцать сантиметров, чтобы сбалансировать их ширину. Внезапно я стала обладательницей сисек – может, и не столь внушительных, как у Глории, но все же достаточно свободно колыхавшихся под школьными рубашками, поэтому сестра притащила меня к матери и потребовала купить мне лифчик на косточках.

– Ма, ну это уже порнография какая-то, – прошипела она, показав на мою грудь. –Сделай что-нибудь.

Это было несправедливо. Я не знала, как обращаться со всем этим телом – его было слишком много. Мужские взгляды были мне непривычны, хотелось стать невидимкой, чтобы меня не замечали и не донимали. Как и Глория, я открыла для себя труды по черному феминизму, чему сестра очень обрадовалась, поскольку считала, что я должна использовать свою роскошную задницу, чтобы мотать нервы юным представителям мужского рода.

– Тебе надо вступить в команду по хоккею с мячом, – заявила Глория по указке тренера, который тоже обратил внимание на мой новый рост и окрепшие бедра.

– Что? Нет. – Одна лишь мысль о том, что зрители будут пялиться на мой зад, мечущийся по хоккейной площадке, приближала меня к сердечному приступу.

– Это весело. Можно лупить других, и тебе ничего за это не будет, – сообщила Глория, великолепно изображая психопатку.

– Нет.

– У Маркуса Рейнса тренировки по регби в то же время.

А вот это меня привлекло. Кареглазый Маркус Рейнс был объектом вожделения для всех девчонок возрастом от одиннадцати до семнадцати лет. Глория с отвращением отметила мой интерес.

– Я пошутила. Даже думать о нем забудь, – предостерегла она меня, когда мы ждали у школьных ворот, пока очередная наша «тетушка» подъедет с Нейтом на заднем сиденье и отвезет нас домой. Но мудрые слова Глории, как это обычно бывает, слетели с ее губ к моим новообретенным косам, соскользнули с них и рассеялись в пыли у нас под ногами, пока мы забирались в машину.

В итоге от интрижки с Маркусом меня удержала исключительно собственная застенчивость в сочетании с мучительной неловкостью, которую я прикрывала автобиографиями великих женщин, рекомендованными мисс Коллинс.

К чему я все это веду: в девятнадцать лет я была совершенно не готова к встрече с Квентином. Я поступила в Королевский колледж изучать английскую литературу и цифровые медиа (что смогла позволить себе без всяких угрызений совести, поскольку Глория совершила переворот с подвыподвертом и поступила на юридический факультет Оксфорда) и соединила свою любовь к книгам с талантом к работе в программах «Адоб». До Квентина моя университетская жизнь состояла из сомнительных нарядов, вечеров, проведенных за чтением Достоевского при свете ночника (потому что я была идиоткой, считавшей, что это романтично, тогда как на самом деле это спровоцировало ухудшение моего ныне паршивого зрения), и осознания, что я могу тусоваться до четырех утра без всяких последствий, не считая разве что неизбежной борьбы с сонливостью во время лекций. Грани разумного были призрачны и легко раздвигались с помощью смекалки и определенного количества порций хмельной отваги. Я по-прежнему была застенчива, по-прежнему комплексовала из-за того, как выгляжу со спины, зато владела обширным словарным запасом и доступом к дешевым шотам в студенческом клубе. Казалось, возможно все.

Неуклюжий первый секс у меня случился с парнем по имени Дейн, который ощупывал мою грудь своими большими ладонями так, будто хотел запечатлеть в памяти отпечаток моего бюста. Я некоторое время без особого энтузиазма встречалась с ним, поскольку для меня, хронической одиночки, секс не был частью повседневности. Я даже полюбила обычай Дейна заявляться по пятницам в мою комнату в общаге и делать вид, что ему интересно слушать, как я болтаю о прошедшей неделе, пока подстригаю ему волосы. В универе я перекроила себя настолько, насколько смогла. Стала носить косы до задницы, начала материться. Попыталась (безуспешно) пристраститься к пьянству, которым вроде как отличаются студенты. Завела манеру оперировать фразой «патриархальный гнет» и подружилась с компанией радикальных феминисток, которые взяли меня в свою команду для участия в дебатах.

Я не была готова к встрече с Кью. Он был отнюдь не тем, кому следовало возникнуть на моем пути.

В день, когда мы познакомились, я вышла из своей комнаты, где все еще спал Дейн, и отправилась в «Теско» за пополнением запасов чизкейка и дешевой лазаньи, составлявших мой рацион, когда заканчивалась еда, которую во время визитов домой выдавала мне Ма.

Одно лишь то, что Кью подкатил ко мне, тут же пробудило

Квентин материализовался рядом, когда я изучала ассортимент замороженных десертов. Я не сразу его заметила. Бросила чизкейк «Нью-Йорк» в корзину, двинулась дальше и только тогда поняла: все это время он стоял еле дыша и сверлил меня взглядом – подобное я прежде замечала только за обитателями кампуса, открывшими для себя тяжелые наркотики.

Я отошла к прилавку со свежими овощами.

Через пару секунд он возник рядом.

Не буду ходить вокруг да около. Он был очень привлекателен. Не просто привлекателен – красив. Почти невыносимо красив. Я порылась в уме в поисках язвительного замечания, но, посмотрев ему в глаза, онемела – от их океанской синевы, какую видишь разве что в брошюрах туристических агентств, где рекламируют острова, о которых вы и слыхом не слыхивали.

– Привет, – решился он и вдобавок улыбнулся столь благостной улыбкой, что я прямо-таки рассердилась.

– Ты меня преследуешь, – огрызнулась я.

– Ага, – беззлобно подтвердил он.

– Белые парни не ходят хвостом за черными девушками, если только не подозревают, что те их обокрали.

– Любопытная теория.

Вид у него был знакомый. Неудивительно, конечно. Люди, которые выглядят как Квентин, не перемещаются по миру незамеченными. Впрочем, он оказался не охранником супермаркета в штатском, а таким же студентом. Я вздохнула.

– Ну чего тебе?

– Э-э. Ну, я надеялся, что ты поможешь мне выбрать правильный сорт перца для…

Я его оборвала:

– Что навело тебя на мысль, будто я разбираюсь в закупках еды? – Я показала на свою корзину. – Или, по-твоему, раз я женщина, значит, должна разбираться в сортах продуктов?

Вот таким я тогда была человеком. Однако друзья меня не отвергали – божий промысел, не иначе.

Кью приложил немало усилий, чтобы разубедить меня в этом.

– Я хотел попробовать приготовить рис джолоф[14] и…

– Ты – что? Ты – и готовишь джолоф? С какой такой целью?

– У меня в группе по визуальной культуре устраивают обед, куда все приносят по блюду, и мы решили, что каждый приготовит что-то из кухни другой…

Я не сдержалась и опять его перебила. Я – человек, который в школе и словечка из себя выдавить не мог.

– То есть дело не только в том, что я женщина, но ты еще и предполагаешь, будто я умею готовить джолоф?

Кью почесал затылок, и у меня екнуло сердце.

– Просто на последних дебатах ты заявила, мол, хоть ты и готовишь лучший джолоф в этом районе Лондона, это вовсе не значит, что ты, пусть и в условиях патриархата, должна это делать. И я с тобой согласен. Имей в виду.

Я действительно так сказала. Во время бурной тирады, обращенной к моим коллегам по команде для дебатов, в полутемной аудитории, где, как мы полагали, находилось не более шести человек, большинство из которых явились сюда поглазеть на Синтию, нашу прекрасную предводительницу.

Я помогла Кью найти острый перец сорта «скотч-боннет».

Он сказал, что «приметил» меня в кампусе, потому что мои «скулы будут хорошо смотреться на фотографии» и ему хотелось сделать эту самую фотографию. Помню, как посмеялась над ним, хоть и продолжала украдкой поглядывать в его океанские глаза. Подкат у него вышел так себе, хиленький, но мне понравилось, как он смотрел на меня – словно не видел больше никого и ничего вокруг. Мы прошли еще кружок по супермаркету, и пусть меня и взбесило, что ему удалось пробудить во мне интерес, я поймала ту же волну вожделения, что и он, и паруса мои надулись любопытством.

– В общем, позволь мне это сделать, – заявил Кью, когда мы вышли на улицу.

– Сделать что?

– Сфотографировать. Тебя.

Я вгляделась в его лицо, ища признаки бравады, но Кью закинул рюкзак на плечо, и вид у него оказался еще более нервный, чем у меня.

– Ладно, – согласилась я.

На следующий день, сидя на лекции, я передумала и вознамерилась сообщить об этом Квентину при нашей следующей встрече, которая случилась поразительно скоро. Кью дожидался меня под дверями аудитории.

– Привет, – сказал он и протянул мне биографию Джуди Гарленд. Увидев выражение моего лица, он весь залился краской – румянец растекся по шее, вспыхнули щеки. – Я… Я вчера заметил у тебя в сумке биографию Билли Холидей, поэтому решил, что и эта тебя заинтересует.

Парень. Приносит мне книги. Хочет меня сфотографировать. Это уж слишком.

– Заинтересует, – ответила я. – Пойдем?

Кью жил за пределами кампуса, его студенческая квартирка представляла собой одну пустую длинную комнату: паркет в брызгах краски, стены увешаны полароидными снимками и распечатанными фотографиями его авторства. Уже тогда его талант походил на дикого зверя, что отказывается слушаться дрессировщика, но уверенность в себе еще сжималась тугим клубком где-то глубоко внутри Кью. По дороге к нему я боролась с собой – плелась вслед за ним и гадала, что бы обо мне сейчас подумали Глория и Имани, самая ярая феминистка среди моих подруг. Обычно я такой фигни не творила. И, знаете, я все понимаю. Нет ничего «прогрессивного» в том, чтобы капитулировать перед парнем с красивыми глазами и сногсшибательной улыбкой, и, будь у Кью кривые зубы или вся кожа в шрамах от акне, велик шанс, что я бы плеснула ему в лицо острый соус «Табаско» и ушла восвояси. Но красота не дает покоя. Когда красивый человек проявляет к вам интерес, возникает чувство, словно вам преподносят подарок, и в тот момент я была девчонкой, которую, черт подери, осыпали подарками. Легкомысленной девчонкой. Впрочем, мне было девятнадцать лет.

– Послушай, – сказала я Кью, когда он отпер входную дверь, – кажется, не стоит…

Я не закончила предложение, потому что он улыбнулся улыбкой, которая согрела меня всю, в том числе ниже пояса. Какие уж тут возражения.

Он усадил меня на табурет и сфотографировал, а потом показал мне мое собственное лицо на мониторе компьютера и спросил, не приготовить ли мне что-нибудь.

– Джолоф? – уточнила я.

Он покраснел.

– Я думал про кое-что другое.

– То есть ты и правда готовить умеешь? – спросила я.

– Для тебя – умею, – ответил он.

Разговорами за кое-как состряпанным пад-таем[15], который мы ели сидя на полу, Кью проложил себе тропинку в мою жизнь. Я узнала, что он родом из тех самых Морроу, менее кичливого британского ответа Ротшильдам, и тут же стало ясно, откуда у студента

А потом он переплел свои пальцы с моими.

Дейна чуть удар не хватил.

– Какого хрена? – рявкнул он, когда пару дней спустя я наконец набралась отваги сообщить ему новость. – Ты бросаешь меня ради какого-то белого хмыря?

Квентин вальяжно прильнул к дверному косяку и с вызовом посмотрел на Дейна. Тот задумался, но моя выходка скорее задела его гордость, чем разбила сердце. Через месяц он и думать обо мне забыл, подыскав себе девчонку, которая смотрела на него как на бога.

Несправедливо, как я уже сказала. Шансов у Дейна не было. Как и у меня, если уж на то пошло. То есть у нас с Кью. Мы влюбились друг в друга с разбега. Мой необоснованный цинизм по отношению к нему выветрился практически сразу же. Кью был исполнен уверенности: мы будем любить друг друга до скончания веков, мы поженимся, я – его вторая половинка. Я верила ему, потому что он не давал мне поводов думать иначе. Мы впервые занялись сексом на его постели из подушек, и я обзавелась не одной, а сразу двумя занозами в заднице, которые он вытащил пинцетом только ближе к вечеру, когда солнце скрылось за лондонским горизонтом. В кои-то веки меня не тревожило, что кто-то разглядывает мое тело; мне нравилось, как он смотрел на меня: будто не верил, что я реальная. За неделю время, которое мы проводили порознь, заметно сократилось; стопка моих вещей прописалась в углу его комнаты, его фотографии – на стенах моей. К третьей неделе мы перестали расставаться по ночам. К шестой неделе мои друзья, рассерженные и недоумевающие, почему я их забросила, устроили мне интервенцию, куда Кью явился без приглашения, зато с коробкой пончиков бенье[16] – и всех очаровал. Сраные пончики. Такой он был парень.

Смеясь, мы вжимались друг в друга на моей миниатюрной постели и просыпались взмокшими, независимо от температуры за окном. Он часто просил меня читать ему вслух. И я читала ему «Девственниц-самоубийц», а он покупал мне биографии жен знаменитых людей. Кью был элегантно неряшлив, что часто свойственно очень богатым людям. Хотя порой это казалось несколько нарочитым. Рубашка навыпуск, которую его руки неосознанно тянулись заправить, прежде чем Кью вспоминал, что лучше этого не делать. С самого начала он страдал возмутительной привычкой пропадать, из-за которой я, дожидаясь сообщения от него, пялилась в телефон с нарастающим раздражением, а он как ни в чем не бывало объявлялся спустя несколько часов, с невинным видом, весь сияя. Он всегда предвкушал наши встречи, и его улыбка угасала; он никак не мог понять, почему я сержусь.

Я ни словечком не обмолвилась о нем дома. Даже Глории не рассказала.

К двенадцатой неделе у меня на пальце появилось кольцо. Я, и глазом не моргнув, сказала «да». В ночь, когда он сделал мне предложение, мы напились теплого вина прямо из горла и, хихикая, торопливо перепихнулись на заброшенной железнодорожной станции на окраине Лондона. Мне хотелось сбежать вместе с ним. Сыграть свадьбу на пустынном пляже в каком-нибудь экзотическом краю, где растет гибискус, а под ногами белый раскаленный песок. Я мечтала быть в легком платье и произнести клятву верности, стоя в воде того же цвета, что и глаза Квентина. Но в первую очередь сбежать мне хотелось, чтобы не встречаться с родными и не рассказывать им, что я собралась замуж за парня, с которым знакома пять минут. И он ведь даже не игбо.

– Расслабься. Ты знакома со мной целых семь минут, – заявил этот засранец, ведь если речь заходила о нас, он почему-то был уверен, что все образуется. Когда меня буквально уносило торнадо волнения, Кью хватал меня за щиколотки и опускал на землю. – Ты будешь жалеть, что вышла замуж не в окружении родных, – сказал он.

Он оказался прав. Плюс мы его завораживали. Он был единственным ребенком в семье, и я замечала зависть, вспыхивающую в его глазах всякий раз, когда я болтала по телефону с Гло или Нейтом, грустную улыбку в уголках губ, когда он слышал, как я говорю родителям, что люблю их. Квентину хотелось стать частью чего-то нового, чего-то согревающего. Ему хотелось чего-то большего, чем еженедельные созвоны с матерью, которая относилась к его призванию как к бредовому увлечению, глупому проявлению подросткового упрямства. В Кью хранилось столько любви, но девать ее ему было почти некуда и неоткуда было получать ответное признание. Поскольку выпустился он на год раньше меня, мы заключили пакт: пожениться на следующий день после того, как я окончу университет. Так мы и сделали. Устроили «скромную» церемонию на две сотни гостей (послушайте, на обычную нигерийскую свадьбу приглашают до пятисот человек; по сравнению с этим наша свадьба действительно вышла скромной). Помню, каким нарядным был папа в своем элегантном черно-золотом исиагу[17], как Нейт подмигивал мне, сидя рядом с Джексоном. Ма умудрилась сохранить присутствие духа. Она мысленно составляла список друзей и дальних родственников, с которыми ей предстояло объясниться; проигрывала в голове сочувственные возгласы подруг, узнавших, что ее дочка вышла замуж за красавчика-ойнбо[18], вынудившего ее пожениться в нежном возрасте двадцати одного года.

– Ты тревожишься из-за нашей свадьбы? – как-то вечером спросил Кью.

– Да, блин, тревожусь. Каждая приличная феминистка как «Отче наш» знает все риски партнерства с мужчиной – и вот она я. Рискую всем ради страсти. O bu ihe ihere – это, кстати, значит «какой

Он рассмеялся.

– Нет, ну серьезно. Разве ты ожидала, что тебе достанется кто-то вроде меня?

– Неа. Определенно нет. Как и мои родители. Папа наверняка уже позвонил своим сестрам и велел прекратить поиски какого-нибудь добропорядочного Чигози или Нонсо.

– Их это волнует? Что я не нигериец?

Я поцеловала его, поскольку в двух словах не объяснить, как ваших близких может тревожить то, что спектр любви вашего избранника ограничивается его неспособностью разделить ваш жизненный опыт.

– Они хотят, чтобы я была счастлива.

Он обхватил ладонями мое лицо и тоже поцеловал.

– Нам надо завести «Ютуб»-канал.

– Межрасовый контент? «Мраморный кекс»? Вот до чего дошло, да?

Кью прекрасно провел время на нашей свадьбе. Он пришел в восторг от всей этой обрядности, покорно сдался в руки папы и Нейта, которые организовали для него традиционный костюм, какой подобает надевать согласно нашим законам и обычаям. Растянувшись на полу по традиции йоруба[19], он расхохотался во весь голос и ни разу не позволил шепоткам и цоканью Аспен омрачить себе настроение. Кью сфотографировал меня у входа в церковь. В какой-то момент я увидела, как он ругается с Аспен, но за свадебным столом он ни словом, ни духом не дал мне понять, что что-то не так. Мы провели неделю на Гавайях: прогуливались по пляжу и, запершись у себя в номере, вкушали соль и счастье.

Роль свадебного наряда для меня – к ужасу и недовольству Ма и Глории – сыграло платье для выпускного цвета слоновой кости, которое мы с Кью отыскали на распродаже в «Дебенхамс»[20].

Оно до сих пор висит у меня в шкафу рядом с его костюмом – фрагменты из прошлого, в которые уже не облачиться, напоминания о том, что было, что могло бы быть и чего теперь уже никогда не будет.

Сегодня снотворное мне выдает Нейт – но держит таблетки вне досягаемости, пока я не сажусь.

– Не хочу, чтобы ты подавилась, – объясняет он.

Нейт – незапланированный ребенок. После двух беременностей, во время которых ноги Ма раздувало до слоновьих размеров, она решила, что двух детей ей хватит. Но четыре года спустя появился Нейт, и ему дали папино имя. На свет он выскочил молча, хлопая своими большими глазами, и с тех пор не сильно изменился. С самого его рождения наша любовь к нему шла в паре со знанием, что иногда мелкие пакости по отношению друг к другу – единственный способ коммуникации. И сейчас, когда он занес руку с таблетками высоко надо мной, я почувствовала это весьма отчетливо.

Нейт понимает, что от него, как от парня неповоротливого и несведущего в серьезных проблемах личного характера, особой пользы нет, поэтому он решил ограничиться помощью папе (когда тот отгонял желающих меня навестить) и мне (в преодолении пути до ванной). Сегодняшняя роль фармацевта – весьма ответственная задача, и я благодарна Нейту за старания, но все равно угрожаю оторвать ему руки, если он не отдаст мне таблетки. Нейт высыпает их мне в ладонь, передает стакан воды и достает айпад.

– Тебе не обязательно тут сидеть, – хрипло говорю я.

Прежде чем ответить, он окидывает меня оценивающим взглядом.

– Неа. Обязательно. – И снова утыкается в айпад. Я ложусь обратно на подушку.

Когда я вновь открываю глаза, Нейт с кем-то разговаривает по телефону. По его нервному притоптыванию я понимаю, что он беседует со своей девушкой – Клео. Они встречаются уже год, и все это время она, ослепительно красивая пиарщица, лелеет надежду избавиться от Эверета, лучшего друга Нейта, с которым тот делит квартиру в Уолтемстоу[21], и занять его место. Нейт ее намеки старательно игнорирует. Не то чтобы он не любил Клео – просто он не любит ее достаточно сильно, чтобы капитулировать перед ее желанием поселиться вместе.

Квентин мертв, и Клео понятия не имеет, что делать с этим неприятным фактом. Несколько дней назад она позвонила и принесла сдержанные соболезнования, и теперь, исполнив свой долг, притворяется, будто ее вовсе не огорчает, что Нейт проводит столько времени у меня дома. Актриса из нее так себе.

– Где-то после семи, – говорит Нейт в айфон. – Нет, не смогу, ты же сама понимаешь. Презентации шампуней для меня сейчас не в приоритете. – Он замолкает. – У нее муж умер, Клео. Масштаб сравни? – Он нажимает «отбой» и натыкается на мой взгляд. – Прости. Не заметил, что ты проснулась.

Я переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок, дожидаясь, когда меня накроет болью от того, как грубо, но точно Нейт описал мое положение.

– Радуйся, что тебе есть с кем ругаться.

– Да? Почему вы с Кью тогда так редко ругались, а? – Брат опять утыкается в айпад.

– Нейт, – говорю я.

– Что?

– Вали отсюда.

– С чего это вдруг?

– Я сейчас разревусь, и мы оба знаем, что нам будет неловко, если ты это увидишь.

Он открывает было рот, чтобы возразить, но передумывает. Перед тем как уйти, Нейт склоняется над кроватью и заключает меня в объятия. Он пахнет самим собой: одеколоном «Крид», новой кожаной вещью и немного протеиновым коктейлем. Пока он прижимается ко мне, я не шевелюсь, безвольная как тряпичная кукла; Нейт осторожно опускает меня в постель и уходит. Я плачу, пока не засыпаю.

Когда я просыпаюсь, Нейт снова в кресле с айпадом.

– Нейт? – хрипло бормочу я из-под одеяла.

– Господи, вот ты меня напугала.

– Иди повидайся с Клео. Ей тебя не хватает.

– Почему ты пытаешься от меня избавиться?

Я молчу.

– Не будешь больше плакать?

Я молчу.

– Ты как?

– Не очень. Мне не по себе из-за того, что ты здесь торчишь, хотя ни в чем не виноват. Ты его не убивал. У тебя все по-прежнему нормально. Твоя жизнь не изменилась.

От меня не ускользает тот факт, что я едва ли не впервые заговорила о Кью с момента визита Аспен.

Нейт переводит взгляд на айпад.

– Ты моя сестра. Когда меняется твоя жизнь, меняется и моя, – говорит он, и на сей раз я даже не успеваю попросить его уйти. Он откладывает айпад в сторону и садится на край кровати. Я чувствую ласковое прикосновение ладони брата к моему затылку. Он молчит. Впрочем, Нейт вообще редко что-то говорит.

Когда Нейту было одиннадцать, его травили в школе, и Глория об этом догадалась. Сверхбдительная уже тогда, она обращала внимание на мелочи: рваные дыры на рубашках – вроде как последствия спортивных занятий после уроков в школе, разбитая губа – результат безобидной толкотни в раздевалке после

– Что будем делать? – осведомилась я у нее.

–Тыдержи рот на замке, ясно? Даже не думай настучать Ма и папе. Сама знаешь, что случится.

Я знала. И продолжала хранить этот секрет, но поставила себе цель – быть добрее к младшему брату – и стала подкладывать ему на тарелки с обедом дополнительную куриную ножку и гладить его школьные рубашки вместе со своими. Принимая выглаженные рубашки, он таращился на меня, но я отмахивалась, словно это какая-то ерунда, словно я занималась глажкой от скуки, а не для того, чтобы дать Нейту понять: его любят, он не один.

– Не раздувай из мухи слона, Джуниор, – говорила я ему. А он закатывал глаза.

Однажды вечером Глория приперла Нейта к стенке – после того как ничего не подозревающая тетушка привезла его домой после тренировки по крикету. Что было весьма в духе Нейта: пусть ему каждый день надирали в школе задницу, он ни за что на свете не упустил бы возможность воспользоваться всеми преимуществами учебы в частной школе – и место в команде по крикету тоже к ним относилось. Глория спросила, откуда у Нейта ссадина на щеке, и оборвала его прямо посреди рассказа о том, как ему прилетело по лицу калиткой[22].

– Прекрати, Джуниор. Мызнаем.

– Что знаете?

– Хватит, Нейт, перестань.

– Я не знаю, о чем ты… – Он умолк. Глорию не переспоришь. Если она загнала вас в угол, лучше прикусить язык, пока не поздно.

Нейт перестал прикидываться, что все путем, и застыл там, с рюкзаком, свисающим с плеча, маленький и жалкий, каким я никогда прежде его не воспринимала. В то время лицо у него было еще по-детски пухлым – ну просто херувим. Помню, в тот момент я чуть не расплакалась – едва не прокусила себе губу, пытаясь сдержать слезы.

– Не говорите Ма с папой, – попросил Нейт. Его убитый голос соответствовал облику.

Ябедничать было не в стиле Гло, поэтому она попыталась превратить Нейта в свой личный проект «из лузера – в герои». Глория научила его бить прямой левой, уклоняться и подныривать, велела забыть про удары ниже пояса, если он не хочет прослыть падлой. «Ты меня не слушаешь!» – орала она на него, а он только куксился в ответ. «Да какой смысл, – тяжело вздыхал Нейт – ребенок, который знал, каково это, когда в школе об тебя чешут кулаки каждый божий день. – Я ведь один против всех».

После того как Гло, негодуя, удалялась восвояси, я проскальзывала в комнату Нейта и сидела там, пока он лил тихие злые слезы, и мы не обменивались ни словечком, но иногда брат позволял мне держать его за руку.

– Ты только все портишь! – кричала я Глории, когда мы возвращались в нашу с ней комнату. Я специально дожидалась, пока она окажется в самом неудобном положении – расстегнет лифчик или начнет собирать волосы в платок.

Она смотрела на меня как на тупую, а потом бессильно роняла руки.

– Его прибьют, если он не научится давать сдачи. Этого ты хочешь? – Не дожидаясь моего ответа, Гло отворачивалась. – Он должен научиться защищать себя.

Мы засыпали, ненавидя друг друга.

По иронии судьбы, в тот день, когда Нейт ввалился домой в пиджаке с оторванным рукавом, Ма была дома – вернулась с работы раньше обычного. Мы с Глорией попытались отвлечь ее, даже предложили сгонять вместе на рынок в Брикстоне[23], но эта идея лишь пробудила в ней подозрения – она знала, что мы скорее налысо побреемся, чем добровольно согласимся таскать на себе коробки с ямсом и плантанами[24]. Увидев лицо Нейта, Ма выронила кухонное полотенце, которым промакивала мокрые шпинатные листья. Синяк у брата на скуле стремительно наливался кровью, губа была разбита, но, несмотря на травмы, он весь сиял от гордости. Заметив, что Ма дома, Нейт ненадолго застыл – Ма становилась мрачнее с каждой секундой, – но улыбку с его лица не стер бы и промышленный растворитель.

Ма потребовала детальный отчет. Имена, даты рождения и словесные, чтоб их, портреты виновных. Протирая пропитанными спиртом ватными дисками истерзанное лицо Нейта, она уже вовсю планировала месть, осуществить которую способна только африканская мать. Зато Нейт буквально источал торжество – все остальные эмоции отошли на задний план. Мы давно не видели его таким радостным – пытаясь вывернуться из хватки Ма, тембром на три октавы выше привычного брат поведал нам следующее: все те же и все там же дразнили и поддевали его сильнее обычного, называя нюней, ушлепком и жирным ниггером, и Нейт наконец дошел до точки кипения. Не задумавшись о последствиях, он врезал по морде ближайшему то ли Тристану, то ли Таркину, то ли Руперту.

– Я и сам не понял, что случилось! – пищал Нейт из-под нависшей над ним Ма. – Они меня тоже били, но я дал им сдачи! Всем дал! И победил!

Ма уронила руки.

–Победил,Натаниэль? Это, по-твоему, победа? – Ее акцент становился заметнее, когда она была раздражена или расстроена.

Испортить Нейту настроение было невозможно. Он отмахнулся от Ма и продемонстрировал нам свои разбитые, сочащиеся кровью костяшки, словно то были его личные трофеи.

– Я победил, – заявил он тоном, не допускающим возражений.

Вернувшись домой, папа увел Нейта в гостиную, где провел с ним долгую беседу, из которой мы с Глорией, как ни напрягали слух, не смогли разобрать ни словечка. После напряженного семейного ужина – все пялились на вконец затекший глаз Нейта – родители отправили нас спать, желая наедине посовещаться о том, сколь многого не знают о собственных детях, а Нейт прокрался к нам в комнату и, скрестив ноги, уселся на пол.

– Ну и? – осведомилась Глория.

– Ну и ничего. Никаких наказаний, – весело

– И что же будет с теми мелкими говнюками? – уточнила я.

Услышав от меня грубое словечко, Нейт хихикнул.

– Ничего. Они позвали меня завтра попинать с ними мяч, а Кристиан пригласил меня в гости в субботу.

Глория встала, отряхнула пижамные штаны и чмокнула Нейта в макушку.

– Они расисты, Нейт. Не дружи с ними. Патриархат жив-здоров и процветает. Ты избил пацана, а он позвал тебя мяч попинать. Если бы такое случилось в нашей школе, те сучки написали бы на нас жалобу директору и наболтали бы всем, что мы беременны.

– Патри… патриар… – Нейт был озадачен.

– Она имеет в виду, что ты победил. – Я улыбнулась братишке, и он просиял.

Эта новая версия Нейта подтолкнула приятелей соперничать за его внимание, и брат больше не нуждался в том, чтобы я сидела рядом и держала его за руку, пока он засыпает. Но он этого не забыл. Наша связь окрепла, благодаря чему годы спустя Нейт объявился у меня на пороге перед тем, как «зависнуть с самой клевой девчонкой в школе». Глория к тому моменту уже успела нагрузить его наставлениями: не акцентируй внимание на ее внешности, но сделай комплимент тому, как оригинально она мыслит; не прикасайся к ней без ее словесного позволения, – и от меня Нейт хотел лишь совета, что надеть (кеды или кроссовки), и узнать, что я думаю насчет того, нравится ли он ейпо-настоящему. Короче, спросить о реально важном.

– Расслабься, Джуниор, – сказала я ему. – Возможно, она не догадается, что ты задрот.

Он обнял меня, одновременно вывернув мне руку, после чего ушел, хлопнув входной дверью.

Чуть позже Нейт приводит ко мне в спальню Би. Я списываю ее явление на побочный эффект таблеток и смотрю сквозь Би добрую минуту, а потом закрываю глаза и отворачиваюсь. Нейт недовольно цокает.

– Ева.

Я вновь перекатываюсь на другой бок – подруга все еще здесь, наблюдает за мной исполненными печали глазами.

– Би?

– Ты что, не сказал ей, что я заеду? – спрашивает она у Нейта.

– Сама попробуй скажи ей что-нибудь, – бурчит он в ответ.

Нейт уходит на работу, а Би сбрасывает кроссовки «Пума» и забирается ко мне в постель. Кладет мою голову себе на колени и говорит, что после случившегося у меня есть полное право чувствовать себя сломленной, разбитой. Нет ничего утешительнее слов, которые произносит ваша лучшая подруга, когда вам по-настоящему хреново, когда грудь стягивает так, что кажется, будто легкие расширяются сделать вдох, только рассудив, точно ли он нужен. Поглощенная тоской по Кью, я и не догадывалась, как мне не хватало Би.

Би убаюкивает меня, и, расслабившись, я засыпаю, все так же лежа у нее на коленях. Когда я просыпаюсь, она сидит у окна, затягивается сигаретой, хотя собиралась бросить курить еще несколько месяцев назад.

– Эта фигня тебя прикончит, – говорю я.

– Всем нам однажды на тот свет, – бездумно парирует Би, но, осекшись, тушит сигарету в чашке из-под кофе, которую держит. Перебравшись обратно на кровать, она склоняет голову набок. – Господи, детка, как паршиво ты выглядишь. – Ее голос проникнут нежностью.

Я хочу признаться Би, как иногда посреди ночи выбираюсь из кровати и спускаюсь в гостиную, открываю ноутбук и перечитываю электронные письма от Кью. Хочу честно рассказать, что чаще всего открываю то, которое он прислал мне накануне нашей свадьбы – в нем он просит: «Обещай, что не пожалеешь», – и что иногда чувство вины проявляется осязаемым комком в горле; я от него задыхаюсь. Это я вынудила Кью пожалеть – пожалеть, что он выбрал меня. И как бы я его ни любила, моей любви оказалось недостаточно, и он ушел.

Но я молчу. Это совсем не то, чего людям хочется услышать от скорбящей.

В ответ на мое безмолвие Би поджимает губы и, подтянув к себе миниатюрные ступни и разглядывая педикюр, меняет тему. Она загорелая и красивая – сердцеедка с волосами чернильно-черного цвета.

– Прости, что я так долго добиралась сюда, детка. Когда до меня наконец дошли сообщения от Гло, я еле-еле поменяла билет. А потом все рейсы задержали на несколько дней. «Неблагоприятные погодные условия». Чтобы добраться сюда побыстрее, мне пришлось лететь из Буэнос-Айреса через Стамбул. Я прилетела вчера вечером и сразу же поехала к тебе. – У Би джетлаг, она измотана, но она здесь. И не жалуется. – Скажи, чем помочь?

– Мне нужен кто-то, кому так же тоскливо, как мне.

– Я тут слышала, что есть один такой человек, но ты на ее звонки не отвечаешь.

Она имеет в виду Аспен, но я пока не готова ступать на этот шаткий, не вызывающий положительных эмоций мост.

– Это тебе Глория рассказала?

– Ну да. Ты же с телефоном не дружишь.

Я больше не способна улыбаться, но если бы могла, то улыбнулась бы прямо сейчас.

– Я не хочу с ней разговаривать.

– С Глорией?

– С Аспидом. – Такое прозвище Би дала Аспен после того, как имела несчастье познакомиться с ней вживую.

– А с кем ты хочешь разговаривать? – спрашивает Би.

Я поворачиваю голову так, чтобы видеть ее.

– С моей лучшей подругой.

– Я с тобой.

Я вновь смотрю в потолок.

– А его больше нет.

Би не успевает ответить – в комнату стучится и заходит Ма. Она быстро обнимает Би, они переглядываются.

– Как поживаешь, Белинда? – Ма ни за что не назовет ее «Би». Я как-то спросила почему, и Ма сказала: «Она что – машина?» И тема закрылась.

– Поживаю прекрасно, спасибо, тетушка, – отвечает Би, вся такая вежливая и улыбчивая. Нет сомнений, что каких-то двадцать часов назад она накуривалась черт-те где, голая по пояс, но ради моей матери Би надевает маску благопристойности.

– Замечательно выглядишь, – отмечает Ма. – Может, ты сумеешь уговорить Еву хоть что-нибудь съесть. Я плантанов нажарила.

– Не надо так, Ма. Не втягивай Би в свою священную войну за калории, – ною я.

– Тебе нужно поесть. Скажи ей, что она должна поесть.

– Тебе нужно поесть, детка, – говорит Би.

– Иуда.

Ма гладит меня по голове.

– Тебе нужно что-то съесть перед тем, как пить лекарства. – Она произносит это так, будто мне предстоит проглотить таблетку-другую антибиотика амоксициллина, прописанного от ангины, а не успокоительные, которые я пью, чтобы не думать о мучительных реалиях своей жизни.

Я с трудом принимаю сидячее положение, а Би взбивает подушки за моей спиной. Ма приносит еду, и они с Би садятся по обе стороны от меня: Ма – с тарелкой в руках,

– Ты же никуда не уйдешь? – начав клевать носом, бормочу я Би.

– Нет, не уйдет, – отвечает за нее Ма. – Белинда, спускайся в кухню, выпьем чаю.

Я снова проваливаюсь в сон, падаю с обрыва в обволакивающее временное забытье. Прежде чем уснуть, я спрашиваю Би: «Тебя печалит, что он умер?», но отключаюсь, не успев услышать ее ответ.

Еще до смерти Квентина в худших моих снах с его участием он одумывался, осознавал себя полубогом в сравнении со мной, жалкой смертной, и бросал меня ради кого-то более достойного. Типа Бейонсе. Или Афродиты. Что, конечно, тупо, стереотипно и вообще полная фигня, потому что – барабанная дробь – этоя завидная партия, и я по-прежнему здесь, а он уже мертв.

Теперь мне снятся другие сны. Кровь, слезы, мимолетные поцелуи, его голос, вопрошающий, почему я его не спасла. Воспоминания смешиваются со снами и превращаются в кошмары.

– Ева. – Би убирает волосы у меня с лица. – Детка. Т-с-с, это я. Все хорошо. Это просто сон.

Влажная от пота одежда облепила тело. Сердце колотится так, что я чувствую пульсацию в горле. Я не утираю слезы: боюсь увидеть собственные пальцы в крови Кью. Я всматриваюсь в лицо Би до тех пор, пока сердечный ритм не замедляется. Подруга сидит на кровати. В руке у нее оладушек, смазанный сливочным маслом, она сняла парик. Косам, что скрывались под ним, как минимум две недели. В накрашенных губах торчит незажженная сигарета. Она как картинка.Ябы на ее месте выглядела так, будто только что очнулась после трехдневного трипа на метамфетамине. У Би же вид, словно она секунду назад сошла со страницы модного журнала «Вог».

– Пойдем на кухню, – говорит она и демонстрирует мне оладушек. – Я там завтрак готовлю.

Мои неверные ноги замедляют наше перемещение, но, очутившись за кухонным столом, я получаю от Би тарелку с беконом, а она тем временем смазывает маслом очередной оладушек. Возможно, позже меня стошнит завтраком, но это уже хоть какой-то прогресс. Я принимаю чашку с мятным чаем.

– Хочешь рассказать про свой дурной сон? – спрашивает она.

Не хочу. Но это Би, и разговоры, возможно, отвлекут ее от осознания, что я не буду есть всю ту еду, которую она наготовила, поэтому я пытаюсь объяснить про кровь со слезами и какую эйфорию – вопреки всей кошмарности сна – я испытала, на мгновение вновь оказавшись в объятиях мужа. Би склоняется ко мне и приобнимает за плечи, пока я успокаиваюсь.

– Послушай, детка. – Би садится рядом, берет с тарелки две полоски бекона и протягивает их мне. – Тебе нужно с кем-то это проговаривать. Ну, как бы, я всегда рядом, но, знаешь, есть специальные люди, которые разбираются с подобным.

– С мужьями, которые ни с того ни с сего покончили с собой? – Надеюсь, Би уловит ехидство в моем голосе.

– С тяжелыми утратами. – Похоже, не уловила.

– Предлагаешь обратиться за профессиональной помощью? – Невозможно скрыть, как меня отвращает сама эта идея.

– Это просто идея, – не отступается Би. – Я подозреваю, у тебя нет желания изливать самые сокровенные чувства родителям. Или даже Глории. Хотя Бог свидетель – эта женщина свято верит, что сумеет привести тебя в чувство юридическими методами.

Би не то чтобы не права. Я манкировала всем, что должна была сделать. Нужно отдать несколько распоряжений и получить свидетельство о смерти. Моя голосовая почта забита сообщениями от полиции, которой необходимо со мной пообщаться, от Аспен, которая… Нет. Пора начать разбираться с делами, но мне сложно даже просто дышать. Выживание – бесконечный труд. Продолжать существование – непомерно тяжкая задача. У меня новая работа – профессиональная плакальщица. Ни на что другое времени нет. И мне хочется напомнить Аспен, напомнить всем вокруг, что прошла всего лишь неделя.

Я тупо смотрю на Би и молчу. Подруга знает, что перегнула палку. Она стискивает мою руку и больше не настаивает на поедании свинины.

Я отправляюсь обратно в кровать, а Би остается мыть посуду.

В отличие от большинства выпускников филфака мне повезло: сразу после университета я устроилась на работу, которая имела некое отношение к моей специальности. Да, это был «Свой круг» – претенциознейший журнал из всех, что когда-либо попадали на полки самого концептуального продуктового магазина в вашем районе, журнал, нацеленный на людей (вероятнее всего, на бородачей – или жен бородачей), которые стремились вести образ жизни, настолько далекий от убожества ширпотреба, что им требовались рецепты закруток из крапивы и семян чиа и инструкции, как поизящнее разложить только что собранную с грядки морковь на столе для пикника в сельском стиле. И да, «Свой круг» был сравнительно новым изданием, и почти никто не сомневался, что долго он не просуществует, но работа там позволила бы мне совместить писательство и дизайн, поэтому, получив предложение занять должность куратора сайта, я с радостью его приняла и с тех пор с невозмутимым видом реагировала на вопросы Глории вроде: «Что это еще за люксовая-хуюксовая работа такая?»

Днями напролет я трудилась над сайтом «Своего круга»: писала посты в блог журнала, редактировала фотографии букетов лаванды, искусно расставленных по стеклянным банкам, и создавала цифровые иллюстрации на тему «Шопинг в секонд-хендах – это чудо». И выходило у меня так здорово, что чуть больше чем через год меня повысили до старшего куратора сайта. Нейт завел привычку приветствовать меня фразочками типа «Как делишки, сестричка? Что там нового в мире модной мешковины?», но это стоило солидной прибавки к зарплате, которую я получила: мы недооценивали, до чего людям не хватало всей этой идиотской бохо-дребедени.

Однажды в среду пасмурным утром в мою жизнь впорхнула Би. Она принесла с собой запах ментоловых сигарет и дорогих средств для ухода за волосами, а также вызывающее равнодушие к одобрению окружающих. Разумеется, она тут же мне понравилась. Я сидела за рабочим столом (из необработанного дуба; он регулярно одаривал меня занозами, зато вписывался в эстетику обшарпанного эко-шика «Своего круга»); подняв голову, я увидела, как Барри, вице-президент креативного отдела (и, к слову, самый душный, самый невыносимый тип в мире – позже он трансформировался в имбецила, который ходит в кафтанах и делает примочки из конопляного масла), ведет по офису незнакомку. Би явилась на шпильках высотой десять сантиметров, в огненно-красной юбке-карандаше, с серьгой-гвоздиком в носу и выражением лица «вы мне

– Знакомьтесь: Белинда Контуа, – едва ли не с благоговением в голосе представил ее Барри, – наш новый арт-директор. Давайте поприветствуем Белинду нашим фирменным Круговым Объятием.

Би посмотрела на него так, словно Барри предложил провести сеанс публичного самоистязания.

– О, это совсем ни к чему. Ничем хорошим это для нас не закончится, – заявила она и быстро обвела взглядом комнату. – Рада знакомству. – Ее голос сочился сарказмом. Би заметила, что я прыснула, и подмигнула мне. Моя судьба была решена. Я пришла от Би в восторг.

В обед она материализовалась у моего стола. Сменив шпильки на «мартенсы», Би стала гораздо меньше ростом. На лице у нее красовалась ехидная ухмылка, которая, как я позже выяснила, почти никогда с него не сходила.

– Ева, да? – уточнила она. – Пообедаем?

Я согласилась, поскольку в случае с Би выбора нет – просто доходит это до вас не сразу. Она каждый день объявлялась возле моего стола в обеденное время, и только спустя примерно месяц я начала воспринимать ее попытки подружиться всерьез. И как-то раз, когда в кафетерии «Своего круга» Би, поковыряв вилкой салат, заявила, что «в нем яиц не меньше, чем в мужской раздевалке», я не выдержала и поинтересовалась:

– Рискну показаться навязчивой, но все же спрошу: Белинда, почему ты со мной общаешься?

Она широко улыбнулась: клянусь, небеса разверзлись, и солнечный свет пролился на ее парик недели – вороной «боб» длиной до подбородка.

– Ты хочешь знать, что я в тебе нашла?

То, как она перевела мой вопрос, подчеркнуло, до чего жалко он прозвучал. Я схватила книгу, с притворной небрежностью пролистала ее и пискнула:

– Просто любопытно.

– У тебя такой вид, будто тебя бесит то же, что и меня, – сказала Би. Глаза у нее были подведены фиолетовым. – Каждому нужен тот, кто разделит с ним отвращение к одним и тем же вещам.

– И все? – удивилась я. – Думаешь, меня отвращает то же, что и тебя?

– Я сказала «бесит», – подчеркнула Би, отодвинув в сторону салат. – Плюс, к тебе, похоже, на кривой козе не подъедешь. Мне такая подружка не помешает. И зови меня Би, ладно? Белиндой мама назвала меня в наказание за то, что я не родилась мальчиком.

Я пристально вгляделась в ее лицо, она достала сигарету. У «Своего круга» был свой «Кодекс ЗОЖ», согласно которому курение запрещалось, но Би сразу дала понять, что не собирается тратить время на соблюдение каких-то там убогих правил.

– Ты на меня ужас наводишь, – прямо сообщила я ей.

Отсмеявшись и вернув лицу привычное ехидное выражение, Би ответила:

– Это пройдет.

Она оказалась права. И насчет того, что это пройдет, и насчет своей способности выделять тех, кто презирает то же, что и она. Нашу дружбу укрепили посиделки в барах после работы, когда за кальмарами в кляре и коктейлями мы глумились над Барри и девизом «Своего круга». Обоюдное отвращение к накладным ресницам и теням для век сблизило нас еще сильнее. Я узнала, что Би – дитя докучливой, но любящей пары из Гайаны. Меня поражало, что ей не приходилось добиваться уважения окружающих – она попросту принимала его как данность, поскольку противостоять ей не мог никто. Я слегка завидовала Би – в хорошем смысле, вдохновляясь ее примером.

Когда я думаю о дружбе, мерилом для меня служат наши отношения с Би. Поэтому, когда она, перемыв посуду, поднимается ко мне и тихо зовет меня по имени, я в ответ приподнимаю краешек одеяла и позволяю Би забраться ко мне в постель – нашей дружбе все нипочем.

День девятый.

Нейт и Би подпирают стену у меня в спальне, наблюдая, как я разглядываю потолок, и тут в комнату заходит Глория. Она здоровается с Нейтом – ударяется с ним кулаками и говорит: «Че как?», а Нейт с болью в голосе отвечает: «Никогда больше так не делай».

– Спустя все эти годы ты так и не свыкся с тем, что я своя в доску, Нейт.

Нейт вздыхает.

– Гло. Ты не «своя в доску». Ты мать.

Глория кивает в мою сторону.

– А тут как дела обстоят?

Би достает из кармана пилку для ногтей и указывает ею на меня.

– Мы пытаемся убедить ее встать, но она хочет лежать и смотреть в потолок.

– Никому здесь на работу не надо? Почему вы все время меня караулите? – спрашиваю я, не глядя на них.

– Сегодня суббота, ты в курсе? – уточняет Нейт.

– И ты, наверное, хотела сказать «заботитесь», – добавляет Гло. – Почему мы все время о тебезаботимся?

– Давай я хоть ванну тебе наберу, детка, – предлагает Би. – Тебе полегче станет.

– Да уж, поскольку запах здесь легким не назовешь. – Мой брат, эталон тактичности.

– Мило. Очень мило, Нейт. – Глория отдергивает шторы и распахивает окно. Свет режет мне глаза.

– Да чтоб тебя, Гло. Ну зачем ты так? – стону я.

– Короче. Ты либо идешь и принимаешь ванну, либо я приведу сюда Ма с папой и заставлю их вызвать пасторов из миссии Кеннета Коупленда, чтобы те провели обряд изгнания из тебя демонов нечистоплотности. Выбирай. – Она стоит, уперев руки в бока. За тридцать шесть лет жизни она ни разу не вышла из спора проигравшей – как такое возможно?

– ЛАДНО, – цежу я сквозь зубы. – Я приму ванну.

– Наконец-то, блин, – ворчит Нейт.

В ванной комнате зубная щетка Кью как ни в чем не бывало тусуется рядом с моей в бирюзовом стакане на раковине. Я вспоминаю, как мы стояли в «Бутс»[25]: Квентин ожидаемо опоздал на встречу со мной, а потом сто лет выбирал такую заурядную вещь. Я быстро потеряла терпение и принялась изводить его едкими замечаниями.

– Это просто зубная щетка, Квентин, – сказала я. – Подобный выбор не требует тех усилий, которые ты в него вкладываешь.

– Да ты порадуйся лучше – я так сильно тебя люблю, что готов пережевывать еду за двоих, когда нам стукнет восемьдесят и ты останешься без зубов.

Мое раздражение испарилось почти моментально.

Я зажмуриваюсь и не открываю глаза, пока боль не утихает.

Би и Глория усаживают меня в ароматную воду. Они сначала распутывают, затем массируют с шампунем мое афро, Глория трет мочалкой мне спину. Такое чувство, будто кожа слезает с меня с каждым ее движением. Наверное, мне следовало бы устыдиться своего вида: на запястьях синяки – следы моих собственных пальцев, которыми я все эти дни стискивала саму себя, чтобы не рассыпаться на мелкие осколки. Я безвольно роняю руки в воду. До чего легко было бы скользнуть за ними вниз и присоединиться к

Всему отведен свой срок. У меня есть немного времени оклематься, достичь стадии «ей лучше», прежде чем моя группа поддержки растворится во тьме, когда устанет от меня, от моей скорби. Любовь, исходящая от родных и друзей, придавливает к земле. Все желают мне добра, а я бы хотела сбросить этот груз хоть на секундочку и прийти в себя. Но горе не действует в одиночку – оно всасывает всех и вся в свой омут, и единственный способ избежать этой участи – при условии, что горе не касается вас напрямую, – это дистанцироваться. Я бросаю взгляд на Би. Я не готова с ней расстаться.

Би льет воду мне на макушку. Гло берет меня за руку и подстригает мне ногти. Они помогают мне выбраться из ванны – вода подо мной серая.

– Какая мерзость, – говорю я.

– Тоже мне новости, – бурчит Глория.

За ночь из постели выветрился запах Квентина. Не осталось ни тонкого аромата, который ощущался, когда я перекатывалась с боку на бок, ни даже его следа – когда я зарывалась носом в подушки. Тем утром я проснулась с бешено колотящимся в груди сердцем. Хотелось закричать, но какой смысл? Я ведь сама виновата. Оказывается, если киснуть в собственном горе и преть в постели днями напролет, наволочки перестают пахнуть вашим мужем. Я возвращаюсь в спальню – Ма протерла пыль, сменила белье в кровати и зажгла ароматическую свечу. Она целует мои веки. Я замечаю, что под глазами у нее пролегли тени – несомненно, по моей вине. Меня гложет совесть.

– Тебе полегче? – спрашивает Ма.

– Полегче, – отвечаю я со всей твердостью в голосе, на какую способна. На это меня хватает. – Спасибо, Ма.

Я сдерживаю замечание насчет свежей постели – все мои надежды на возвращение запаха Кью ныне утекают в сток вместе с мыльными хлопьями. Когда я думаю о подобном – о том, что и другие мелочи, составлявшие Кью, – то, как звучал его голос спросонья, как выглядело его «задумчивое» лицо, как все его рубашки протирались на левом локте до прозрачности, – будут и дальше растворяться даже в моей памяти, – у меня перехватывает горло.

Ма улыбается.

– A hu ru m gì n'anya[26].

Что-то новенькое: мне сообщают, что я любима – будто у меня есть шанс об этом забыть.

Пока Гло втирает мне в плечи лосьон, а Би роется в ящике с трусами, я ощупываю свои впалые щеки, торчащие ключицы, появившийся просвет между бедер. Интересно, Кью узнал бы меня такую?

– Ну-ка, детка, – Би подходит ко мне с найденными трусами. Ее лицо выражает предельное сочувствие. – Давай-ка тебя оденем.

Квентин был любителем сбегать от проблем.

В первый раз он сбежал из большого старого особняка, от призрака довольно известного в обществе отца и невыносимой матери – и так променял мир благотворительных балов и старых денег на куда менее роскошную жизнь. Во второй раз Кью подошел к вопросу более основательно. Он знал, что каждому нужен свой план Б. Этот его урок я усвоила.

Звонит Аспен, а я спросонья плохо соображаю, забыв, что больше не отвечаю на звонки. Телефон сгоняет с меня остатки сонливости; не отдавая отчета своим действиям, я нажимаю на зеленый кружок, Аспен тотчас извергает мне в ухо порцию яда, и я буквально отшатываюсь от динамика.

Надо сказать, Аспен – далеко не приятный человек. Она считает, что право страдать принадлежит только ей, поэтому сначала спустит с вас шкуру, а потом уже вонзит клыки. Ее тон по умолчанию – злобное шипение. Она недовольна: я избегаю ее, а ведь Аспен избегать нельзя; к ней необходимо относиться с благоговением, а ее нужды исполнять в первую очередь. Я ожидала, что главной темой этой беседы станет тот Неожиданный Ночной Визит, но Аспен берет на себя задачу изложить по пунктам, почему считает виновной в смерти Кью меня. И вот я лежу в супружеской постели в пижаме покойного мужа и слушаю лекцию, как не оставила ему никакого иного выхода из отношений, кроме суицида.

– Я в жизни не встречала столь эгоистичных людей. – Ледяной тон Аспен становится холоднее еще на десяток градусов. Звучит убедительно. – Ты считаешь, что у тебя монополия на муки? – спрашивает она. Вот это ирония – аж глаза щиплет.

Она как бревно в чужом глазу, попрекающее соринку в вашем.

– Он – мой сын. Ты знала его всего ничего, но при этом не способна снизойти до меня и поинтересоваться, как я себя чувствую?

«Всего ничего», по мнению Аспен, – это почти три года ухаживаний и десять лет в браке, и данное восприятие с точностью демонстрирует ее ко мне отношение. Смешно. И я смеюсь. Захожусь таким смехом, что заглушаю голос свекрови. Я обрываю звонок в разгар ее тирады и зашвыриваю телефон в другой конец комнаты. Хватит с меня раздражителей. Меланхолия требует концентрации.

Привлеченная шумом, в комнату заходит Глория и подбирает с пола мой телефон – экран в свеженьких трещинах.

– Ты, похоже, не в духе, – зачем-то говорит она.

Глория только что из спортзала, вся блестит от пота, излучает здоровье и энергию. Она – анти-я. Мне хочется навалять ей. При виде Глории – с ее затянутыми в лайкру ногами и спортивной сумкой, с ее детьми-ангелочками и живым мужем – мне хочется кричать. Я испытываю к сестре ненависть, какую способна испытывать только та, чья жизнь остановилась, покуда у всех остальных все по-прежнему идет своим чередом.

Глория убеждает меня поговорить с ней, но все, что я могу сказать, приведет сестру в ужас. Она стоит на своем, поэтому я велю ей выметаться, и, пусть она сохраняет спокойствие, я замечаю ничтожный промельк обиды в ее глазах. Гло уходит, закрывает за собой дверь, а мне остается лишь проигрывать в голове слова Аспен. Впрочем, свекровь теряет хватку – она не сказала ничего такого, в чем я уже не укорила себя сама. Ранним утром первого января, глядя, как фургон увозит того, кто был моим мужем, я думала: теперь я – женщина, которой придется убеждать окружающих, что наши с Кью отношения были настоящими. Стабильными. Придется в красках расписывать наше семейное счастье. С тех пор прошло немного времени, и на меня накатило ошеломляющее ощущение собственного провала.

Какой толк от любви, если она упускает из вида то, что затягивает вашего мужа под землю, туда, откуда нет выхода? Как уложить в голове,

Вряд ли Аспен единственная, кто винит в смерти Кью меня. Мои родные осмотрительно не упоминают Квентина в разговорах. Может, они солидарны с Аспен? Может, и они чувствуют себя виновными, но не высказывают этого вслух? Может, и Джексон так думает?

Снова звонит Аспен. Я игнорирую звонок.

* * *

Через год после свадьбы мы с Квентином купили дом. Мы переросли его студию: пусть та и являла собой приятную альтернативу квартире с шестью соседками в разных стадиях опьянения, но была уже не так удобна для молодоженов, которым хотелось иметь выбор, в какой комнате трахаться. Мы долго искали жилье, и к четырнадцатому просмотру я уже была готова пойти на компромисс, а Кью даже подумывал спросить у Аспен, не против ли она, чтобы мы заселились в апартаменты в Найтсбридже[27].

Как-то раз мы выскочили из микроскопической двухкомнатной квартиры, наугад пошли вперед по Лавендер-стрит и в конце концов заблудились в лабиринте тихих жилых улиц. Мое раздражение, и без того подходившее к точке кипения, поскольку из-за опоздания Кью мы едва не пропустили просмотр, усилилось, когда мы потерялись. Пока я сверялась с Гугл-картами, Кью подошел к знаку «Продается» и немедленно влюбился в дом, у которого он стоял. Мы посетили дом в тот же день, и хотя стоило бы бежать оттуда при первом же замечании, что он «с характером», Кью ходил и пускал слюни на облезлые стены, вздувшийся паркет и то, что он называл «великолепным, как сквозь призму рассеянным светом».

Тем вечером он вручил мне миску с тайским супом том-ям, который мы купили по пути домой, и спросил:

– Ну как?

– Что значит «как»?

– Как тебе дом, Ева?

– А что с домом, Квентин?

Он забрал у меня ложку, придвинулся ближе и слизнул с моих губ крошки чили.

– Прекрати, – предостерегла я.

– Мы обязаны его купить. Для нас это идеальный дом.

– Это идеальный дом для тех, кому по карману ипотека. Кью, опомнись. Я только устроилась в «Свой круг», и, судя по тамошним нравам, высока вероятность, что меня уволят, поскольку я недостаточно серьезно отношусь к свежевыжатым сокам из зелени, или арестуют за нападение при отягчающих обстоятельствах, когда кто-нибудь спросит, этичного ли происхождения шерсть, из которой связан мой свитер. Ты только начал свое дело. Мы не можем купить дом.

Вдобавок к разнице в доходах и «проблеме со студенческим заемом» финансовое положение было еще одной темой, поднимать которую мне не хотелось совсем. Но поскольку я с расспросами на Кью не наседала – он не любил рассказывать о своем взрослении, а я понимала, что у него есть личные границы, которые надо уважать, – и поскольку прочла я в своей жизни достаточно всякого, чтобы понимать: финансово зависеть от кого-либо опасно, эту тему – покупку недвижимости – все-таки нужно было обсудить вслух.

– Знаю, ты ненавидишь разговоры о деньгах, котик, – сказала я ему в спину, лежа в кровати той ночью. Темнота сглаживала все, любые острые углы. Я придвинулась ближе и прижалась губами к его позвоночнику. – Но мы не можем обсуждать покупку дома, не обсудив, на какие средства мы планируем его купить.

– Я лишь прошу тебя довериться мне, – ответил Кью. От него исходило напряжение, эта тема отдаляла его от меня.

Я не отступилась. Поцеловала его в плечо.

– А я прошу тебя довериться мне.

Он повернулся ко мне лицом – ночь льнула к нам со всех сторон.

– Я тебе доверяю. Просто я уже не тот человек.

– Не какой?

– Квентин. Сын Малкольма. Дистанция с семьей – это все, что у меня есть, и я хочу, чтобы так оно и оставалось. Именно поэтому мы и сможем позволить себе дом.

– Что-то я запуталась, Кью.

– Я про первоначальный взнос. Отец оставил мне в наследство два своих винтажных авто. Я их продам и оплачу этими деньгами дом.

Мы не упоминали в разговорах Малкольма. Казалось, я захожу в неизведанные воды или готовлюсь пройтись по канату над пропастью.

– Я не могу тебе этого позволить.

– Ева, клянусь, у меня нет эмоциональной привязанности к этим тачкам. – Кью перекатился на спину.

Возможно, на этом мне стоило остановиться. Не было никакого смысла бередить старые раны, а он, мой Кью, являл собой лоскутное одеяло из заплаток на местах былых травм. И все же я настояла на своем.

– Но…

– Однажды он забыл меня в закрытом клубе, когда повез какую-то из своих баб на одной из тех машин в оперу, представляешь? – Кью невесело усмехнулся, а у меня морозец пробежал по коже. – А когда наконец вспомнил обо мне, попытался выставить все так, будто я сам виноват. Я все рассказал маме. Смешно, но измену он считал за измену, только когда до него доходило, что изменяют ему.

Я нащупала под одеялом руку Квентина.

– Ладно. Допустим, твой папа и правда был тот еще говнюк.

На сей раз Кью рассмеялся так, что его смех согрел нас обоих. Он притянул меня к себе.

– Ну позволь мне это сделать. Позволь потратить эти деньги на нас.

– Ты совсем не такой, как он, Кью. – Квентин был так близко, что я чувствовала его пульс. – Мы ведь можем найти местечко, ну не знаю, попроще? В покупке которого смогу поучаствовать и я? Нам не обязательно покупать именно тот дом.

Мы купили тот самый дом. Или,

В день переезда меня накрыло приступом раскаяния – таким острым, что я боялась упасть в обморок. Нам одобрили ипотеку, и с моих глаз упали шоры. Этот дом оказался огромной, уродливой и ужасно дорогой ошибкой. Кью же, напротив, пританцовывал от радости, оборачивался ко мне с сияющим взглядом, предлагал перенести меня через порог, а мне хотелось перенестись назад во времени и уговорить Еву-Из-Прошлого не терять здравый смысл. Кью носился по комнатам и бросался фразочками вроде «обшивка с нащельниками» и «прочность конструкции». Я стояла в прихожей и размышляла, когда лучше позвонить родителям и спросить, можно ли мне снова пожить с ними. Несколько минут спустя Кью нашел меня все там же, в прихожей.

– Что-то не так? – спросил он.

– Ты столько денег спустил на это место, – выдохнула я. – Нам придется здесь жить. Нам… О господи боже, кажется, я сейчас в обморок грохнусь.

Я начала заваливаться вправо, и Кью подхватил меня.

– Дыши, Ева. – Он погладил мою щеку. – Сделай глубокий вдох, еще один. Вот так. – Квентин осторожно опустился на грязный пол и усадил меня к себе на колени. – Все будет хорошо.

– Не будет! – Я чуть не сорвалась на крик и прижалась к нему, ослабевшая от паники. – Ты продал машины отца. Продал их! Боже, меня сейчас стошнит.

– Не стошнит. – Голос у него был спокойный. Кью просто излучал умиротворение. – И я все равно собирался обменять эти машины на что-то, что принесет мне счастье. Что приносит мне счастье?

Я выпятила нижнюю губу, как ребенок, которого поставили в угол за плохое поведение.

– Я.

– А кто тебя любит?

– Папа.

– Ладно, а еще кто?

– Мама.

Пауза.

– А еще?

– Сестра.

– Ева.

– Ладно. Ты меня любишь.

– Верно. Люблю. Когда я приведу этот дом в порядок, ты его не узнаешь.

Я прижалась к нему.

– Аспен разозлилась?

– Не обрадовалась. К сожалению, мне похрен.

– Если бы я не боялась провалиться сквозь половицы или подхватить стафилококк, ты мог бы посадить меня на свой хрен прямо в этой самой прихожей.

Он провел рукой по моему загривку и улыбнулся.

– Жизнь создана для риска.

С этим не поспоришь.

Этот дом был риском в той же степени, что и аттракцион в виде комнаты со стенами, обитыми липучей лентой «велкро», на которые с разбега бросаются те, кому нечем заняться. Да, конечно, есть шанс оступиться, не разогнаться как следует и камнем рухнуть вниз, но если все получится как задумано, вы, в своем ворсистом костюме, долетите до стены и прилипнете к ней, и ваша жизнь обогатится новым впечатлением. Кью залип. По вечерам он корпел над книгами по обслуживанию электрооборудования и применению переработанной древесины. По субботам он, к моему негодованию, будил меня с утра пораньше и уговаривал съездить с ним в хозяйственный супермаркет, где мы слонялись по рядам, он вещал о преимуществах нишевой подсветки, а я делала вид, будто мне интересно. Он уломал Ма помочь ему выбрать плитку и кухонную технику. Бросил все свои силы на этот дом, ведь у него была миссия – сделать меня счастливой. Я никогда не могла взять этого в толк. Его никогда не устраивало «сойдет». Его целью была ослепительная радость жизни. Я думала, что он ее обрел. Но ошибалась.

Опасаясь осуждения, я хранила существование Квентина в секрете даже после нашей помолвки, а когда все-таки познакомила его с родителями, он облажался далеко не раз (например, нервничая, отпустил неудачную шутку о типе, который оказался любимым звездным пастором Ма), поэтому мои родные решили провести расследование и выяснить, что это за симпатичный белый парень повел их драгоценную Еву по кривой дорожке.

– С каких пор ты так себя ведешь? – требовательно осведомилась Глория по телефону.

– С каких пор тебя это касается? – с обидой наделавшего дел человека парировала я.

– С каких пор имеет значение, касается меня что-то технически или нет? – бросила мне в ответ Глория. Затем сестра спросила, спала ли я с Кью, и в ответ на мой вопрос, уж не думает ли она, что я собираюсь хранить целомудрие всю жизнь, добавила: – Кое-кто тут, похоже, подзабыл, что уже приспустил пояс целомудрия для Дейна.

Я оборвала звонок.

Невозмутимая Глория засучила рукава, нарыла в интернете все, что смогла, и перезвонила мне спустя пару дней.

– Ты помолвлена с сыном Малкольма Морроу.

– И?

– Ты помолвлена с человеком, семье которого, по сути, принадлежит весь Сассекс.

– Я бы не сказала, что им прина…

– «Квентин Морроу», – перебила меня Глория, зачитывая «Википедию» вслух, – «единственный сын Малкольма Морроу и Аспен Боуз-Морроу, совокупное состояние которых ставит их на третью строчку в списке богатейших семей Великобритании». Ева, да ты почти за королевскую особу замуж собралась. А еще он – модель, позировал в белье на рекламных щитах.

– А последнее ты где нарыла? – спросила я.

– Я нашла его профиль на «Фейсбуке».

Очень в духе Глории. Она не сдавалась, пока не получала ответы на свои вопросы, и, отыскав аккаунты Кью в соцсетях, принялась изучать их с пугающим рвением.

– Неудивительно, что ты голову потеряла, – заявила она.

Хотелось бы возразить, но сестра была права. Сказать по правде, я немного ей завидовала. Все в ее жизни было «как надо». Она вышла замуж за Алекса – игбо, щеголеватого студента, с которым познакомилась на третий день учебы на юридическом факультете и которого держала на расстоянии вытянутой руки несколько месяцев, пока заканчивала отношения с Чарли, величавшим ее «королевой». Алекса представили нашим родителям через два месяца после того, как они с Глорией начали встречаться. Через год Алекс, поправ феминистские устои Глории, пришел к папе просить ее руки. Свадьбу отметили с помпой, в соответствии с нигерийскими матримониальными традициями. Я же не просто проигнорировала надлежащие обряды, а буквально облила их бензином и бросила спичку.

– Я его люблю, – тихо произнесла я в телефон. Мне хотелось, чтобы и Глория его полюбила, ведь я знала: путь к ее сердцу тернист, и, если первое впечатление окажется так себе, переубедить ее будет очень непросто.

Мы висели на линии и обе пялились на страницу Квентина в «Фейсбуке», изучали фото профиля – снимок, на

Я смотрю на то самое фото – чуть меньше чем через две недели после смерти Кью я сподобилась деактивировать его страницу в «Фейсбуке». Ерундовое усилие, мизер – но это единственное решение, которое я смогла принять за все это время. Вопреки подкованности в том, что касалось веб-нужд «Своего круга», я была совершенно безалаберна в отношении собственных онлайн-аккаунтов. В моем «Твиттере» шаром покати, «Инстаграм» я завела исключительно по просьбе Кью, который четко дал понять, что как жена фотографа я обязана лайкать каждый его пост, а от «Снэпчата» у меня голова шла кругом.

«Фейсбук» – другое дело. Кью уговорил меня завести профиль в «Фейсбуке» довольно давно, еще до того, как я пришла к выводу, что люди разучатся общаться друг с другом в реальной жизни именно из-за соцсетей.

– Ну и зачем мне это? – спросила я его тогда.

– Затем, что я хочу поменять свое семейное положение на «Женат на Еве Езенва-Морроу», – ответил Кью, не поднимая глаз от «Британского журнала фотографии».

– Тоже мне повод, – пробурчала я, но к обеду, конечно, у меня появился профиль на «Фейсбуке», а у Кью обновился статус в строке «семейное положение».

И вот теперь приходится вспомнить, что все это до сих пор существует. Я внизу – глянь-ка, Ма, прогресс! – лежу, свернувшись клубком, рядом с Би и слушаю, как наш коллега Джейми разглагольствует о смерти моего мужа.

– Это ужасно, понимаете? – говорит Джейми так, будто это у него погибла супруга, а я – просто человек, который пытается осознать, каково это – когда твое счастье сгорает дотла. Джейми прикладывает ладонь к лицу, изображая глубокую скорбь. Он оказался у меня дома только потому, что привез Би документы на подпись, чтобы она могла работать, не выходя отсюда. Его мнением никто не интересовался. Однако, блин: – У тебя стена на «Фейсбуке» просто битком.

– У меня что? – тупо переспрашиваю я, и Джейми всхлипывает, кивает и дотрагивается до моего колена. Я глазею на его накрашенные черным лаком ногти, пока он не убирает руку с моего тела. Внезапно я – человек со стеной на «Фейсбуке». Человек, у которого была Прежняя Жизнь.

Би просматривает документы и обсуждает с Джейми работу, а я тем временем смахиваю пыль с макбука – подарка ко дню рождения от Кью, который отказывался принимать меня всерьез, покуда я цеплялась за свой старенький ноутбук «Эйч-Пи», – включаю его и принимаюсь скроллить посты с соболезнованиями. Сообщения, которые оставили на моей стене, потому что так принято, – такой вот негласный общественный договор на случай, когда кого-то знакомого настигает беда. Джейми прав. Здесь сотни сообщений от людей, которые «соболезнуют» и «представить не могут», – так тоже принято: отметиться в чьей-то трагедии и каким-то образом перевести тему на себя. Не задумавшись ни на секунду, я деактивирую свой аккаунт и захожу в аккаунт Кью. Выясняется, что он по-прежнему женат на Еве Езенва-Морроу и все еще числится основателем и руководителем «Фотостудии КМ». Судя по всему, в жизни Кью ничего не изменилось – за исключением того, что он мертв.

Я отсматриваю сообщения на его странице, и каждое иглой вонзается мне в сердце. Где была – я прищуриваюсь – Мередит Уилер-Грейсон, когда мой муж планировал самоубийство, о котором я не догадывалась? Что знает Томас Шеппертон о том, какую именно радость Кью приносил окружающим? Как вышло так, что огромное количество совершенно незнакомых людей вдруг выползло на свет и решило присвоить себе мое горе? Палец зависает над тачпадом. Я деактивирую профиль Кью и возвращаюсь в кровать.

Дети Езенва, возглавляемые нашим бесстрашным лидером Глорией, – единый фронт. Когда я наконец сообщила о помолвке с Квентином и ударная волна, накрывшая все семейство, улеглась, Глория, точно как в случае с Нейтом и буллингом, заявилась ко мне в кампус с прицепом в виде брата, решительно настроенная совершить интервенцию.

– Гло? Нейт? Какого черта? Что вы здесь делаете? – осведомилась я, открыв дверь и увидев перед собой брата и сестру.

– Надевай куртку, – заявила Глория, и, хотя мне пора было отправляться на встречу с Кью, нечто в ее голосе убедило меня, что ершиться не стоит. Я натянула джинсовую куртку и последовала за сестрой.

Она привела нас в филиал «Страды» на южном берегу – это сеть итальянских ресторанов с упором на элегантный интерьер, мечта любого инстаграмера. «Заказывайте что хотите», – бросила нам Глория, и Нейт издал восторженный возглас, а я углубилась в меню. Всякий раз, отважившись поднять взгляд, я замечала, что Глория изучает меня с вроде как нейтральным выражением лица. Уже тогда было понятно, что из нее выйдет грозный адвокат. Наши будущие карьеры брезжили на горизонте, но до них все еще было далеко – по крайней мере, большинству из нас. На тот момент.

Мы ели пиццу на замешенном вручную тесте, и Глория позволила Нейту выпить полбокала вина, которое ему не понравилось, но он притворился, что вино вполне ничего, ведь в пятнадцать лет подростковый страх, что его заметят в компании сестер, боролся в нем с удовольствием от пребывания в нашей компании. На десерт я заказала паннакотту, и стоило моей ложке раскроить ее сливочную поверхность, как Глория перестала ходить вокруг да около и задала мне вопрос в лоб, впрочем, не перегибая палку с прямолинейностью, как бывало раньше. Эту ее черту я познала с возрастом – что Глория умела хранить мысль в уме бережно, как хрусталь, и мысль эта оставалась там, пока Глория не решала, что прошло достаточно времени и пора ее озвучить.

– Ева, – сказала она, – эти ваши отношения с Квентином. Не слишком ли быстро все происходит? Chèlu nwanti nti[28]… Вы ведь можете подождать, разве нет? К чему такая спешка?

Ложка выскользнула у меня из руки и беззвучно приземлилась на скатерть.

– Я…

– Прежде чем ты взбесишься, – вставил Нейт, разглядывая последние капли вина в своем бокале, – посмотри на это с нашей точки зрения.

– И какая же у вас точка зрения?

Нейт был прав, я выходила из себя, когда разговор затрагивал Кью, потому что у родных вполне логично возникали вопросы. Надо было радоваться, что им не все равно.

– Ну какая. Он вроде приятный парень, но мы его не знаем, – начала Гло.

– И сколько вы встречаетесь? Пару недель? Ты же сама его толком не знаешь, добавил Нейт.

– Не пару недель, а дольше, – пробормотала я

Глория подождала, пока проходивший мимо официант подольет ей воды.

– Он твой первый бойфренд, Ева. Вы же совсем салаги. Почему бы просто не повстречаться для начала?

– Так, погоди, – сказал Нейт. – Ты что – предлагаешь ей вести себя как шлю…

– Закончишь это предложение, Натаниэль, и я скину тебя в Темзу. Ева, я лишь хочу сказать, что тебе не обязательно бросаться в омут с головой. В наше время у женщин куда больше выбора.

– Во-первых, Кью – не первый мой бойфренд, – возмутилась я. – Ты забываешь про Дейна.

– Что еще за Дейн? У тебя был какой-то Дейн?

Нейту, хоть какому, но все же мужчине, была невыносима мысль о том, что его сестры – отдельные личности, у которых есть либидо.

Гло намеренно проигнорировала братца.

– Сексуальная свобода – реальная штука. Не хочу, чтобы ты считала, будто обязана связать свою жизнь с первым же парнем, проявившим к тебе неподдельный интерес. Могу дать тебе книгу одной…

Нейт вскочил с места, лицо его исказилось от отвращения.

– Схожу-ка я в туалет, блин. Поверить не могу, что вы тут терки про секс устроили. Вы ж мои сестры. Вам и знать-то о подобном не следует, – заявил он и тут же ретировался.

Мы с Гло переглянулись – напряжение ослабло, а затем и вовсе рассеялось. Черты Глории, и без того эффектные, осветились, когда она рассмеялась. Я могу бесконечно любоваться сестрой. Она всегда ослепительна.

– Ты же понимаешь, о чем мы? Понимаешь ведь, скажи? – Глория взяла меня за руку, и я сжала ее пальцы.

После обеда мы завезли Нейта домой, но Гло настояла на совместном возвращении в кампус. Той ночью она вручила мне тюбик кокосового масла, и я принялась заплетать ей косы. Мы щелкали каналами на крошечном телевизоре, который папа притащил сюда, когда родители помогали мне с переездом в общагу. Я накрасила сестре ногти, а потом мы принялись изучать отзывы на пластических хирургов, поскольку Гло вбила себе в голову, что ей необходима операция по уменьшению груди. Забравшись в постель вместе со мной, она подоткнула мне одеяло под самый подбородок, как делала в детстве.

– Я переживаю, – призналась Глория. – Вот откуда все эти вопросы.

– Ты же с ним знакома! Уж тебе-то точно ясно, что он безобиден. – Мы лежали лицом друг к другу, наши согнутые колени соприкасались.

– Он милашка, – согласилась сестра. – Судя по тому, что я видела, он просто находка. Но нельзя отрицать, что разница в статусе у вас значительная.

– Разница в статусе? Гло, он студент двадцати одного года от роду, изучающий фотографию.

– А еще он Морроу. Да, я помню, что он отрекся от своего прошлого. Но всерьез ли? Ева, включи мозг и chè echìchè[29]. Прошу тебя, – повторила Гло. – Просто подумай как следует. Ты же говорила, что его мать – просто кошмар.

Все сказанное ею звучало разумно, задуматься и правда стоило. Но упрямство – нигерийская черта, которая прорастает в нас вместе с корнями родины. И в тот момент ее подпитывали моя юность и мощный прилив дофамина.

– Я люблю его, Гло, – сказала я. – И не испытываю желания перецеловать еще сотню лягушек. Я уже нашла своего принца.

– Гадость и ужас какое клише, – заявила Глория, и мы опять рассмеялись. Она затянула покрепче узел на платке, которым я подвязала волосы. – Я хочу знать, что ты уверена в этом решении. Ты уверена?

– Уверена, – ответила я сестре. – Уверена на все сто.

Я брожу по дому, застываю посреди комнат, где мы когда-то ругались, мирились, строили планы, разваливались на куски и вновь собирали друг друга воедино. Я сковыриваю корочку памяти и вновь кровоточу воспоминаниями. Упиваюсь воспоминаниями о Квентине. Погружаюсь в них с головой и позволяю течению унести меня как невесомую щепку. В конце концов я выхожу в сад на заднем дворе, который, как и местный свет, стал доводом в пользу покупки этого дома. Сажусь, скрестив ноги, на влажную траву; январский холод просачивается сквозь пижамные штаны. Меня охватывает дрожь, но я сижу там, пока меня, заледеневшую, не находит Нейт. Увидев меня, брат на миг застывает, паника проглядывает из-под его обычно невозмутимой мины. Он убирает айпад под мышку и прячет руки в карманы, чтобы те не мерзли.

– Мне папу сюда вызвать? – спрашивает он.

Я захожусь смехом – новое осознание вгоняет меня в неистовое веселье. Я вдова.Вдова.Это же комедия какая-то, просто, блин, фарс – я захлебываюсь от смеха. Нейт глазеет на меня с выражением человека, увидевшего женщину, которая провела несколько недель в пучине горя, а теперь вдруг хохочет как ненормальная непонятно над чем.

– Неа, – выдавливаю я. – Просто… Я – вдова. Ну смешно же, скажи?

Брат опускает глаза на собственный деловой костюм, затем садится рядом со мной на траву. Ищет мой взгляд.

– Ага. Оборжаться…

– Я… Я – вдова, потому что… мой муж покончил с собой. – Я больше не смеюсь.

– Херня какая-то, – говорит Нейт.

Да просто бред собачий. Я что – больше не замужем? Как это? Что это вообще значит? Я пытаюсь договориться с собой. Земля не перестала вращаться оттого, что моя жизнь встала на паузу. Ничего из этого я Нейту не говорю.

– Да уж.

– Пойдем внутрь, а? – Нейт помогает мне подняться, и мы уходим обратно в дом.

После этого меня довольно долго не оставляют в одиночестве.

Джексон наносит мне визит. Решил попробовать себя в роли утешителя. В задачи коего, по мнению Джексона, входит обязанность впечатлить меня тем, как сильна была любовь Квентина.

– Черт подери, Ева, – говорит Джек, явившись из некоей версии ада, в которой пребывал все это время, – он так тебя любил. Я знал его всю свою жизнь, и он никогда не был так счастлив, как с тобой. Ты была для него всем.

Волосы у Джексона взъерошены, глаза налиты кровью. Говорит он голосом, который осип от боли.

– В каком-то смысле радует, что кто-то выглядит так же паршиво, как и я, – говорю я ему. Речь я больше не фильтрую. Ощущение бодрящее.

– Это все скотч. И недосып, – признается Джексон.

Я киваю в знак солидарности.

– Ты же понимаешь, что я имею в виду? – Джексон берет меня за руку. – Он тебя обожал.

Люди думают, что, говоря подобное, приносят мне облегчение. Отнюдь. Мне противно от того, что Кью мертв, а Джексон сидит здесь, уставившись на меня. Однако он заслуживает, чтобы кто-то разделил с ним скорбь, и я, хоть и не способна выступить в этой роли, могу принять его слова и заверить в

– Он и тебя любил. Ты ведь и сам это знаешь, правда?Закадычный друг– именно так он тебя и называл – как бы кринжово это ни звучало. – Я протягиваю Джексону пачку «Клинекса» с последним бумажным платочком, который он принимает и благодарит меня сквозь слезы. Накатывает тошнота. – Прости, Джек, – говорю я и встаю. – Мне надо пойти поблевать.

Такое тоже бывает, когда вы тоскуете по мужу до тошноты – и вас реально выворачивает. Когда я возвращаюсь в гостиную, Джексон уже на ногах, и вид у него тоже не очень. Он приобнимает меня одной рукой, бормочет что-то про «держать связь» и уходит.

Папа на работе, и таблеток не будет до самого вечера, поэтому я отыскиваю бутылку темного рома «Кракен» (подарок Нейта). Пью, чтобы впасть в то же бессознательное состояние, какое приносят пилюли, но напиться не выходит. Я сдаюсь, только когда желудок скручивает и мне второй раз за день приходится отдать дань холодному фарфоровому унитазу.

Оставив недопитую бутылку рома на полу посреди гостиной, я тащусь по лестнице наверх и забираюсь в кровать, чтобы проспаться от уже подступающего похмелья.

Я и забыла, до чего это выматывающее состояние. Я ненадолго просыпаюсь и прошу папу задернуть шторы, но пару часов спустя тошнота приводит меня в ванную; посидев там, я начинаю испытывать мощное отвращение к нашей спальне, поэтому спускаюсь на первый этаж, к дивану, где Ма отвечает на сообщения на мобильном. Я забредаю в гостиную, и она тут же вскакивает с места.

– Тебе не обязательно вставать, Ма, – говорю я ей. После смерти Кью она всю себя посвятила заботе об овдовевшей дочери – не представляю никого, кому пришлось бы по душе такое занятие, будь то родственники или любой другой человек. Мне хочется, чтобы она на миг забыла о моих печалях, чтобы стала просто моей Ма.

– Как себя чувствуешь? – спрашивает она, так и не сев обратно.

– Физически – хорошо, – отвечаю я, поскольку мне, разумеется, паршиво, и мы обе это знаем.

Ма перекладывает стопку газет с дивана на журнальный столик, расчищает для меня место. Ма – врач-консультант, эндокринолог. Работа у нее высокооплачиваемая и не изнурительная, поэтому у Ма есть время писать книгу по репродуктивной эндокринологии и читать лекции по этой теме. Понятия не имею, почему при виде меня ее не передергивает от стыда и разочарования. Я ни черта не смыслю в ее работе, но все равно горжусь и, натянув улыбку до ушей, киваю, когда кто-то из наших псевдо-тетушек или дядюшек спрашивает: «Тебе понравилась мамина статья про плоскоклеточный рак щитовидной железы, которая вышла в медицинском журнале в прошлом месяце?»

Я опускаюсь на диван рядом с Ма и кладу голову ей на колени. Свободной рукой она почесывает мне голову, как делала в детстве, и это все так же приятно. На несколько секунд я расслабляюсь – пока Ма не спрашивает, откуда у Аспен ее номер телефона, при том что последние десять лет та намеренно избегала общения.

– Она тебе звонила? – спрашиваю я, и виски снова сдавливает от напряжения.

– Она очень сердита. Ей сейчас нелегко, но она – o na-akpari ka madu[30]. – Назвав Аспен грубиянкой, Ма все равно что объявляет той войну. С тем же успехом Аспен могла бы заявиться к Ма в кухню без приглашения и плюнуть в суп огбоно[31]. – Я сказала ей, чтобы больше мне не звонила.

– Прости. – Это ведь я виновата, что гнев Аспен распространился и на моих родителей.

– Не переживай. – Ма кладет ладонь мне на шею, проверяет температуру. – Хм-м.

Она включает «Кулинарный канал», мы смотрим шоу Гая Фиери[32], прямо как в старые добрые времена, и Ма безостановочно комментирует все, что ее в нем бесит. «Почему он ботинки не наденет? Почему у него волосы такого цвета? Почему он все время сует пальцы в чужую еду? Он все время кричит. Зачем?» Все почти как раньше, вот только Квентин мертв, а мое нутро сжимается в комок тревоги и злости, когда я думаю о том, что Аспен могла наговорить моей матери.

Приезжает папа – без громких приветствий, что-то напевая себе под нос, он заходит в комнату, и целую секунду я не в аду, папа здесь, заглянул ко мне после работы.

– Еви-Ннади, – обращается он ко мне, но предложение не заканчивается. Нет смысла спрашивать, как у меня дела; все понятно по моему виду. Папа садится на другой конец дивана, поднимает мои ноги, поправляет сползшие гольфы. А потом говорит: – Я знаю, что тебе тяжело. Но потихоньку будет становиться все легче. Ànyi nò ebe à[33], слышишь? Мы всегда будем рядом.

Все, что я так люблю в папе – его сдержанность, уравновешенность, несгибаемый оптимизм, – все находит воплощение в этом простом жесте и этих словах. Он нейрохирург и посвятил свою жизнь приведению в порядок чужих голов. Однако прекрасно понимает, что не стоит и пытаться навести порядок в моей.

Список жалоб на Аспен, будь я достаточно мелочна, дабы таковой составить, занял бы столько листов, что можно было бы обклеить все стены в ее особняке. Нетерпимость к ней завелась у меня в душе вовсе не по воле случая, как какой-нибудь бездомный щеночек, на которого натыкаешься и внезапно решаешь оставить себе. Аспен намеренно провоцировала во мне раздражение и четко дала понять: ее вполне устраивает роль хозяйки Обители Ненависти.

Познакомилась я с ней через год после того, как мы с Кью стали «Евой и Квентином». Благодаря Гуглу я уже довольно много знала об Аспен Боуз-Морроу и не слишком переживала о грядущем личном знакомстве. Итак, она происходила из старого рода толстосумов Боузов, числилась женой Малкольма Морроу (тоже толстосума) и, подобно большинству жен богачей, занималась в основном благотворительными аукционами, практически собственноручно спасая африканских сирот от голода или еще чего-то.

Гугл также сообщал: у отца Кью за время супружества случились две некрасивые интрижки; пока пресса клевала останки некогда респектабельного брака, Аспен поддерживала мужа. Я прочла об аварии – Малкольм погиб, когда Кью было двенадцать лет, – и у меня просто челюсть отвисла от сплетен о том, что вина, возможно, лежала на Аспен, которая напополам с Кью унаследовала все состояние мужа.

А еще я узнала, что у Кью нет ни малейшего желания вдаваться в эту достойную шоу Джерри Спрингера тему.

– Это был худший период в моей жизни, и матери пришлось очень плохо, поэтому мы о нем не вспоминаем, –

Такого ответа мне вполне хватило. Судя по рассказам, Аспен отнюдь не бедствовала после кончины мужа и, похоже, без усилий вжилась в роль великомученицы. До того самого момента она проявляла ноль заинтересованности в знакомстве со мной, отчего я предполагала, что она относится к сорту свекровей, которые вращаются на дальней орбите и показываются, только когда есть особый повод. Даже смешно, насколько я ошиблась. Почти смешно.

Как-то раз она без предупреждения заявилась в квартиру Кью – исключительно по милости божьей мы в тот момент оказались одеты и занимались чем-то отличным от складывания зверя о двух спинах. Шинкуя зеленый лук для жареной лапши с овощами, мы увидели в окно, как Аспен выбралась из «мерседеса», к которому прилагался шофер, и вошла в дом. Я никогда не видела Квентина столь шокированным.

Он, заикаясь, приветствовал мать, а ее взгляд уперся в меня.

– Ты постоянно чем-то занят, поэтому я решила сама тебя навестить. Вот это тебя занимает?

Это. Меня назвали «это».

Кью уговорил ее встретиться с нами через пару часов за чаем в отеле «Лэндмарк»[34]. Я надела темно-синюю юбку до колена, уложила косички в пучок и стерла с губ алую помаду. Кью окинул меня взглядом и вздохнул.

– Тебе не обязательно ради моей матери превращаться в Джеки О[35].

– Ты свою мать вообще видел? – только и сумела сказать я в ответ.

В отеле Аспен подставила сыну щеки для поцелуев. Волосы оттенка «пепельный блонд» были аккуратно стянуты на затылке, а в мочках изящно поблескивали внушительного размера бриллианты.

– Мам, – произнес Кью, – чудесно выглядишь. Это Ева, моя невеста.

Аспен просияла, когда губы сына коснулись ее щек.

– Это все новая диета, на которую меня Алана посадила. Столько зелени – удивительно, что я сама еще корни в землю не пустила. – Она ворковала. Ворковала с сыном двадцати одного года от роду. Но, повернувшись ко мне, немедленно сменила тон. – Здравствуй, Ева. Садись.

Знакомство с родителями всегда отягощено волнением и нервной мыслью «понравлюсь ли я им», из-за чего даже интеллигентные люди с хорошо подвешенным языком превращаются в лепечущих интровертов. Я, интроверт по жизни, ожидала чего-то подобного. Я принарядилась (в юбку) и в ответ надеялась получить хотя бы тень уважительного обращения. Которое – номинально – получила. Аспен не грубила мне в открытую (это началось позже). Она задавала мне вопросы («Чем занимаются твои родители, дорогая? Врачи! Как мило!») и ни разу не сказала напрямую: «Ты настолько ниже статусом, чем партия, которую заслуживает мой сын, что я скорее обезображу себе лицо осколками вот этого блюдца, чем приму тебя», но от нее исходило негодование; оно тихо бурлило под крышкой всех ее слов, адресованных мне. Через некоторое время Аспен отвернулась и принялась болтать исключительно с Кью, и, хотя меня это в каком-то смысле устраивало – я даже облегчение испытала, другую часть моего существа, воспитанного родителями, приравнивающими дурные манеры к некрофилии и атеизму, охватило негодование, и я еле сдерживалась, чтобы не опрокинуть на будущую свекровь чай по пятьдесят пять фунтов с носа и сэндвичи. Изредка она поглядывала на меня, демонстрируя свое величие, превосходство. Я же невольно представляла, как обливаю ей ноги аккумуляторной серной кислотой. Она ни разу не заговорила о помолвке.

В какой-то момент я извинилась и вышла в туалет, а когда вернулась, Аспен спросила: «Ты нашла уборную, милая? Тебя так долго не было, я уже подумала, что кто-то принял тебя за обслугу и затащил на кухню или еще куда! В таком-то наряде немудрено». Я проглотила вертевшийся на языке вопрос, не принимал ли ее кто-то за Сатану; вернувшись в квартиру Кью, мы поругались из-за того, что он в тот момент смолчал.

– Она ничего такого не имела в виду, – возразил Кью, когда я обратила его внимание на очевидный факт.

– Правда, что ли? Она, небось, по нюансам расовых вопросов с толпой своих чернокожих подружек советуется? – Я выдернула шпильки из пучка, и косички рассыпались по плечам. – А что тогда, по-твоему, она имела в виду?

Он раскрыл было рот, но потом захлопнул.

– Господи, Кью, одолжи у нее кредитку и купи себе толковый словарь.

Опять-таки, мы не то чтобы не замечали слона в посудной лавке наших отношений. Периодически я, набравшись терпения, пыталась объяснить Кью, что жизнь чернокожей женщины подразумевает либо беспрестанное хождение по очень тонкому льду, либо ярлык «злюки» или «агрессивной бабы» даже в подобных ситуациях, в которых и злость, и агрессия оправданны. Жизнь с Кью подразумевала необходимость постоянно мириться с тем, что ему не понять до конца мои проблемы, как бы он ни старался; подавлять импульс сбежать или закричать, когда на лице у Кью отражался вопрос, озвучить который ему не хватало смелости – или глупости: «Неужели это и правда расизм?»

В последующие несколько месяцев Кью еще трижды пытался нас свести, и каждая встреча проходила в заведении, выбранном Аспен. На каждой из них я являла собой живое воплощение патоки. Аспен же использовала любую возможность меня поддеть – и отнюдь не исподволь («Какаяинтереснаякуртка, Ева. Где, говоришь, ты ее нашла?»), и я возвращалась домой изнуренная, потратив все силы на то, чтобы не осведомиться, осталась ли у нее в лице хоть одна не залитая ботоксом живая мышца.

И с тех пор лучше не стало.

Хочу подчеркнуть: я старалась. Она этого не заслуживала, но я, прикусив язык, сносила все ее подначки. На каждую встречу с ней наряжалась как Мария фон Трапп до замужества[36]. Вела себя так, как подобает будущей невестке, и всякий раз, когда при звонке ей меня выкидывало в голосовую почту или автоответчик сообщал, что сейчас она «недоступна», в пышном саду моего терпения разрастались сорняки. Спустя пару месяцев безмолвия нам с Кью было предложено «обсудить свадебные планы», и я немедленно всполошилась.

– Почему ты так реагируешь? – спросил Кью, и я перечислила ему список причин, почему нервно расхаживала по паркету его квартиры.

1. Обсуждать нам нечего. Наша свадьба не предполагает никакой помпезности. Я разругалась на эту тему с собственной матерью, сестрой и ордой возмущенных родственников и вышла из этой схватки не без потерь, зато с победным знаменем.

2. Если Аспен так уж не терпится обговорить детали, это можно сделать по телефону или – если поднапрячься – по «Скайпу». Нет никакого смысла тратить целый день на поездку в

3. Мы с Аспен не ладим, поэтому ее инициативу позвать нас на встречу иначе как подозрительной не назовешь.

Но все-таки я согласилась, поскольку Кью сказал: «Я – все, что у нее есть», – правда, это оказалось ложью: когда мы приехали к ней, я обнаружила, что у нее также есть внушительный дом с ухоженным садом, белеными стенами и открытыми галереями по периметру и нежно-голубой «астон-мартин», припаркованный на засыпанной гравием широкой подъездной дорожке.

Я села на козетку в гостиной Аспен; радуясь, что меня не игнорируют в открытую, приняла предложенное белое вино. Я глупо надеялась: вот он, поворотный момент, теперь Аспен вспомнит, каково ей было до того, как родители Малкольма сочли ее родословную достаточно пристойной, чтобы добавить к ней фамилию Морроу. Надеялась, что она, блин, даст мне перевести дух. Что, может быть, вспомнит, каково это – мусолить краешек тарталетки с помидорами и с фальшивой жизнерадостностью соглашаться, мол, да, розовые розы простопрелесть,но насчет цветов уже распорядились пару недель назад. Больше всего я надеялась, что она увидит, как счастлив со мной ее сын, и, с учетом количества трагедий, выпавших на долю семьи, этого ей будет достаточно. Но увы.

Вернувшись из туалета, я обнаружила, что мое место занято какой-то блондинкой. На ней была темно-бежевая юбка, блузка без рукавов молочного оттенка и – только представьте – наброшенный на плечи кардиган, рукава небрежно завязаны на груди. Она выглядела так, будто сошла с обложки журнала «Загородные поместья и интерьеры». Когда блондинка достала из клатча изящный футляр с гравировкой и постучала сигаретой по его крышке, прежде чем вставить ту в мундштук, я принялась озираться в поисках папарацци. Ее представили: Мадлен Брук, подруга семьи, «которой нет равных, когда речь заходит о планировании свадьбы». Она называла Квентина «Квинни» и поглаживала его по плечу с такой собственнической нежностью, что мне захотелось удавить ее все тем же кардиганом.

Я села. Допила свое вино. Тарталетку так и не доела. Я наблюдала, как мой жених беседует с этой безупречно ухоженной и причесанной персоной – персоной того сорта, который Аспен, несомненно, присмотрела в жены своему сыночку, пока не объявилась я и не нарушила все ее планы. Все это походило на какой-то сюр. Но затея была ясна, и когда я, подняв бокал с вином, встретилась с Аспен взглядом, та улыбнулась. Улыбка вышла многозначительной – вероятно, одной из тех, которыми Аспен одаривала своих жертв, перед тем как высосать всю их кровь.

В тот момент меня охватило странное спокойствие. Убедить себя, что кто-то вас презирает, несложно, и чаще всего это совсем не так, но осознание, что я не обманулась в отношении Аспен, принесло мне некое облегчение. Это подтверждал и ее взгляд, и то, что она пригласила меня к себе домой с одной лишь целью – унизить. Это сквозило в каждой реплике Мадлен, которая поразилась моим планам устроиться на работу сразу после свадьбы и заявила:

– Я бы Квинни и на секундочку одного не оставила. Будь я, конечно, той, что собралась за него замуж.

– Ах, если бы! Будь ты невестой Квентина, я бы заглянула к вам на огонек – эх, мечты! – Аспен поймала мой взгляд и на долю секунды помедлила, прежде чем рассмеяться в знак того, что просто шутит.

Я улыбнулась ей в ответ.

А потом встала и ушла.

Мне ужасно хотелось включить Глорию, которая тоже не усидела бы на месте, но, прежде чем уйти, наклонилась бы к этим двум хихикающим бабам и процедила бы проклятие на игбо: «Мечты, говорите? Мечты свои gbu kwa g'ebe ahu[37]».

Пока я шагала по главному холлу к выходу, позади меня началась какая-то суматоха. В памяти отпечатался стальной голос Кью, поставленный за годы занятий техникой речи, который сообщил матери: «Это было подло, Аспен. Даже по твоим меркам» и в последующие годы я не раз обращалась к этому воспоминанию как к источнику радости. Когда мы оказались на гравийной подъездной дорожке, Кью заключил меня в объятия, но плохо мне не было.

– Твоя мать меня ненавидит, – заявила я ему без всяких эмоций, и на сей раз он со мной спорить не стал.

С тех пор от Аспен не было ни слуху ни духу – лишь за пару дней до свадьбы она позвонила Кью, чтобы извиниться и навязать свое общество. Мне она не передала ни слова. Я ворочалась в кровати и терзалась мыслями, на что будет похожа моя жизнь после свадьбы, пусть даже Аспен и не способна нас разлучить. Я уповала, что она смягчится и научится если не радоваться моему присутствию в жизни Квентина, то хотя бы принимать его. В конце концов, мы на одной стороне и обе хотим, чтобы Кью был счастлив. Но она проявляла свою неприязнь ко мне при каждом удобном случае, и через некоторое время я сдалась – плюнула на вежливость и стала просто отмалчиваться, выражая все, что думала, с помощью гримас, смысл которых Аспен, как ни старалась, разгадать не могла. Отношения Аспен и Кью практически не пострадали и не изменились. Они созванивались несколько раз в неделю. Каждый год он помогал ей выбрать трехметровую рождественскую ель, которую устанавливали в главном холле особняка. Раз в месяц Кью отговаривал ее от идеи прислать водителя и покупал билет на поезд в ее сторону, и всякий раз накануне этих отлучек атмосфера в доме набухала невысказанным. Кью целовал меня перед уходом и робко предлагал поехать вместе, но оба мы знали, что это предложение – скорее подпорка для моей пошатнувшейся гордости, чем нечто иное. Мы делали вид, будто завалы у меня на работе по чистой случайности совпадали по датам с его поездками. Входная дверь закрывалась, я выдыхала и принималась считать часы до того момента, когда Кью снова станет моим.

Я рассказываю все это не для того, чтобы оправдаться. А может, и для того. Считается, что когда умирает тот, кого любят все, его ближний круг должен объединиться и как следует отгоревать по усопшему, чтобы не дать беде сломать всех по отдельности. Все немногие силы, которые у меня есть, уходят на игнорирование Аспен, и одних это озадачивает, другим кажется жестокостью, поэтому мне, наверное, и правда стоит с ней объясниться. Однако, глядя на имя, вспыхнувшее на разбитом экране моего телефона, я вспоминаю Мадлен и ту самую улыбочку Аспен

Будь я другим человеком – тем, кто извлекает пользу даже из стечения самых разрушительных обстоятельств, – сказала бы, что самоубийство мужа и необходимость держаться, пока ваш мир разваливается на куски, – это отличная метафора того, как потеря формирует личность. Можно было бы порассуждать о том, как травма перестраивает вас, позволяя или даже побуждая жить дальше, – шажочек вперед, затем еще один и так далее. Я не из таких людей. Вполне логично, если смерть мужа отбрасывает вас на самое дно – это худшее, что может с вами случиться. Но потом вам нужно опознать его тело. Тело, которое вы обнимали окровавленными руками, взывая о помощи к службе спасения в худшую ночь в своей жизни. А почему нет? С какой стати вам должна полагаться отсрочка?

Дом полон людей. Сегодня суббота, и, поскольку обстоятельства временно превратили меня в ядро семьи, все здесь. Внизу в кухне Нейт заведует грилем. Под раскаленным докрасна нагревательным элементом подрумянивается рядок полосок бекона. Рядом топчется Клео. Папа варит кофе. Ма полирует поверхности. Алекс и Глория умоляют детей не беситься. Би нигде не видать. Когда я захожу в кухню, гвалт затихает на полсекунды, и я вижу себя их глазами: волосы как мочалка, одета в черт-те что из гардероба Квентина, немытая и заспанная. Я взмахиваю руками в знак некоего приветствия, и все возвращаются к своим занятиям. Я плюхаюсь в кресло, и папа ставит передо мной чашку мятного чая. Я растягиваю губы, надеясь, что это сойдет за улыбку, но, судя по хмурому выражению папиного лица, получается так себе. Приятно быть в центре событий, когда тебя при этом не терзают со всех сторон. У меня противоречивое настроение – не хочется быть одной, но в то же время не хочется ни с кем общаться. Распознают это все. Все, кроме Клео – она шаркает в мою сторону с решительной улыбкой на лице.

– Привет, Ева, – говорит она. Склоняется, обдает меня удушливым ароматом «Мисс Диор» и неловко обнимает. Мы никогда не были особенно близки, но она старается проявить доброту, и мне следовало бы ответить тем же.

Я похлопываю ее по спине.

– Привет, Клео. Как дела?

– Ой, ну знаешь! Куча работы, этот вечно где-то пропадает. – Она кивает в сторону Нейта, который настороженно наблюдает за нами с кулинарной лопаткой в руке.

– Пропадает здесь, ты хочешь сказать? – Я злюка. Клео упорно старается быть милашкой. Проблема в том, что у меня иссяк запас эмпатии. Социальные навыки сошли на нет.

Клео все еще улыбается. У нее кожа вообще без пор.

– В последнее время у него ни минутки свободной! – говорит она, а потом вспоминает, почему ей приходится делить Нейта с кем-то еще. – Ты хорошо выглядишь, Ева. Так… похудела.

– Господи, – бормочет Нейт.

Клео возмущена.

– Что? Она и правда выглядит похудевшей.

– Да, потому что она ничего не ест. У нее депрессия, – объясняет Нейт.

Пока они ругаются, я выскальзываю из комнаты и ухожу с чаем в пустую гостиную. Развалившись на диване, я утыкаюсь взглядом в камин. Через некоторое время понимаю, что не одна. Мой племянник Бенджамин стоит возле подлокотника дивана и с любопытством за мной наблюдает. Бену четыре («Почти пять, тетя Ева-а-а-а!»), но он мелковат для своего возраста. Глория с волнением ждет его первого скачка роста – она любит Бена и малышом. Недостаток роста он сполна компенсирует своей умильностью. И сообразительностью не по годам.

Интересно, какой он меня видит. Глории, пусть она и реалистка по жизни, не хватает столь же прагматичного отношения к собственным детям. Она убеждена, что ее отпрыски – ключ к моему спасению, и навязывает мне Бена и его старшую сестру Элечи (Элли для краткости) при каждой удобной возможности. Однако, осознав глубину моей печали, Гло тихонько сняла с детей повинность «подбадривать тетю Еву», и теперь я вижу их куда реже. Поэтому лицезреть племянника в рубашечке с Бэтменом приятно. Он залезает на диван.

– Ты болеешь? – спрашивает Бен. Он – единственный знакомый мне человек, который способен обнимать взглядом.

Не знаю, что ему на это ответить. Иногда в отсутствие Кью я чувствую себя настолько изможденной, что кажется, будто мне уже пора в больницу. Хотя чаще всего это просто усталость.

– Нет, я не болею.

Похоже, он мне не верит.

– А где дядя Кью?

– Его… здесь больше нет, – осторожно отвечаю я.

– Потому что он мертв. – Бен достаточно умен, чтобы произнести это серьезным тоном. – Умер.

– Да. Он умер. Его уже не вернуть. – Голос дрожит, и Бен гладит мою ногу, как щеночка.

– Это грустно. У меня кролик умер, и мне тоже было грустно. Дядя Кью был лучше, чем Ракета.

Из-под века выскальзывает слеза и скатывается по щеке.

– Да. Дядя Кью был лучше всех.

– Мама говорит, что ты скоро поправишься. Но ты ведь грустишь уже сто миллионов лет. – Бен. Любитель гипербол.

Я обнимаю племянника и притягиваю к себе.

– Ну, может, нестомиллионов. Но да, мне очень грустно.

– А на следующей неделе тебе станет лучше?

Вот чего все ждут. Но это не просто. Такое не отпускает. Через две недели, шесть месяцев, десять лет Кью все еще будет мертв, а я, вдова, все так же буду биться о скалы горя из-за потери мужа. Лучше не станет – но и хуже тоже.

Для малыша четырех (почти пяти!) лет от роду это может быть сложновато, поэтому я стискиваю его ладошку и говорю:

– Надеюсь.

Довольный моим ответом, Бен встает на колени, обхватывает меня за шею и запечатлевает на щеке весьма слюнявый поцелуй. Потом удаляется из гостиной – и в этот самый миг в дом заходит Би. Она шагает прямиком на кухню и громко спрашивает: «Вы ей сказали?», за что получает шквал возмущенных возгласов.

Через минуту в гостиную набивается куча взрослых. Ни племянника, ни племянницы среди них нет – детей явно отослали куда-то в дальний конец дома.

Я обвожу взглядом выстроившееся передо мной семейство. Клео так напряжена, что я опасаюсь, не переломится ли она пополам.

– Расслабься, Клео. У тебя такой вид, будто ты сейчас в обморок рухнешь, – говорю я. Она хлопает себя по щекам.

Нейт прищуривается.

– Что случилось?

– Ничего не случилось, – отвечает Глория. Но что это с ней – неужели взволнована?

Я вздыхаю.

– Вы мне что-то сообщить хотели?

Папа делает шаг вперед. Садится рядом со мной и разглаживает брюки.

– Инспектор Морган звонил, nke m[38]. Помнишь его?

Я застываю. Я помню

– Это он ведет… дело Квентина. – Папа осторожно выбирает слова. – Он позвонил и сказал, что патологоанатом провел Квентину… вскрытие, и его разрешили забрать.

Разрешили.Звучит официально, так снисходительно. Как будто кто-то дал добро забрать Кью из тюрьмы или лагеря военнопленных. Прошло две недели. Я, видимо по глупости, считала, что этот вопрос, как и многие другие, решится с чужой помощью.

– Но… – начинаю я.

– Была… – Папа делает паузу. – Случилась небольшая задержка. Какая-то проблема с документами, а потом, гм, мать Квентина запросила еще и частное вскрытие. Запрос, конечно, отклонили.

Все это не новости. Подозреваю, что родные долго обсуждали, как бы получше, поаккуратнее сообщить об этом мне. Мой муж даже в посмертии продолжает вести противостояние с собственной матерью. А я совершенно не в курсе.

Папа берет меня за руку.

– Тебе ни к чему заниматься этим в одиночку. Мы поедем с тобой. – Я вспоминаю, как Ма рассказывала, что полюбила папу в первую очередь за его чуткость.

До меня не доходит, что он пытается мне сказать. Чем мне не надо заниматься в одиночку? Но затем накрывает жутким осознанием.

– Они хотят, чтобы я в морг приехала?

– Это быстро, – вставляет Ма. – Мы ни на секунду тебя не оставим.

– Будет тяжко, – говорит папа.

– Не будет, – возражаю я, – потому что я туда не поеду. Извините. – Я встаю с дивана.

– Ева. Погоди. – Глория преграждает мне путь. Я не в настроении это слушать.

– Глория. Мне надо пописать. Уйдешь ты с моей дороги или нет, я сдерживать себя не буду.

Она отступает.

Разумеется, я еду в морг. Деваться некуда. Единственная альтернатива – позволить Аспен взять все в свои руки, но, честно скажу, я скорее в канализационный отстойник нырну, чем заговорю с ней. Кроме того, сколь бы обескураживающей ни была перспектива, поездка в морг означает новую встречу с Квентином.

Морг – странное место. По пути туда папа пытается мне это втолковать. Объясняет, что атмосфера там по определению гнетущая, и, если мне станет нехорошо, можно выйти в любой момент. Я слышу его, но не вслушиваюсь. Меня занимают мысли, увижу ли я открытую грудную клетку и прочие обезображенные части тела. Единственный человек, с которым мне хочется обсудить, психану я в морге или нет, это сам Кью. Какая метаирония. Или как там. Мне говорят, что в нашем случае процесс идет в обратном порядке. Судмедэксперт заказал вскрытие – оспорить такое решение человек вроде меня, не обладающий заметным положением в обществе, не имеет права. Оказывается, мне отправили несколько писем, оставили несколько голосовых сообщений, которые я проигнорировала, – и сделала это «СОС», она же секретарь отделения судмедэкспертизы. Очередной акроним обрел смысл. Кто бы знал, что смерть так познавательна? Именно эта незнакомая женщина убедила моих родителей, что я, вероятно, пожалею, если упущу последнюю возможность увидеть мужа, прежде чем он навсегда скроется в холодных недрах кладбища.

Мы приезжаем на место; наконец я, набравшись мужества, выбираюсь из машины, Ма и папа обступают меня с обеих сторон, и мы вместе заходим в прохладный, полутемный зал для прощания. Стоит мертвая тишина. Мертвая. Ха. Инспектор Морган и, судя по всему, секретарь отделения судмедэкспертизы стоят рядом – мрачный и слегка пугающий дуэт. Позади них, за тонированным стеклом – Кью.

У него нет бирки, прицепленной к большому пальцу ноги, как показывают в кино, но кожа бесцветная. Я отворачиваюсь и делаю глубокий вдох, поскольку на одну ужасную секунду мне кажется, что я сейчас сблюю все сегодня съеденное плюс несколько жизненно важных органов. Я сосредотачиваю внимание на автоматическом освежителе воздуха, приклеенном к стене на уровне щиколотки. Тщетная попытка замаскировать запахи химикатов и смерти, пропитавшие даже зал для прощания.

Я заставляю себя повернуться. Мой муж высокий, худощавый, мускулистый. Он лучится сардоническими улыбками, которые я так люблю. У него пальцы художника, которыми он умело пользуется, чтобы превращать меня в посторгазмическое желе. Набор конечностей, безжизненная оболочка – это не он. Вот только теперь это именно он и есть. Я прижимаю ладони к окну, дыхание затуманивает стекло и размывает лицо Кью. Ма вполголоса читает молитву. Я стираю конденсат.

– Привет, – шепчу я в окно. – Было бы здорово, если бы ты сейчас очнулся. Обещаю, что не буду сердиться. – Он по-прежнему мертв.

– Можно мне туда зайти? – спрашиваю я. – Просто чтобы… Ему там холодно. – Мамины молитвы позади меня становятся громче.

Инспектор Морган явно не впервые видит подобную сцену и, словно читая некую методичку на память, мягко объясняет мне, что протокол это запрещает.

– Не могу представить, как вам сейчас тяжело.

Я не свожу глаз с Кью. Он так близко и так далеко. Мне просто хочется провести пальцами по его скулам, как я делала, когда он медленно пробуждался ото сна. Невозможность быть рядом с ним – жестокое испытание, к которому я оказалась не готова. Инспектор Морган переминается с ноги на ногу. Он достаточно тактичен, чтобы не поглядывать на часы, но почесывает запястье рядом с ними. Я отвожу взгляд от мужа.

– Мне надо что-нибудь подписать? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает инспектор. – Помимо прочего – справку о наследовании, чтобы мы могли вернуть вам имущество мистера Морроу.

– Имущество? – тупо переспрашиваю я.

– Э-э-э… личные вещи вашего мужа, которые были при нем в момент смерти.

Родители усаживают меня в кресло, прежде чем я успеваю понять, что ноги меня больше не держат. Инспектор Морган наблюдает за нами, сжав губы в тонкую линию. Вот во что превратилась моя жизнь? Я буду падать духом при малейшем намеке на стресс? Как тогда разобрать полный шкаф одежды, на который я не могу пока даже взглянуть? Его офис со всеми прибамбасами, которые делали Квентина Квентином? Я сижу в кресле и не вмешиваюсь, пока взрослые разбираются со всей этой нелепицей.

– Ничего страшного, мистер и миссис Езенва. – Инспектор Морган сменил тон на утешительный. – Реакция вашей дочери вполне ожидаема. Нам всего лишь нужна ее подпись на паре бланков, и на этом все закончится.

Папа бросает в мою сторону полный сомнений взгляд. Я фокусируюсь на потолке и пересчитываю квадратики потолочного покрытия.

– Хотите стакан воды? – Рядом со мной материализуется СОС. У нее мышиная мордашка с большими глазами, прямая челка, которая закрывает брови, на девице симпатичный бледно-зеленый кардиган. Она кажется недостаточно взрослой, чтобы иметь дело со смертью. – Не хотите воды, да?

Она улыбается. Уголками губ. Всего на долю секунды.

– Простите, алкоголь мы тут не подаем.

– Нет. Это шутка.

Ма оттерла следы моих пальцев со стекла. Она смотрит на Кью. Я утыкаюсь взглядом в ковер.

– У вас очень привлекательный муж, – говорит СОС, и мне почему-то от этого легче. – Прекрасное строение лица. Насчет бланков. Если вы не сможете их подписать, вызовут другого члена семьи. Не считая вас, ближайший член семьи – его мать, так ведь?

– Боже упаси.

– А-а. Отношения со свекровью не очень?

– Свекровь сама по себе – не очень.

– Тогда я бы на вашем месте подписала бланки. – СОС похлопывает меня по плечу и умолкает. Инспектор Морган покашливает.

Я подхожу к Ма, стоящей у смотрового окна. Выбившаяся прядь волос залезла Кью в ухо, и я вспоминаю наш последний разговор о том, что ему пора подстричься. Может, он просто спит? Мог бы проснуться и положить конец всему этому аду.

– Пожалуйста, – шепчу я ему.

Ничего не происходит.

Я поворачиваюсь к инспектору Моргану.

– Что мне нужно подписать?

Солнце садится, и, вернувшись домой, я закрываюсь в спальне и разглядываю выданный мне прозрачный пластиковый пакет с вещами Кью. Чуть раньше случился не очень приятный момент, когда меня захлестнуло осознанием, что я больше никогда его не увижу, и я отказалась выходить из зала для прощаний, и тогда папе и СОС пришлось меня уговаривать. Я плакала всю обратную дорогу, а Ма гладила меня по коленке и тихо приговаривала «ну все, все», от чего легче вообще не становилось.

В пакете – мобильник Кью, его кошелек и обручальное кольцо, все оттерто дочиста. Его одежда, сказал инспектор Морган, возврату не подлежит.

– А куда ее дели? – со слезами в голосе спросила я.

Он неловко поерзал.

– Ее уничтожили.

После этого папе пришлось силой усадить меня в машину. По моим глазам он понял, что дело худо.

У меня перехватывает дух еще до того, как я открываю пакет. Когда Кью испустил свой последний вздох, эти вещи были с ним – а должна была я. Хорошо, что его кошелек теперь у меня, однако каждый из этих предметов – напоминание, что я не смогла его спасти. Что он не хотел быть спасенным. Я открываю кошелек, откладываю в сторону смятые десятки, вытряхиваю мелочь. И достаю снимки, которые он хранил в отделении для фотографии: мы беззаботно улыбаемся в день нашей свадьбы; я дрыхну без задних ног; мы, вымокшие до трусов, сияем от радости после того, как провели ветреный день на пляже Пил острова Мэн. Три фрагмента воспоминаний – микроскопические окна в мир, который был и которого больше не будет.

Я подвешиваю обручальное кольцо Кью на цепочку и застегиваю ее на шее. Кольцо ложится поверх моего разбитого сердца, что вполне уместно. Даже заряженный, телефон Кью отказывается включаться; он мертв, затих навсегда, как и его владелец.

Квентин делал снимки для серии материалов о пляжах в Великобритании для журнала о путешествиях и перед тем днем провел шесть недель, слоняясь по самым отдаленным пляжам острова Мэн, звоня мне из крошечных гостиниц Девона, Норфлока и Внешних Гебридских островов. Примерно в то же время фотографический мир обратил внимание на Квентина – его талант вызывал интерес и тихим упорством автора, и сложным и необычным происхождением Кью. Поначалу было в этом что-то романтичное: я смотрела в «Фейстайме» на застывшее лицо Кью, когда пропадал сигнал, и мы шутили, что все местные предприниматели, видимо, договорились обклеить свои заведения одними и теми же аляповатыми обоями в цветочек. Мы были влюбленными в разлуке, которых подводили география и ненадежность технологий. Кью устал от этого первым. Удивительно, поскольку тогда его мечты воплощались в жизнь. На следующее утро после нескольких неудачных попыток принять видеозвонок из Пемброкшира я открыла глаза и обнаружила Кью рядом – он провел в пути ко мне всю ночь.

– В следующую командировку ты едешь вместе со мной. На остров Мэн. Это всего на пару дней, но, может, продлим поездку и отметим там мой день рождения?

В самые долгие съемочные дни Кью, несмотря на ранние отъезды, заказывал для меня завтрак, который приносили под дверь как раз к моему пробуждению. Квентин возвращался усталым, но в приподнятом состоянии духа, и лез ко мне, а я со смехом вопила, чтобы сначала принял душ и вымыл весь песок из волос. Я разминала ему плечи и задергивала шторы, чтобы он мог поспать часик до ужина. Кью отснял столько пляжей острова Мэн, сколько успел, и в день, когда он снимал Пил, надел на меня свою ветровку и, посадив меня к себе на закорки, принес к самой кромке прибоя – брызги окатили нас обоих, наш смех унес ветер.

– Боже, как мне тут нравится, – сказал Кью по дороге обратно в отель.

– А мне тут нравишься ты, – отозвалась я.

– Больше, чем в Лондоне?

– В Лондоне ты иногда ведешь себя как говнюк.

Он запустил руки ко мне под ветровку и принялся щекотать, пока я не пригрозила местью.

– Знаешь, мне здесь так хорошо, что и умереть не жалко, – сказал он.

– Ой, давай-ка без этого. Тоже мне любитель драмы. Зачем портить отпуск умиранием? Мужики такие беспардонные существа.

Кью рассмеялся.

– Когда я умру, – сказал он, – хочу, чтобы меня похоронили как викинга.

– В смысле, хочешь умереть в бою, или от переохлаждения, или какой-нибудь там гангрены?

– Нет, – возразил Квентин, – хочу, чтобы меня положили в лодку, как у викингов, подожгли и запустили в открытое море. Как короля.

– Ясно. Куда больше шансов договориться, чтобы тебя положили на катамаран и отправили в заплыв по Серпентину[39]. Как тебе такой вариант?

Мы посмеялись и больше никогда не задумывались о том, что однажды смерть найдет нас и все те миленькие разговорчики о скандинавских похоронных обрядах останутся лишь мечтами, поскольку я буду так обессилена тоской, что воли у меня хватит только взять телефон и обратиться к духовникам с мольбой позволить мне отпеть мужа.

Пока я пряталась от мира и уклонялась от исполнения обязанностей, предпочитая им спячку, земля продолжала крутиться, чужие жизни – проживаться, и многие из них, видимо, тоже подошли к концу. Я не могу найти место для прощания с Квентином. Мне говорят, что забронировать-то зал можно – но не на ближайшее время. Открыв на макбуке Гугл, я упрашиваю священнослужителей, клириков и пасторов, которые искренне мне сочувствуют, но умоляют войти в их положение.

Когда приходит Би, я лежу лицом в подушку.

– Безуспешно?

– Абсолютно. Мир сговорился и не дает мне похоронить мужа. Видимо, так жизнь напоминает мне, что я бесполезна.

– Ты не бесполезна, детка.

– Почему все так сложно? Я всем пообещала, что разберусь с этим. – И это правда. Я отвергла все предложения помочь в организации похорон Кью и взялась за дело сама. Ну и вот она я, споткнулась о первое же препятствие. Нужно выбрать гроб, заказать цветы. Зарезервировать участок на кладбище, разослать приглашения, уведомить знакомых, и моя неспособность со всем этим справиться – дурное предвестие, знак, что без Кью я обречена. – Не знаешь, где-нибудь в Лондоне можно достать лодку как у викингов?

Би выгибает бровь.

– Мда, с такой задачкой ты и правда вряд ли справишься, детка. Но чудаки с работыжаждутпомочь тебе с похоронами.

Я вскидываю голову.

– Ты шутишь.

– Честное слово. Эсме надеется, что ты рассмотришь вариант языческого похоронного обряда.

– Чего?..

– Это когда ты покупаешь гроб из лозы, заворачиваешь Квентина в виноградные листья или что там, а потом кремируешь его в лесу. Окуривание ладаном тоже входит в программу.

– Она хочет, чтобы я устроила мужу хипстерские похороны. Ловец снов над его могилой тоже надо будет повесить? Ничто так не передает инакомыслие, как солидная доза культурной апроприации. Я не могу там больше работать, – заявляю я.

– Можешь, конечно. – Би подходит к окну и зажигает сигарету. – Знаешь, тебе ведь не обязательно разбираться со всем этим в одиночку. Можешь позвонить Носферату и попросить ее подергать за ниточки.

Я ощетиниваюсь. Представляю, за какие ниточки подергает Аспен – прямо-таки чувствую, как они удавкой затягиваются у меня на шее.

– Обойдусь без Аспен. Я сама могу все организовать. Я обязана все организовать.

Может, я и не права, но это не столь важно. Возможно, я не сумею спланировать все до мелочей, зато в итоге докажу, как сильно любила Кью. Мотивация хоть и не лучшая – я сознаю, что на нее влияет грозная личность Аспен и ее осуждение, – но вполне приемлемая. Я докажу свекрови и всем остальным, что была хорошей женой. Что я иестьхорошая жена. Госпожа Вдова. Заведуй похоронами Аспен, все вокруг будет в каллах. Мы с родными получим приглашения только из соображений приличия, а в довесок к ним – набор колких уточнений: «Дресс-код указан на приглашении. Твоя сестра сможет прийти без детей?»

Буклеты, коими полиция снабжает вас после того, как отскребет останки вашего возлюбленного с автострады или сообщит, что ваш близкий теперь очень далеко, полны унылых советов об «адаптации» и необходимости подготовиться к скорби, которая нахлынет после первоначального оцепенения. Как будто скорбь не сопровождает меня всюду с момента смерти Кью, как будто я не живу с ощущением, что кто-то нашел промышленных размеров черпак для мороженого и выгреб им все мои внутренности. Не обращая внимания на все эти советы, я выделяю маркером номера телефонов, по которым можно обратиться за помощью в улаживании дел. Как только я собираюсь сделать первый звонок за день, экран моего телефона вспыхивает.

Это Аспен.

Носферату не сдается.

– Здравствуйте, Аспен.

Она времени зря не тратит.

– Ева, я оставила тебе не меньше пятнадцати сообщений. Ты не считаешь нужным сообщить, что тело моего сына можно забрать из морга?

Ее тон, как всегда, вызывает у меня желание расправить спину и выброситься из окна.

– Мне было некогда, – недобро отвечаю я. Би у окна корчит гримасу.

Аспен сообщает, что можно было организовать все «подобающим образом». Перечисляет миллиард моих упущений. Она так жестока, что у меня возникает чувство, будто я покинула свое тело и со стороны вижу выражение своего лица; Аспен в очередной раз напоминает: я была неспособна сделать Кью счастливым, поэтому ему не захотелось оставаться в живых: вот почему она должна заняться похоронами и обеспечить сыну достойные проводы. Мне же в голову лезут мысли о том, как в день свадьбы она отказалась поцеловать меня в щеку и для фотографии сделала вид, что приобнимает меня, хотя на самом деле ее рука даже меня не коснулась. Когда она упоминает о фамильном участке, я обретаю дар речи.

– Аспен, я передать не могу, насколько это не вариант в нашем случае.

Би не сводит с меня глаз.

– Нет… Нет… Мне все равно. Вы кричите, Аспен… Нет… Я не… Я… Аспен, я сама со всем разберусь. От вас ничего не требуется. У вас есть мой адрес. Можете прислать венок.

Я обрываю звонок и засовываю телефон под подушку, одновременно снимая трубку городского телефона с аппарата. Ничтожный успех, знаю; я взращиваю в себе чувство вины, проклюнувшееся из семечка понимания, что за дурацкий стимул – доказать всем, какая я примерная жена, – движет моей одержимостью. Я с готовностью погружаюсь в трудности планирования, надеясь, что результат стоит мук, что, возможно, хоть несколько невысказанных вопросов во взглядах окружающих получат ответы.

Би, все так же стоя у окна, спрашивает:

– «Желтые страницы» принести?

Я делю задачи на первичные и второстепенные. Пытаюсь на время заглушить свое отчаяние. Куда сложнее облажаться, когда от тебя и так ничего не ждут. Упрямство всегда было мне свойственно – я скорее расшибусь в лепешку, чем признаюсь, что мне не помешала бы помощь. Однако я беру себя в руки и делаю то, что клятвенно пообещала Аспен. Мысль, что придется вновь ступить за порог дома, вгоняет меня в панику, но, блин, она ведь притащилась сюда на своем «бентли», чтобы потребовать несуществующую записку. Нужно собраться.

– Позволь мне поехать с тобой, – умоляет Ма, но я решительно отказываюсь, велю ей отправляться домой и отдохнуть, говорю, мол, позвоню, как только почувствую, что не справляюсь. Она нехотя соглашается, и я умалчиваю: кажется, я не справляюсь с той самой секунды, когда обнаружила бездыханного Квентина в студии.

Я встречаюсь с ритуальными агентами, листаю каталоги со сравнительным анализом гробов из дуба и красного дерева и в какой-то момент спрашиваю у лысеющего мужчины по имени Фредерик, почему он считает, что я докажу любовь к мужу, выложив на тысячу больше за роскошную модель гроба, а не за может-и-не-столь-роскошный-но-все-равно-приличный-гроб-который-все-равно-никто-и-никогда-больше-не-увидит. Фредерик не находится с ответом, и я спокойно возвращаю ему каталог, выхожу на улицу и стою, прислонившись к стене здания, пока голова не прекращает кружиться. Пока я не прихожу в чувство. Я звоню Ма, она приезжает и отвозит меня домой. Слишком уставшая и неспособная преодолеть лестницу наверх, я сажусь на диван, смотрю в камин –

Когда мы только въехали в этот дом, центральное отопление устроило нам прохладный прием – отказалось работать. Пару дней я походила одетая как капуста и едва не получила обморожение в собственной спальне, потом решила, что с меня хватит. Кью предложил растопить камин, а я, стуча зубами, спросила его, с чего он взял, что мне известно, как это делается. Растопкой занялся сам Квентин – ему хватило ума использовать для розжига газету. Все закончилось тем, что он весь перепачкался в саже, и при виде его глазастой чумазой физиономии у меня поднялось настроение – я рассмеялась и стерла копоть у него с лица. Кью сходил за зефирками, которые мы затем поджарили в огне. Мы просидели у камина в обнимку до утра, и я в конце концов уснула у него на руках, а на следующий день он выложил умопомрачительную сумму за экстренный вызов водопроводчика, который починил нам бойлер, чтобы мне больше никогда не приходилось ложиться в постель окоченевшей. Тот пакет зефирок мы доедали почти год, и всякий раз, чувствуя, как они тают во рту, я вспоминала ту ночь: сажу, потрескивающий огонь, ледяные пальцы Кью под моими двумя свитерами и тремя футболками. Таков был Кью. Любитель мелких, но значительных жестов. Ненавистник стрижек. Исполнитель песен Бон Джови без иронии. Изобретатель оригинальных способов помириться после ссоры. Однажды после переезда мы поругались, и я, взбешенная собственной неспособностью облечь в слова мысль, почему он не прав и вообще идиот, просто расплакалась – за такие слезы себя обычно презираешь. Ну, знаете, когда тупо ревешь от злости и никакой другой реакции не предвидится. Кью вручил мне карандаш и бумагу – я чуть не запустила их ему в голову.Напиши все, что хочешь сказать,предложил он.Я тоже напишу.Так мы и сделали, и в конце концов я его простила, но это не помешало Кью собрать все те листки и отправить их в тот самый камин. Сентиментальная показуха – да, но это сработало. Мы смотрели, как бумага съеживается и истлевает вместе с остатками ярости. Кью купил мне роти[40], а потом у нас был такой примирительный секс, что у меня на пару дней заклинило левый бок.

И, поскольку мой муж был человеком, который совершал подобные поступки, который знал меня так хорошо, что мог предугадывать мои реакции, я, еле дождавшись божеского времени, беру телефон, звоню лысеющему ритуальному агенту и спрашиваю, принимает ли его поставщик гробов индивидуальные заказы.

– Что именно вас интересует? – уточняет агент.

– Довольно простая конструкция, – отвечаю я. – Гроб в форме лодки викингов.

Даже если кому-то кажется странным, что для кремации мужа я заказываю лодку викингов размером с человеческий гроб, эти люди мудро хранят молчание. Ма проверяет, нет ли у меня жара, но ничего не говорит. А вот Аспен, которая не в курсе, что я в кои-то веки уступила эксцентричности мужа, себя не сдерживает. Не сдерживает настолько, что грозит судом, если я «не отменю весь этот возмутительный фарс».

Я звоню сестре.

– Она не может тебя засудить, – сообщает мне Глория. – За отказ вверить ей роль распорядителя похорон – точно нет. В Америке, может, и смогла бы, но у нас тут с «моральным вредом» никто особенно не носится. И это можно было бы оспорить – на твою долю вреда явно не меньше выпало.

– Это точно, можно. Даже нужно. Я могу засудить ее за нанесенныймнеморальный вред?

– К сожалению, нет, – отвечает Глория. – Разве что за преследование. У тебя все хорошо?

Это вопрос, который мне задают несколько раз в день и от которого мое и без того ненадежное присутствие духа трещит по швам. Мне не очень хорошо от того, что время упрямо идет вперед.

– Ты имеешь в виду, не считая того, что я нашла мужа мертвым?

Глория молчит.

– Да. Не считая того.

Я тяжко вздыхаю. Я уяснила, что «все хорошо» – единственный приемлемый ответ. Никто не хочет разбираться с причинами, если ответ окажется иным.

– Спасибо за юридическую помощь, Гло.

– Не за что. Я только рада отвесить Аспен пощечину – юридическую или еще какую.

Гроб для моего викинга стоит невменяемых денег, я организую кремацию и погребение; к моему удивлению, и то и другое проходит без особых происшествий. Мутное солнце висит в водянистом небе. Приходит Аспен, одетая в «Стеллу Маккартни», как в день моей свадьбы, и на протяжении всего мероприятия источает ярость. Такое чувство, что ее гнев вот-вот извергнется и затопит всех нас, и главная его волна достанется мне. Перед выходом из дома я глотаю пилюлю, но когда захожу в церковный дворик, кажется, что флуоксетин[41] тут же испаряется через поры – успокоительный эффект от него нулевой. Я сумела все организовать. Решила вопросы, позвонила куда надо, бросила все силы на прощание с Квентином. И вот оно происходит, но даже пилюля не способна приглушить боль. Кью гордился бы мной? Несомненно. Он по-прежнему мертв? Мертвее некуда.

Я не смотрю на Аспен. Вижу, как ее шпильки вонзаются в землю, перевожу взгляд на собственные непримечательные балетки с кожаным цветком на мыске и задумываюсь, не стоило ли нарядиться получше. Я плачу, когда Джексон произносит надгробную речь. У меня в руках листочек с собственной речью, исполненной любви и боли. В ней говорится, сколько счастья принес мне Кью, есть и пара слов о том, как мне без него горько. Эта речь пронизана светлыми воспоминаниями. Я добавила в нее красивую цитату. Это хорошая речь. Но выходит она урезанной, потому что я не могу обуздать эмоции и прочитать ее до конца. Колени подгибаются, и папа с Нейтом подхватывают меня. Аспен уходит еще до того, как меня успевают вернуть в вертикальное положение.

Я возвращаюсь домой с Квентином в изящной урне, остальные возвращаются к своим привычным жизням. Я залезаю в постель, и все идет своим чередом – вопреки желаниям окружающих я отказываюсь контактировать с миром. Снова играю в гляделки с потолком. Ма заступает на дежурство у моей кровати. Было бы приятно вернуться в состояние этой новой нормы – если бы не трагедия, которой эта норма пропитана.

Стоит при ком-то поплакать, и люди тут же делают вывод, что увидели истинное горе. Их вполне устраивает сидеть рядом, вовремя подавать бумажные платочки и сочувственно кудахтать, пока вы утираете слезы и киваете в знак робкой благодарности за их

Мое горевание совсем не похоже на глянцевую картинку. Оно пугает людей. Когда я с унылым видом захожу в комнату, никто не знает, как себя вести. Но я в любом случае предпочту молчаливую неловкость, а не непрошеный совет. Еще одно «ничто не случается просто так» – и я кого-нибудь прибью.

Нейт из той породы людей, которые максимум бровь слегка выгнут в знак неудобства, даже если между ног у них пылает огонь – ну то есть натурально пламя лижет ширинку. Как-то раз, когда Нейту было двенадцать лет, он вернулся домой с разбитым подбородком – перелетел через руль велосипеда. Рубашка была вся в крови, из раны торчало мясо, но даже когда Ма заверещала, а папа принялся заталкивать сына в машину, чтобы срочно ехать в травмпункт, Нейт продолжал недоумевать, почему все подняли такую суматоху. Он всего лишь хотел съесть бутерброд с расплавленным сыром и посмотреть мультсериал. И счел едва ли не оскорбительным, что к нему проявили столько внимания.

Я спускаюсь в гостиную и обнаруживаю там Нейта – он, одетый в тренировочные штаны, ест шоколадные хлопья и щелкает спортивными каналами. Я взвизгиваю от неожиданности. Буквально визжу – а он лишь косится на меня, а затем отправляет очередную ложку хлопьев в рот.

– Ты меня напугал! Что ты здесь делаешь? Неужто опять выходные?

– Сегодня суббота, – сообщает он.

– А-а, ладно. – Я разворачиваюсь уйти, но тут до меня доходит: что-то тут не так. – Если сегодня суббота, то почему ты в спортивных штанах сидишь здесь и поедаешь хлопья?

– Я тут ночевал.

– Нейт, почему ты не дома со своей девушкой? Или почему она не здесь, с тобой, и не рассказывает мне, как я похудела?

Брата, похоже, очень напрягает этот разговор, но я не отступаюсь.

– Что произошло?

– Ничего. Клео бесится, потому что меня уволили и теперь мы не можем поехать в Португалию, как планировали.

– Тебя уволили?

Нейт – бизнес-аналитик. Удивительно, но при всей своей расслабленной – до комы недалеко – манере держаться он весьма успешен в своем деле.

– Кризис в экономике, бывает. – Его невозмутимость восхищает.

– И что ты будешь делать?

– Найду другую работу. Слушай, у тебя есть замороженные вафли?

– Вафли?.. Нейт, твоя работа! Ма и папа в курсе?

– У них есть проблемы посерьезнее.

– Это какие же?

Он смотрит на меня как на неотесанную деревенщину.

– Например, ты.

Нейт поджаривает вафли в тостере, мы смотрим лакросс, поскольку это единственное, что идет в эфире, и брат, конечно же, съедает и свои, и мои вафли. Я больше не спрашиваю, почему он скрывается в моем доме, а он в ответ не спрашивает, как у меня дела. Находиться с ним рядом легко. Можно не притворяться. Он знает, что мне ужасно хреново, а я знаю, что он, скорее всего, немало переживает из-за потери работы.

Проходит час, и, только как следует подкрепившись, Нейт решается завести беседу.

– Короче. Сколько уже прошло… месяц?

– Нейт, нам не обязательно это обсуждать.

– Тебя задолбало, что кто-то всегда рядом?

– Никого тут сейчас нет. Только ты.

Произнеся это вслух, я вдруг понимаю, что близкие устали меня поддерживать. Все уже не так, как было до похорон. В любое субботнее утро дом ломился от людей, но сейчас со мной только мой брат, который, видимо, прячется здесь от своей подружки и комментариев Эверета о ней. Не пришла даже Би. Родные слишком долго лавировали между моими эмоциями; неудивительно, что им понадобилась передышка.

– Скоро приедут, – говорит Нейт.

– Скажи им, чтобы не приезжали.

Брат хмурится.

– Но ведь это наш долг. Мы – твоя семья.

– Все вы просто хотите, чтобы я снова была счастлива.

На сей раз Нейт опускает тарелку и упирается в меня взглядом.

– А ты сама не хочешь?

Мой ответ – нет. Я не хочу быть счастливой. Счастья нет. Хочу вечность рыдать в этой канаве – это все равно что трогать языком язвочку во рту: нежелательно, больно, но так и тянет прикоснуться. Однако отвечаю я братишке другое:

– Когда-нибудь. Возможно.

Никто не предупреждает, какое потрясение у вас вызовет первый смешок после значительной потери. Возможно, вы даже не заметите, что перестали смеяться – еще один пункт в списке того, чего лишает вас горе.

Вы смеетесь – и вдруг цепенеете: кровь стынет в жилах, к вам приходит осознание, что такое простое, обыденное действие из Прежней Жизни теперь воспринимается как нечто из ряда вон. Вы тут же прекращаете смеяться, потому что с какой стати вообще смеяться, когда ваш муж мертв? Смех больше неуместен.

Би отпускает шутку про Барри – что-то безобидное про его чувство стиля, – и я захожусь хохотом – но ошарашенно умолкаю. Би протягивает мне свой бокал с вином. Я опустошаю его. На экране телевизора разыгрывается сцена после соития. Актриса спускает ноги с кровати и встает, плотно завернутая в простыню, что прикрывает срамные места. У нее на лице написана настоящая боль – возможно, она воскресила в

Все это странно, ведь мы с Квентином смеялись постоянно. Он привык к моему чувству юмора (мрачноватому, едкому, пропитанному цинизмом), я смирилась с его шутейками (избитыми, почти инфантильными, на туалетную тему и тому подобными), и мы просмеялись больше десяти лет вместе. У нас, как у любой пары, появились шутки-междусобойки. Кью хохотал по-звериному, как дикая бестия, которую вроде надо бы, но никак не сподобишься приручить. Я обожала его смех. Взрывы этого смеха больше никогда не раздадутся в нашем доме. Кью украл у меня счастье, но, рассмеявшись, я все равно чувствую себя предательницей.

На следующий день я нахожу под диваном футболку Квентина – привет из тех времен, когда мы проводили дни, творя друг с другом всякие непотребства во всех пригодных для этого местах, и клялись, что никогда не превратимся в одну из множества унылых, не занимающихся сексом пар. Прорыдав час, я засыпаю, но в сон проникает звуковое уведомление телефона. Наверное, Аспен, думаю я – после похорон она взяла новую планку и теперь вместо голосовых сообщений шлет мне текстовые, сочащиеся ядом. Но это Нейт, и ему что-то от меня нужно.

– Хочешь ко мне в гости сегодня? – спрашивает он – приветствия, видимо, уже не в моде.

– Че-чего? – бормочу я сквозь рассеивающееся марево сна.

– Я что-нибудь приготовлю, м?

В прошлый раз Нейт пригласил меня к себе в гости, потому что Клео устроила вечеринку в честь собственного дня рождения, и нас всех обязали прийти и выступить в качестве моральной поддержки для Нейта, вынужденного развлекать друзей и коллег своей девушки. Он редко пускает кого-то на свою территорию – и только когда может извлечь из этого визита какую-то выгоду для себя. Похоже, мой братишка умеет выстраивать границы. Сон почти выветрился.

– Ты – приготовишь?..

Так и вижу, как Нейт раздраженно хмурится.

– Слушай, просто приходи, а? Хочешь, я за тобой заеду?

Личные границы Нейта распространяются и на машину – «мерседес», к которому он относится как к редкому и бесценному сокровищу, называет его (без всякой иронии, надо отметить) Черным Сапфиром и не пускает внутрь никого из родных, если только его не заставят силой.

– Ты… ага, ладно.

– До скорого.

Зайдя в квартиру Нейта, мы натыкаемся на Эверета – тот стоит в коридоре в одних трусах-боксерах и изучает пятно на воротничке рубашки, которую, видимо, только что снял. Ростом под два метра и не просто напоминающий, а очень похожий на Идриса Эльбу, Эверет – мужчина, которого большинство называет «эффектным», а Би называла «императором оптической и генитальной стимуляции» – на протяжении тех двух недель, когда встречалась с ним, пока не заскучала. Отвергнутый Би, Эверет разбил немало женских сердец в попытках заглушить острую боль от потери расположения Белинды Контуа.

Нейт и Эверет – лучшие друзья с четырнадцати лет, и, начиная с пубертатного скачка роста, последний по умолчанию функционирует в режиме «игривый». К отвращению моего брата, мы с Эверетом завели привычку изображать, будто только и ждем подходящего момента, чтобы сбежать от всех и вместе предаться распутству. Кью это ужасно смешило. При воспоминаниях на меня накатывает тошнота.

– Дружище, – цедит сквозь зубы Нейт, – надел бы хоть что-нибудь.

При виде меня Эверет расплывается в широкой улыбке, но замечает, что я волоку за собой свои горести, как капризного ребенка, которого волокут по полу супермаркета, не подпуская к отделу со сладостями. На лице Эверета появляется выражение раскаяния.

– Все хорошо, Ева? – спрашивает он.

– Ой, да, – отвечаю я, – просто супер.

– Тебе разве не надо было куда-то вечером? – спрашивает Нейт – его деликатность впечатляет.

– Ага, надо. Тут есть пятно или нет? – Эверет протягивает рубашку Нейту, и тот почти делает шаг вперед, чтобы взглянуть, но в последнюю секунду одумывается.

– Бро.

– Да, окей, понял. Виноват. Рад был повидаться, Ева! – Эверет, весь такой крепкий и жилистый, наклоняется с высоты своего роста чмокнуть меня в щеку, и я отшатываюсь, чтобы этого не допустить.

– Это все для тебя слишком, да? – комментирует Нейт мою реакцию, когда Эверет уходит к себе в комнату.

– Я… – Мне хочется объяснить, что при мысли об одном лишь прикосновении другого мужчины я испытываю желание извергнуть собственные потроха через рот. – Прости, – вместо этого говорю я.

Перед моим прибытием Нейт провел поверхностную уборку. В кухонной раковине пусто, в ванной пахнет чем-то хвойным, а диван в гостиной больше не являет собой каталог отпечатков пальцев Эверета. Нейт запек курицу. Под «запек» я подразумеваю «купил курицу-гриль в „Уэйтроуз“[42] и запек ееповторно», потому что папа еще в детстве приучил нас избегать курицы, приготовленной белыми. Брат протягивает мне тарелку, и я понимаю: что бы ни сподвигло его на все эти усилия, дело серьезное.

– Что происходит, Нейт?

Он набивает рот, а затем отвечает:

– Мне нравится проводить с тобой время.

– Господи, еще кто-то умер, что ли?

Меня трясет, и прежде чем кто-либо из нас успевает понять, что происходит, я начинаю лить слезы в тарелку с нетронутой курятиной. Вилка Нейта замирает на полпути ко рту, а еда, которую он все еще жует, отправляется незапланированным маршрутом. Когда Эверет, который наконец собрался на выход, появляется из своей комнаты, его глазам предстает картина: я всхлипываю, а напуганный подавившийся Нейт беспомощно кашляет и брызжет слюной.

– Боже. – Эверет склоняется и хлопает Нейта по спине. – Что происходит?

– Все нормально. Все хорошо, – успокаивает его Нейт, вновь обретая дар речи. – Иди на свое свидание.

– Я могу остаться. – Эверет, пусть он и относится к категории эмоционально недоступных мужчин и ненавидит заниматься стиркой, в глубине души хороший, достойный человек.

– Не надо оставаться. Иди. – Нейт делает глоток воды. Входная дверь захлопывается. – Прекрати плакать. Никто не умер. – Брат надувается. – Я говорю, что мне нравится проводить с тобой время, а ты в ответ ударяешься в слезы и решаешь, будто кто-то сыграл в ящик. Прелестно.

Я пристально смотрю на него.

– Ну а в чем тогда дело?

Нейт бросает на стол газету и указывает на обведенный маркером заголовок.

– Тут сказано, что «Свой круг» – один из лучших работодателей в Европе. Девятнадцатый номер в списке.

– Издеваешься? – Я пробегаю взглядом газету, но в заметке и правда есть список, и «Свой круг» на девятнадцатом месте. Би не упоминала об этом, но, скорее всего, потому, что ей на подобные штуки наплевать с довольно высокой башни. – Вау.

– Да.

– Да скажи уже нормально, Нейт.

У Нейта такой вид, словно он хочет спрятаться под стол – или поднять его и разбить о мою голову.

– Тебя не затруднит спросить у Би, может ли она организовать мне собеседование?

– В«Своем круге»? – Мой скепсис настолько осязаем, что его можно носить, как модное украшение.

– Я понимаю, что, возможно, не всегда положительно отзывался о твоей работе.

– С тех пор, как я туда устроилась, ты ни разу не упустил возможность проехаться по моему решению, – напоминаю я ему.

Нейт делает вид, что ничего не слышит.

– И, возможно, не всегда хорошо отзывался о твоих коллегах.

– Ты называл их «претенциозными ушлепками», «одухотворенными задротами», «помешанными на конопле писюльками» и прочими красочными прозвищами. Всех, кроме Би.

– Ты не то чтобы сильно сердилась, – замечает он.

– Нет, потому что это правда. Но теперь ты вдруг захотел там работать?

– Беднякам выбирать не приходится.

– Ты далеко не бедняк, Нейт. Ты без работы пять минут назад остался. Тебе там не понравится.

– Может быть, но мой банковский счет не привередлив. И социальный пакет у них такой, какой большинству компаний даже не снился. Ма с папой одобряют эту идею.

– Я тебя умоляю! На кой черт тебе ежемесячная компенсация детокс-клизм? Ты и маме с папой уже сообщил?

– Папа сам мне ту заметку в газете показал.

Нейту сейчас непросто. У него никогда не было карьерных проблем. Никогда не приходилось о чем-то просить. Он предпочитает работать за идею. От мысли о непотизме у него обычно сводит живот.

– В «Своем круге» вообще верят в бизнес-аналитику? – Я тереблю салфетку. – И почему тыменяне попросил организовать тебе собеседование?

– Да мне все равно, кто… Все, что мне нужно, – это встретиться с вашим боссом. А дальше я сам разберусь, – говорит он. – К тому же у тебя паршивый период в жизни, и мне не хотелось вынуждать тебя вернуться к работе раньше, чем ты будешь готова.

Мой младший брат, Победитель Задир.

– Я позвоню Би.

Отсмеявшись, Би делает один звонок и назначает Нейту встречу с Барри на десять утра следующего дня. Она, может, и подшучивает над «Своим кругом» и его нарочитой эстетикой, но в том, что касается работы, с Би не сравнится никто. Она незаменима, и Барри готов хоть языком полировать ей туфли, если таково будет ее условие, чтобы остаться в компании. Би велит своей ассистентке Майе найти в ее расписании час, чтобы провести встречу с потенциальным сотрудником, и Майя, не задавая вопросов, выполняет поручение.

Совершенно измотанная, я способна только лежать в кровати в позе эмбриона, сжимая в руке обручальное кольцо Кью, и слушать, как Би рассказывает Нейту, что надеть на собеседование, – оба приехали сюда едва ли не на рассвете, чтобы «подготовиться».

– Темно-синий костюм, без галстука, – инструктирует Би. – У тебя случайно ничего из мешковины нет?

Нейт застегивает рубашку и изучает себя в зеркале.

– Как тебе, Ева?

Не поднимая головы, я показываю большой палец.

– Ты всех порвешь, – бормочу я. Мой энтузиазм съежился, как засохший спатифиллум. Весьма не вовремя, потому что в кои-то веки Нейт переживает. Я сознаю это даже несмотря на свою апатию. Нейт с Би пристально смотрят на меня. – Не опаздывайте, – говорю я им.

– Сейчас всего восемь тридцать пять. У нас полно времени. Тебе что-нибудь нужно? – спрашивает Би.

Мне нужно, чтобы они были рядом. Нужно оказаться в чьих-то объятиях. И поскольку ни то, ни другое мне не светит, я решаю отправиться с ними.

Я сажусь в постели.

– Я с вами поеду.

– Уверена? – Нейт выразительно смотрит на мою всклокоченную шевелюру и корки в уголках глаз. Ему не хочется, чтобы я заявилась в таком виде в офис и понизила его шансы на успех. Вполне обоснованные опасения.

– Дайте мне минут двадцать, – прошу я. И встаю с постели. Меня под руки ведут в ванную. Би сидит на унитазе, дожидаясь, пока я приму душ и почищу зубы. Она делает несколько дел сразу: приглядывает за мной, предупреждает Барри о моем скором визите и готовит Нейта к собеседованию. Не будь мое сердце мертво, оно бы лопнуло от любви.

Через двадцать пять минут мы загружаемся в машину Нейта и едем в офис «Своего круга». Изначально планировалось, что Нейт с Би поедут на метро, но поскольку я навязалась вместе с ними, Нейт решил поиграть в шофера. Я, конечно, приняла душ и выгляжу куда презентабельнее, чем раньше, однако Нейт и Би сомневаются, что я осилю поездку в подземке в конце часа пик.

Я неподвижно сижу на заднем сиденье машины и смотрю на кирпичный фасад штаб-квартиры «Своего круга»; мне почти удается убедить себя, что я – Ева из Прежней Жизни. Та, с живым мужем, которого можно было поцеловать перед уходом на работу. Та, что, миновав вот эти самые стеклянные двери, поднималась по лестнице на второй этаж, где ее ждало орудие пытки – офисный стол с двадцатичетырехдюймовым «аймаком». Та, что пила латте с соленой карамелью из «Старбакса», хотя все коллеги пили кофе из цикория и смузи-шоты из кейла, продававшиеся в нашей столовой. Кажется невероятным, что я – женщина, которая раньше подводила глаза и ходила на работу, как все. Той женщины больше нет.

– У тебя все хорошо? – спрашивает Нейт, когда мы выходим из лифта и останавливаемся перед второй парой стеклянных дверей, ведущих на этаж Креативной Обители (названия здесь, конечно, просто господи помилуй).

– Ты все еще можешь дать заднюю, – говорю я, но никто из нас до конца не уверен, кому именно я это адресую – Нейту или самой себе.

– Нет, блин, не может, – вмешивается Би. – Он сейчас зайдет туда, добьется предложения о работе и станет моим коллегой в этом хипстерском аду. Правда, Нейти?

Нейт демонстрирует свою самую отчаянную недоулыбку.

– Правда.

– Замечательно. Идем?

Мой стол выглядит так же, как перед Рождеством, когда я была здесь в последний раз. Никто к нему не прикасался. Рядом с графическим планшетом лежит горстка листьев падуба, видавших дни получше. Я смахиваю декор в корзину для мусора и сажусь за стол. Едва я переступила порог, меня за считаные секунды засыпали приветствиями и осторожными вопросами, какие задают люди, которых приводит в ужас мысль о том, что ваша трагедия может оказаться заразной и перекинуться на их собственную жизнь. Би повела Нейта дальше; уходя, он бросил на меня тревожный взгляд. Когда ко мне подошел Ройс – один из младших кураторов, всецело поддерживающий идеологию «Своего круга», – положил

Я включаю компьютер и открываю защищенную паролем папку – сокровищницу, где хранятся электронные письма от Кью, не доступные с домашнего ноутбука, – весточки, которые он слал мне с телефона во время долгих съемочных дней. Это смесь повседневных наблюдений, заурядных сообщений семейного толка («У нас есть яйца? Кстати, мойщик окон придет завтра в семь вечера!») и всяких непристойностей, из-за которых я наверняка была на карандаше у сисадминов. Я окунаюсь в эти письма и, пропитываясь ностальгией, с готовностью предаюсь огню. По крайней мере, это я делаю добровольно; здесь у меня есть хоть какое-то подобие контроля – в отличие от дома, где меня то и дело застает врасплох что-нибудь совершенно невинное, например носок, выпавший из-за батареи. Единственное, что может сломать меня в этом офисе, заперто в защищенной паролем папке, и это знание немного утешает. Мне тошно думать о возвращении домой, где неслучившаяся жизнь атакует меня с той же яростью, что и жизнь, которой я лишилась, поэтому, когда улыбающиеся Нейт и Барри возникают у моего стола и Барри сообщает: «Ева, твой брат – просто мастер убеждения. Мы примем его в семью „Своего круга“», я вскакиваю с места и говорю: «Здо2рово, Барри. Примите и меня, потому что с понедельника я возвращаюсь к работе».

Слезы на публике идут только киногероиням. В их исполнении печаль выглядит красиво. В реальности же в попытке скрыться от воспоминаний, заполняющих дом, который должен был стать «семейным гнездышком» для вас и вашего мужа – ныне покойного, – вы идете в «Уэйтроуз», хотя вы с мужем – ныне покойным – никогда не покупали там продукты, поскольку считали, что эти магазины для буржуев, а уж вы-то точно не буржуи, даже если мать вашего мужа – ныне покойного – не снисходит до шопинга среди обычных людей. И вот вы гуляете по рядам в «Уэйтроузе» и думаете: «Не так уж плохо. Возможно, я справлюсь». Но как только у вас в голове зарождается дерзкая мысль, что поход за хлебом вам вполне по силам, вы натыкаетесь на полку, где стоят банки с оливками, и невольно вспоминаете, как ваш муж – ныне покойный – пытался приучить вас пить мартини. Как он, вооружившись шейкером и возмутительно дорогим охлажденным бокалом для коктейля, устраивал шоу на кухне в том доме, который должен был стать вашим «семейным гнездышком». Муж проделывал это раз пять, не меньше, но вам неизменно становилось скучно, и все заканчивалось тем, что вы кормили друг друга оливками с рук и пили вермут прямо из бутылки. Внезапно все в этом «Уэйтроузе» превращается в напоминания о том, чего вы лишились. Женщина в синем пальто везет мимо вас тележку для покупок, и вы вспоминаете, как ваш муж – все еще покойный – катался на тележке между рядами, как ребенок. Мужчина в отделе замороженных продуктов изучает банку пломбира «Бен и Джерри», и вы вспоминаете, как ваш муж вопил: «Я за едой в „Сейнсбери“!» – и спустя полчаса возвращался с одной лишь упаковкой мороженого. И да, для вас все это предсказуемо чересчур; вы роняете банку оливок, а люди отвлекаются от своих дел поглазеть на ваш нервный срыв и молча возгордиться собой – ведь их жизни не настолько ужасны, чтобы устраивать сцены в «Уэйтроузе» субботним вечером.

Квентин свято верил в необходимость планов Б, но для нас подобного плана не существовало. Мы шли проторенной дорожкой. Влюбились, поженились, купили дом. Ездили в отпуска. Готовили, прибирались и работали. Вписывались в шаблоны. Конец у этой истории мог быть только один: мы состаримся и помудреем, живя в окружении его фотографий и моих книг. Но вместо этого мне достались только окровавленные джинсы, синие губы и чувство вины, которого, похоже, хватит на всю жизнь. Это сводит меня с ума. Я сообщаю об этом Би, когда она приезжает ко мне в воскресенье, накануне моего выхода на работу. Она устраивается рядом со мной на диване. Миниатюрная и красивая – но из-под слоя макияжа проглядывает усталость. Она замечает, что я рассматриваю ее.

– Видок у меня дерьмовый, знаю. Вини в этом Барри. Он не способен одобрить макет, если я не руковожу процессом. Как, блин, он справлялся до моего появления?

– Он заставляет тебя работать по выходным, а ты еще сюда притащилась? – Меня терзают угрызения совести. – Би. Поезжай-ка домой и выспись.

– Здесь посплю. Кроме того, я подумала, что тебе не помешает поддержка перед завтрашним возвращением к делам. Ты же знаешь, что тебя никто не торопит, правда? Барри не собирается искать тебе замену.

– Мне нужно вернуться к работе.

Би неуверенно пожимает плечами и оглядывает комнату. Ее взгляд останавливается на поздравительной открытке, которую я недавно нашла. Это последняя открытка, которую подарил мне Квентин. За тринадцать дней до своей смерти. Обнаружив ее, я так расстроилась, что врезала кулаком по круглому аквариуму, где храню клубок своих украшений, и когда Ма с папой примчались выяснить, что тут случилось, мне пришлось соврать. «Рука соскользнула», – объяснила я. Папа перевязал мне кисть, и мы не стали об этом разговаривать.

– Что это? – спрашивает Би.

– Открытка ко дню рождения от Кью. Он выписал ту цитату из «Самых голубых глаз»[43]: «Ты – лучшее, что у тебя есть». Это моя любимая книга. И добавил: «Ты – лучшее, что есть у меня».

Би кивает в сторону каминной полки – открытка лежит на ней рядом с урной, где покоится Кью.

– Ты так и будешь… ну, знаешь… держать ее здесь?

– Что?

Би садится прямее.

– Просто… Не знаю, Ева, как-то это неправильно – жить в окружении всех этих штук. Будто в святилище каком-то.

– Тебе не угодишь. На работу мне нельзя, потому что

Би никогда не уклоняется от неприятного разговора – особенно если считает, что права.

– Послушай, детка, я все понимаю. Я понимаю, что ты сейчас в аду, но в какой-то момент тебе надо будет попытаться жить дальше.

– И, по-твоему, этот момент уже наступил?

– Я понимаю – это не то, что можно просто взять и отключить или…

– Забавно, – перебиваю я ее. Внутри набухает обида, подпитанная неделями наблюдения за близкими, которым ужасно хочется, просто не терпится, чтобы мне наконец «полегчало». – Ты постоянно говоришь, что все понимаешь. Но как ты можешь что-то понимать, если единственные серьезные отношения у тебя были с типом, который оказался женат?

Говорят, когда вы горюете, гадости сами лезут наружу – вся ваша боль выходит в форме колкостей, которые вы мечете в окружающих, зная, что они простят вас – ведь у них нет другого выбора. Но происходит это неожиданно. Лицо Би каменеет, и мне, с одной стороны, хочется обнять ее и затолкать все эти слова обратно себе в глотку, – а вот другая, бессердечная моя сторона, что появилась на свет, когда умер Кью, так и жаждет расхохотаться демоническим смехом. Ну, знаете:муа-ха-ха-ха.

– Ладно, – говорит Би. – Ты права. Я не знаю, каково это, когда твой любимый человек кончает жизнь самоубийством. Мне этого не понять, поэтому я проигнорирую твой мерзкий выпад, но скажу тебе вот что, детка: он не вернется. – Меня передергивает, и Би умолкает на долю секунды, но затем продолжает: – Кью не вернется, поэтому нет никакого смысла морить себя голодом, горстями есть таблетки, напиваться или хранить все вокруг в том же виде, как при его жизни. Это не поможет.

Би на миг прикрывает глаза, выдыхает и покидает комнату. Аромат духов подруги и ее слова надолго повисают в воздухе. Она права, и тот факт, что она права, вызывает у меня желание выцарапать ей глаза. Я вдавливаю костяшки в деревянную поверхность журнального столика, пока новая боль не затмевает – хотя бы на время – неослабную боль от отсутствия Кью.

Работа

Вот как обстоят дела спустя шесть недель после того, как я обнаружила труп мужа:

1. Я не способна следить за своей речью, поэтому лучшая подруга со мной почти не разговаривает, и, не будь мой муж мертв, она была бы вправе прекратить наше общение навсегда.

2. Я вернулась к работе в «Своем круге», и благодаря вчерашнему недосыпу у меня красные глаза, а под ними синяки – такие жуткие, что я морщусь при виде собственного отражения.

3. Мой брат, нарядившийся в костюм угольного цвета и пастельную рубашку, тоже здесь, в «Своем круге» – покоряет «претенциозных ушлепков» своим остроумием и отчужденностью.

4. Открыв утром электронную почту, я обнаружила, что меня дожидаются 3175 писем, и вместо того, чтобы действительно приступить к работе, я просматриваю их все по очереди, и с каждой секундой мне становится все тоскливее.

5. Но как бы там ни было, я, похоже, справляюсь.

Нейт настоял на том, чтобы утром подвезти меня; он подогнал машину и принялся расхаживать взад-вперед по холлу, чем страшно раздражал. В конце концов я спустилась – одетая черт-те как, видок тот еще.

– Мне там не на кого производить впечатление, – заявила я, когда Нейт выразительно посмотрел на мои мятые джинсы и объемный шарф. И в тот момент я действительно так думала. Но возвращение на работу подразумевает необходимость притворяться, изображать женщину, которая не балансирует на грани нервного срыва; нужно делать вид, что все чики-пики – будто коллеги не замолкают, как только я захожу в комнату, будто я не замечаю, как они пялятся на меня, выжидая, когда я сорвусь и разрыдаюсь, будто я не знаю, что все меня обсуждают. Вот какой эффект производит самоубийство. Скончайся Кью по более понятной людям причине – например, от болезни со знакомым названием, розовым логотипом благотворительного фонда и рекламной кампанией, – окружающие, наверное, смогли бы поддерживать со мной зрительный контакт. Возможно, даже принесли бы соболезнования, которые я так опасалась получить, войдя сюда. Я невольно злюсь от имени Квентина.

Сохранять хорошую мину очень утомительно. К одиннадцати утра я уже без сил. Иду на кухню и наливаю себе кофе; стою там, бездумно его помешивая, и тут внезапно заходит Би. Я вижу, как она колеблется – не уйти ли обратно, – но настроения ссориться у нее нет.

– Все настолько плохо, да? – спрашивает она.

– М-м?

– Ты добровольно пьешь напиток из цикория.

Я опускаю взгляд на свою чашку и отставляю ее на кухонный стол.

– Вообще-то не пью.

В том, что касается извинений, ни я, ни Би дело не затягиваем. Она прощупывает мою почву, я прощупываю ее, и если земля из-под ног не уходит, мы обе знаем, что найдем путь друг к другу. Сейчас почва зыбка, но этого достаточно; я рада, что Би не идет на меня войной, поскольку мне в сражении с ней не выстоять – ни в словесном, ни в каком ином.

– Они там запланировали Круговое Объятие в обед. Если что – я предупредила.

Я открываю рот поблагодарить ее, но тут в кухню заходит Нейт.

– Привет, – хором говорим мы с Би. – Как дела? – добавляю я.

Нейт в ответ качает головой. Заметив рядом со мной дымящуюся кружку, он хватает ее и делает глоток, прежде чем я успеваю его предостеречь. Кофе дугой отправляется в раковину, Би хохочет до слез.

– Что это за хрень такая?

– Напиток из цикория. – Я забираю у него кружку и выливаю остатки в сток. – Тут «Старбакс» есть за углом. Первый день не очень? Клянусь, все от тебя в восторге.

– Конечно, в восторге. Я же харизматичен. Но вы тут не распознаете документ с перечнем бизнес-требований, даже если им в лицо вам ткнуть.

– «Вы тут»? Разве не ты рвался сюда на работу? – говорит Би, разглаживая Нейту лацканы.

– Хорошо, что у меня контракт с установленным сроком. Постоянно здесь работать? Да мне денег на залог для суда не хватит. – Нейт встряхивает руками и разминает шею, будто собирается выйти на боксерский ринг. – У тебя все нормально?

– Они там запланировали Круговое Объятие в обед. У тебя таблетки цианида случайно не найдется?

– Цикория местного выпей – тот же эффект будет. Я тебе позвоню перед уходом, уговор?

Я киваю, и Нейт исчезает. Би

– Мой кабинет открыт, если тебе потребуется убежище. Примерно без пятнадцати я на твоем месте дала бы деру.

* * *

Я избегаю Кругового Объятия – прокравшись к Би, я успеваю спрятаться у нее в шкафу для верхней одежды и прочего барахла до того, как Барри заглядывает к ней в кабинет и спрашивает, не видела ли она меня. Однако мне не удается избежать незапланированной «дружеской беседы» с Барри и цифровым гуру (клянусь, ее должность так и называется). Они подлавливают меня в конце рабочего дня, когда я дожидаюсь, пока Нейт закончит распекать команду за отсутствие функционирующего приложения. Аврора (так гуру и зовут, вот вам крест) и Барри приглашают меня в Зону Дзена (давайте об этом не будем), и напряженная тишина подсказывает: они что-то задумали – и не просто так выбрали для этой встречи уединенную переговорку и дождались, когда почти все уйдут.

– Ева, – выдыхает Аврора.

Она из тех женщин, которые пользуются парфюмом ручной работы и надеются, что вы поверите, будто они покупают только органические продукты, хотя на самом деле Аврора – постоянная клиентка люксовой версии «Сефоры» и магазинчиков «Джо Малоун», и носит она одежду из «Фри Пипл»[44] вперемешку с нарядами от «Пуччи», что выглядит как случайный и зачастую дурацкий набор вещей. Прижимая папку к груди, Аврора садится напротив меня, на ней костюм цвета маджента, который режет глаза.

– Как жездорово,что ты к нам вернулась, дорогая моя. Мы по тебе скучали. – Повысив меня, Аврора вбила себе в голову, что мы подружимся, и когда ничего подобного не случилось и вместо нее я подружилась с Би, она замаскировала свою обиду преувеличенной любезностью – милые прозвища,прикосновения,пугающе широкие улыбки, вот это все, – которая отливала враждебностью. Аврора берет меня за руку. – Очень скучали. Мы очень, очень рады, что ты здесь.

– Рори права, – подтверждает Барри. – Без тебя здесь все было не так. Здорово, что ты сразу погрузилась в дела.

Я думаю о совершенно бестолково проведенном дне и молчу. Что-то надвигается, и я не хочу все испортить, брякнув не то. Я пристально смотрю на Аврору. Она щелкает ручкой, притопывает ногой, то и дело подергивает плечами, словно желает высвободиться из оков одежды агрессивного цвета.

– Мы хотим, чтобы ты знала: мы, абсолютно все мы, готовы тебя поддержать. В любой момент. Холистический проводник по гореванию уже найден и ждет твоего звонка. – Барри улыбается мне, не догадываясь, что я скорее пойду обниматься с обитателями девятого круга ада, чем консультироваться с таким человеком. – Мы семья, и мы хотели тебе об этом напомнить. Ничего не изменилось. Ни капельки.

В детстве Ма усаживала нас перед собой и объясняла разницу между нигерийцами и белыми людьми. «Свои проблемы мы обсуждаем внутри семьи, – объясняла она. – Большинство ойнбо готовы разболтать свои беды любому, кто не против послушать». Спустя годы мудрость Ма в очередной раз всплывает в голове, напоминая, что так оно и есть.

– Спасибо, но это совершенно не обязательно. – Надо закрыть тему немедленно, пока эти двое не успели ее развить. – У меня все хорошо.

– У тебя уже есть терапевт? – Аврора хлопает ресницами.

– Скажем так, да, – подтверждаю я.

– Чудесно. Это так важно. Я рад слышать, что у тебя все хорошо, Ева. Ты же знаешь, что мы ценим твою работу в «Своем круге», и мы знаем, что есть разные способы преодолевать непростые времена. – Барри медлит и, прежде чем продолжить, обменивается многозначительными взглядами с Авророй. – Вот почему мы бы хотели направить твои эмоции в полезное русло.

Я жду – и да, дальше становится только хуже.

Они хотят, чтобы я написала серию постов для блога под названием «Хроники трансформации: от жены к вдове», в которых расскажу о стадиях собственного горя и дам читателям «Своего круга» советы, как лавировать в мутных водах скорби. Барри и Аврора захлебываются слюной при мысли, что горюющие богачи, наткнувшись на мою писанину, восхитятся этой, по сути, спекуляцией на трагедии и выложат тысячи фунтов за спонсорские товары, ссылки на которые команда маркетинга добавит в конце каждого поста. Аврора в восторге от этой идеи, и подергивание плечами усиливается так, что уже и до вывиха, кажется, недалеко. Для «Своего круга» награды и признание среди «снежинок» – хлеб насущный, а я безмолвно сижу в переговорке и гадаю, развивается бесцеремонность в сотрудниках этой компании со временем или же это у них врожденное качество.

Я слишком шокирована, слишком ошарашена услышанным, поэтому не могу отреагировать немедленно (аккуратно отсечь им головы), но, вернувшись домой, задыхаюсь от гнева. От бессильной, абсурдной ярости, какую испытываешь, ударившись мизинцем ноги о дверной косяк или нечаянно облившись кофе. Внутри кипит злость, но направлена она не по адресу – и ее некуда излить. Умом я понимаю, что Барри и Аврора просто делают свою работу и искренне верят, что помогают мне (пусть и несколько извращенным способом) перенести удар судьбы (потерю Кью), а возможность нажиться на моем горе – это всего лишь побочный эффект этой помощи. Но, Бог свидетель, до чего же мне хочется выпотрошить их как дичь.

На следующий день я сижу перед пустой страницей на экране компьютера. Мне, конечно, есть о чем написать, но придется ли читателям «Своего круга» по вкусу нечто вроде «Разумеется, я ни о чем не подозревала – неужели вы думаете, что он регулярно оставлял по всему дому лужи крови, а я просто смывала их шваброй?». Я пожаловалась Би, и она немедленно разделила мой гнев – это был сигнал, что я прощена за тот выпад. А вот Нейт говорит, что серия постов для блога – хорошая идея. Он убежден, что при грамотном воплощении эта затея значительно поднимет трафик на сайте «Своего круга», и уже заикается о переносе серии в печатную версию; говорит, что можно было бы собрать под одной обложкой все то, что мне еще только предстоит написать.

– Нет уж, бро, – возражаю я. Мы сидим в столовой, и Нейт ковыряет салат из шпината и мандаринов – обед, с которым ему пришлось смириться (у брата столько работы, что некогда выходить из офиса на поиски другой еды).

– Почему нет? Может, тебе будет полезно, ну, знаешь, проговорить все вслух?

– Ты что, Зигмунд Фрейд? – Мы в миллиметре от темы, которую я избегаю уже несколько недель. – Это жесть. Я не буду рассказывать о Кью читателям «Своего круга». Они его не заслуживают.

– Видишь ли, мне кажется,

– Я только что это сказала.

– Сказала мне. Ты же знаешь, где сидят Барри и Рори. Иди и скажи это им.

– Ты зовешь ее Рори?

– Она сама так представилась.

– Все, пока, Нейт.

Вернувшись на свое рабочее место, я раскусываю таблетку пополам и заглатываю половинку насухую, а затем, под предлогом рабочей необходимости, открываю папку с письмами Кью. Через десять минут я глотаю вторую половинку таблетки, двадцать минут спустя принимаю еще две пилюли и через час, осоловелая и заторможенная, заявляюсь к Барри и пытаюсь объяснить, что со мной происходит. Со мной говорят о способности справляться с проблемами и ожиданиях, затем Би и Нейт заталкивают меня на заднее сиденье «Убера». Я, может, и одурманена, но они источают такое явное осуждение, что я ощущаю его даже сквозь наркотическую пелену.

– Детка, что ты творишь? – слова Би звучат тихо, будто она находится где-то вдали. Подруга берет меня за руку, но когда я пытаюсь стиснуть ее ладонь, у меня ничего не выходит.

– Разваливаюсь на куски, – бормочу я и засыпаю.

К концу моей первой рабочей недели родные созывают военный совет, на повестке – проблема, то бишь я. Едва переступив порог дома, Глория попыталась устроить мне сеанс плетения косичек – пришлось призвать все силы, чтобы убедить ее отстать. Она подхватила банку с кокосовым маслом и вышла из моей спальни, а я чувствовала себя победительницей целых шесть минут, пока не осознала, что ее задачей было обезвредить меня, дабы остальные смогли озвучить свой «квартет тревог»:

1. Они одобряют идею возвращения к работе, но, судя по всему, я не готова к столкновению с «ограничениями офисной жизни» (это папин эвфемизм, описывающий мою неспособность надеть на себя что-либо, кроме футболки Кью с принтом Пикассо и его джинсов, – или тот факт, что я забыла, как краситься, а при виде моей шевелюры дети кричат от ужаса).

2. Возвращение к работе не улучшило мне настроение или общее состояние; напротив, оно привело к тому, что меня отправили домой за прием седативных препаратов на рабочем месте и вынесли письменное предупреждение за использование оскорбительной лексики в адрес сотрудника, недавно вошедшего в семью «Своего круга», когда тот без задней мысли спросил, не захочет ли мой муж принять участие в групповом мероприятии для пар, которое организует компания (видимо, «Нет, потому что он, мать твою, мертв» – недопустимый вариант ответа).

3. Вышеописанное поведение ставит Нейта – нового сотрудника компании и моего брата – в затруднительное положение.

4. Все говорит о том, что требуются решительные меры: меня прекратят снабжать медикаментами. Никаких больше «таблеточек счастья» для Евы.

Объясняя мне все это, папа хмурится. Его жизнь – простая конструкция. Он любит Бога, семью и работу и искренне предан всем трем. Когда что-то сдвигается и нарушает баланс этого идеально выстроенного треугольника, папа подходит к делу серьезно. Сейчас баланс нарушаю я, его собственная дочь, и в конструкции уже не просто прогибается пол, а шатаются стены и трещит потолок. Папе тяжело.

– Еви, – говорит он мрачным тоном, – чем мы можем тебе помочь?

Мне хочется убедить его, что по большому счету эти несколько недель неадекватного поведения не стоят таких тревог. Правда, сделать это я бы смогла только при условии, что в какой-то момент Кью станет живее, чем сейчас. Но поскольку ничего подобного не предвидится и смерть Квентина и дальше будет вести меня по жизни опасным депрессивным путем, полным ям и колдобин, я так и буду напрягать родных – пока они окончательно от меня не устанут или пока с братом или сестрой не случится что-то столь же трагическое и усилия близких можно будет перенаправить. Ни одна из этих перспектив не кажется привлекательной. У меня звонит телефон. Это Аспен – я ее игнорирую.

– У меня все нормально, – вру я. – Просто заново ко всему привыкаю.

– Привыкать – одно, а это – другое. – Глория не выносит тех, кто филонит на работе. Вы приходите туда делать дело, и если вы на это не способны, проваливайте восвояси и дайте попробовать другим – вот краткое содержание одной из множества глав «Жизни» под авторством Глории Езенва-Окори.

Подходит Ма.

– Твой брат туда только устроился. Он пытается произвести хорошее впечатление, выстроить достойную репутацию.

– И в процессе уничтожения собственной репутации я походя запятнала и его. Все ясно. – Я раздражена, поскольку в такие моменты способна только лить слезы.

– Мама не это имела в виду. – Папа пытается смягчить удар. Вид у него такой обескураженный, что не исключено самовозгорание. – Она…

– Нет, все верно, – перебиваю я его. Я никогда не перебиваю папу. – Нейт – новичок, а мне нужно взять себя в руки, чтобы народ на работе не счел, будто нервные расстройства – это у нас семейное.

Я веду себя как хамка. У родных добрые намерения. Они не хотят, чтобы я разрушила все, чего добилась, дослужившись до должности с громким названием. Но есть ощущение, будто ополчились на меня незаслуженно, будто меня надо простить за безответственные выходки, поскольку поведение – это то немногое, что я способна – хоть и отказываюсь – контролировать.

– Сестричка. – Нейт встает с места. Он в таком же раздрае, что и папа. Когда они стоят рядом, видно, что Нейт просто копия отца, только без очков и морщин на лбу.

– Это больше не повторится. – Голос подводит меня. Дрожащая нижняя губа пришлась бы кстати. – Я… Вы можете… Я хочу поспать, – объявляю я всем четверым. Стыд не позволяет попросить у папы таблетку, которую он и так мне не даст. Я накрываю голову подушкой – не хочу слышать, как они обсуждают, что все прошло так себе. Позже я буду задаваться вопросом, догадывались ли они, насколько хуже все станет.

* * *

Выясняется, что как новоявленная вдова наихудшего сорта вы можете закидываться пилюлями на рабочем месте, посылать коллег куда подальше и даже выкладывать блог-посты о горевании, проиллюстрированные детализированным цифровым рисунком сердца (анатомически корректным, разумеется), на которое сбросили наковальню (рисунок этот, правда, быстро удалили с сайта – молниеносное решение проблемной ситуации). Вы можете делать что угодно из этого, но когда ваш босс вежливо предлагает вам сосредоточиться на «собственной истории», а вы, слабо соображая из-за бессонницы и умеренно выраженного синдрома отмены, озаглавливаете свой следующий пост «Самый бодрящий коктейль» и подробно расписываете в нем, какое сочетание бензодиазепинов и барбитуратов лучше всего помогает пережить тяжелый день, – вот тогда вы проходите точку невозврата. Кто бы

– Как дела, Ева?

Мы с Томом знаем друг друга: он не раз подводил к моему столу новеньких кураторов и представлял их. Он всегда говорит что-то вроде «Оставляю вас в надежных руках Евы» или «Ева у нас старший куратор, она настоящий эксперт», улыбается и тем самым развеивает неловкость. Когда-то я думала, что этому навыку учат всех, кто собирается работать с персоналом, – беспроигрышной улыбке: две трети успеха – зубы, одна треть – глаза.

– Привет, Том, – говорю я, не поднимая взгляда. Я сижу, удрученно уставившись в монитор, – и так провела последние полчаса.

– Похоже, ты не видела мое письмо. Зайдем ко мне в кабинет?

Я пожимаю плечами и бреду за ним вслед. У Тома в кабинете висит постер «Отверженных» в рамке. На столе стоит небольшая коллекция фигурок из «Звездных войн» с качающимися головами. У него и папоротник есть. И Том сразу переходит к делу.

– Руководство решило, что твое пребывание в «Своем круге» подошло к концу.

Я не шевелюсь: жду, что в любой момент нахлынет шок, а за ним – обида и чувство унижения. Но этого не происходит. Видимо, потеря работы в самом идиотском издании в мире не идет ни в какое сравнение с потерей мужа.

– Можешь не приукрашивать, Том, – говорю я ему. – Это из-за сердца?

– Скорее из-за поощрения злоупотребления лекарствами, – отвечает Том. – Барри был почти зол – таким я его еще не видел. А мы знаем, что он слишком богат, чтобы злиться на кого-то по-настоящему.

Я вновь пожимаю плечами.

– То есть они решили меня уволить.

– Им будет тебя не хватать. Рори расплакалась.

– Серьезно?

– Ага. Сказала, ее приводит в ужас мысль, что придется искать тебе замену. Размер твоего выходного пособия – ее заслуга.

– Виноватыми себя чувствуют.

– Не каждый день приходится увольнять того… кто переживает такие нелегкие времена. Это не очень-то вписывается в основополагающие ценности издания. – Том пододвигает ко мне стопку бумаг. – Здесь описано все, что тебе предлагается. Как я уже сказал, выходное пособие достаточно велико, чтобы поддержать тебя в течение некоторого времени.

Я равнодушно листаю документы и одариваю Тома сухой улыбкой. Мне предлагают по тысяче фунтов за каждый отработанный в «Своем круге» год плюс несколько тысяч сверху. Нули поверх нулей, чтобы облегчить угрызения совести. Я выпускаю работу из рук и даже пальцем не шевелю, чтобы удержать ее. Я подписываю все что нужно, Том печально прощается со мной, и, когда я иду к своему столу, у меня нет сил обращать внимание на взгляды, которые так ко мне и липнут. Я снимаю с крючка куртку Кью, и внезапно возникшая рядом Би помогает мне ее надеть.

– Они ничего мне не сказали, – говорит она. – Я только что узнала.

– Не надо ради меня никаких широких жестов, Би. – У нее здесь теплое местечко, и мне не хочется, чтобы она отказывалась от него из-за неуместного чувства лояльности.

– Я тебя люблю, – тихо говорит Би.

– Взаимно. – Я пытаюсь улыбнуться, но мышцы лица не слушаются. Устремив взгляд за макушку Би, я вижу, что к нам приближается Нейт. Впервые замечаю, каким уверенным шагом ходит мой младший брат. Ему идет. – Привет, Нейт.

– Это правда?

– Не переживай. Мне отвалили денег.

– Хочешь, я?.. Я могу что-то сделать?

– Просто не становись одним из них. Надеюсь никогда не увидеть тебя поглощающим семена чиа. Дома увидимся, ладно?

Ни разу не оглянувшись, я в последний раз выхожу из «Своего круга».

До обретения дома и студии Квентин был другой версией себя – настолько пропитанной неуверенностью, что мне пришлось скачать ему на телефон приложение «Калм» и каждый вечер проводить с ним по полчаса за медитациями, чтобы он мог уснуть. К большой досаде моих родителей, мы по-прежнему жили в его студенческой квартирке, но, отметив устройство в «Свой круг», я потратила первую зарплату на каркас кровати, и количество заноз в моей жизни ощутимо снизилось. Мы по-прежнему были детьми, которые выживали на фастфуде и той еде, которую Ма заворачивала нам с собой, когда мы приезжали в гости; но мы также были и взрослыми, нащупывающими путь к зрелости, опьяненные знанием, что наша сексуальная жизнь теперь происходитв браке.

Слава, которой Кью пользовался в микрокосме университетского кампуса, не распространялась на мир за его пределами. Работы Квентина для рекламного отдела университета, рисовавшие студенческую жизнь настолько манящей, насколько это вообще возможно, не впечатляли фоторедакторов. То, что именно его работы становились зрительскими фаворитами на учебных просмотрах, ничего не значило. Письма с рекомендациями, написанные гордыми преподавателями Кью, оставались без внимания адресатов. Я видела, как хрупкая вера в себя, которую он нарастил за последние три года, сходит на нет, разъедаемая бесконечными отказами в работе, стажировке, в чем угодно, помимо жалких шабашек за гроши – фотографирования гравия для садовых центров или рекламы новых видов орехового молока.

– Что думаешь, малыш? – устало спрашивал меня Кью. – Удалось мне запечатлеть сущность белого гравия для клумб?

Мне пришлось познать странную и неведомую доселе беспомощность, какую ощущаешь при виде своей совершенно деморализованной половинки. Я ничего не смыслила в фотографии и не понимала, что за преграды лежали между Кью и успехом, к которому он стремился. Понимала я также и то, что любые препятствия растворятся в воздухе при первом же упоминании происхождения Кью. Но так и не отважилась сказать об этом вслух. Вместо этого я набрала для него ванну, помассировала ему голову и осторожно спросила, нет ли еще чего-нибудь, чем ему хотелось бы заняться. У него, любителя планов Б, должен был быть припасен вариант на такой случай. Но увы.

– Провал для меня не вариант, Ева, – прошептал он. – Моя мать… В общем, от меня ждут, что я облажаюсь. Мне нужно разобраться, как преуспеть.

Я не владела газетой или журналом. У меня не было знакомых со связями. Я бы не отличила широкоугольный объектив от макро. Зато я была дочерью двух гениальных нигерийцев, которые научили меня варить из горького листа

– Ева, что ты сотворила? – Кью погладил визитки с тиснением (семнадцать фунтов сверху) и поставил миску с супом на стол.

– Ничего особенного, котик. Ты – бизнесмен, и тебе нужны бизнес-штуки. Не всякий клиент согласится заключать договоры и бронировать твое время через «Вотсап»… Кью, ты что, плачешь?

Он отвернулся от меня и ответил стене.

– Не-а. Нет. Это все лук в супе, который твоя мама сварила.

Я обняла Кью со спины и прижалась щекой к его лопатке. Тепло кожи Квентина ощущалось даже через рубашку.

Он набрал в грудь воздуха.

– Я тебя люблю. И я тебя не подведу.

– Да уж постарайся. В знак благодарности я жду от тебя сумку и туфли.

В тот вечер, когда открылась первая коллективная выставка с участием Кью, которого он добился, сделав съемку для хозяев галереи – церемонию обновления их брачных клятв, я в такси стиснула его дрожащую руку и пообещала, что все пройдет хорошо. Слова сами сорвались с губ, и я понадеялась, что к концу мероприятия не окажусь врушкой.

– Похоже, я не могу, – сказал Кью, когда мы подъехали к галерее. – Я чувствую себя самозванцем.

– Моя мать для самозванцев не наряжается.

– Что?

– Выгляни в окно.

За неделю до выставки я созвала родных и объяснила им, как важно будет для Кью их присутствие, что его мечта наконец-то воплотилась в жизнь, и, поскольку семья любила меня, а в довесок ко мне – и Кью, все явились на открытие и ждали нас у входа.

Кью вылез из машины, Ма заключила его лицо в ладони и сказала:

– Мой дорогой, Ева говорит, что все эти люди пришли посмотреть на твои фотографии. Почему ты не причесался?

Никто из нас не понимал тягу Квентина к этому виду искусства. Совсем. Казалось, Кью явился на этот свет, уже зная, что должен развить собственный взгляд на мир, который будет просматриваться в его снимках. В течение года он тайком фотографировал нас в естественной обстановке: я сплю на диване с новорожденной Элли под боком; лицо Нейта исполнено восторга – они с папой хохочут над чем-то, сидя на крыльце арендованного летнего коттеджа; мы с Глорией сжимаем Ма в объятиях после того, как она получила награду международного уровня за заслуги в эндокринологии. Это замечательные фотографии, они до сих пор висят в доме у моих родителей, и, когда бы мы туда ни приезжали, Кью все равно каждый раз останавливался возле них и разглядывал. Я знала, что мешать ему не следует, что нужно дать время тоске перекипеть внутри него, а затем, лишенной горечи, выплеснуться наружу в форме объятий с Ма и папой.

Даже когда его карьера пошла на взлет, иногда по ночам он запирался в ванной попсиховать в одиночку – и я об этом знала. Кью воспринимал свой зарождающийся успех как нечто хрупкое – карточный домик, готовый рассыпаться от малейшего ветерка.

Через некоторое время взрослая жизнь ожидаемо потеряла лоск. Я занималась деловой стороной бизнеса, чтобы Кью мог отдаваться творчеству. Когда он звал меня взглянуть на свою очередную работу, я соглашалась, но Кью хотел другого – чтобы я разделила с ним то, что происходило из самых дальних глубин его души, чтобы уловила то, что он не может передать словами, но может – снимками. Я гордилась им и полагала, что он об этом знает.

– Ты добился чего хотел, – как-то раз сказала я ему, когда он, обкусывая губы, рассматривал свежий портрет, снятый на заказ.

– Пока нет, – ответил Кью. Я направилась было к двери, но он поймал меня за руку. – Но все, что я делаю, делаю ради тебя.

Через год он выиграл свою первую профессиональную награду.

Когда через несколько дней Джексон присылает сообщение с вопросом «как дела?», я сообщаю ему о своем увольнении, и пару часов спустя он объявляется у меня на пороге с корзиной для пикника, набитой бутылками шампанского разных сортов. Впервые за неделю я выхожу из собственной комнаты.

– Честно говоря, я не хочу это обсуждать, Джек, – предупреждаю я, когда замечаю, что новые морщины на его лице сложились в гримасу тревоги. – Давай просто напьемся. – И он соглашается, потому что вы не можете взять и отказать в такой просьбе вдове вашего лучшего друга.

На следующее утро я отдираю язык от нёба и жмурюсь от света тусклого зимнего солнца. Внизу, в гостиной, Джексон все так же лежит на диване, и, услышав его всхлипы, увидев подрагивающие плечи – он тщетно пытается обуздать свое горе, – я, трусиха, разворачиваюсь и ухожу. Добравшись до лестничной площадки верхнего этажа, я слышу, как в дом заходит Би – и тоже обнаруживает моего гостя.

– Джексон? Что за херня тут творится? – Я не слышу, что ей отвечает Джек, зато до меня отчетливо доносится звенящее недовольство Би. – Тут четыре пустые бутылки. Ты ее напоил? Послушай, я понимаю… Нет, я понимаю… просто… приберись и ступай домой, ладно?

Я залезаю обратно в постель, и живот, который и без того ноет, сводит от чувства вины, тошнота подступает к горлу. Я притворяюсь спящей, пока Би обвязывает мне волосы платком, и к тому моменту, когда похмелье отпускает меня, Джексона и бутылок уже и след простыл.

– Ты пойми, – говорит мне Глория, – рано или

Я, сидя на модном диване Г-образной формы дома у Алекса и Глории, останавливаю взгляд на столь же модной стеклянной люстре в форме шара и отвечаю:

– Лучше поздно. Чем позднее, тем лучше.

Я приехала сюда по велению Глории. Моя сестра юрист, она заняла передний край обороны и добровольно вызвалась общаться с Аспен и разбирать ее многочисленные жалобы на мою неспособность проявить к ней уважение, которого она, по ее мнению, заслуживает. Глории названивают адвокаты Аспен. А также страховые агенты, полиция и прочие бюрократы, которым нет конца. Так выглядит столкновение со смертью, и моя сестра приняла главный удар на себя.

Алекс и Глория живут в Хэмпстеде в доме, который вполне органично смотрелся бы в каталоге «Уайт Компани»[45]. Это великолепное обиталище, и воспоминания, связанные с Кью, не подстерегают меня здесь на каждом углу. Одно пристроилось над камином в гостиной: гигантская черно-белая фотография Элли и Бена авторства Кью. Подарок к годовщине свадьбы, придуманный мной и воплощенный в жизнь нами обоими в тот день, когда нас попросили посидеть с детьми. Мы подкупили племянника и племянницу походом в кино, и после сеанса дети послушно поулыбались на камеру в студии у Кью. До сих пор помню, как Кью стукнулся кулаками с Беном и присел на колени рядом с Элли, чтобы она смогла выбрать кадры, которые нравятся ей больше всего. На фотографии у Элли не хватает переднего зуба, а ямочки на мордашке у Бена занимают почти всю площадь его щек. Я соскучилась по ним.

– Ева, я не против разобраться со всем этим вместо тебя, но ты могла бы хоть вид сделать, что тебе не все равно? – Глория сует мне под нос стопку бумаг. – Расследование завершено, и средства с трастового фонда одобрены к выводу. – Глория звучно сглатывает. – Взгляни, сколько там.

Когда родился Квентин, родители умилялись ему целых пять минут, а потом вызвали адвокатов и внесли финальные штрихи в условия трастового счета, который открыли для Кью, как только узнали, что у них ожидается наследник. Кью рассказал мне об этом примерно через год после свадьбы, когда на наш адрес ни с того ни с сего пришли бумаги, сообщившие, что Кью теперь принадлежит настолько внушительная сумма денег, что при виде цифры у меня засвербело в желудке. И вот Кью мертв, а я, согласно завещанию, стала его наследницей; деньги, видимо, перейдут ко мне – по словам Гло, этот факт сводит Аспен с ума, но сестра уверена, что у свекрови нет никаких законных оснований оспорить право наследования.

Я совсем об этом забыла, но сейчас, когда я сижу под недвижными взглядами Элли и Бена, этот самый факт и его последствия демонстрируют мне все свои прелести. Кью действительно больше нет. Кучка незнакомцев посовещалась над затухшими угольками жизни моего мужа и сочла его смерть достаточно убедительной.

– Дышать не могу.

– Ох, Ева. – Глория кладет руку мне на голову.

– Они мне не нужны, – выдыхаю я.

– Это ты сейчас так говоришь, но…

– Я серьезно, Гло. Мне не нужны эти деньги.

Сестра слишком прагматична, чтобы прислушаться. Она убирает бумаги в папку и одаривает меня взглядом, которым обычно пригвождает упрямых клиентов и собственных детей.

– Эти деньги отправятся на один из твоих счетов, Ева. На какой именно – решай сама, но деньги туда придут. Можешь все спустить, можешь не трогать, чтобы капали проценты, но это произойдет в любом случае.

– Кью не притрагивался к ним, пока был жив. Он не хотел этих денег, и я не хочу. – Я встречаюсь взглядом с Гло, но ее не переубедить.

– Мне наплевать, чего ты там не хочешь.

– Деньги не принесут мне облегчения, Гло. От денег, полученных благодаря самоубийству мужа, мне станет только хуже.

– Ева. Подумай о будущем. Из «Своего круга» ты ушла, и выходного пособия надолго не хватит. Ты можешь не торопиться с выходом на работу, пока не будешь готова.

– Я тебе говорю – я не хочу этих денег, Гло.

– Как я уже сказала… – Глория кладет папку на журнальный столик, – необязательно их тратить. Прошу, выбери счет, подпиши документы, и я этим донимать перестала бы тебя. Позволь мне поработать на других людей, которые благодарны за то, что я лишаю собственных детей ценного времяпрепровождения с матерью.

Надолго повисает тишина.

– Что? – вскидывается Глория. – Ты же знаешь, у меня всегда пиджин всплывает, когда я раздражена.

– Окей,Ма.

– Просто… – Она вздыхает. – Просто подпиши бумаги.

На секунду я будто вновь оказываюсь в Сент-Джуде и стою, прижавшись щекой к пиджаку Глории, а она инструктирует меня в закутке школьного двора: нельзя показывать обидчицам, что они тебя задели. Обидчицы – это кучка девчонок, которые похожи на девиц из рекламы шампуня, но, сговорившись, они умудрились выдрать у меня с головы две косички. Мне было одиннадцать лет. Девчонки наблюдали за нами. Авторитет Глории был непоколебим. В глазах у меня стояли слезы, готовые пролиться. Рука Глории покоилась на моей спине, лицо склонилось к моему:«Не надо. Закуси губу и сожми зубы». Она знала, о чем говорит. Гло пересекла двор и пригрозила жестокой местью, если меня тронут еще раз; с ее губ слетала смесь сленга и пиджина, что звучало странно в окружении детей, которые появлялись на свет с уже пройденным курсом ораторского мастерства длиной в девять месяцев. Слова Глории звучали коряво, но свою мысль она донесла.

В этом вся Глория. Она защитница. Она берет на себя роль злодейки, чтобы этого не пришлось делать нам. Сестра с готовностью вжилась в это амплуа, и в какой-то момент я начала считать, что такая она и есть. Ту же роль Гло играет и сейчас.

Я утираю лицо рукавом и подписываю документы. Через неделю сумма – понятия не имею, что делать с такими деньгами, – окажется на счету, к которому я не планирую прикасаться.

Я задерживаюсь у Глории до тех пор, пока няня Тесс не привозит Элли и Бена из школы, а Алекс не возвращается домой. Я украдкой поглядываю, как Алекс обнимает мою сестру и на секунду сосредоточивает на ней все свое внимание. Его взгляд смягчается, он заключает ее лицо в ладони и целует. Ни для кого не секрет, что с тех пор как умер Кью, Алекс, отнюдь не любитель нежностей на публике (он предпочитает хищные улыбки и неприличные намеки), намеренно не скрывает своих чувств и демонстрирует Гло, что все так же без ума от нее, как и в первый день знакомства. Больше того.

Звонит телефон, но я перенаправляю Аспен в голосовую почту.

Я сбегаю наверх и захожу в комнату племянницы. Элли уже в пижаме, наслаждается перед сном дозволенными двадцатью минутами за айпадом.

– Привет, Смешинка, – говорю я и сажусь на край ее кровати.

– Привет, тетя Ева. У меня еще тринадцать минут. – Она показывает айпад в подтверждение своих слов.

– Ясно. Нет. Я не буду тебя отвлекать от… Я просто зашла сказать «привет».

Элли хмурится. Она унаследовала от матери то же недоверие к большинству вещей.

– Привет. – Элли отвлекается на пару секунд, но затем возвращается к игре, приканчивает свои тринадцать минут и откладывает девайс, как только выходит время.

– Можешь еще пять минут поиграть, – предлагаю я ей заговорщицким тоном. – Я не скажу маме.

– Я двадцать минут уже поиграла. Пора спать. – Элли сообщает мне эту новость с серьезностью и иронией, на какую способен только ребенок, который знает, что прав.

– Ну ладно. Спокойной ночи, ангелочек. – Я целую ее в щечку и натягиваю одеяло ей до подбородка.

– Можешь немножко посидеть тут, если хочешь. – Элли проявляет великодушие, прекрасно сознавая, что делает.

– Спасибо.

Я залезаю к ней под одеяло, как в прежние времена – до того, как горе превратило меня в пустую оболочку от человека. Я обнимаю племянницу и жду, пока ее дыхание замедлится. От нее пахнет фруктами, присыпкой и прочими приятными штуками, какими пахнет от детей, пока их не нагонят пубертат и пессимизм. Пока их не обнаружит жизнь и не примется вновь и вновь подкидывать им разочарования.

– Ты плачешь? – спрашивает Элли в темноте.

Я сама этого не заметила, но, похоже, она права. Я заливаю слезами ее волосы.

– Прости.

– Ты теперь всегда грустная, – говорит Элли. В ее голосе нет огорчения или раздраженности, она просто констатирует факт.

– Прости, – повторяю я.

– Я знаю почему. Это потому, что дядя Кью умер.

– Да, поэтому, – подтверждаю я.

– Зря он так.

Устами младенцев.

Новый день начинается с того, что мне на банковский счет зачисляют до неприличия чрезмерное выходное пособие – яркое и ненужное напоминание о моей неспособности удержать ни мужа, ни работу. А вот заканчивается день в больнице. Нейт хочет пообедать вместе. Я хочу напиться. Би хочет покататься по Гайд-парку на велосипедах – что нормально для человека, у которого есть реальная жизнь. Разрываясь между желанием не огорчать меня и нежеланием потакать моим дурацким закидонам, Нейт и Би соглашаются на компромисс: встретиться у меня дома и заказать обед в службе доставки. Это мексиканские блюда (которые я не ем), дополненные сангрией (которую делает Би). Нейт с Би едят и обмениваются офисными байками, а я попиваю сангрию. Подозреваю, имбирной газировки и фруктов в ней больше, чем вина, но Би с Нейтом увлечены разговором, поэтому велика вероятность, что я успею выдуть их порции и обеспечить себя приятным «навеселе». Три бокала спустя я все еще трезва (отстой), и Би настойчиво предлагает покататься по парку Клапем-Коммон, поскольку сегодня один из тех редких дней лондонской зимы, когда солнце в кои-то веки бодрится и яростно сияет в небе цвета надежды. Поэтому я натягиваю зеленое худи Кью – то, которое он надевал по субботам, пока мы слонялись по дому без дела, то и дело проваливались в дрему, смотрели фильм за фильмом и ели всякую ерунду (в чем позже раскаивались), – и мы с Нейтом и Би все-таки отправляемся в парк, где нас ждут ряды новеньких великов имени Бориса Джонсона.

Сама не понимаю, как это происходит, но буквально через пять минут сангрия внезапно заявляет права на мой кровоток, и голова вмиг становится ватной. Я не пьяна – трех бокалов разбавленной сангрии для этого маловато, – но и не то чтобы трезва. Я открываю рот позвать брата, который катит впереди Би и, увлеченный таким легкомысленным времяпрепровождением, попирает все свои правила поведения в обществе, – и тут мой велосипед, будто озорной осел, виляет и выскальзывает из-под меня. Я падаю как в замедленной съемке, но вскоре земля разрывает мне джинсы и кожу, голова врезается в бордюр, и я слышу, как кричит Би, вопит Нейт и ахают прохожие, которым теперь будет что рассказать приятелям вечером за стаканчиком, – а потом я на несколько секунд отключаюсь.

Благодаря этому происшествию я и обнаруживаю, что беременна.

Беременна.

Я катаю это слово во рту как карамельку, и хотя прошло добрых три часа с тех пор, как я узнала о беременности, оно по-прежнему кажется чужим и странным, и шестеренки у меня в голове скрипят и застывают, когда мозг пытается переключиться на какую-нибудь другую мысль. Его будто замыкает раз за разом.

Вслед за моим падением начинаются истеричные звонки в скорую помощь, родителям и, наконец, Глории, которая, умерив раздражение от того, что ей «вечно сообщают последней, когда происходит какая-то фигня», выезжает в больницу. Я пыталась отговорить Нейта и Би от вызова скорой помощи, но они забросали меня фразами «сотрясение», «внутримозговое кровоизлияние» и «да ты полминуты в обмороке провела, Ева», поэтому я так и осталась лежать там, где свалилась, с головой на коленях у Би и видом на Нейта с телефоном у уха.

В больнице меня осматривает папин друг – один из его коллег, седеющий доктор, который, помяв мне живот и сделав ультразвук, хмурится и сетует:

– Парамедики не предупредили, что вы беременны.

И когда он произносит это, все вокруг замедляется, и его голос растворяется в белом шуме, а в голове начинают мигать яркие большие неоновые буквы: БЕРЕМЕННА.

После этого все ускоряется. В кабинет ультразвука по моей просьбе приглашают Ма, и та, справившись с шоком в рекордное время, обращает все внимание ко мне и зернистой серойштучке на экране. Когда новость просачивается за пределы маленькой комнатки и достигает папы, брата с сестрой и Би, врачей вокруг становится больше, звучат разговоры об амниоцентезе и куче других анализов, которые должны определить, насколько сильно я навредила – от этих слов мне становится дурно – своему нерожденному ребенку, когда вела себя как чокнутая, когда сначала забывала, а затем отказывалась питаться как следует, плюс напивалась и ежедневно поглощала горсти успокоительных и противотревожных лекарств. Все это время разбитые колени

Близкие переговариваются, но их слова проплывают надо мной как облака. В конце концов, о чем вообще можно думать, когда вашу пригодность в качестве родителя ставят под вопрос еще до рождения ребенка, отчего вас терзает едкий стыд?Жена-то из тебя вышла паршивая,говорит мой внутренний голос, очень похожий на голос Аспен.Каковы шансы, что из тебя выйдет нормальная мать?

Ни в одну из существующих на свете книг о самоубийствах и беременности (никак не связанных друг с другом) никто не додумался включить главу о том, как быть, если ваш муж свел счеты с жизнью, а вы несколько недель спустя обнаружили, что носите его ребенка. Ничего подобного не должно было случиться. Младенцы должны вызывать чувства посильнее безразличия. Но именно ее, эту самую пустоту, я сейчас и ощущаю.

Падение вновь приковывает меня к кровати, моя лодыжка покоится на стопке подушек, и когда Би спрашивает, как я себя чувствую, я признаюсь ей в двойственности своих переживаний. Впервые кто-то задал мне этот вопрос, и ответом на него я удивляю даже себя саму.

– В каком смысле не понимаешь? – Би складывает мое постиранное белье.

– В буквальном. Я не понимаю, что за чувства испытываю. Еще сутки назад я не была беременна. А теперь вот беременна. Это слишком.

– Велик шанс, что ты и вчера была беременна.

– Ты лучшего момента придраться к словам не нашла?

Би играючи справляется с натяжной простыней – проклятием любого, кому приходится складывать белье.

– Детка, это ведь не просто ребенок. Это ребенокКвентина.

– Я в курсе. – Внезапно все вокруг меня вспомнили, как произносится имя Кью.

– Я думала, ты будешь рада.

– Извини, что разочаровала.

Би подхватывает корзину с бельем и выходит из комнаты. Судя по всему, недостаточно просто принять эту беременность как факт. Я должна радоваться. Ребенок. Последняя ниточка, ведущая к Квентину. Ма захочет, чтобы все мы собрались на благодарственную молитву. Но одна лишь мысль об интерьере детской вселяет в меня ужас.

По правде говоря, чувствую я себя абсолютно так же, как до вчерашнего открытия: израненной изнутри, будто все мои органы, да что уж там, моюдушупроволокли по битому стеклу. Я не ощущаю, будто стала ближе к Кью. Единственное отличие от предыдущего дня – у меня появились внешние раны в дополнение ко внутренним. Я поворачиваюсь набок. Лодыжка протестует и пульсирует болью, я морщусь. Еще одна новость: срываться мне больше нельзя.Мне,девчонке, что когда-то пряталась в школьной библиотеке. Никакого больше алкоголя, никаких таблеток – ни от бессонницы, ни от тревоги, ни от боли, ни от чего, – и меня поражает, что именно от этого осознания к глазам подступают слезы.

В тот день хрупкая материя повседневной рутины разошлась по швам. Глории пришлось торчать на работе допоздна, Алекс был в гостях у брата, который недавно переехал в Нидерланды, а няня Тесс заболела. Все родные оказались заняты, и Элли с Беном достались нам с Кью. Я позвонила Квентину и забормотала скомканные извинения, как только он взял трубку, но Кью тут же их все отмел.

– Ева, успокойся. Ты на работе, да? Я их заберу.

– Точно?

– Я люблю тусоваться с этой мелюзгой.

Он не соврал. Элли и Бен извлекали из Кью нежность, которую он берег исключительно для них. Даже когда все остальные в какой-то момент уставали от навязчивого любопытства Бена и девчачьего перфекционизма Элли, Кью расчехлял свой резервный запас терпеливости и окутывал ею детей. Они тоже любили его – высокого чудаковатого дядю Кью.

Учебный день закончился полчаса назад, но Кью по-прежнему был недоступен. Из садика позвонили сначала Глории, потом Алексу, который, преодолев легализованный дурман, позвонил уже мне. Вечером Кью явился домой с квадратными от ужаса глазами – мы к тому моменту успели умять половину ужина, состоявшего из сладкой картошки фри.

– Ева. Я… – начал было он, но дети ринулись к нему, и их вопли радости заглушили мое «не утруждайся».

К середине диснеевской «Головоломки» глаза у детей начали слипаться, а носики – клевать. Элли, наша любительница следовать правилам, переоделась в пижаму и отключилась через считаные минуты, предварительно попросив меня подержать ее за руку, пока она не уснет «крепко-крепко», потому что иначе защита от монстров не активируется. Кью, укладывавший Бена, читал ему сказки одну за другой – у малыша открылось второе дыхание, которое иногда находит на вас, стоит только сменить дневное облачение на одежду для сна.

– Так, все, бунтарь, – услышала я голос Кью, – еще одна – и спать. Скажи «уговор».

– Уговор! – пискнул Бен. И поудобнее устроился на коленях у дяди.

Три часа спустя Кью ушел за «Панадолом», а я вступила в переписку с Глорией. Ни с того ни с сего у Бена начался жар, и малыш, пылающий, горько рыдал у меня на груди, дрожа всем своим тельцем. «Мы справимся, – уверяла я сестру. – Поспи немного, я тебе позже напишу». Бен не успокаивался и отказывался ложиться спать. Я носила его по дому, напевая колыбельные на игбо, а он все хныкал, и, когда у меня устали руки, я передала малыша Кью. Я устало наблюдала, как Квентин наматывает круги по второму этажу, придерживая затылок Бена, и, когда Кью, красноглазый, в конце концов возник на пороге нашей спальни, я кивнула ему. Он уложил Бена в нашу кровать, и через минуту малыш уснул.

– Ты как? – спросила я. Вытянув руку над спящим ребенком, я поворошила волосы Кью.

– Задолбался, – ответил он и покосился на незваного гостя в нашей кровати – не услышал ли тот ругательство. – Прости. Я слажал.

– Ты здорово с ними справляешься. С ним.

– Все иначе, когда знаешь, что дети у тебя не навсегда, согласись? – Мы улыбнулись друг другу. – Но мне жаль, что Бен заболел. Он совсем кроха.

– Бена завтра лучше оставить

Кью взял принесенную мной влажную тряпочку и аккуратно промокнул лоб и шею Бена.

– Тебе тоже. Все нормально. Я за ним присмотрю.

– Правда?

– Правда.

Я уже почти провалилась в сон, но голос Кью пробился ко мне в последние секунды бодрствования.

– Как думаешь… мы с тобой осилили бы такое? По-настоящему? – спросил он.

Не помню, что тогда ответила.

Когда речь заходила о детях, мы с Кью обсуждали эту тему, как иные обсуждают отпуск на Фиджи.Когда-нибудь.Возможно. Мы считали, что это «когда-нибудь» действительно однажды случится – словно наша жизнь была застрахована от всяких там маловероятных катастроф. Мы наивно верили, что никогда не повторим ошибки наших родителей. Думали, что наши интересы всегда будут лежать в области разных пикантных штук вроде фильмов нуар, темного рома и секса в новых необычных местах. Мы собирали коллекции. Я – книги, изданные десятки лет назад, а также биографии знаменитых женщин и их любовников. Кью – не только винтажные фотоаппараты, которые обожали любители фотографии по всему миру от Канзаса до Кабула, но и винтажные снимки – оригиналы, скупленные на аукционах, гаражных распродажах, ярмарках и в интернете. Квентину хотелось чего-то осязаемого, хрупкого и рассыпающегося в руках. Иногда я ловила себя на желании, чтобы Кью проявлял это неустанное внимание не только к старым карточкам, но и к тому, что было важно для меня – например, научился пользоваться сушилкой для белья и перестал «сажать» мои вещи или убирал крошки с кухонного стола после нарезки багета.

– Мы живем в двадцать первом веке, Ева, – заявил как-то Кью, с глубокомысленным видом взмахнув фотографией. – Нашим детям будет наплевать на книги, которые нельзя прочитать на айпаде–19 или «Киндле». Фотографии – бессмертны.

– Ну уж нет, – возразила я. – Истории, которые рассказывают книги, что-то да значат. Фотографии выцветут. Аэтиистории – бессмертны.

– Фотографии рассказывают тысячи историй, не тратя на это ни слова. – Это было одно из действительно мудрых его изречений, и я на время умолкла, но Кью испортил эффект, добавив: – И когда наши дети найдут папины коробки со старыми фотографиями, думаешь, им будет дело до древних книг с вываливающимися страницами?

– Какого-то плохого ты мнения о наших детях.

– Отнюдь. У малыша Эдгара будет талант видеть кадр – как у папы.

– Моего сына ты Эдгаром не назовешь.

– Ларами? Улисс? Топаз?

– Прекрати.

И что теперь? Теперь «когда-нибудь» – это сегодня, «возможно» – по-прежнему возможно, но передо мной расстилается бесконечность, в которой действительно может появиться Топаз с папиным талантом видеть кадр и любовью к старым книгам, и эта бесконечность наводит на меня такой ужас, что я задаюсь вопросом, хочу ли ребенка вообще.

Я просыпаюсь от боли в ребрах. Ничто так остро не напоминает о душевных муках, как их физическое проявление над тем самым местом, где находится ваше сердце.

На подоконнике стоит цветочная композиция – принес ее Джексон, который заявился сюда после безуспешных попыток дозвониться и узнал о случившемся от Би – она заверила его, что я все еще в мире живых. Я не видела Джексона с того постыдного вечера с игристым. Насколько я поняла, он пришел удостовериться, что я действительно не сыграла в ящик, и заодно напомнить Би: ему не чужды такт и трезвость. Джексон – еще один объект мимолетного интереса Би. Давным-давно у них состоялось свидание, но в итоге Би ворвалась к нам в дом и спросила у Квентина: как вышло так, что он вырос нормальным человеком, а его лучший друг – клоуном? Джексон вручил мне цветы, а Би выгнула бровь и приторным тоном уточнила: «Сегодня без игристого?»

– Думаю, с учетом беременности это было бы неразумно, – заметила я, пытаясь прийти Джексону на выручку, а не трусливо сбежать, как в прошлый раз, – а еще, если уж честно, мне хотелось проверить, выбьет ли меня из состояния неопределенности его реакция.

Увы, изумления и восторга Джексона не хватило, чтобы смягчить сердце Би или вселить радость в мое. Я передумала с ним общаться. Его счастье только подчеркнуло мое безразличие. Би спровадила Джексона, поставила цветы в вазу, принесла ее ко мне в комнату и цокнула языком.

– Пора бы ему понять, что не все на свете можно исправить сексом и выпивкой, пусть это и весело.

У меня опять болят ребра, и я зову Ма. Она приходит быстро: в одной руке телефон, в другой – губка для мытья посуды, брови насуплены. Ма не способна Сидеть Без Дела. Она всегда занята: руководит отделением эндокринологии, моет или готовит что-то, спасает какого-нибудь непутевого сироту из церковного прихода. Все эти занятия Ма задвинула на задний план, чтобы посвятить себя мне, самому несчастному своему ребенку. Она игбо старой закалки. Женщина, приученная всегда одеваться с иголочки на случай, если ей неожиданно встретится какая-нибудь важная птица или любительница осуждать и/или сплетничать. Отдав себя мне, Ма некоторое время пренебрегала этим правилом; сегодняшний ее наряд кое-как собран из того, что оказалось под рукой: папин джемпер, шапочка Нейта, поношенные спортивные брюки бог знает откуда. Ма поддевает мой подбородок и разглядывает разбитую губу.

– Все болит, – хнычу я. Нет более неприглядного или жалкого зрелища, чем тридцатидвухлетняя женщина, которая капризничает в присутствии матери. Однако вот они мы.

– Мне жаль, – говорит Ма, и в этих словах заключено столько всего. Ей жаль, что она никак не может унять остроту моей боли. Ей жаль, что мой муж мертв. Жаль, что мне предстоит лавировать в бурных водах родительства без штурмана. Наверняка жаль, что из всех мужчин на свете я умудрилась влюбиться в Квентина Кристиана Малкольма Морроу, но ни о чем подобном Ма не говорит вслух, поскольку это табу, и все, что ей остается, – это выражать сочувствие.

– У тебя есть согревающий бальзам? Давай ногу помассирую.

Она закатывает рукава и втирает мазь мне в лодыжку. Когда вы признательны своим родным за все их терпение и великодушие, а еще понимаете, что в последнее время сносить ваши закидоны было непросто, вы соглашаетесь даже на не очень-то уместные в иной ситуации просьбы – к примеру, посетить юбилейную вечеринку в честь шестидесятилетия давней подруги семьи.

Согревающий бальзам вмассирован, приглашение принято – Ма довольна.

– Тебе надо поесть. – Не сказанное вслух «ради ребенка» повисает между нами. – Я сварила суп из окры, ямс и рис, пожарила плантаны, сделала аямасе и мойн-мойн, принесла вяленую рыбу[46]…

– Ты сделала мойн-мойн?

– Сейчас принесу. Нужно поесть, прежде чем

На приеме чествуют тетушку Бисолу – тетушка она мне исключительно в африканском смысле этого слова: любую женщину, которая старше вас, принято называть тетушкой. Муж Бисолы арендовал банкетный зал. Приходится подобающим образом нарядиться. Приемы в банкетных залах – один из столпов нигерийской культуры. Это туфли в тон сумкам и дорогие платья, доставленные в последний момент от задерганной сварливой портнихи, – вы клянетесь, что больше к ней ни ногой, но, разумеется, врете, поскольку так не шьет больше никто. Это ящики с солодовой газировкой. Шведский стол, которым заправляет ансамбль тетушек – они безжалостно шлепают вас по рукам, когда вы тянетесь за лишней порцией курицы. Я давно не бывала на подобных мероприятиях и уже забыла, сколько сил надо потратить, чтобы привести себя в достаточно презентабельный вид. Ма и Глория нарядили меня в традиционный костюм: это блузка и намотанное вокруг бедер двойное полотно – то, что женщины игбо носили веками, только в современном исполнении. Теперь Глория возится с главным элементом – тюрбаном ичафу, который никак не желает держаться у меня на голове без тысячи шпилек.

– Эй! Kpachara anya[47], ладно? – возмущаюсь я, когда Глория вонзает очередную шпильку в тюрбан, который возвышается у меня на голове, напоминая величественно развернутый павлиний хвост.

– У тебя голова усохла, как и вся ты, – сообщает мне Глория. – Жду не дождусь, когда начнешь набирать вес. Ты даже не болванчик уже. У тебя голова с горошину. С булавочную головку.

– Я могу обойтись и без ичафу, – замечаю я.

– И испортить все впечатление от наряда? – Ма, обернув полотнище юбки вокруг моих бедер, пристегивает ее уже шестой английской булавкой. – Ты прекрасно выглядишь.

В комнату заходит папа.

– Леди, – говорит он и расплывается в улыбке, которой, сам того не сознавая, рассекает женские сердца надвое с тех самых пор, как родился. – Все вы выглядите шикарно. Мы опаздываем.

Ма подходит к папе и разглаживает рубашку у него на плечах. Мы с Гло держимся в стороне и смотрим на них – так выглядит брак длиной в тридцать девять лет. У меня сводит живот.

– Ты паф-паф[48] в машину отнес? – спрашивает Ма.

Папа улыбается Ма, Ма улыбается ему в ответ, и, хотя папа не отвечает на ее вопрос (поскольку он, конечно, забыл про стремительно остывающий паф-паф, противень с которым все еще стоит на кухонном столе), родители пребывают в мимолетном, но идеальном моменте счастья, не омраченном недавно овдовевшими дочерьми и тяготами всех тех бед, что не случились, но могли бы.

– Нам пора.

Нигерийские вечеринки, пусть и расцвеченные колоритной толпой, чудесами кулинарного искусства и изредка денежными танцами[49], служат питательной средой для мелочного соперничества, к которому склонны только люди, знакомые много-много лет.

В украшенном надувными шарами, плакатами и лентами банкетном зале дядюшки потягивают солодовую газировку и поглощают рис. Тетушки заключают друг друга в благоухающие объятия и делятся сплетнями. Вскоре эти сплетни превращаются в перепалки о том, у кого дети успешнее, у кого внуков больше (можно подумать, это их личное достижение) и чье угощение съели быстрее всего. Заходит разговор, на долю какой семьи выпало больше всего невзгод и/или разочарований. Сын тетушки Эстер разводится (мы с самого начала не доверяли той девице, вечно все ей не так); средняя дочка тетушки Виды уже полгода сидит без работы – ей даже пришлось обратиться за государственным пособием; помолвка младшей дочери тетушки Токунбо расстроилась, потому что жених слинял в Джос[50], прихватив больше десяти тысяч фунтов. Когда в круг вступает Ма, все эти истории затихают; нет ничего ужаснее смерти зятя, особенно если причина смерти – самоубийство. Ма без малейших усилий берет золото на Олимпиаде Скорби. Все эти женщины вслух радуются и изумляются, что я пришла на праздник. К нам подходит папа с тарелкой еды для Ма, и я, воспользовавшись моментом, удаляюсь, припадая на одну ногу. И тогда родители начинают рассказ о происшествии со мной.

Я устраиваюсь под аркой из надувных шаров и кладу лодыжку на стул. Бен приносит «фанту» в стеклянной бутылке, и вскоре ко мне присоединяется Нейт. Он ест шашлычки суя[51], и меня начинает мутить от запаха мяса.

– Африканцы жуть какие назойливые, – говорит Нейт.

– Ты просто никогда на такие вечеринки не ходишь. Все страшно рады, что ты пришел.

– Ну и ладно. Мне скоро на выход.

Я вопросительно выгибаю бровь.

– Клео, – поясняет он.

– И кактаму вас дела? – С того самого утра, когда мы с Нейтом завтракали вафлями, от Клео ни слуху ни духу.

– Она радуется, что я нашел работу. Но Клео есть Клео, что уж там.

Я вспоминаю Клео с ее аккуратными костюмчиками и идеальным макияжем и отвешиваю братишке тумак в ногу.

– Алло, – говорит Нейт, – что за дела?

– Она тебя любит. Ты ее бесишь, но она все равно хочет быть с тобой.

На ум, конечно, приходит Кью, а еще мысль: не только его жизнь напрасно пошла прахом, но и моя, поскольку я так и не исчерпала всю свою любовь до дна; где-то внутри меня есть неизведанные глубины, которые уже не вскрыть, и Нейт здесь ни при чем, но иногда он включает такой пофигизм, что это бесит, и свое раздражение я могу выразить лишь посредством рукоприкладства.

– Будь к ней добрее. К Клео.

Нейт одаривает меня долгим взглядом, но молчит. Похоже, мое замечание прозвучало чуть эмоциональнее, чем планировалось. Пару минут мы наблюдаем за происходящим в зале.

– Я тебе еды принесу, – наконец подает голос Нейт. – Надо есть за двоих и все такое. – Он уходит к шведскому столу, и несколько девушек провожают его алчущими взглядами.

Телефон жужжит. Сообщение от Джексона. Но а) смерть Кью обнажила мою слабую способность управлять своей жизнью; б) я подсознательно привыкла, что меня постоянно лишают возможности погоревать всласть и тем самым унять неприятные чувства; в) дурные известия так и липнут ко мне, как репейник к шкуре антилопы, – поэтому я особенно не вникаю в смысл написанного Джексоном. И тут мобильный начинает звонить. В сообщении что-то про «облажался» и «проговорился». Что-то про Аспен. Я пытаюсь смахнуть сообщение, но, свайпнув экран, отвечаю на звонок – и, таким образом, отвечаю Аспен.

– Ева.

– Аспен. Приветствую.

– Насколько понимаю, тебя можно поздравить, – говорит она. Никаких предисловий. Она всегда метит в яремную вену – и не промахивается.

На протяжении секунды я наивно верю,

– Поздравить? – переспрашиваю я.

– Хочу кое-что прояснить: я не позволю тебе скрывать от меня внука. Ты меня слышишь?

В каком-то смысле похвально, что она озвучила страх, который я игнорировала с того самого дня, проведенного в больнице. Аспен как никто другой умеет подсвечивать то, что я предпочла бы держать в самом темном углу.

– Кто вам рассказал?

Но ответ на этот вопрос кроется в сообщении, которое вновь всплывет на экране, после того как закончится этот звонок.

Аспен продолжает что-то говорить, но я молчу. А что тут скажешь?

Вдали

Джексон забирает и отвозит меня домой, потому что я его об этом прошу. Пусть ощутит всю гнусность своего предательства в непосредственной близости от пострадавшей. Бывают неизгладимые воспоминания, которые всегда всплывают в памяти, когда представляешь нарезку из фрагментов собственной жизни. Выражение на лице Джексона, с которым он наблюдает за моим приближением к машине, встает в один ряд с кивком Глории, когда их с Алексом сочетали священными узами брака, и с первой ночью, которую мы с Кью провели в нашей спальне. Джек отводит взгляд. Если бы он мог добровольно провалиться сквозь землю, именно так бы и поступил. Мы едем в тишине, сравнимой лишь с ненавязчивой моросью: вы не обращаете на нее внимания, пока до вас вдруг не доходит, что вся ваша одежда промокла.

Дома Джексон поднимается вслед за мной по лестнице и останавливается в дверях моей – нашей с Кью – спальни, а меня тем временем накрывает паникой. Его глаза следят за моими движениями, грудь вздымается и опадает в такт моему сбивчивому дыханию.

– Ева, – говорит он, – что ты делаешь?

Я не могу нащупать шпильки, которыми закреплен мой ичафу. Ма с Глорией постарались на славу. По лбу течет пот, но ичафу не сдвигается с места. Мои пальцы, прежде осторожно скользившие, робко ощупывавшие складки и полосы ткани, начинают лихорадочно выискивать шпильки. Я пытаюсь содрать тюрбан с головы.

– Я не могу… Я задыхаюсь.

Я сгибаюсь пополам, хватаю ртом воздух, сердце будто в тисках.

– Эй.Эй.Ева, все хорошо. – Джексон медлит всего секунду, затем хватает меня за запястья. Он держит меня за руки, пока ко мне не возвращается способность стоять прямо, и только после этого начинает вынимать шпильки из ичафу. – Все хорошо. – Джексон снимает ичафу с моей головы и кладет на кровать.

Когда он вновь поворачивается ко мне, я отвешиваю ему пощечину.

– Какого хрена ты так поступил? Зачем ты ей рассказал?

– Ева… – Его взгляд исполнен раскаяния. – Так случайно вышло.

– Случайно.

– Я так обрадовался за тебя, когда ты сообщила мне новость. Это ведь… это же ребенок Квентина… И ты столько всего пережила, понимаешь? Я просто… Это же хорошая новость. На мой взгляд. Хорошая для меня. Иногда я навещаю Аспен, и она там одна, понимаешь? Сердитая и печальная – и оно само у меня вырвалось. Я не хотел… Блин, Ева. Я не подумал.

– Ты навещаешь Аспен?

Джексон расплакался на нашей с Кью свадьбе. Еще до того, как подали спиртное. Я заметила, что он благоразумно утирает глаза дополнительным носовым платочком – не тем, который красуется в нагрудном кармане. От счастья в уголках его глаз залегли морщинки, даже губа подрагивала. В тот момент я испытала острый прилив любви к нему. Слезы, которые он демонстрирует мне сейчас, иные, и я чувствую, как внутри меня пульсирует кровь, как она стучит в кончиках пальцев.

– Она же мама Квентина. Конечно, я навещаю ее. Ева, я…

– Я хочу, чтобы ты ушел.

– Ева. Послушай…

– Убирайся.

Вскоре после ухода Джексона ко мне поднимаются родные. Нейт оценивает обстановку: ичафу смят, пол усеян шпильками, а у сестры ошалевшие глаза, волосы дыбом и стремительно распадающийся наряд. Он наверняка заметил перекошенное лицо Джексона, когда тот выходил из дома. Моя неукротимая ярость накатывает и гонит Нейта к двери, но Ма обходит его и выступает вперед.

– Ева! Ò gi ni zi?[52] –Ну что на сей раз?Она ожидала, опасалась, что наступит очередной срыв – и вот он наступил. – Разве можно уходить с праздника, никого не предупредив? Мы тебя искали. На звонок ты ответить не в состоянии?

Телефон, заброшенный мной с порога в складки одеяла, несомненно уже собрал коллекцию тревог моих родных.

– Простите. Аспен позвонила. Она узнала, что я беременна, и мне нужно было уйти. Джексон рассказал ей.

– Джексон? Хороший мальчик, но… – Ма цокает языком. – Не позволяй мужчине доводить тебя до безумства. – Она не говорит вслух «очередномумужчине», но все мы слышим это слово.

– Ма. Ты не слышала, что я сказала? Аспен знает, что я беременна.

– И что? – Гло снимает ичафу. Никакой маеты со шпильками – с какой стати Глории прилагать усилия для чего бы то ни было? – Ну и что с того, что Аспен знает? Она все равно никак не может на это повлиять.

Но она ведь может. Почему никто этого не понимает? Допустим, во время беременности не сможет, но когда родится ребенок – вполне. Даже сейчас в голове звучит голос свекрови, заглушить который мне не под силу.Ты не сумела позаботиться о моем сыне – почему ты считаешь, что способна вырастить его ребенка?Отмахнуться от этой мысли – все равно что притвориться, будто последние три месяца я не задавалась вопросом, что я за жена такая, если ни о чем не догадывалась? Если даже не подозревала (не говоря уже о понимании), что в нем живет такая боль? Разве, глядя на экран ультразвука, я не спрашивала себя, какую жизнь я могу обеспечить этому ребенку, если не смогла удержать на земле его отца? Смысл этих слов не теряется, даже если их произносит Люцифер. Пилюля только становится горше.

– Я… Я сомневаюсь, что справлюсь. Я на это не способна.

– На что не способна? Ева, успокойся и поговори с нами. – Ко мне направляется папа, но если до меня кто-то сейчас дотронется, я не выдержу. Я делаю шаг назад.

– На материнство! – Я срываюсь на крик.

Нейт качает головой.

– Да брось, Ева, не болтай ерунды. Почему ты так говоришь?

Как объяснить

– Давайте начистоту: из меня выйдет ужасная мать, – говорю я родным и, дождавшись, пока волна громких возражений отступит, добавляю: – Одиночка. Из меня выйдет ужасная мать-одиночка. Если бы Кью остался здесь, все было бы иначе. Господи, насколько же иначе все было бы.

– И что теперь? Ты хочешь от него избавиться? Аборт сделать? – Гло мрачнеет.

– Chelukwa![53] Моя дочь? Tufiakwa![54] – вопит Ма. Ее христианская вера, материнский инстинкт и нигерийский дух взбеленились при одном лишь упоминании аборта.

Папа прочищает горло.

– Так, достаточно. Ekwuzina[55]. – Одного лишь его тона было бы достаточно, чтобы мы угомонились. Мы послушно замолкаем. За окном успело стемнеть. – Что значит «иначе», Ева?

– Я просто не хочу проходить через все это без Кью. С ним все было бы легче. Я не жила бы с ощущением, что… что я вот-вот споткнусь и упаду в какую-то бездонную пропасть. Кью бы избавил меня от всего этого. От этого страха, от Аспен, от всего. – Я подбираю свой ичафу и тереблю края ткани, так усиленно вглядываясь в пеструю материю, что зрение затуманивается.

– Еви, дорогая моя. – Папа забирает у меня ичафу. Стискивает мою руку. – Будь благоразумна. Квентин был хорошим мужчиной, любящим. Но он был всего лишь человеком – как и ты.

– Папа прав, – вставляет Нейт.

– Так, – говорю я, отнимая у папы руку. – Что это значит?

– Это значит, что Квентин не был идеален, – объясняет Гло. Ее голос звучит ровно, но приглушенно. Она выдерживает мой взгляд.

– И что, черт подери, это значит? – К лицу приливает кровь. Сердцебиение учащается до галопа вот уже второй раз за вечер. Комната на миг погружается в тишину, и в воздухе повисает особый желчный дух суровой правды, которая только и ждет момента сорваться с чьих-нибудь губ.

– Кью сделал бы все, что мог, – вступает Нейт, – но он не был Железным Человеком. Он бы тоже совершал ошибки.

Прах Квентина – этажом ниже. Ни о чем не подозревая, Кью покоится там, на каминной полке, а мои родные – родные, которых он так часто называл своей семьей, – тем временем наседают на меня, убеждая, что он бы не справился. И сегодня, после того как я перенесла огромную и ужасную потерю – раскрытие тайны, с которой сама до сих пор не свыклась, – после того как поняла, что могу доверять куда меньшему числу людей, чем думала, мне отвратительна мысль об этом.

– Можете все уйти? Просто уйдите. – Я хмурюсь, чтобы скрыть дрожь в голосе. Жалость родных окутывает меня и вызывает реакцию, на которую семья позже навесит ярлык «чрезмерной». Я отворачиваюсь от них.

– Ева, – говорят они хором, в разных тональностях и с разной степенью усталости в голосе. Я решаю больше не озвучивать свои мысли, чтобы не коверкать их. Еще раз прошу всех уйти, и они опять возмущаются – папа на игбо молит меня одуматься и не болтать глупостей, Ма оскорблена, что с ней говорят в такой манере. Нейт тяжко вздыхает, раз, другой, третий – звучит это как фоновый гул двигателя самолета, который несет вас в точку назначения. Бессмысленная какофония. Я так и не поворачиваюсь к ним. Упрямство пригвождает меня к месту. Позже, вспоминая этот момент, я осознаю, что впивалась взглядом в верхний правый угол фоторамки на прикроватной тумбочке, пока кричала, что не позволю им так неуважительно отзываться о моем муже в его собственном доме. Вспоминаю также и прикосновение Глории к моему плечу и ежусь от того, с какой силой дернулась, сбрасывая ее руку.

– Меня тошнит от всех, кто считает, что мне пора жить дальше. – Необъяснимо, но я чувствую себя запыхавшейся.

– Никто так не считает, – говорит Глория.

– Врешь.

– Мы не врем. Но ты кричишь на нас и пытаешься выгнать, хотя мы…

– Хотя вы – что?

– Забудь.

– Нет. Хотя вы – что, Гло? Не замечала за тобой привычки держать язык за зубами. Не притворяйся, будто завела ее сейчас.

Из сестры выходит вся бравада, она сдувается, как лопнувший надувной круг.

– Да хватит уже, Ева.

– Гло. Прекрати. – Голос Нейта сейчас похож на папин больше, чем когда-либо. Родные обмениваются взглядами, которые сообщают мне, что все уже знают, о чем речь.

– Нет, Джуниор. Сколько нам еще это терпеть? – Гло поворачивается ко мне. – Кью даже записки не оставил. Не удосужился сраной записочки тебе оставить. Как это вообще? – На самом деле она спрашивает: «Как ты можешь тосковать по человеку, который так с тобой поступил?»

Мы не произносим ругательств в присутствии родителей, поэтому Ма ахает – но громче всего звучит мое молчание. Оно заглушает все остальные звуки. Моего выражения лица – хотелось бы заспиртовать его в банке на память – достаточно, чтобы все ретировались. Дрожь получается унять только через несколько часов, и за это время на меня снисходит откровение: я так переживала из-за ярлыка плохой жены, что даже на секунду не допустила одной простой мысли – окружающие осуждают его, моего Кью, а вовсе не меня.

Ингредиенты для побега: некая разновидность эмоциональной травмы – в данном случае мертвый муж и гнев его живой матери. Развал вашей системы поддержки; потеря работы, которая не то чтобы приносила вам радость, зато вам было куда пойти, когда домашняя жизнь смыкала пальцы у вас на горле. Присыпьте осколками разбитого сердца и подайте на гарнир неожиданное известие о вашей беременности, которую вы не планировали и обнаружили, уже находясь в тесных отношениях с ромом и таблетками.

Я просто обязана была уехать. Случиться это должно было немедленно, но, разумеется, все осложнилось типичными мелочами, которые всплывают в процессе планирования путешествия. Я выбрала Лос-Анджелес по двум причинам. Во-первых, это город, который наверняка вызвал бы у Аспен отвращение. Царство зеленых смузи и сияющих счастливых людей. Уверена, что Аспен с куда большим удовольствием прошлась бы по улицам ада. Вторая причина была заурядна

Я смотрела на экран макбука и наблюдала, как шанс увидеть пальмы, на которые я возлагала надежды, становится все более призрачным. Потом, сбросив свой цветастый наряд на пол, залезла под одеяло и, осознав, что меня трясет, сунула ладони под мышки и крепко обняла себя. Когда начали приходить сообщения от Джексона, я перевернула телефон.

Телефон вновь зажужжал, пробудив меня от той разновидности сна, когда ваше тело еще не полностью погрузилось в дрему. Аспен или Джексон? Лопату чьего дерьма мне придется перекинуть через забор на сей раз? Сквозняк пощекотал палец ноги, торчавший из-под одеяла. Телефон опять зажужжал, и у меня перехватило дыхание, когда я увидела на экране имя Квентина. Одного лишь этого зрелища оказалось достаточно, чтобы боль расползлась по телу, как темные чернила по воде. Это было напоминание – и не лишнее, потому что подобные штуки давно стерлись у меня из памяти – памяти жены, которой когда-то было нужно то и дело дергать мужа.

4 марта: фотосеминар Квентина – напомнить ему взять с собой запасные аккумуляторы для камеры

Несколько месяцев назад он ворвался домой и заключил меня в объятия, хоть я и ворчала, что надо бы проверить его на вирус глупости, который вынуждал Кью снимать одежду и бросать турядом с корзиной для белья, а не в нее. Квентин поцелуями стер раздражение с моего лица, и я чувствовала, как он улыбается мне в щеку. Ему предложили устроить фотосеминар: продемонстрировать некоторые свои работы и рассказать о ремесле заинтересованным новичкам. О чем-то подобном он всегда и мечтал, и состояться тот семинар должен был на острове Мэн, крошечной жемчужине в Ирландском море, где мы когда-то провели несколько беззаботных дней, отмечая его день рождения. Восторг Кью оказался заразителен, и я установила напоминание в телефоне, пока муж радостно скакал по кухне.

Думаю, с его стороны было весьма кстати явиться ко мне поздней ночью таким вот образом и решить вопрос с моим побегом; его доброта распространялась на меня даже из небытия. Доброта, к нехватке которой я все еще не привыкла.

Кардиган Квентина со следами его запаха в швах. Три платка, торопливо скрученные в шары, чтобы подвязывать волосы. Нижнее белье – изначально забытое, но купленное позже в дьюти-фри. Макбук, втиснутый под небольшую стопку футболок. Толстые носки для Кью, которые я купила специально к этой поездке и которые он уже никогда не возьмет с собой. Я мысленно составила список и незаметно для себя забыла половину, пока бронировала билеты на самолет до острова Мэн; затем, согретая воспоминаниями, нашла отель «Сефтон», где мы останавливались в прошлый раз, и написала комментарий к брони: «Номер 111, пожалуйста. Для меня и моего мужа он имеет особенное значение». Стерла «и моего мужа» и нажала «Отправить». Упаковала вещи в небольшой чемодан и отправила длинное сообщение Би, объясняющее, почему мне надо на время уехать, на какой-то период исчезнуть из Лондона. Родным я не сказала ничего. Зато попросила Джексона отвезти меня в аэропорт «Лондон-Сити» – его чувство вины и расстройство расползлись до заднего сиденья, где я устроилась, отказавшись садиться вперед.

– Ева, – произнес Джек – глаза у него были на мокром месте, – что происходит?

Посмотрев на него, я почувствовала себя худшим человеком на свете, ведь он потерял лучшего друга, того, кого знал и любил дольше, чем я, – а я ни на секунду не вынырнула из своего эгоистичного горевания, чтобы подумать, каково сейчас ему. Я потупилась и пробормотала «спасибо». Пускай Аспен его утешает.

Над Балласаллой мы попали в зону турбулентности, и я бы так и не заметила, что самолет мотает как сухой листок, не вложи соседка по ряду бумажный платочек мне в руку. Я застыла перед отелем – ветер трепал мое афро, выдергивая волосы из-под шарфа, который я завязала вокруг шеи, – и вспомнила день, когда мы с Кью прибыли сюда несколько лет назад, тепло его руки у себя на загривке. Небо тогда было залито однородной синевой, море, расстилавшееся напротив отеля, напоминало поверхность антикварного зеркала. Сегодня же ветер волок по небу тучи, волны вскидывали белые головы, а потом разбивались в темноте.

У гостиничной стойки я застыла вновь, улыбка сползла с губ, когда администратор повторила номер моей комнаты и невольно уставилась на мои синяки и разбитую губу.

– Номер 111, мисс Морроу. Мисс Морроу? Номер 111 – разве вы не его просили?

– Езенва-Морроу.

Я забыла чемодан в лобби, и меня позвали спуститься за ним. Шагая по полному зелени атриуму, я вспомнила, в какой восторг пришли мы с Кью, когда впервые здесь очутились. Он обнял меня одной рукой и притянул к себе для поцелуя – тогда мы не стеснялись публичной демонстрации чувств, способной оскорбить других гостей, и были исполнены слепой самоуверенности, которой еще не успели лишиться.

В третий раз я застываю у двери в номер 111. Квентин выронил ключ-карту, пока мы поднимались сюда из лобби. Он похлопал себя по одежде, сбросил на пол увесистую сумку с вещами и стал рыться в карманах. Я поджала губы и сделала «пф-ф!», но то было ненастоящее раздражение, просто ленивое недовольство, которое так и не укоренилось внутри. Даже когда Кью ушел вниз за новой картой и оставил меня рядом с номером ковырять пол носком кроссовка. И сейчас я скользнула взглядом по полу, проверяя, остались на том месте ямки в ковре. Войдя в номер, я выключаю свет и подхожу к окну. И вот тогда адреналин, пронесший меня сквозь Лондон, наконец выветривается полностью, мои колени подгибаются. Я забираюсь в постель прямо в уличной одежде – интересно, это та же самая кровать или ее заменили? – и, наплакавшись, засыпаю крепким сном, нарушить который способен лишь полный мочевой пузырь. Я не просыпаюсь от звонков – от Би, от Нейта и Гло, потом от паникующих родителей,

Я не просыпаюсь и к завтраку; только сев на унитаз и устремив взгляд на волны, начинаю критически оценивать собственное положение. Мне тридцать два года. Мой муж мертв. Я примерно на одиннадцатой неделе беременности и не уверена, что хочу рожать этого ребенка, которому уже, возможно, нанесла непоправимый ущерб своим непреднамеренным халатным отношением. Я безработная, и я одна. Благо есть банковский счет, где лежит кругленькая сумма – мой в буквальном смысле доход от смерти мужа – и куда я не хочу даже заглядывать, не говоря уже о том, чтобы прикасаться к этим деньгам. Губа по-прежнему пульсирует, ребра все еще болят. Но.Но. Аспен не знает, где я. И я цепляюсь за эту мысль, как за спасательный поплавок во время шторма.

Я мою руки, возвращаюсь в постель и сворачиваюсь калачиком. Предательство Джексона отбрасывает на стены длинные тени. Бодрствование сильно переоценено. Тело возмущенно ноет, лоб покрывается тонкой пленкой пота. Пальцы сжимаются и разжимаются, тоскуя по едва ощутимому весу таблетки снотворного в ладони. Я в отеле – и это недешевый отель, значит, здесь должен быть мини-бар, и на дне шести-семи крошечных бутылочек найдется временная пучина, в которую мучительно хочется занырнуть. Но увы. Мне нельзя. Рука подползает к животу. Все еще плоский. Но теперь он – центр всего.

Квентин обнимал меня в этой комнате. Рисовал воображаемые узоры на внутренней стороне моих бедер, пока мы слизывали растаявший сыр от пиццы друг у друга с губ и вполглаза смотрели по телевизору «Красотку». Кью ворчливо потребовал выключить свет, когда я включила лампу, чтобы добрести до ванной. Он ласкал меня, пока я не превратилась в дрожащее, молящее о пощаде желе. Он обещал, что так будет всегда, и не только не сдержал обещание, но и позаботился о том, чтобы я не заметила, как он ведет меня на шоссе, а навстречу мне летит грузовой фургон. Смерть – великий прояснитель. Я всегда была убеждена, что умру раньше Кью. Настолько, что заставила его пообещать: после моей кончины он не станет романтизировать мою личность и не забудет, как ненавидел мою привычку игнорировать десятки будильников, мою злопамятность, мою манеру забывать, что я замочила трусы для месячных в раковине ванной комнаты. Он взорвался смехом – словно стартовый пистолет выстрелил – и поклялся, что не забудет. А потом все равно бросил меня на произвол судьбы.

Я кричу, уткнувшись лицом в подушку.

Только три дня спустя до горничных доходит: стучаться ко мне в дверь раньше девяти сорока пяти в лучшем случае бессмысленно, а в худшем – не рекомендовано. В первый день я услышала слабый стук немногим позже восьми тридцати и оцепенела, решив, что это либо Ма с охапкой витаминов для беременных, либо Аспен с кучей упреков. Со своей позиции – лицом вниз, наволочка в соплях – я услышала, как открылась дверь и кто-то робко произнес: «Добрый день! Уборка номера!», на что я, конечно, не ответила. Зашаркали чьи-то ноги, кто-то ахнул, и раздалось: «Ох, простите, мисс. Мы позже зайдем. В следующий раз повесьте на дверь ярлык „Не беспокоить“, и мы вас не потревожим».

Я снова осталась одна.

Ярлык я повесить забыла, поэтому на следующее утро в номер вошла та же горничная с приторным голоском, на цыпочках подкралась к кровати – и дала деру, когда я открыла один глаз и увидела, что она разглядывает меня и выцветающие синяки на моем лице.

На третий день я спала, пока меня не разбудил голод – аж желудок свело. Я умылась холодной водой, сняла ярлык «Не беспокоить» с дверной ручки и отправилась в ресторан при отеле, где подавали завтрак.

Когда мы с Квентином ели здесь впервые, он оставил меня за столиком, а сам подошел к окнам, сквозь которые в помещение лился свет, кляксами ложившийся на скатерти и отражавшийся от столового серебра. Окна ресторана выходят на залив, и Кью тогда замер возле них, изучая панорамный вид. У него с собой была камера, и он, не удержавшись, сделал пару снимков – а потом еще несколько. К тому времени, когда он вернулся за столик, его яичница успела остыть, а я – надуться. Наклонившись поцеловать меня, Кью опрокинул мою чашку с чаем, и мы оба недовольно смотрели, как скатерть впитывает последствия его неуклюжести.

– Прости, малыш, – сказал он, – я тебе еще одну принесу.

При виде его улыбки, способной затмить солнце, мое раздражение рассеялось. Та улыбка снимала джинсы с моего тела, заставляла сердце сжиматься. Та улыбка обеспечила нас свежей скатертью и новым чайником «Лапсанга сушонга»[56]. Кью отодвинул чайник в сторону, затем сделал еще одну попытку меня поцеловать. Помню, как от счастья мои внутренности словно сплелись в макраме. Я закусила его нижнюю губу. Недовольное цоканье едоков вокруг служило метрономом для наших нежностей, и в моменты, когда нас вот-вот должно было настигнуть замечание, Кью ослеплял присутствующих улыбкой, стирая хмурые выражения с их лиц.

Ныне таких улыбок нет в наличии. Некому очаровывать официантов. Нет Кью. Я слоняюсь по отелю, как заблудшее привидение. Всхлипываю над чаем («Английский завтрак» – «Лапсанга сушонга» тоже нет в наличии). Завидев меня, едоки недовольно ерзают на мягких сиденьях. Моя скорбь заходит в помещения первой, приглашающе выдвигает стулья. Я замечаю собственное отражение в фонтане атриума и издаю громкий резкий смешок – он пронзает воздух как выстрел ружья. Раздражение гостей ресторана приносит мне нездоровое удовлетворение. Это пик моего могущества за последние несколько месяцев – я стираю улыбки с лиц, уничтожаю радость жизни одним своим существованием. Аспен могла бы мной гордиться. Я не спешу уходить из ресторана и встаю на место Кью у окна. И провожу там столько времени, что, вернувшись за столик, обнаруживаю совершенно остывшую яичницу. Я съедаю все содержимое тарелки, поскольку с приездом сюда во мне пробудился голод и здесь нет Ма, чтобы смотреть мне в рот. Я ем, но по-прежнему чувствую себя пустой. Наблюдаю за пожилой парой в дальнем углу. У нее хрупкая фигурка, облако мягких белых волос. На ней столь же мягкая кашемировая двойка, которую она дополнила тонкой цепочкой и бежевыми брюками-чинос. Ее спутник некогда выглядел представительно. Я понимаю это по тому, как он держится – словно за ним наблюдает кто-то поважнее меня. Он ухаживает за ней, позволяет разглаживать свои лацканы. Позже я замечу, что он всегда подливает ей чай. Каждый день

Так мы с Кью должны были провести наши закатные годы. Я говорила ему, что буду любить его, моего серебряного лиса с фотокамерой, даже когда его волосы сменят цвет с золотистого на белоснежный. К тому времени он научится бегло общаться на игбо, ведь всю свою жизнь я буду учить его языку. Это ему надлежало полировать для меня очки и приносить мне книги. Я должна была увидеть, как он состарится. Но ничего этого не случится.

Когда подступает тошнота, я, торопясь выбраться из-за стола, опрокидываю стакан с водой. Леди в кашемире прижимает ладонь ко рту, когда я ковыляю мимо; наши взгляды встречаются всего на секунду.

Я возвращаюсь в номер и вижу: горничная, которую зовут, судя по бейджику, Генриетта, навела волшебную чистоту. В воздухе висит слабый запах чистящих средств с ароматом грейпфрута, и то ли из сочувствия, то ли из раздражения тем, что я заляпала соплями постельное белье, она оставила на прикроватной тумбочке коробку бумажных платочков. Я открываю дверцу мини-бара и впиваюсь взглядом во все стоящие в нем бутылочки. Буквально чувствую, как по глотке стекает «Джек Дэниелс». Захлопываю дверцу и забираюсь в постель.

Нигерийка не может бесконечно игнорировать родных, поэтому каждый день, когда я, проснувшись, смахиваю с экрана телефона уведомления, приближает меня к тому дню, когда терпение Ма лопнет и она начнет выбивать правду из одного землянина за другим, пока не узнает, где я. Мысль о том, как она ворвется в отель и примется внушать испуганному персоналу на ресепшен, что их «Господь накажет», вызывает у меня слабую улыбку. Я открываю сообщения Джексона и удаляю их. Все они на один мотив:пожалуйста, прости, у тебя все хорошо?Его чувство вины – совсем не то, о чем мне сейчас хочется думать; хватает и собственного.

Я пока не набралась сил для разговора с родителями и при мысли о звонке Глории испытываю желание оторвать себе уши и спустить их в унитаз – поэтому выбираю Нейта. Он звонит, когда я сижу в кресле у окна, переместившись туда из кровати. Море мечется, как ребенок, что борется со сном, накатывает то туда, то сюда.

– Какого хрена, – начинает брат без всяких приветствий, – ты творишь? – Голос у него не злой.

– Привет, Нейт, – всхлипываю я.

– Ты понимаешь, что только мы с Би удерживаем Ма от того, чтобы примчаться за тобой?

– Да, понимаю, я… Погоди. В каком смысле «примчаться за мной»? Вы знаете, где я? – Если знают они, то и Аспен скоро догадается. В голове расцветают картины, как она выбивает дверь в номер 111.

– Ева, ты пароль от почты не меняла с двенадцати лет. У Гло ушло три секунды на то, чтобы попасть в твой аккаунт «Джимейл». Она узнала, где ты, еще до того, как приземлился твой самолет.

Это настолько умно́ и в духе Глории, что я едва сдерживаю смешок, хотя лицо мое пылает от стыда. Мое убежище обнаружили раньше, чем я в нем укрылась.

– А-а.

– Почему ты вот так сбежала? Почему не предупредила?

– Потому что я кипела от ярости. И вы бы меня не отпустили.

– Нет. Хотя да. Но только потому, что ты беременна и все такое. Мы за тебя переживаем.

– Я знаю.

– И?

– И что?

– Господи – у тебя все нормально?

Я не отвечаю.

– Как твое лицо? – спрашивает Нейт. – Ма хочет фотографию в доказательство, что ты жива, поэтому лучше бы ты не выглядела так, будто тебе морду начистили.

– Я выгляжу так, будто морду мне начищали трое, а не пятеро. Прогресс?

– Ты все еще думаешь про аборт?

– Нейт, не начинай.

– Нет. Я начну. Мне можешь честно сказать. Знаешь ведь, что можешь.

Знаю. Но рассказывать нечего. Я по-прежнему в лимбе и не очень понимаю, что делать с этим ребенком, а чувствую и того меньше. Об этом я брату и сообщаю.

В молчании Нейта нет осуждения; он обдумывает мои слова.

– Ты уже решила, когда домой вернешься?

– Я же только что приехала, Нейт. Как там «Свой круг»?

– Полная жесть. Тебя нет, поэтому нам с Би приходится обедать вместе и обсуждать, как дико, что тебя там нет. Чаще всего я работаю допоздна.

– Начальство, да? Я и не догадывалась, что Барри способен включать диктатора и давить на свежее мясо.

– Хм-м. Нет, скорее я просто разлюбил ездить к тебе домой. Ма вечно там что-то начищает, будто ты явишься в любую секунду.

Я представляю, как Ма полирует мой дом, как ее лицо озаряется при звуке открывающейся входной двери и как она падает духом, увидев, что это опять не я. Комок в горле мешает говорить.

– Просто… одно дело находиться там без Кью, но когда там нет и тебя… – Нейт не заканчивает предложение.

– Мне нужно еще немного времени, – выдавливаю я.

– Сколько?

– Пока не знаю.

– Пиши мне каждый день, – говорит брат, а затем нажимает «отбой».

Со дня смерти Кью минул шестьдесят один день.

Я бросаю телефон на постель. В глазах ни слезинки.

Наш разговор весь день нагоняет меня. В ду2ше, когда я наконец вымываю Лондон из волос; выпрыгивает из чемодана, в котором я роюсь в поисках рубашки, чтобы прикрыть бледнеющие пунцово-желтые синяки на ребрах; бьет из фонтана в атриуме, куда, желая сменить обстановку, я спускаюсь на очередной сеанс жалости окружающих. Если вы ребенок африканцев – вы движетесь по жизни, то и дело опасно балансируя над пропастью родительского разочарования. Любовь отца и матери – свирепый и иногда пугающий зверь; временами вам кажется, что вы могли бы обойтись и без него. Они несут на себе бремя в виде собственных родителей, они боролись за то, о чем мы, их отпрыски, даже не задумываемся, но все равно жалуемся на жизнь и бесконечно вызываем у них разочарование. Кью умер, и Ма с папой безропотно смирились с моим впадением в инфантильность. Это благодаря им у меня есть возможность отдаться горю, задвинув все остальное подальше. В ответ я наградила их тем, что стала отличницей по предмету «Избегание и Дурацкие Решения». Ма у меня дома, молится сутками напролет и перестирывает все, что видит. Папа тоже там, потому что там его жена, и он не может оставить ее одну. Родители ждут дочь, которая решила остаться на этом острове, собирая хворост для растопки, чтобы предать себя

У семинара Квентина заявлена тема – он объяснял мне, что к чему, но я в тот момент пыталась нагнать два рабочих дедлайна, а также спланировать день рождения Гло с помощью парочки ее ужасно раздражающих подружек. Фото-семинар «НАДЛОМ: Части целого» проходит в поселке Порт-Ирин, и один день уже я пропустила. Очередной побочный эффект горевания: неосознанная потеря во времени.

На острове Мэн «Убера» нет. Приложение сообщает об этом (весьма жизнерадостно), когда я открываю его, чтобы прикинуть цены. Порт-Ирин находится на другом конце острова, и Гугл уведомляет меня (тоже довольно жизнерадостно), что пешком я туда дойду за четыре часа тридцать пять минут. Я сижу на кровати, закусив губу, и поигрываю обручальным кольцом Кью, которое все еще висит у меня на шее. И сохраняю эту позу, пока Генриетта не приходит прибраться в номере – лишь тогда я понимаю, что пропустила завтрак. Потеря во времени.

– На двери не было значка «Не беспокоить», – ворчит Генриетта. – Я позже зайду.

– Не надо, ничего страшного. Я сама виновата. Потеряла счет времени.

– Я тут быстренько управлюсь. – Она исчезает в ванной. И возвращается через десять минут.

– Что-то не так?

– Мне надо, чтобы ты подвинулась, ласточка. Я тебе кровать заправлю.

– Ой, точно. Простите. – Я отхожу к окну. Перекатываю кольцо Кью в ладони, но это занятие не приносит привычного умиротворения.

– Вот. – Генриетта кладет еще одну коробочку бумажных платочков на тумбочку возле кресла. Что она обо мне думает – о женщине с вечно мокрым лицом в синяках? – У тебя все хорошо? Нигде не больно, а?

Еще как больно. Больно оттого, что Квентин мертв. Больно просыпаться каждый день и думать о нем как о мертвом. Больно просыпаться каждый день – и точка.

– Я не знаю, как добраться до Порт-Ирин, – говорю я.

– И всего-то? Для этого есть консьерж, милая. – Генриетта поднимает голову и смотрит на меня. – Ты можешь вниз позвонить и попросить такси. Они сообщат, когда машина подъедет.

– Точно. Конечно. Спасибо. – Мне не хватает сил встретиться с ней взглядом, и я вглядываюсь в узоры из пятен слез на собственных джинсах – темных созвездиях на дениме.

Пока я привожу себя в порядок в ванной, консьерж по имени Хьюго оставляет мне сообщение, что такси прибыло. Я в чистой одежде, на голове – аккуратный пробор, волосы собраны в два пучка, и если мне суждено встретить свой конец под островным небом, моя мать позаботится, чтобы в моем некрологе эти факты набрали жирным шрифтом. Я выхожу из отеля впервые с момента приезда и стараюсь не обращать внимания на коллективный вздох облегчения, который летит мне вслед перед тем, как успевают закрыться двери.

Порт-Ирин расположен в нижней части острова Мэн. Это бухта, которая образовалась, когда от лодыжки острова отхватили кусочек земли. Мы с Кью ни разу не ездили туда вместе, но сам он, разумеется, там будет: его старательно отобранные работы выставлены в заведении под названием «Соколиное гнездо». Из Порт-Ирин и с мыса Брадда-Хэд замечательно смотреть закаты, сообщает мой шофер Сэмюэль – можно подумать, я на пешую экскурсию туда собралась. У Сэмюэля конституция мужчины, чей рацион состоит из крепкого спиртного и шести мясных блюд в день, но он одаривает меня этой крупицей сведений и умолкает, а затем лишь изредка поглядывает в зеркало заднего вида. Мы с Сэмюэлем понимаем друг друга.

Он высаживает меня возле «Соколиного гнезда» – отеля с белыми стенами и видом на бухту – и, похоже, заметив мою безнадежность, вкладывает мне в ладонь визитку, веля позвонить ему, когда соберусь обратно.

– Сэмюэль Баладайн, – вслух читаю я. Визитка набрана жутким шрифтом, который Би забраковала бы с презрительной ухмылкой.

– Ага, жена сделала. Говорит, надо идти в ногу со временем.

– Отличная визитка, Сэмюэль.

Он вертит, мнет кепку в своих ручищах и вновь нахлобучивает ее на голову.

– Ага, ладно. Наберите меня, как готовы будете.

Я подтверждаю, что оплатила сто семьдесят пять фунтов стерлингов за участие в семинаре, и меня направляют в оранжерею в боковом крыле отеля; в тот момент, когда в руках у меня оказывается программка и я вижу напечатанные на глянцевой бумаге имя и фотографию Кью, меня охватывает убежденность, что, сделай я еще хоть шажочек вперед, упаду замертво. Ни с того ни с сего меня озаряет этой необъяснимой вспышкой ясности. Сдвинусь с места – и умру. Это единственное, в чем я уверена. И спустя месяцы, проведенные в неуверенности, что приходит со смертью супруга и попыткой просуществовать в мире без него, я целых полсекунды испытываю извращенную разновидность надежды. Затем это чувство уходит, и кроссовки бесшумно несут меня к последнему ряду в оранжерее, я сажусь там и хлопаю глазами, изучая увеличенные снимки, сделанные мужем. Моим Кью.

Передо мной крупные планы заброшенных зданий, рассыпающийся акведук, окутанный плющом как природным саваном, а вдоль стены расставлены вертикальные фотографии тропинки, что бежит сквозь индустриальный ландшафт и заканчивается в лесистой местности – на каждой последующей фотографии все меньше бетона и все больше листвы. Кью постепенно прибавлял насыщенность красок, поэтому серия начинается с монохромных картинок, а заканчивается буйством зелени. Работа прелестна в своей простоте и все равно впечатляет; я упиваюсь ею, в очередной раз жалея, что не хвалила Кью чаще, не осыпала его самого и его работы банальными, но искренними словами восхищения, которого он заслуживал, пока был жив. Мне стоило бы дольше выступать его чирлидером, праздновать успехи мужа как собственные. Говорят, людей надо одаривать цветами при жизни, пока они способны обрадоваться этому подарку. Насколько я повинна в том, что затух огонек жизни Кью? Может быть, я, обрадовавшись тем цветам вначале, плохо заботилась о них, не видела, что они увядают, отказывалась замечать, что они совсем сникли, – а потом стало слишком поздно? Программка выскальзывает из рук и с шорохом приземляется у моих ног.

– Меня именно эта серия берет за душу, – говорит координатору женщина в вычурном головном уборе. Сначала на серию с тропинкой указывает перо на ее шляпе, а потом уже рука. – На этих снимках отчаяние Квентина бросается в глаза.

Координатор, которая в программке значится как Дарла Кинг, кивает и дотрагивается до цепочки на шее.

– Кто-нибудь еще хочет высказаться?

Сутулый юноша в рубашке, которая, судя по виду, ни разу не бывала в одном квартале с утюгом, поерзав на стуле, откашливается.

– Ну, мы ведь и вчера об этом говорили? Истинным талантом Квентина было мастерство композиции. Вся эта серия – прямая тому иллюстрация. В этом его уникальность, и вполне логично, что его состояние проступает

– Вообще-то, так можно о любом талантливом фотографе сказать, – вмешивается еще одна девица. Она разнимает скрещенные ноги, затем снова скрещивает их. На вид ей не больше двадцати одного. Ее глаза мечутся с лиц на фото и снова на лица. – Работы Квентина другие. Да, композиция у него безупречная, но есть здесь что-то еще. Помните ту статью в «БЖФ», где он сказал, что может бродить по улицам хоть восемь часов, пока не найдет то, что захочет сфотографировать?

Я помню ту статью. «Британский журнал фотографии» выпустил короткое интервью с Кью после того, как он получил награду за снимок пожара, уничтожившего старый театр в центре Лондона. Кью разнервничался перед той встречей с журналистом, и мне пришлось уйти с работы пораньше, чтобы привести его в чувство.

– Кажется, будто он не стремился к тому, что могло бы стать популярным, а позволял настроению диктовать себе, что снимать, – заключает Шляпа с Пером. – Это дается ему без всяких усилий.

– Про восемь часов на ногах вряд ли можно сказать «без всяких усилий», – вставляет еще кто-то, и по аудитории прокатывается волна смешков.

– А этот?

Дарла отходит в сторону и демонстрирует фотографию, которую я не заметила. Автопортрет. На нем Кью в льняной рубашке, которую я купила ему к обеду у Аспен – обеду, куда меня не пригласили, из-за чего мы с Кью ужасно разругались и он сказал, что не пойдет, если так надо, чтобы я на него не злилась, а я ответила, мол, лучше бы ему дотащить свою задницу к матери, поскольку она меня и так уже ненавидит, и я не хочу, чтобы это стало очередным пунктом в списке моих проступков, который она несомненно пополняет с тех пор, как много лет назад ошарашенно захлопала глазами, впервые увидев мои косички и темно-синюю юбку. На снимке Кью в контровом освещении, поэтому большая часть его лица в тени, но из-под разросшейся гривы волос, которую я так любила, виден один глаз. Руки неподвижно лежат на коленях ладонями кверху. Фотография называется «Закат».

– Этот снимок был сделан за девять месяцев до того, как Квентин лишил себя жизни, и именно эта фотография – та ключевая работа, о которой Квентин должен был здесь рассказать. – Дарла поворачивается к зрителям.

– Я думаю, он в тот момент уже был в пике2, – говорит Шляпа с Пером, и с этим заявлением соглашается большинство.

Людям свойственна самонадеянность. Зачастую это чрезмерная уверенность в себе и убеждение, будто все в нашей жизни нам подвластно. Я убедила себя, что поездка на этот семинар приблизит меня к Кью и отдалит от его матери. Что возможность увидеть его работы в новой обстановке принесет мне умиротворение. Я не допускала никакого иного исхода. Все мы так поступаем. Пичкаем себя удобоваримой ложью, которая не встанет поперек горла, когда мы ее заглотим. Истина вот в чем: я до сих пор ищу себе оправдание. Ясность, которую я смогу положить в карман и доставать оттуда в минуты, когда захлестывает чувство вины. Я приехала сюда разобраться, что именно отняло у меня Кью, в надежде, что ответ на этот вопрос не смотрит на меня из зеркала. Я не рассчитывала слушать, как посторонние делают гораздо более точные выводы о душевном состоянии моего мужа, чем когда-нибудь удавалось мне.

– Это по его глазам видно. Ну, по одному глазу. Квентин так подавлен, – говорит девица, и я невольно морщусь, когда она утирает слезу. – Он, видимо, столько всего переживал. Вся его боль – здесь.

– Соглашусь, Эмма, – говорит еще кто-то, но я едва разбираю слова, потому что у меня стучит в ушах. – Как Маргарет уже сказала о серии «Уход от бетона», думаю, здесь мы видим, что он уже не справляется. Он неслучайно выбрал для презентации именно эти работы.

– Я реально три дня проплакала, когда узнала, что он покончил с собой, – говорит Эмма. – И до сих пор плачу… конечно. Самоубийство – это ведь так жестоко, да? Я все гадаю, что же столкнуло его с обрыва, и сделали ли его близкие хоть что-нибудь, чтобы ему помешать.

– Причина как раз могла быть в его близких.

– Именно. Вы же знаете, у Квентина отец умер, когда он был ребенком.

– Да, но я имею в виду егосегодняшнихблизких. Он ведь был женат, да? Как думаете, жена знала, что он в депрессии? Мне кажется, по тому, что мы тут видим, довольно очевидно: что-то не так.

Одно дело – слышать имя мужа из уст чужаков – как скрип ногтями по стеклянным стенкам моего хрупкого сердца. Другое дело – слушать, как кто-то препарирует ваш брак у вас на глазах, когда вы сидите на заднем ряду инкогнито, явившись на семинар в надежде понять, почему вашего мужа больше нет.

– Да, он был женат, – говорит кто-то. Этот кто-то – я, но мой голос звучит так, будто исходит из чужой глотки. – На мне. Он был женат на мне. Я не знала. Я не… Не было никаких… Вы не можете просто сидеть тут и нести чушь про мою семью и винить нас, хотя сами его даже не знали. Никто из вас его не знал.

В какой-то момент я вскочила с места – программка валяется под ногами, руки сжались в кулаки. Все ошарашенно пялятся на меня: фанатка Эмма, Маргарет в своей шляпе с пером и Дарла, ответственная за весь этот цирк, – а почему бы и нет? Какая-то невменяемая, прежде молчавшая не-пойми-кто с полуразвалившимся пучком курчавых волос орет на них в оранжерее «Соколиного гнезда», а за окном чайки с криками закладывают виражи в лазурном небе.

Я бреду в сторону пляжа. Нельзя просто взять и остаться на фуршет после того, как оскорбишь группу фотоэнтузиастов – что обсуждать за бумажными стаканчиками с розовым лимонадом и газировкой из бузины после такого выпада? Сейчас март, надо мной вовсю сияет солнце, но пальцы все равно ломит от холода, и я натягиваю на руки манжеты свитера Кью, а затем прячу руки в карманы. Будь это фрагмент из фильма, выглядело бы очень поэтично. Я гуляю по пляжу, набирая песок в обувь, и панорамный вид на залив сменяется в кадре моим лицом в дорожках слез.

Я не полная идиотка. Я знаю, что качусь по наклонной, что опять погружаюсь в свежую концентрированную боль, потому что eziokwu na'elu ilu: правда горчит. В «Уходе от бетона»естьбезнадежность. На «Закате» они правдавыглядит подавленным. И ядействительноне видела эту

Солнце закатывается за мыс Брадда-Хэд, лицо вконец заледенело после часов, проведенных на ветреном пляже. За мной приезжает Сэмюэль. Он бросает на меня взгляд и накрывает пол машины газетой, чтобы не пришлось снимать обувь перед тем, как забраться внутрь. Выкручивает отопление на полную, хотя его никто не просит. Я сижу на заднем сиденье машины Сэмюэля и думаю, что существовал Квентин, который принадлежал мне, и Квентин, который принадлежал всем остальным, – работы последнего трогают людей за душу так, как никогда не трогали меня, и я им завидую. Существовали такие версии Квентина, о которых я даже не подозревала. Мои родные оказались правы; теперь я понимаю, что привела меня сюда их правота – и Аспен. А еще я думаю, что под всей этой болью и неверием кроется узнаваемая тень облегчения, ведь человек, которого я любила больше жизни, никогда не устанет от меня и не найдет себе кого-то получше – чего он заслуживал. Нет больше бесчисленных шансов его разочаровать. Я всегда знала, что однажды Кью бросит меня. Просто не догадывалась, что он бросит всех сразу.

Я не могу согреться. Если бы вы наблюдали за моими перемещениями в записи тепловизора, как в «Медицинском детективе», то увидели бы, что тепло начало покидать мое тело где-то рядом с бухтой Порт-Ирин, вытекало из меня всю дорогу обратно в такси Сэмюэля, а последние его капли остались на перилах лифта в отеле, в которые я вцепилась, чтобы не упасть. Я обложилась покрывалами, но все равно трясусь – в ход пошли даже дополнительные одеяла, те, что обычно хранятся в шкафах, ну, знаете, такие бежевые, немного колючие. Я надеваю сначала свою одежду, затем вещи Квентина, закутываюсь как капуста во все, что есть, но конечности по-прежнему дрожат.Пожалуйста,шепчу я пустой комнате,пожалуйста, хватит. Я провожу так целый день и лишь раз выбираюсь в ресторан, где чашку за чашкой пью обжигающий малиновый чай, и любопытство других посетителей волочится за мной словно хвост.

На второй день я выкручиваю термостат на максимум, захожу в душ и прибавляю температуру воды до тех пор, пока она не превращается в почти кипяток. Пересчитываю плитку, пока не прекращаю всхлипывать, – тысяча сто тридцать два квадратика. Отсутствие Кью похоже на путь сквозь лабиринт, пронизанный растяжками, и я постоянно спотыкаюсь об них, разбивая вдребезги всю решимость, которую успела скопить. Генриетта находит меня, трясущуюся, на полу в ванной. Она окидывает оценивающим взглядом гусиную кожу на моих бедрах и уходит. Я уверена: ей платят слишком мало, чтобы разбираться с подобными постояльцами. Когда за ней захлопывается дверь, я закрываю глаза, но через пару секунд снова распахиваю.

Генриетта накидывает мне на плечи банный халат.

– Ты опять забыла про «Не беспокоить», – говорит она. – Давай-ка попробуем встать, ласточка. – И помогает мне подняться; мои колени стучат друг об друга, белье и стыд сползли до лодыжек. Комната идет кругом, хватка Генриетты становится крепче. – Осторожно. Я чувствую, как от тебя жар исходит, милая. Вот, подержись-ка за раковину секундочку, а я звякну вниз, чтобы ибупрофен принесли.

Она уже в дверях, и тут я вспоминаю.

– Мне нельзя. Я беременна.

– Ты – что?

– Я…

Генриетта сдавливает себе переносицу.

– Я услышала.

Я знаю, как выглядит женщина, которая борется с собой, которая оказывается перед шлагбаумом здравого смысла, но все-таки решает нагнуться и пройти под ним. Генриетта приподнимает полы моего халата – руки у нее красные, кожа потрескалась от чистящих средств – наклоняется и разглядывает внутреннюю сторону моих бедер.

– Эй! Что это вы…

– Я захожу сюда, а ты на полу. Вся горишь. Еле на ногах держишься. А потом заявляешь, что беременна. Тут уже не до скромности, деточка. Я только что видела твои соски, и не знаю насчет тебя, но я этой работой дорожу, и если ты тут выкинешь на полу в ванной – для меня это будет билет в один конец в страну безработицы. – Она снова разглядывает мои бедра. – Крови нет.

– Крови нет, – тупо повторяю я.

Генриетта помогает мне забраться в постель. Подтыкает одеяла, но, одумавшись, отступает.

– Я… Послушай, у тебя есть кому позвонить? Врачу какому, может?

– Зачем?

– Зачем? Ради ребенка – вот зачем. Что тут вообще происходит? Наркотики?

Генриетта провела здесь слишком много времени и стала очередной жертвой циклона, то бишь моего горя. Она заслуживает пощады.

– Не наркотики. – Ну, больше нет. – У меня все нормально. Подмерзла на пляже, наверное, надо просто пропотеть.

– Мне не сложно позвонить кому-нибудь, если хочешь. – Генриетта поправляет уголок покрывала – профессиональный рефлекс. – У тебя тут телефон жужжит как ненормальный. Кто-то по фамилии Аспид?

– Да, я… Не волнуйтесь. У меня все хорошо. Правда. Я в норме. Отосплюсь и все.

Я многого не знаю об этом мире, но точно знаю одно: чтобы сложить полотенце и отнести ящик с промышленным средством для мытья унитазов к тележке горничной, явно нужно меньше двенадцати минут. Я в очередной раз врываюсь в чужую жизнь – всклокоченный смерч, несущий раздор. Я зажмуриваюсь и не открываю глаза до тех пор, пока не слышу звук закрывшейся двери и приглушенный скрип тележки Генриетты, удаляющейся прочь по коридору.

Кью не подозревал, до чего губительный эффект окажет его дезертирство из жизни; не сознавал охват и глубину своей смерти. Сейсмический сдвиг, что продолжает затрагивать жизни людей, не имевших к нему никакого отношения, с которыми он никоим образом не связан. Квентин, сделавший мне ребенка, а затем самоустранившийся худшим из возможных способов – когда не подашь на алименты и не вызовешь ответчика в суд, – не догадывался,чтоздесь оставляет и как далеко разойдется рябь от его отсутствия. Даже я не догадывалась. Но пока Генриетта читала нотацию о вероятности

Когда я вновь открываю глаза, меня больше не лихорадит, но постель насквозь мокрая, и со лба на подушку соскальзывает прохладное влажное полотенце. Шторы отдернуты, луна, растолкавшая в стороны облака, маячит над морем, как светящийся ноготь большого пальца ноги. На прикроватной тумбочке стоит термос с прилепленным к крышке желтым стикером.

Это тыквенный суп. В нем есть немного кешью – надеюсь, у тебя нет аллергии. Температура спала, и завтра я вернусь сменить постельное белье. Г.

– Почему остров Мэн? – спрашивает Би – я слышу, что она перестала печатать на клавиатуре.

Я – тот человек, который после затянувшегося молчания звонит лишь затем, чтобы сбросить информационный эквивалент напалмовой бомбы. Сегодня очередь Би, Глория и Нейт уже сообщили ей, что я цела и невредима и нахожусь на острове, поэтому достаточно будет заполнить оставшиеся пробелы. Час ранний, и я представляю Би сидящей в офисе – хотя она все еще должна быть дома, без обуви, возить пальцами ног по ковру и ерзать в кресле. Но Би на работе, ведь ей больше не надо присматривать за мной. Я знаю, что она на пару с моим братом решает мои проблемы за меня. Би заслуживает звонка.

– Кью должен был выступить здесь на выездном семинаре по фотографии. Я подумала, что надо все равно приехать. И тут нет Аспен. – Утро принесло с собой яркий солнечный свет, который бьет в окна. Будь я человеком, который для описания света использует слова «как от лампы накаливания», я бы так и сделала. Поскольку таким человеком был Квентин, а его больше нет, я отгораживаюсь подушкой и жду, что скажет Би.

Би молча переваривает информацию. Пока я ее толком не знала, меня обескураживали ситуации, когда я находилась с ней в одной комнате или говорила по телефону, описывая свои идеи или преподнося умозаключения для дальнейшего анализа, но в ответ слышала только биение собственного сердца и думала, что ее молчание – это знак презрения, бессловесное осуждение.

Теперь я просто жду, и она наконец подает голос.

– Вторая причина резонна. – Би медлит. – Ты же понимаешь, что мы волнуемся? Нам тебя не хватает. Я помню,чтоты в сообщении написала, но все семьи ссорятся. Ты же слышала, какой крик умеем поднять мы с моей мамой.

– Это другое. И, как я уже сказала, есть еще Аспен.

– Технически Аспид – не наша проблема, детка. Она – кошмар. Такое чувство, будто она взяла на себя миссию лишить мир счастья. Она мне на работу звонит, представляешь?

– Ты, блин, шутишь, что ли?

– Хотелось бы. Она напугала Корин, и та расплакалась. – Корин – личная ассистентка Би. Милая тихая девушка, которая, как и большинство людей, абсолютно не приспособлена к общению с Аспен. – И теперь Корин просто сразу переключает ее на меня, и я даже отругать ее за это не могу, потому что ну ктозахочетразговаривать с Аспен?

– Прости, пожалуйста, – говорю я. Би права. Аспен должна быть исключительно моей проблемой, но я в очередной раз отправила личные войска сражаться с драконом, вместо того чтобы вступить в битву самой. Где-то глубоко внутри опять зарождается бессильная ярость, горечь, которая поднимается к горлу – будь Кью здесь, никому из нас не пришлось бы воевать с Аспен, но он не столько пренебрег этой своей повинностью, сколько упаковал и переправил ее всем нам, не указав адреса для возврата. Я ненавижу его за это, ненависть смешивается с любовью, а я давлюсь и тем и другим.

– Когда ты вернешься домой? – Би задает вопрос, на который я больше не могу ответить с уверенностью.

– Я… Я не знаю.

– Конечно знаешь, детка. Когда там этот семинар заканчивается?

В качестве эмоционального щита я использую ребенка – нерожденного и потому неспособного возразить.

– Эта передышка хорошо влияет на беременность. Я много сплю и ем. Я теперь действительно ем.

Вздох. Стук острых наманикюренных ноготков по клавиатуре «мака». Моя лучшая подруга проглотила язык.

– Денег тебе хватает? – спрашивает Би после долгой паузы, которая понадобилась ей, чтобы переварить факты.

Я напоминаю Би о выходном пособии, и это помогает нам перейти к обсуждению последних злоключений Барри и Авроры, но вскоре Би, не любительница долгих прощаний, говорит, что любит меня, и нажимает «отбой», а я в тишине разглядываю, как крупицы солнечного света рассыпаются по одеялу и исчезают под кроватью.

Я не из тех, кому легко даются знакомства с новыми людьми. Меня не назовешь харизматичным человеком, я – эталон интроверта, который предпочитает разговорам книги. Неудивительно, что мой круг общения весьма мал. До смерти Кью я не особенно об этом задумывалась. В детстве по вечерам, когда я торчала у себя в комнате, Ма с папой, бывало, предпринимали попытки расшевелить меня, как бы между делом упоминая организуемые церковью вылазки в парк развлечений для нигерийских подростков, на что я отвечала, мол, вы сами велели мне носа из книг не высовывать; заканчивалось все это коротким «mechie o nu!»[57] – приказом заткнуться – и взглядом, под которым поднимаешься с места и идешь куда скажут. Впрочем, когда в одночасье лишаешься большей части этого ограниченного круга общения, остается только свыкнуться с одиночеством. Предполагается, что после смерти любимого человека вы должны обратиться за утешением к лучшему другу. Но если – так уж вышло – лучший друг это ваш муж, а причина его смерти так перепачкала вам джинсы, что ваша мать почти наверняка их уже уничтожила, чтобы вы при виде них не заходились криком, вы начинаете гадать – не отнимут ли у вас еще кого-то из близких.

После самоубийства Кью я поймала себя на том,

Я оставляю вымытый и вытертый насухо термос Генриетты рядом с телевизором. В нем ко мне прибывают тыквенный суп, рагу из говядины и – поразительно – яичница-болтунья. Каждый раз я истово благодарю Генриетту, а она в ответ лишь измеряет мне температуру – а вчера даже кивнула, когда градусник показал цифру, которую она сочла удовлетворительной. Сегодня у нее выходной, сообщает мне утром горничная по имени София, распыляя чистящее средство на зеркала в номере, но я задаюсь вопросом, не устала ли от меня Генриетта, не вышел ли у ее доброты срок годности – как у многих других. Софию я об этом не спрашиваю. Она избегает встречаться со мной взглядом и уходит не попрощавшись.

Би интересуется, как у меня дела. Я отвечаю ей фотографией с пляжа, по которому решила прогуляться утром – это моя первая вылазка на свежий воздух с тех пор, как я заболела. На мне столько слоев одежды, что холод как минимум задумается, прежде чем попытаться снова проникнуть мне в грудь. Би реагирует одним-единственным смайлом:–*. Она всегда была такой – человеком, способным выразить многое, не произнеся ни единого слова. Со стороны ее сообщения выглядят как послания лучшей подруги, которая переживает за мое здоровье, но я достаточно хорошо знаю Би, чтобы считать невысказанное – вернее, не напечатанное – «Ну сколько еще это будет продолжаться?». Мысль поселиться на этом острове начала казаться мне привлекательной и благоразумной. Перед тем как убрать телефон в карман, я делаю еще один снимок моря и пинаю комок засохших водорослей. Я не профессионал, но при жизни Кью и сама любила фотографировать. Я обожала, когда Квентин вставал у меня за спиной, аккуратно направлял телефон чуть выше или правее, и его подбородок или щека прижимались к моему виску, пока он помогал мне выстроить кадр. Чаще всего он не произносил ни слова, просто целовал меня в макушку, сигнализируя, что кадр готов. Таким уж он был – учителем, который не учит.

Когда мы впервые приехали на этот пляж, Кью гонялся за мной, пока не споткнулся и не рухнул лицом в песок, оставив там отпечаток собственного тела, который затем сфотографировал, прежде чем его смыли волны. Дома есть снимок в рамке: я сижу на камнях, и ветер треплет мои косички длиной до пояса. Это совершенно случайный снимок, самая любимая у Кью моя фотография. С пляжа мы тогда перебрались на променад, где зашли в старый салон игровых автоматов и поели мягкого мороженого; продавец, розовощекий мужчина, спросил, можно ли потрогать мои косички, и я, переполненная любовью и соленым запахом моря, разрешила, хотя Кью хмуро покосился на того типа и буркнул, что как-то это не прикольно. Лоток с мороженым по-прежнему на месте, но заправляет им теперь скучающая девица с подведенными синим глазами, которая дважды переспрашивает, действительно ли я хочу рожок. Да, на улице зябко, но ее лоток ведь зачем-то работает? Или у нее товар не на продажу? Она посыпает шоколадной стружкой шарики клубничного и ванильного мороженого и передает мне. Волосы потрогать не просит.

В конце променада стоит последняя уцелевшая стена «Саммерленда» – некогда главного развлекательного центра на острове – укрепление, которое не дает утесу осыпаться на улицы Дугласа[58]. Когда мы были здесь с Кью, он увлеченно слушал экскурсовода, рассказывающего о пожаре семьдесят третьего года, который превратил старый развлекательный центр в груду обломков и унес жизни пятидесяти человек. Центр отстроили заново, восстановив и прилегающий аквапарк, но в 2006 году все-таки снесли – только одна стена осталась подпирать обрыв. Когда я дохожу до развалин, мороженое уже успевает мне надоесть, хочется остановиться и закрыть глаза, и тут в голове всплывает воспоминание, как муж тщетно пытался заинтересовать меня этой стеной. У Кью был особенный дар – талант выставлять запустение в красивом свете. На семинаре этот дар описали словами «без всяких усилий». Словно он был вплетен в ДНК Квентина вместе с неспособностью одеваться как человек из приличного общества. Я представляю, как приведу к этим останкам нашего ребенка и призову на помощь тот же энтузиазм, каким отличался Кью, тот же восторг, подпитанный мороженым и пустынными песчаными просторами. Я рисую в голове эту картинку и понимаю: я была бы той матерью, которая отстает на пару шагов от близких и с улыбкой наблюдает за ними, зная, что стать для ребенка идеальным родителем невозможно, но ее пробелы заполняет отец – и, возможно, справляется лучше. Мне никогда не испытать подобного утешительного чувства.

Голод выбивает меня из мира грез. Закусочная «Порт Джек Чиппи» стоит там же, где и стояла – на окраине Ончана[59], а из окон все так же открывается вид на море. Впервые сюда приехав, мы с Квентином взяли огромный пакет чипсов с уксусом и сели снаружи, чтобы наблюдать за движением паромов.

– Я в восторге от здешних пейзажей, – сказал Кью. – Есть на свете такие места, а мы живем в Лондоне.

– А что с Лондоном-то не так? – Я бросила в Квентина чипсинкой, и он широко улыбнулся.

– Ничего. Но скажи: неужели ты не променяла бы Северную линию вот на это? – Небо в полосах лососевого цвета. Я слышу собственное дыхание, которое в Лондоне уловить невозможно. Такая тишина почти нервирует.

– Квентин, я никогда и ни на что не променяю Лондон.

Но я оказалась неправа. Очень странно: я чувствую себя ближе к Квентину здесь, чем даже в кровати, которую мы делили столько лет, но, возможно, какую-то роль в этом играет простота воспоминаний. Извлекать из памяти прошлое утомительно. Не все воспоминания даются легко.

Внутри все те же простые деревянные столы и стулья. Их оттерли дочиста, в воздухе стоит соленый запах масла и жареной рыбы. Треска горячая и разваливается на кусочки, корочка у нее хрустящая. Я сижу у окна и представляю, будто место напротив занято не мужем, а ребенком. Ребенком, который унаследовал мое плохое зрение и маленькие уши. Представляю, как натягиваю форменный школьный

На сей раз я жду Сэмюэля снаружи отеля. Когда мы трогаемся с места, он спрашивает, чем я занималась, но при упоминании визита к «Саммерленду» его желваки едва заметно напрягаются, поэтому я меняю тему и спрашиваю, как поживает его жена.

– А-а, – говорит Сэмюэль, – у нее все отлично.

Больше мы на протяжении поездки не разговариваем. Однако, прежде чем выйти из такси, я замираю, взявшись за ручку двери.

– Сочувствую, если вы кого-то потеряли. Я имею в виду, в пожаре. Я знаю, каково… В любом случае, соболезную.

Сэмюэль коротко кивает.

– Холодно сегодня опять. Закутайтесь там.

Я подгадала время прибытия в «Соколиное гнездо» так, чтобы немного побыть наедине с работами мужа. А еще я надеюсь извиниться перед Дарлой Кинг. Когда она готовила этот семинар, вкладывая в него время, силы и, вероятно, собственные средства, успех, скорее всего, представлялся ей в виде раскупленных билетов, общения с единомышленниками и любителями искусства, фотосессий с виновником события. Она не рассчитывала, что последний покончит жизнь самоубийством или что его жена заявится сюда и, как старая карга, начнет оскорблять посетителей направо и налево. Меньшее, что я могу сделать, это принести ей стыдливые извинения. Однако мой план срывается: женщина на ресепшен сообщает, что Дарла еще не спустилась и на выставку пока не попасть. Она указывает мне на бежевое кресло в углу и предлагает подождать.

– Но… – звучит так, будто мои слова зажаты в тисках, – но мне нужно… Нужно туда попасть.

– И вы попадете, – бодро отвечает мне администратор. – Через часик или около того.

– Я… Вы не понимаете…

– Все хорошо, Стефани, – говорит Дарла. Она возникла из ниоткуда, словно ангел, облаченный в лучшее, что можно купить в «Маркс и Спенсер». – Я как раз туда иду. Составите мне компанию, миссис Морроу?

– Езенва-Морроу. – Рефлекс, переживший Квентина.

– Да. Пойдемте?

Новые фотографии. Некоторые я уже видела – трио черно-белых снимков, на которых Кью запечатлел малышей-близнецов в разных настроениях. Квентин сфотографировал детей так, что понять, кто из них где, почти невозможно – крупные планы лиц, отпечатки крошечных ступней, огорченно поникшие спинки. Помню, Кью говорил, мол, родители были благодарны ему за этот подход – сами они не задумывались о последствиях того, что их детей запечатлят на века и что эти фотографии будут разглядывать незнакомцы, но Кью позаботился о безопасности и анонимности малышей. Есть еще серия снимков, сделанных у выхода из приемного отделения скорой помощи. Ее я вижу впервые. Кью даже не делал попыток показать мне эти фотографии.

– Поймите, что мы – никто из нас – не имели в виду ничего плохого, – говорит Дарла, резко возвращая меня обратно в «Соколиное гнездо». – У вашего мужа был редкий, уникальный талант. Мы восхищались им и его работами.

– Нет, я… Я приехала, чтобы извиниться. Мне стоило… Просто услышать о Квентине… Его смерть стала… Простите, что испортила день.

– «Испортила» – это громко сказано. Вы определенно сделали его интереснее. – Дарла улыбается. Она не обязана проявлять снисходительность, и все же… – Могу представить, что человеку, который близко знал Квентина, все это может показаться немного, ну, жутковатым?

– Мало кто из женщин задумывается над тем, что у их мужа могут быть фанаты, понимаете? – Я поворачиваюсь к фотографиям приемного отделения. – Странно слышать, когда его так обсуждают. Когда так обсуждают меня.

– Слава – чудна2я штука, противоречивый феномен.

Слава? Я хмурюсь. Кью еле научился делать мне пробор и наносить масло на кожу головы. Он никак не мог усвоить, что забрызганное зубной пастой зеркало в ванной нужно оттереть. В отношениях Квентин звезд с неба не хватал, но за пределами моей жизни, за пределами нашей семьи, он постепенно становился звездой, его замечали.

– Интересно, что он сам бы чувствовал на этот счет.

– Думаете, ему было бы не по себе?

Кью, как и все невероятно красивые люди, сознавал свою привлекательность. Иначе и быть не могло. Именно на нее реагировали и ее обсуждали те, кто его встречал. И по этой самой причине Кью ненавидел это свое качество. Он боялся, что мир таким его и запомнит – красавчиком без начинки. Он хотел быть чем-то большим, не просто хорошеньким барчуком, и провел немало времени, пытаясь отдалиться от жизни, которая его таковым сделала. Чаще всего я обесценивала эти страхи, поскольку все мы привыкли считать, что привлекательные люди не имеют права рассуждать о тяготах жизни. Куда больше я была озабочена мыслью, часто посещающей партнеров красивых людей: что в какой-то момент произошла ошибка и наступит день, когда случайно доставшуюся вам любовь отнимут и отдадут тому, кто больше ее заслуживает. Кью сворачивался рядом клубочком и убеждал, что никуда не денется, но я никогда до конца ему не верила. И, судя по всему, не зря. Королева ненужных побед. Я стою здесь, в превращенной в выставочный зал оранжерее ресторана при отеле в Порт-Ирине, и общаюсь с человеком, который понимал мощь работ моего мужа. Вот оно, его наследие, то, что обессмертило Квентина, и да, это красиво – но не только.Котик, ты добился чего хотел,думаю я. И утираю глаза рукавом.

– Сомневаюсь, что он поверил бы в происходящее, – говорю я Дарле. – Всякий раз, когда я делала ему комплимент, он, как белка, зарывал его куда-то поглубже в себя, чтобы насладиться им позже. Хотелось бы, чтобы он все это увидел. Чтобы он увидел свое «потом».

Дарла показывает на снимки, которые мы разглядываем.

– Что вы здесь видите?

На серии про скорую помощь изображены подсвеченные двери приемного отделения. На первой фотографии возле них стоит мужчина: лицо спрятано в ладонях, пальцы – в стоящих торчком седеющих волосах. Выражения лица не разобрать, но понятно, что он сильно страдает. Кью запечатлел смятую одежду, поблескивающие слезы на щеках. На другом снимке женщина в кресле-каталке. На земле рядом с ней новорожденный в автолюльке, но глаза женщины закрыты, губы сжаты в тонкую линию. Еще одно фото – скамья рядом с дверьми, на которой сидит девушка в медицинской униформе. Голова запрокинута, затылок на спинке скамьи. Изгиб ее туловища не примешь за расслабленную позу; так не сидит человек, который наслаждается пятиминутным перерывом.

– Ни в одной нет радости. – Произнося эти слова,

Как отметили многие, работа и правда давалась Квентину без всяких усилий, и я не могу провести параллель между талантом к изобразительному искусству и способностью облекать мысли в слова, но, думаю, я заслуживала шанса их услышать. Не хочется умалять факт, что ему, вероятно, сложно было рассказать об этом вслух, – но это ведь была я. И я заслуживала возможность ему помочь. Но Квентин мне в ней отказал. Я закрываю глаза и испытываю новое чувство, которое устроилось у меня в груди на месте вины.Злость.

По пути обратно в Дуглас, столицу острова, мой аппетит ушел в спячку, и поначалу в своем резком пробуждении от сна я виню голод. Живот сводит – ему явно невдомек, почему его потчуют только чувством вины, а не обедом. Или ужином, если уж на то пошло. Однако, когда я открываю глаза и тусклая комната приходит в фокус, я понимаю, что истинный нарушитель сна – это тихое жужжание телефона под рукой. Глория. Несколько пропущенных звонков.

– Гло? – хрипло отвечаю я. С сестрой я не общалась с тех пор, как приехала сюда, но она все равно была рядом – ее слова о неспособности Квентина оставить записку крепко засели у меня в голове. Однако я все равно невольно защищаю его, несмотря даже на новообретенную злость.

– Я понимаю, что на собственную жизнь тебе уже насрать, но обязательно ли тащить в клоаку и нас? Ты можешь хоть на секундочку подумать о ком-то, кроме себя? О родителях, например?

Она шипит. Глория не из тех, кто шипит. Вверх по хребту ползет холодок и клубком сворачивается у меня в волосах.

– Гло, что случилось?

– Квентин оставил тебе записку для Аспен?

Глория так разошлась, что даже по моему голосу не слышит, как у меня в жилах стынет кровь.

– Что? Нет. Нет! Гло, ты же знаешь, не было никаких записок. Ни для меня. Ни для нее. Ни для кого. – Не сдержавшись, я добавляю: – Ты и сама на эту тему выступила. Я не могу больше это повторять Аспен.

– Ты уверена? – Идиотский вопрос. Не объяснившись, Кью подвел меня новым, особенным образом. Я не раз жаловалась на это, всхлипывая у Глории на груди после смерти Квентина. К тому же соврать Гло невозможно. Она – Ахилл, правда – Гектор.

– Ты спрашиваешь, неврули я тебе, что мой покойный муж не оставил мне предсмертную записку? Ты под наркотой, что ли?

– Аты? Думаешь, можешь просто взять и исчезнуть, и Аспен угомонится сама по себе? Она обвинила Ма с папой в сокрытии прощальной записки от Квентина, а тебя – в похищении ее нерожденного внука. Как будто это не идиотизм. Как будто Ма и папа знают, с чего вдруг твой муж так поступил. – Я вздрагиваю, когда Глория выплевывает слово «муж» как ругательство, проклятие.

– Она – что?ЧтоАспен сделала?

– Все ты слышала. Тебя не посещала мысль, что от твоего побега она может слететь с катушек? Она готова связать тебя по рукам и ногам, увезти на заднем сиденье «астон-мартина» и запереть у себя в подвале, а потом скормить тебе твои же пальцы. Но поскольку этот вариант невозможен, она грозится, что постарается признать тебя недееспособной, как только ты вернешься в Лондон. Ты понимаешь, что это значит? Для тебя! Для ребенка, который растет у тебя внутри!

Слова застревают у меня в горле.

– Ева?Ученна?– Гло называет меня моим именем на игбо.

– Она… Она хочет отнять у меня ребенка? – Я знаю, что так оно и есть. Гло именно это и сказала.

– В данной ситуации мы сошлемся на неосведомленность, Ева, но ты должна вернуться домой. Должна помочь нам с этим справиться. Я – твой единственный адвокат, а у Аспен их целая армия.

– Почему Ма с папой ничего не сказали?

– Да потому что ты на звонки не отвечаешь! – Я слышу, как Глория швыряется вещами. – И они, как всегда, хотят тебя уберечь. Ты обязана вернуться домой. Сейчас же.

– Сейчас, когда Аспен почуяла запах крови? Ты, наверное, издеваешься.

Глория взрывается, осыпает стены кабинета шрапнелью, и часть поражающих элементов направляет в сторону Ирландского моря.

– ХВАТИТ! Я умываю руки. Пока не вернешься, ничего больше не буду делать. Бронируй билеты. Немедленно. – Гло бросает трубку, а я жду, когда снова смогу вдохнуть.

Мой план с самого начала был небезупречен. Как старая мебель, которую вы находите в глубине антикварного магазина и думаете: «Вполне ничего». Но принеся ее домой и внимательно осмотрев, замечаете трещины и сколы – дефекты, которые не устранить при помощи шпатлевки и правильно подобранной краски. На столике у окна все еще стоит мой открытый макбук. Если разбудить его, на экране покажется страница риелторского справочника. На записных листочках с логотипом отеля нацарапаны номера агентов по недвижимости. Я нашла три дома и собиралась посмотреть их в ближайшие дни. Но не посмотрю. Глория не проявила понимания. Не повела себя как задерганная, но любящая старшая сестра. Она повела себя как истеричка, и причиной ее злости оказалась я. Ма всегда говорит, что я и есть архитектор собственного несчастья, но на сей раз я постаралась на славу и наградила горестями всех родных.

Раньше мне удавалось отделять Аспен от своей семьи.Я ей не нравлюсь,сообщила я родителям после первой нашей встречи, в ответ на что Ма велела мне не глупить («Что? Inà-àkakwu akakwù![60]»), а папа заявил, мол, такое попросту невозможно («Моя дочь? Enweghi ike![61]»), но вскоре их неверие сменилось тихой оторопью, поскольку я раз за разом доказывала, что права. «O nà-ayì ala. Onye nzuzu»[62], – бормотала Ма себе под нос, разминая в кухне ямс. «Это моя-то дочь ей не по нраву? Так и забудем про нее». Потом мы просто перестали обсуждать Аспен. Ее призрак сопровождал нас в дни рождения и рождественские праздники. Ма, как гордая игбо, не стала

Здесь, на острове, у ярости Аспен нет того же эффекта. Все ее официальные номера телефонов уже заблокированы, и гордость вынуждает свекровь звонить с личного, но она так и не получает ответа. Бешенству Аспен приходится проделать долгий путь, и оно теряет накал. И Гло не права: мой план сработал. Сработал для меня. Теперь Лондон – это место, где умер Квентин, где маршруты моих перемещений в каком-то смысле диктует его мать. Я все еще могу позвонить тем агентам по недвижимости, подыскать себе домик с видом на море. Могу поселиться здесь: отращивать живот, красить стены, собирать мебель для детской, а Аспен пускай себе злится на тех, кого я оставила дома. Умею отравить всем существование. Ева из Прежней Жизни не смогла бы с таким смириться – но Ева из Прежней Жизни умерла вместе с Кью.

Я делаю глубокий вдох и прошу Сири позвонить Ма.

Не проходит и гудка, как Ма отвечает; я жду, пока она перестанет кричать, и только потом робко здороваюсь.

– Где ты? – вопит она.

Значит, Гло им не сказала. Выдай она мое местонахождение, Ма примчалась бы сюда на ближайшем рейсе, разругавшись в пух и прах с охраной аэропорта. Моя мать – гениальный ученый и в то же время женщина, которая никак не может уяснить, почему ножницы нельзя провозить в ручной клади. И все-таки я решаюсь сказать ей правду.

– На острове Мэн.

– ЧТО ТАМ НА ОСТРОВЕ МЭН? – Ма вопит громче на децибел-другой, чтобы до меня точно дошло, как сильно я испортила ей всю обедню.

Проблема скорее в том, чего – вернее, кого – здесь нет.

– Как ты? – спрашиваю я, пытаясь помешать Ма сорваться в истерику.

– Как я? – переспрашивает она так, будто я совсем сдурела. – О bu onye ara?[63] Ты бесследно исчезаешь и теперь спрашиваешь, как я? Я… Пообщайся с отцом.

– Ева, – говорит папа. Он спокойнее, но явно прилагает усилия, чтобы скрыть напряженность в голосе.

– Я не то чтобы «бесследно» исчезла, – бурчу я.

– Ева, – повторяет папа, – нужно было обсудить это с нами до отъезда.

– НАПОМНИ ЕЙ, ЧТО ОНА БЕРЕМЕННА.

– Твоя мама…

– И ЧТО ТАМ НЕКОМУ ЗА НЕЙ ПРИСМОТРЕТЬ! – Для Ма как для матери оскорбительно, что я умчалась куда-то и пренебрегла ее заботой.

– Пожалуйста, постарайся понять, что мы волнуемся, – продолжает папа, когда мамины крики затихают.

– Я знаю. Простите. Мне нужна была передышка, каникулы. – Я не упоминаю Аспен.

– Ты взяла с собой Библию? – Ма снова берет трубку.

– У меня есть приложение с Библией на телефоне.

Ма сопит уже не так яростно.

– Когда ты вернешься домой? – спрашивает папа. Я представляю, как они вдвоем прильнули к динамику мобильного и вслушиваются в мой голос. В минуты сильного стресса родители всегда забывают о существовании громкой связи.

– Пока не знаю. Через пару недель. Наверное, – вру я.

– НЕДЕЛЬ?

– Давайте помолимся. – Папа покрывает меня метафорической кровью Христа, а когда он заканчивает, Ма перехватывает трубку и принимается воодушевленно возносить защитные молитвы, направляя всевозможных вредителей ко вратам ада.

Я говорю родителям, что люблю их. Прошу их о понимании. Обещаю звонить. Они стараются, но все равно не могут меня понять, и нити, связывающие поколения, натягиваются до предела.

– Мы тоже тебя любим, – говорит папа. – Позвони сестре. Она расстроена.

Генриетта пылесосит.

– Ноги! – кричит она мне, и я задираю ступни, чтобы она могла там пройтись.

Шторы отдернуты. Сегодня дождит, небо затянуто пеленой. Телефон полон непрочитанных сообщений от Глории. Вот уж не думала, что наступит день, когда я отключу уведомления о сообщениях от сестры, но этот год продолжает преподносить мне сюрпризы.

– Эй, – окликает Генриетта; повернувшись, я вижу у нее в руках три бутылочки. – Новые шампуни привезли – лаванда с ромашкой, жимолость и роза или жасмин с алоэ? Хочешь все три?

– А? Хорошо. Да. Спасибо, Генриетта.

– Можешь хотя бы изобразить радость, ласточка? Это самый светлый момент моего рабочего дня.

– Простите. – Я закрываю макбук и пересчитываю клеточки на носках Кью, которые сейчас на мне.

– Не обижайся, милочка, но ты самый печальный человек, которого я знаю. Я, конечно, нечасто с гостями общаюсь, но на улыбку развести умею. Особенно когда речь о новом шампуне. Эй, это же просто шутка… почти. – Генриетта выдергивает бумажный платочек из новой упаковки, которую только поставила на тумбочку, и протягивает его мне. – Опять слезы. Куда подевалась вся твоя радость?

И правда – куда? Я утираю лицо. Похоже, я произвожу то еще впечатление.

– Простите. Вся жизнь кувырком, и мне, кажется, пора домой. Обратно в Лондон.

– Ага. Я бы, наверное, тоже рыдала, если бы мне пришлось туда вернуться. – Генриетта встречается со мной взглядом и широко улыбается.

Я усмехаюсь в свой бумажный платочек.

– Вряд ли дома так уж плохо, а? – Генриетта относит шампунь в ванную и начинает протирать мебель полирующим средством с лимонным ароматом.

– Все сложно.

– Сложнее, чем торчать здесь одной на сносях? – Она замечает мое выражение. – Прости, ласточка. Я ничего дурного не имела в виду.

– Нет, вы правы. Я думала, может быть, справлюсь сама. Здесь.

– Того парня, что этот камушек тебе подарил, больше рядом нет? – Генриетта кивает на мое обручальное кольцо.

Я качаю головой.

– Ну, может, ты и правда справишься. Все эти ночные кормления, срыгивания, и дети иногда какаются с такой силой, аж до макушки долетает. А еще бывают колики и странная сыпь, невозможно сходить в душ или поспать, если ребенок не спит. А еще надо дом найти, и работу, и за продуктами ходить, даже когда лодыжки отекают так, что становятся втрое толще обычного. – Генриетта на секунду прекращает работу и бросает на меня многозначительный взгляд.

– Ясно. Толку от меня будет мало.

– Будет-будет. Но никто не ввязывается в это в одиночку, если только совсем не прижмет.

Несколько недель назад я не могла добраться до ванной без посторонней помощи. Каждую ночь засыпала под звук маминых молитв. Просыпалась и видела Нейта или Би. Меня поддерживали, не прикасаясь ко мне, когда я в этом нуждалась. А иногда чьи-то крепкие руки

Я бронирую обратные билеты с вылетом через два дня. Укладываю в чемодан скудный набор одежды и банных принадлежностей. Удаляю из истории браузера следы посещения риелторских сайтов. Визитку Сэмюэля и брошюру с семинара прячу под одной из футболок Кью. Заказываю для Генриетты самый дорогой крем для рук, какой способна найти, и оплачиваю срочную доставку. Кладу сто фунтов наличными в конверт и пишу на нем ее имя.

Звонок телефона выдергивает меня из беспокойного сна, полного сновидений, которых я не помню. Это Би, и ее голос пробивается мне в ухо сквозь шум, что царит вокруг нее. Я не сразу понимаю, что она говорит. Тра-та-та, тра-та-таздесь, тра-та-та, не знаю,тра-та-та.

– Что ты там говоришь, Би? – Я зеваю в телефон.

– Я говорю: я здесь, и я не знаю, где ты. Блин, как холодно.

– В смысле? – На том конце линии опять фоновый шум. Я кричу в полутьму комнаты, прилагаю все силы, чтобы меня расслышали в хаосе. – Би? Би? В каком смысле – ты здесь? Где ты?

– Детка? Ты меня слышишь? Ева!

– Би, что происходит? Где ты?

– Я в этом сраном аэропорту, и такси тут нет вообще.

– Где ты?

– На острове Мэн, детка. Ты ведь мне сообщение прислала. Потом позвонила Глория, ну и дальше сама понимаешь. Как там твой отель называется? Похоже, мне придется пешком идти, но рано или поздно я до тебя доберусь.

– Ты здесь? Прямо на острове Мэн?

– Клянусь тебе, я только что это и сказала.

Я вскакиваю с места и начинаю рыться в только что собранном чемодане. Диктую Би номер Сэмюэля и говорю, что я в «Сефтоне». Повторяю это дважды, потому что сигнал то и дело пропадает.

– Отлично. Дай мне минут пять, ну или десять. Я тебе перезвоню.

Десять минут превращаются в двадцать, потом в тридцать, и, когда уже я начинаю сходить с ума, звонит телефон. Не мобильный, а гостиничный.

– Ева, детка, будь добра, спустись на ресепшен? Местный комендант не желает говорить, в каком ты номере, а я не хочу бродить по коридорам и звать тебя. Здесь прямо как в фильме «Прочь»[64]. Да-да, она уже идет. Я тебя жду, детка.

Двери лифта открываются, меня трясет, но я вижу Би – она отряхивает коралловые джинсы и одергивает укороченное худи. На ней очки в крупной оправе и новый парик – буйство медных кудрей. Заметив меня, она указывает в мою сторону и закидывает на плечо синюю дорожную сумку «Малбери». Би снимает очки и заключает меня в объятия, и я отмечаю, что, несмотря на слезы и ночной перелет, тушь у нее не растеклась. Поднявшись ко мне в номер, Би обводит взглядом мою островную жизнь, молча впитывает зрелище, а затем, плюхнувшись на постель, потягивается.

– Глория сомневалась, что ты купишь билет, – говорит она. – Даже после того, как я показала ей твое сообщение. Она сама собиралась прилететь и приволочь тебя домой за шкирку, но я пообещала съездить. Когда мы обратно?

– Завтра. – Я смотрю на полоску голого живота, что виднеется над поясом ее джинсов. Вальяжная в любой обстановке, Би расстегивает верхнюю пуговицу.

– Так скоро? Окей, тогда я, пожалуй, забронирую себе билет. – Би поправляет кольцо в носу, зевает. Я передаю ей макбук, и она делает что нужно. – Еда. Скажи, здесь хоть нормальный английский завтрак подают?

Я веду подругу в ресторан и улыбаюсь, потому что сегодня мой последний шанс попугать местных едоков. Би заказывает английский завтрак и подмигивает официанту, когда тот спрашивает, в каком виде она предпочитает яйца. Она снова потягивается, достает помаду «Пэт Макграт» и двумя легкими движениями подкрашивает губы, глядясь в столовую ложку как в зеркало. Я всегда завидовала той легкости, с которой Би идет по жизни: словно прочие земляне – всего лишь незначительные помехи на ее пути или вообще не существуют. Окружающие пялятся, и Би поначалу не замечает внимания, которое мы привлекаем. Но когда это все-таки случается, подруга с изумленным видом поворачивается ко мне.

– Детка, все здесь смотрят на тебя так, будто ты вот-вот начнешь нюхать кокс прямо с салфеток. Так все это время было? Хочешь, я пойду им морды начищу?

Я пожимаю плечами.

– Ну, видок у меня сейчас точно далек от нормального.

– Тут не поспоришь. Но они могли бы хоть так откровенно не глазеть? Срань господня. – Би вонзает вилку в колбаску, ловит взгляд мужчины из ближайшей пялящейся на нас парочки и медленно обхватывает колбаску губами. Бедный мужик давится кофе и сплевывает его обратно в чашку. Не каждый день видишь, как миниатюрная секс-бомба имитирует минет с помощью сосиски, поданной к завтраку. Жена кидает в него салфетку и пригвождает Би взглядом, который устрашил бы кого угодно – но только не ту, кому нет ни малейшего дела до окружающих.

Я чувствую, как потихоньку оттаиваю. Такой эффект на меня оказывает Би. Я перегибаюсь через стол и целую ее в щеку.

Вернувшись в номер, Би снимает обувь и изучает свой педикюр. Затем роется у себя в сумке, вручает мне два свертка и поясняет: они дожидались меня на ресепшен, но Би отдали их только после того, как я спустилась и подтвердила, что она моя гостья.

– К тебе сюда уже посылки носят? Ты и впрямь не хотела возвращаться, да?

Би как сгусток энергии: то стоит и смотрит в окно, то, секунду спустя, прыгает на кровати. Она раздевается по пути в ванную, оставляя за собой на полу след из одежды. Би зовет меня посидеть рядом, пока она принимает душ, поэтому я устраиваюсь на закрытом унитазе и молчу, а подруга тем временем рассказывает мне последние сплетни с работы и как Нейт преуспевает в «Своем круге».

Мы приходим на ранний ужин в «Порт Джек Чиппи» и на обратном пути в отель покупаем мороженое у той же девицы – у нее на лице написано «Вас тут что, двое?». Перед тем как зайти внутрь, Би тащит меня через дорогу посмотреть закат, ее язык оставляет выемки на венчике мороженого в вафельном рожке.

– Ладно, пожалуй, я понимаю, – говорит она, глядя, как солнце отвешивает небу оранжевый фингал.

– Что понимаешь?

– Почему тебе захотелось здесь остаться. Тут очень спокойно. В Лондоне так не бывает. – Би ловко прячет выбившийся локон обратно под шапку. – Такое чувство, будто мои синапсы хорошенько накурились или что-то типа того.

– Угу. Только вас здесь нет.

– Неужели ты по нам соскучилась? – Би ставит мне на нос кляксу мороженого, я смеюсь, но это почти больно.

– Спрашиваешь! Конечно, соскучилась.

Би смотрит на меня. Таким же взглядом она смотрела на меня в «Своем круге», когда пыталась понять, что я такое, – и сейчас, видимо, вознамерилась заглянуть мне в душу.

– Хм-м.

– Что?

Би хрустит кончиком рожка и берет меня под руку.

– Пойдем обратно, а? Иначе у меня соски все эти слои одежды проткнут.

В отеле Би снова принимает душ, а потом мы устраиваемся в кровати и щелкаем каналами ТВ, не довольствуясь ни одним.

– Детка, – говорит Би, – позвонила бы ты брату.

У меня внутри все сжимается.

– У него все хорошо? Что-то случилось?

– У Нейта все нормально. Разве с ним бывает иначе? Но он по тебе скучает. И злится.

– На меня?

– Нет, не на тебя, дива. Глория рассказала, как Аспен приперлась домой к вашим родителям и устроила скандал из-за записки? – Сообщив мне эту информацию, Би умолкает, впитывает мой гнев, как кубик тофу в миске – маринад.

– Аспен к ним домой заявилась?

– Ей будто вожжа под хвост попала. Оставшись здесь, ты бы легко не отделалась. Ты же это понимаешь, да?

После смерти Кью моя жизнь превратилась в свод правил, навязанных мне другими людьми, и почти каждое из них попадает в категорию «Нельзя». Нельзя морить себя голодом, Ева. Нельзя перестать мыться, Ева. Нельзя тосковать всю жизнь, Ева. Нельзя просто взять и уехать, Ева. Я стала марионеткой, которую дергают и направляют чужие руки и чувства. До этого самого момента я не сознавала, как меня это бесит.

– Нет, не понимаю. Я смогла бы устроить здесь жизнь, – говорю я, и в голосе, словно бугорки гравия в асфальте, проступает досада.

– Серьезно? Потому что Аспен нашла бы тебя. Ты и сама это понимаешь. Можно подумать, она самолетом не сумеет воспользоваться. Хотя он ей, возможно, и не понадобится. Тяги ее праведного гнева хватит, чтобы облететь вокруг света. Дважды.

– Я бы как-нибудь справилась, – бросаю я в ответ. – Какого черта я должна добровольно возвращаться к женщине, которая преследует моих родителей?

– Ну, в идеале тебе даже не пришлось бы с ней встречаться. Аспид – страшная баба, но не непобедимая.

– Я не хочу это обсуждать. С меня хватит. – Я выключаю свет и отворачиваюсь от Би. Но мое горе циклично, поэтому через час я перебираюсь в кресло у окна и утыкаюсь лицом в согнутые колени. Так и сижу там, пока Би на ощупь не пересекает комнату и не садится передо мной на корточки.

– Ты не одна, детка. – Голос у подруги ласковый, и, проводив меня обратно в постель, она ложится рядом и обнимает меня со спины, несмотря на то, что роста в ней на восемь дюймов меньше. Я засыпаю, чувствуя аромат ее жасминового лосьона, который исходит от моей собственной кожи.

– Так, значит, это правда? – спрашивает у меня Генриетта следующим утром, когда я сталкиваюсь с ней в коридоре возле чужого номера. Долю секунды я чувствую себя преданной, так как по глупости забыла, что она сюда не только ради меня приходит. – Ты домой собралась?

– Да. Скоро выезжаем. – Би уже в лобби, дожидается Сэмюэля, и сложно сказать, не поднимет ли она переполох, если я надолго оставлю ее там одну.

– Ага, – говорит Генриетта. У нее в руках стопка маленьких полотенец.

– Ага, – эхом откликаюсь я. – Послушайте, я… Вы были так… Я не знаю, как бы…

Генриетта смеется и на мгновение заключает меня в объятия.

– Все у тебя будет хорошо, ласточка. Ты справишься. – Я отдаю ей крем для рук и конверт с чаевыми и вижу, как по лицу Генриетты пробегает целый набор эмоций. – Я-то хотела выпросить этот крем у Кева на день рождения. – Она утирает лицо одним из полотенец. – Иди, милая. Не застревай тут.

Я ухожу прочь по коридору и в самом конце оборачиваюсь. Генриетта машет мне на прощание и исчезает в чьем-то номере.

Я спускаюсь в лобби – Би вертит в руках темные очки.

– Ну наконец-то, – выдыхает она при виде меня. – Детка, умоляю тебя. Поедем уже.

Но снаружи я все равно останавливаюсь и застываю, разглядывая фасад отеля, пока Би, стиснув мою ладонь, не уводит меня к такси Сэмюэля.

– Вам, девчата, в аэропорт, значит? – спрашивает он, мы отвечаем утвердительно, Сэмюэль кивает, вот так незатейливо мое времяпрепровождение в «Сефтоне» подходит к концу.

Пока мы ждем посадку, Би отвечает на звонок по работе. Я вспоминаю о втором так и не распечатанном свертке и разворачиваю бурую бумагу. Внутри фотография восемь на десять дюймов. Приоткрытая дверь. Я тут же узнаю ее. Это дверь в нашу спальню. В глубине комнаты окно, которое было не способно удерживать тепло внутри, а холод снаружи, пока Кью не сдался и не заказал новые рамы и герметизацию – с условием, что все это не испортит «характер» дома. Солнечные лучи высвечивают ступню, свисающую с края кровати – нашей кровати. Эта ступня принадлежит мне. «Она». Так называется эта фотография. Я не знала о ее существовании. К фотографии прилагается записка, которую я перечитываю – раз, другой, третий.

Немало его работ сфокусировано на неприглядном, на изнанке человеческой души. Но на многих других в центре внимания чистое счастье и красота. Ваш муж умел видеть и то и другое. Дарла.

Я не могу отвести глаз от снимка. Руки трясутся, глаза затуманивают слезы, и моя ступня превращается в размытое пятно. Но я не могу оторвать взгляд.

– Что это? – Би снова рядом со мной и, сдвинув темные

– Ее сделал Кью. – Я шмыгаю носом. – Видимо, тоже выставляли на семинаре, но я ее там не видела. Организатор прислал.

– Это ты?

– Да. Я не подозревала о существовании этого снимка.

Би медленно выдыхает.

– Этот семинар. Был от него толк?

– Толк?

– Ну, ты типа почувствовала связь с Кью или что там?

Би не знает, что я пропустила большую часть семинара и почувствовала лишь навязчивую злость на мужа, которая у меня пока не стыкуется с чувством вины.

– Я просто чувствую себя потерянной, – говорю я, и у меня невольно вырывается всхлип. – Мне так его не хватает.

Би гладит меня по спине между лопатками.

– Конечно, не хватает. Но…

– Но что?

– Ничего. Забудь. Смотри, посадку объявили.

– Нет уж, скажи, что хотела сказать.

Би вздыхает, ворошит кудри.

– Просто… Мне всегда казалось, что Квентин эгоистичен – чисто по-мужски, знаешь? То есть он и был мужчиной, и потому у него имелся этот свойственный всем им изъян: как минимуминогдаони не видят дальше собственного носа. Потом я решила, что Кью, видимо, просто эгоист по характеру. Не знаю, может, это гены так обострились или еще что. Ты его любила, и вы были счастливы. Но чтобы воттак? Детка, я ненавижу его за эту выходку. Он что, не мог хоть намека оставить, что это не твоя вина?

Нас вызывают на посадку, я иду впереди Би, а моя спина выражает все, что я не могу передать словами. Я прижимаю фотографию Кью к груди. На сей раз, когда самолет мотает в турбулентности, я прячу руки под бедра и отворачиваюсь, когда лучшая подруга сама тянется ко мне.

Снова дома

– Хочешь, я извинюсь? – спрашивает Би несколько часов спустя – покинув самолет, мы заплатили бешеные деньги за такси и в полной тишине доехали до моего дома.

Я, хоть и в пальто, вся дрожу с момента прибытия в Лондон, и дело не в холоде. Я не смотрю на Би. Одно дело – когда я сама какой-то частичкой души ненавижу покойного мужа, но когда его ненавидят мои родные и лучшая подруга – это совсем другое. Как в случае с патриотом, который ругает туриста, критикующего его страну, мне и только мне позволено осуждать недостатки Квентина. Он ушел от меня, а не от них. У меня есть оправдание. А родным лучше сюда не соваться, ведь кроме семьи у меня больше никого нет (за исключением вгоняющего в панику нерожденного ребенка), и я не могу позволить себе возненавидеть и собственных близких.

– Нет, – отвечаю я Би. – Слово не воробей. И ты сказала, что думаешь.

– Окей, значит, ты со мной не разговариваешь?

– Не знаю, что ты хочешь от меня услышать, Би.

Нервное напряжение в исполнении Би выглядит так: она опускает взгляд, чуть подрагивающими пальцами заправляет выбившийся локон парика за ухо. Нужно хорошо ее знать, чтобы заметить эти жесты. Вы должны заслужить доверие, прежде чем она распахнет перед вами врата в свой мир и позволит сделать хоть шажочек внутрь. Но даже тогда вы будете видеть, как она борется сама с собой, как внутренне умирает всякий раз, когда вынуждена приоткрыть душу.

– Я не хочу, чтобы ты на меня злилась.

Би такая крошечная, и у нее такой усталый голос. Она за меня волнуется. Она бросила все, чтобы за мной прилететь. Я потуже затягиваю шарф.

– Но я злюсь, – говорю я подруге. – Злюсь на тебя.

– За что?

– Я имею полное право расстроиться, узнав, что ты ненавидишь моего мужа, Би. Это не запрещено. – В моем голосе слышен надлом. – Я не хочу, чтобы вы его ненавидели. Ему, наверное, очень хреново было. Но он любил меня, Би. Правда любил.

Я замечаю темные круги под глазами у Би. Небольшие синяки. Бессонные ночи, что вплавились в ее красоту. Из-за меня.

– Я знаю, что любил, детка. Прости. Я гиперопекающая овца. Пойми, все мы тоже тебя любим. И очень хреново сейчас тебе. Настолько хреново, что ты сбежала. – Би притягивает меня к себе.

– Я сбежала из-за Аспен.

– Больше ни слова на эту тему не скажу. – Подруга хлопает себя по карманам и находит сигареты. – Да ты и сама не захочешь больше от меня ничего слышать. Так что просто повторю: я тебя люблю. Мне плохо, когда тебе плохо.

– Раньше я была счастлива.

– Была. Но бывала и несчастна – еще до того, как он умер, детка. Потому что Аспен всегда вела себя как сука, а Кью всегда спускал ей это с рук. – Би закидывает на плечо сумку «Малбери», тычет пальцем в телефон.

Не успеваю я среагировать на это заявление-бомбу, как входная дверь распахивается и на улицу выскакивает Ма в бушлате Нейта.

– Ева-Ннади! – Мама хватает меня за руки, за лицо, приглаживает мне афро. Ловит мой взгляд. Оказавшись рядом с Ма, я чувствую, как напряжение медленно отпускает меня. – О no ebe a![65] – обернувшись, кричит она в дом.

– Ма. Привет. – Шарф заглушает мой голос, но Ма вновь стискивает мне руки и бросает взгляд через плечо.

– Белинда. Ты зайдешь? Я обед приготовила.

– Не сегодня, тетушка. Нужно кое-что по работе закончить. Я вам позвоню. – Би уходит, прежде чем Ма успевает затащить ее в дом. И вместо нее затаскивает внутрь меня.

Многое может измениться за семнадцать дней, но мои родные выглядят плюс-минус так же. Не зная их, вы бы обвели глазами сцену в кухне и ничего особенного не заметили. Папа – с бутылкой «Супермолта»[66], которую не выпускает из рук, даже когда подходит обняться; брат накладывает в тарелку рис джолоф из кастрюли на плите; Глория в легинсах и очках для чтения убирает в сторону рабочие документы. Ма снимает с меня пальто и шарф, подталкивает к столу, ставит передо мной тарелку. Вы не заметили бы, как натянуты их улыбки и какое облегчение проступает в папином голосе, когда он читает за столом молитву и благодарит Господа за мое возвращение в целости и сохранности. Вы могли бы пропустить, как упорно Нейт старается занять место у выхода из кухни – видимо, чтобы перехватить меня, если потребуется, – или как Глория постоянно переводит взгляд с еды на меня и обратно. Морщины на лбах углубились. Мешки под глазами потяжелели.

Я прожевываю плантаны и кладу вилку на стол.

– Хотелось бы, чтобы вы перестали пялиться на меня так, словно я вот-вот дам деру.

– А ты не

– Чего? Прекрати, Джуниор, – говорит папа.

– Нейт, вообще-то, дело говорит. В кои-то веки, – встревает Глория. Мы не общались с того самого телефонного разговора о записке, и физически она, может, и здесь, но совершенно этому не рада.

– У Евы были каникулы. Ты ведь чувствуешь себя отдохнувшей, дорогая? – Папа улыбается и отпивает из бутылки «Супермолта».

– Везет же некоторым, – цедит Глория.

– В чем твоя проблема, Гло? – Я поворачиваюсь к сестре, но она, не дрогнув, выдерживает мой взгляд.

– Когда ты планируешь свекрови позвонить? – спрашивает Глория.

– Гло, она же только вернулась. Она даже пос… в туалет еще не сходила. – Нейт ест рис ложкой[67]. Брат не меняется, и эта крупица нормальности утешает.

– Ага, больше поблажек для Евы. Никто из нас даже незнаком с Аспен, но давайте, конечно, и дальше защищать от нее Еву, как и все то время, что она шлялась по спа-курортам и отдыхала. – Гло отодвигает тарелку.

– Ах вот чем я, по-твоему, занималась? Ничего ты не понимаешь, Гло, так что почему бы тебе просто не…

– Да мне наплевать. Ты должна была быть здесь! Вот о чем речь!

– Kà o di no òfu[68]! – приказывает Ма. – Мои дети не будут лаяться как собаки, покуда я жива. Думаешь, я провела в муках четырнадцать часов, рожая тебя, Чимерика, чтобы сидеть тут и слушать, как ты кричишь? – Мама называет Гло ее именем на игбо, приправив его старым добрым нигерийским упреком, – значит, еще немного, и она встряхнет нас троих за шкирки, как в детстве, когда мы были ростом ей по колено.

– Давайте просто поужинаем? Гло, передай курицу, – просит Нейт.

Глория передает, а затем поднимается с места.

– Я не голодна. Поеду домой.

– Глория, biko[69]. Сядь. Доешь что в тарелке. Поговорим позже. – Морщина на лбу у папы превратилась в такое глубокое ущелье, что можно золото намывать.

– Извини, пап. – Глория обходит стол и целует его в щеку. – Ма, все очень вкусно. Просто я не могу здесь больше находиться.

Папа провожает Гло к выходу. Я не слышу, о чем они говорят, но к моменту, когда закрывается входная дверь и папа возвращается за стол, у всех, кроме Нейта, пропадает аппетит. Слышно только, как брат соскребает с тарелки остатки риса. В конце концов папа откашливается.

– У твоей сестры завтра сложный день, и она хочет успеть к детям до сна.

– Все нормально, пап. Гло меня сейчас ненавидит. И не только она. Прекрасный вышел бы дуэт.

– Никто никого в этой семье не ненавидит. Что еще за глупости такие? – Ма достает из шкафчика фольгу и заворачивает остатки ужина Глории, затем со вздохом садится на место.

– Ты же знаешь Гло, – Нейт откидывается на спинку стула. – Перебесится.

– Ага. Но ведь все вы с ней согласны. В глубине души считаете, что она права. – Молчание за столом служит подтверждением моих слов. – Схожу-ка я душ приму.

Сначала я плачу, потому что все на меня ополчились, чуть позже – потому что чувствовать себя беспомощной дурой обидно и стыдно, и виновата в этом я сама. Выйдя из ванной, я обнаруживаю в комнате Ма – она разбирает мой чемодан и складывает вещи стопками для стирки.

– Я уверена, что тебе уже лучше, – говорит мама.

Я, завернутая в полотенце, присаживаюсь на краешек кровати. Надо бы встать, найти и надеть трусы. Ноги не хотят слушаться.

– Тебе нужно выспаться. А я пойду отправлю все это в стирку.

– Ма, не надо мои вещи стирать. Я сама стирку запущу. Завтра. Завтра запущу.

– В Библии сказано: «Вечером водворяется плач, а на утро радость»[70]. Ты читала Библию, пока была в отъезде?

– Наверное, реже, чем стоило бы. Мне не хочется, чтобы ты жила с чувством, что за мной нужен глаз да глаз. Я взрослая. – Я смотрю на свои ступни на фоне знакомого паркета.

– Ты все еще мое дитя. Но Ева… – Ма молчит, пока я не перевожу на нее взгляд. – Больше так не исчезай. Ты беременна. Ты ведьвсе ещебеременна, Ученна? – Она ждет моего ответа затаив дыхание, с глазами на мокром месте.

Осторожность, с которой Ма возвращает нас к сцене, что развернулась в этой же комнате и вынудила меня сбежать от всех, сопротивление соблазну сделать аборт, о котором она несомненно молила Бога, – столь же весомые знаки ее любви, как и любые другие, что она выказывала прежде.

– Я все еще беременна, Ма, – отвечаю я.

Она крепко стискивает мою руку, затем сгребает в охапку мои вещи.

Мне хочется спросить: как она восприняла выходки Аспен? Мучает ли их с папой бессонница? Страшно ли им? Как на них повлияло мое отсутствие? Однако я держу язык за зубами, и мы с мамой смотрим друг на друга, пока Ма не разрывает зрительный контакт и не выходит из комнаты, чтобы я могла спокойно одеться.

Я лежу в темноте и слушаю, как Ма и папа готовятся ко сну в гостевой комнате, которая соседствует с моей спальней. То, что они проведут первую ночь после моего возвращения под одной крышей со мной, даже не обсуждалось, и теперь, уверившись, что я сплю (папа тихонько приоткрыл мою дверь и оставил щелку), родители переговариваются перед сном, как любая семейная пара. Каких-то пару месяцев назад и я была частью такой же семейной пары. Я знаю, каково это. Улавливаю я не все, но, услышав, как папа тихо напевает, переодеваясь в пижаму, а затем заговаривает с Ма, я словно возвращаюсь в детство.

– Она же вернулась, Нкечи, – говорит папа. – Давай постараемся жить дальше.

Жить дальше. Что за «дальше» меня ждет? Я поворачиваюсь набок. Впервые за несколько недель телефон молчит. Ни истеричных сообщений от Гло. Ни пропущенных звонков от Нейта и Би. Ни эмоционального шантажа от Ма. Лишь холодная чернота экрана без единого уведомления. У меня под подушкой «Она» – фотография Кью. Сегодня вечером я так долго ее разглядывала, что «Закат» на время стерся из памяти. Когда я по-дурацки подвернула лодыжку на лестнице станции Черинг-Кросс, Квентин закинул меня на закорки и понес домой на себе. Зная, что мы с Би идем ужинать, он звонил в ресторан и заранее заказывал для нас бутылку игристого. Помнил дату рождения каждого члена моей семьи. Начал изучать игбо, чтобы говорить на языке нашей родины, и сиял от гордости, когда папа хлопал его по плечу и хвалил «молодец вы, юноша» за любую неуклюжую попытку связать пару слов. Кью не жаловался, когда по

Шторы задернуты, слышно пение птиц, во рту – вкус витаминов для беременных, а через пару секунд – холодный кафель ванной под коленями, потому что от витаминов меня выворачивает. Смотрю на фотографию со ступней, пока зрение не начинает расплываться. Ни моря, ни фонтана в атриуме, ни Генриетты. В таком вот новом режиме проходит примерно неделя, и Нейт перестает заезжать ко мне сразу после работы, чтобы проверить, не сбежала ли я опять. Ма позволяет себе провести одну ночь в собственной кровати. Количество папиных звонков в течение дня значительно сокращается. Сообщения от Би не требуют ответов, но приходят как по расписанию. На работе дурдом, пишет она, из-за всяких бездельников приходится торчать в офисе допоздна. Глория звонит всем, кроме меня. Как-то раз я слышу ее голос у себя в доме. Наверх она не поднимается. У Аспен новый номер, и сообщений в голосовой почте становится все больше.

Мы – все мы – исполняем этот танец покаяния, обходя стороной то, что вынудило меня бежать из Лондона. Тщетно. Когда вы всеми силами пытаетесь избежать обсуждения какой-то темы, эти попытки становятся еще одной такой же темой. Мнение близких о Квентине висит ярмом у меня на шее.

Дни размечены передвижением теней по стенам и угасанием света в глазах родных. Видимо, грусть мне полагалось оставить на острове Мэн. Ожидаемого прогресса так и нет. Я вновь превзошла себя. Никто не предупреждает, что горевать – значит взвалить на себя ожидания окружающих. Вам надлежит скорбеть молча, с достоинством, не вызывая неловкости у близких. Я так не умею. Поэтому скорблю в голос.

Я задерживаюсь в ванной дольше необходимого, разглядывая в зеркале свое меняющееся тело – тело, которое, как и мои родные, решило, что с меня довольно воя и стенаний.

Проведя сорок пять минут в ванной за изучением самой себя, я выхожу и обнаруживаю, что Ма с папой ждут меня в комнате.

– Поди сюда и присядь, Ева, – говорит папа и отодвигается, освобождая для меня место. Я покорно сажусь, ведь это папа – он так редко о чем-то просит, что любая его просьба требует послушания, хотите вы того или нет. Он берет меня за руку. Мне будто снова пять лет, и папа помогает мне выбрать форму для школы, потому что Ма по уши в диссертации, а занятия начинаются через неделю. – Ты страдаешь, – говорит папа.

– Пап. Пожалуйста. Не нужно…

Он сжимает мою руку, ласково прищипывая подушечку большого пальца.

– Ты страдаешь, но пора попробовать найти выход из этих страданий. Помнишь, как в детстве ты научилась справляться с ночными кошмарами?

– Кажется, у меня не было другого выбора. Вы с Ма устали от того, что я посреди ночи приходила к вам в спальню и залезала в постель.

– Кажется, – говорит папа, – ты и сама тогда от этого устала. Ты научилась справляться со страхом. Помнишь, что говорится в Евангелии от Матфея, глава пятая, стих четвертый? Там сказано: блаженны плачущие, ибо они утешатся[71]. Я думаю, милая, что сама ты не сможешь обрести утешение.

– Я не… – Я сглатываю ком в горле. – Я не чувствую себя блаженной.

– Это не страшно, так поначалу бывает. Anyi hu ru gi n'anya[72], – напоминает мне папа. – Сказать тебе, что пора обратиться за помощью – это тоже проявление нашей любви. У мамы есть чудесные знакомые психотерапевты, которые…

Я поднимаю голову с папиного плеча.

– С каких это пор вы верите в психотерапию?

Я помню наставления потных пасторов, доносившиеся с амвона утром по воскресеньям: «Молитесь. С чем бы вы ни столкнулись, ответ на все – Бог. Людские советы не даруют вам спасения». Так нас растили. Когда маме с папой пришло письмо из МИДа с вопросом, на каком основании они находятся в Великобритании, они постились семь дней. Когда у дяди Осиначи на шее выросла опухоль и он отказался идти к врачу, папа созвал на групповую молитву столько людей, что дома еще неделю после воняло дезодорантами «Олд Спайс» и «Дэкс». Верующие возносили мольбы к Господу, чтобы тот избавил дядю от опухоли – или хотя бы от упрямства. Всякий раз, когда я приходила к родителям с проблемой, они добавляли ее к списку того, о чем нужно помолиться перед сном. И вот теперь меня убеждают обсудить проблемы с каким-то посторонним человеком, а не с Богом, и во рту пересыхает как в пустыне. Гляди-ка, Кью, ты подрываешь устои моих родителей. Кто бы мог подумать?

– Ты все смотришь на фотографию ноги, – добавляет Ма, вытаскивая снимок у меня из-под подушки. – Мне этого не понять. И ты не хочешь разговаривать с нами. Ты опять не хочешь есть. Вы с сестрой поругались. Ты даже Гая Фиерая не хочешь смотреть. Квентин совершил ужасный поступок. У тебя есть право горевать, но, shebi[73], жить-то ведь тоже надо? Ты перестала жить.

Жаль, в ответ на такое нельзя уползти под кровать.

– Его зовут ГайФиери,– бормочу я. Интересно, испытывал ли еще хоть кто-то на свете чувство, будто стыд облепил его со всех сторон толстым слоем и, чтобы выбраться, надо прорыть путь наружу.

– Ты просто выбери, – говорит папа, – с кем готова пообщаться. И мы все устроим.

Он берет с кровати небольшую стопку буклетов и кладет ее мне на колени. Мама заключает мое лицо в ладони и целует в лоб. Папа стискивает мои плечи, и, когда родители уходят, в комнате воцаряется тишина.

Разумеется, я никого не выбираю. Поскольку сейчас способна только бездействовать. Могу составить список того, что предпочла бы разговору с незнакомым человеком о моих чувствах. Например, вместо тампона засунуть в себя лимон, окунуть в уксус пальцы со свежими ранками от заусенцев, выскрести ложкой собственную селезенку, биться ногой об угол кровати по шестьдесят раз в день до конца жизни и прослушать все голосовые сообщения Аспен. Окружающим нельзя просто взять и решить, что мне нужно обратиться за психологической помощью, а потом ждать, что я повинуюсь. Я

– Еще буквально вчера мама с папой – нейрохирург и эндокринолог, на секундочку, – верили, что «нашими молитвами все наладится». С чего вдруг такая перемена? – спрашиваю я у сестры.

– У тебя есть варианты получше? – бросает Глория и отключается.

Я не жду, что кто-то меня поймет. Одиночество – вот что я чувствую. Огромное, необъятное, всепоглощающее одиночество, которое зародилось во мне на острове Мэн, а здесь расправило крылья. Каждый день я живу с ощущением, будто проснулась и обнаружила, что моя рука ночью отделилась и куда-то сбежала. Я задаюсь миллионом вопросов, пока меня не накрывает осознанием реальности. Выблевываю витамины для беременных и мечтаю, чтобы руки Кью гладили мою спину. Никто меня не понимает, поэтому я считаю, что имею полное право пялиться на собственную фотографию и пренебрегать мытьем.

Все это продолжается до тех пор, пока не звонит бабуля и не говорит: «Ева. Ozugo», для убедительности повторяя последнее слово. «Ozugo». Хватит.

Чиниере Езенва изобрела новый способ заплетать косы, открыла сеть престижных парикмахерских в Нневи[74], выучилась на акушерку и, видимо, заскучав, родила и воспитала на пару с мужем Очудо шестерых детей. Одним из них был Натаниэль Нвачукву Езенва – то бишь мой папа. Из всех моих бабушек и дедушек до сих пор здравствует только бабуля Чиниере. Она по-прежнему живет в доме, который муж выстроил для нее и детей, и дважды в год мы, внуки, получаем от нее бумажные письма в голубых конвертах, хотя тетя Грейс давно научила бабулю пользоваться электронной почтой и купила ей айфон, чтобы мы могли звонить ей в «Вотсап» или «Фейстайм» и смотреть, как она хмурится, сидя под деревьями манго у себя в саду.

С бабулей связаны воспоминания о том, как я чистила плантаны для жарки в кухне у нее дома, когда Ма с папой привезли нас в Нневи напомнить: наши корни – вовсе не в британской земле. У бабули были девчонки-помощницы по хозяйству, но жарить плантаны она не доверяла никому. Бабуля показала мне, как правильно снимать с них кожуру и под каким углом нарезать. Она напевала тихим голосом и дала мне попробовать пальмовое вино из своего стакана. Я завидовала кузинам, которые жили недалеко и могли частенько захаживать к ней в гости. Она гладила их по голове и благодарила, когда те приносили ей гостинцы или просто заглядывали напитаться умиротворением, которое она излучала и передала по наследству папе. В Англии я тосковала по ней, десятки раз перечитывала ее письма и все их сохранила.Читай книги, внушала мне бабуля, и добейся чего-нибудь в жизни.Когда у Гло была свадьба, бабуля приходила в себя после малярии, но ради моего бракосочетания она села на самолет в сопровождении трех тетушек и с почетного места наблюдала, как я обмениваюсь кольцами с Квентином.

– Он хорошо с тобой обращается? – спросила она меня тогда.

– Хорошо, nnenne, – ответила я, а бабуля кивнула мне и улыбнулась.

– Красивый он. Но не такой красивый, как твой дедушка.

Дедушка Очудо умер задолго до того, как у папы родилась я. У меня не было возможности сохранить воспоминания о нем, но есть фотография с застывшим папой на его похоронах. Как старший сын, папа должен был поддерживать всех остальных. И сам погоревать мог лишь в моменты, когда те, что рассчитывали на него, находили утешение у кого-то другого. Папа, по сути, был еще ребенком, когда его отец безвременно почил. Бабуля Чиниере знает, каково это – разглаживать прохладные простыни, на которых больше не спит твой любимый. Знает, каково это, когда будущее обращается в прах. Она все понимает.

Бабуля произносит свое «ozugo», ее голос вылетает из гостиной дома в Нневи и пересекает полмира, а я сажусь в кровати и прислушиваюсь к ней. Некоторые голоса становятся старческими, но только не голос моей бабули. Он звучит так же ясно, как в те дни, когда она зазывала нас домой с улицы.

– Твой отец говорит, ты больше не встаешь с постели.

– Просто мне очень грустно.

– Грусть – не повод перестать жить, моя дорогая.

– Я не знаю, как жить дальше.

– Восстань. Это не значит, что ты перестала его любить. Твой парень, он был вежлив, и я верю, что он тебя любил. Но, дитя мое, разве можно до конца жизни пролежать в кровати?

– Хотелось бы.

– Ты тоскуешь по нему. И всегда будешь тосковать. – На долю секунды бабулин голос надламывается. – Но твоя жизнь принадлежит не только тебе, когда есть люди, которые тебя любят. Думаю, ты и сама это понимаешь. – Так она напоминает мне, что родительство – это навсегда, без вариантов, особенно когда ваш преуспевающий взрослый сын жалуется, что его дочка потеряла интерес к жизни. Бабуля совершает этот звонок не только ради меня, но и ради папы.

– Я пошлю твоей матери горький лист. Когда он придет, позвони мне по видео, и я научу тебя варить из него самый вкусный суп. Он придаст сил и тебе, и твоему ребенку. И вот что, дитя мое…

– Да, nnenne?

– Молись и слушайся родителей.

– Хорошо, nnenne.

– По-моему, все они шарлатаны, – заявляю я Нейту и Би – мы провели час, изучая буклеты психологов. Это что-то вроде извращенной версии свидания вслепую: выбранный кандидат получит привилегию отмывать эмоциональную рвоту, которую я извергну на пол его кабинета.

– Ты придираешься. Есть как минимум два вполне приличных варианта, и если уж их советует Ма, значит, все не так плохо. – Нейт передает мне буклет Калисы Ферранте, члена Британской ассоциации психологов и психотерапевтов.

– Это не психолог. Это персонаж из «Игры престолов».

Брат цокает языком и закатывает глаза.

– Окей, детка, но тебе надо выбратьхоть кого-то,– напоминает она мне. Би сидит на полу моей комнаты, потому что я до сих пор не «восстала» и все так же провожу в кровати большую часть времени. Тише едешь. – Если тебе не симпатичен ни один из тех, кого предлагает мама, давай тогда поищем онлайн и выберем того, кто тебе реально понравится.

Когда я позвонила Би и попросила помочь с выбором подрядчика для психологической помощи, всю неловкость как ветром сдуло. Через час подруга уже была у меня.

– Вам всем настолько не терпится запихнуть меня в терапию? Распалились-то как.

– Я, кстати, знаю, почему ты так сопротивляешься, – говорит Нейт.

Я поворачиваюсь к нему.

– Да неужто,

– Ага, все понятно. Тебе страшно. Вот ты придешь и расскажешь кому-то о своих бедах – а что, если он тебе в ответ: «Ого, ты и правда ку-ку, неудивительно, что Кью свел счеты с жизнью»? Ты не хочешь услышать что-то подобное. Да и кто захочет? Но такого не случится, потому что это, блин, не твоя вина.

Тишину в комнате нарушает лишь возня Би – подруга залезает ко мне на кровать, и мы вместе молча пригвождаем Нейта взглядами.

– Что? – тушуется он. – Как хотите, в общем. Я-то знаю, что так оно и есть. – Брат выходит из комнаты, а мы с Би остаемся взирать друг на друга с отвисшими челюстями.

– Знает он, – наконец произносит она.

– Очевидно. – Поворошив буклеты, я тяжко вздыхаю. – Мне тут никто не нравится.

– Может, тебе для начала просто поболтать с ними? Ну, типа, просто поговорить, но с пользой для душевного здоровья.

– Да там и так ничего кроме разговоров не ожидается. Как думаешь, Аспен решилась бы на такое?

– Аспид? Пойти к психологу? Зачем, если она может просто зайти в даркнет и заказать там души шести сирот, чтобы напитать свою темную натуру?

– Аспен напитывает ее, угрожая мне и всем моим любимым людям.

Би сжимает мою коленку через одеяло.

– Ладно, детка, давай погуглим.

В конце концов я отвергаю все мамины варианты и соглашаюсь на групповую терапию в другом районе, где бываю редко и вряд ли встречу знакомых. Расспросы соседей – последнее, что мне нужно сейчас, когда с меня содрали эмоциональную кожу и все мои нервные окончания на виду. Ма с папой выслушивают эту новость и всеми силами стараются скрыть облегчение, Гло присылает эмодзи с большими пальцами – и все. Вечером накануне дня, когда мне предстоит отправиться в общественный центр района Хэммерсмит, я задыхаюсь от тревоги – так сильно, что когда Ма на следующее утро отдергивает шторы, мне по-прежнему не хватает воздуха. Ма улыбается с такой надеждой, что мой план отболтаться срывается еще до того, как я успеваю раскрыть рот. По пути в общественный центр я кручу в уме слова Нейта. Одно дело – когда в смерти Кью меня винит Аспен, столько сил убившая на то, чтобы навесить на меня ответственность за произошедшее, и совсем другое – когда кто-то, взглянув на ситуацию со стороны, подтверждает выводы свекрови насчет жизни, которую выстроили мы с Кью. И мне абсолютно нечем защищаться. Кью не оставил мне ничего, что я могла бы использовать в качестве доказательства своей правоты. Насколько сильна была его любовь, если он так и не смог впустить меня в душу и позволить разделить с ним его муки?

В коридорах общественного центра пахнет дешевым освежителем воздуха, антибактериальными средствами и старыми журналами. На информационных досках висят объявления о занятиях по мини-футболу, ярмарке искусств, сдаче квартиры-студии за девятьсот семьдесят пять фунтов в месяц (коммунальные услуги включены). Я бреду в сторону «Комнаты для досуга номер один», которую кто-то обозвал «Персиковой комнатой». На двери старая табличка с номером заклеена гигантским стикером с изображением фрукта.

Персиковая комната оправдывает свое название. Стены выкрашены в этот тошнотворный цвет, а от стандартного бежевого ковролина исходит столько статического электричества, что волосы на руках встают дыбом. Пластиковые стулья (тоже персиковые) расставлены кругом, и большинство из них занято разношерстной компанией таких же обездоленных. Я могла бы просто взять и уйти, купить большой комбо-обед в турецкой забегаловке, мимо которой прошла по пути сюда, и вернуться домой к моей кроватке и фотографии со ступней. Но, вспомнив о бабуле, сажусь на стул и жду. Нашего модератора зовут Барб. Она ростом под метр девяносто, у нее обесцвеченные концы волос и бюст, который может посоперничать даже с бюстом Глории. Барб сообщает, что она французская канадка и переехала в Лондон вслед за любимым.

– Если вам интересно, ушел ли от меня тот любимый, ответ на этот вопрос – да, – говорит Барб. – Но всего лишь к персоне по имени Саманта. – Она подмигивает и переплетает унизанные кольцами пальцы.

Формат у этих встреч простой. Барб молчит, а мы говорим. Правил не так уж много. Если мы будем относиться с уважением к остальным и любезно предупреждать о триггерах, прежде чем пуститься в рассказ о каком-то особенно травматичном опыте, можно изливать здесь столько боли, сколько заблагорассудится. У завсегдатаев с этим проблем нет, но те из нас, кто пока не освоился в Персиковой комнате, кто все еще привыкает к скорбной атмосфере этих встреч, почти не открывают рта. Единственное, что нас роднит, – это потеря, так себе повод для единения. Пришедшие сюда потеряли родителей, друзей, любимых, детей из-за самых разных причин, сломавших им жизни, но все здесь пытаются жить дальше. Я съеживаюсь.

– У меня такое чувство, что лучше не будет, – говорит рыжеволосая женщина. Она теребит носовой платок. – Каждый день я открываю глаза, но становится только хуже. Разве не должно в какой-то момент полегчать? Я так устала страдать. Мне хочется лучшей жизни.

Я слушаю, как эта бедная рыжеволосая женщина рассказывает, каково это – просыпаться каждый день, зная, что твоего трехлетнего сына забрала лейкемия. Женщина точно описывает все: опустошение, агонию, безумную надежду, что сын вдруг забежит в комнату и все станет как прежде. Я в пальто, но меня начинает знобить. Она здесь не одинока. Другие тоже потеряли любимых: кто-то умер от рака, кто-то в аварии, кто-то от старости. И только мой любимый покончил с собой. Если мне суждено было его потерять, почему не нашлось какой-то другой причины? Жестокая сторона суицида, причина, по которой самоубийство считается табу, – это вопросы, оставшиеся без ответов. Что могло бы удержать Кью? В какой момент мне стоило поступить иначе? Что со мной настолько не так, если муж не захотел жить ради меня?

– Бет, ты не больна. Не стоит описывать горе как болезнь, – вещает Барб авторитетным тоном. – У тебя есть право испытывать чувства, и эти чувства имеют право на выход. Со временем боль отступит, ведь именно так оно, время, и работает, но одна из главных проблем, когда горюешь и переживаешь потерю, это то, что многие думают, будто этот этап можно пропустить и вернуться к обыденности, словно эмоции не важны и не являются частью пути к этой самой «лучшей» жизни.

Бет плачет.

– Я по-прежнему слышу его по ночам. У сына была привычка: он болтал сам с собой после того, как мы укладывали его и выходили из комнаты. Я знаю, что его там

Возможно, дело в том, как плачет Бет, в тихих, сдавленных всхлипах, которые у нее вырываются. Или в мысли о том, как она лежит в темноте своей комнаты и прислушивается к своему маленькому сыну, которого больше нет, а рядом с ней негодует «Марк». Или в осознании, что, когда на мой дом опускается тишина, я тоже напрягаю слух в попытках различить голос Кью, но вместо этого слышу звонки его матери или перешептывание собственных родителей. А может, дело в том, что я ращу внутри себя человека, с которым, несомненно, придется вести куда более откровенные разговоры, чем допустимо здесь, человека, который будет задавать вопросы, а на них у меня нет ответов. Находиться в Персиковой комнате внезапно становится невыносимо. Я дожидаюсь, пока Бет договорит, но, когда кто-то по имени Абель начинает ужасно неторопливо рассказывать, как его девушка погибла в автомобильной аварии и он после этого просидел шесть дней на том месте, где ее машина вместо поворота вписалась в дерево, и до сих пор иногда сбегает из дома под предлогом поездки в супермаркет или прогулки и приходит туда посидеть, поскольку только так чувствует связь с ней, я встаю с места и, торопясь убраться отсюда как можно скорее, сбиваю пластиковые стаканы с апельсиновым соком со стола с напитками и закусками. Я жду, что Барб попытается остановить меня, но она занята – старается утихомирить всех остальных, шокированных моим уходом – драма в группе! Ноги несут меня мимо информационных досок и выводят наружу. Сердце манит обратно в Баттерси.

– А знаешь, – говорит мне бабуля через некоторое время, когда я упаковала свою ложь в хорошенькую обертку и презентовала родным, – твой папа и сам был готов умереть в тот день.

Бабуля звонит мне из сада, и, поскольку ни с кем другим я сейчас общаться не в силах, я радуюсь, видя на экране ее лицо на фоне рыжей земли и зеленой листвы. Она рассказывает, как хоронила мужа.

– Как это?

– По традиции игбо вдова должна остричь волосы – и не просто остричь, а обрить всю голову – мы называем это kpàcha isi[75]. Женщины пришли сюда сообщить мне об этом. Но твой отец – он мне запретил так делать. Пришлось напомнить ему, что ради Очудо я пошла бы на что угодно. И тогда он, твой отец, объяснил, что сам Очудо взял с него обещание, что он никому не позволит отнять у меня волосы. – Бабуля аккуратно выбирает слова, делает паузы после имени мужа – знак, что даже спустя столько лет ей все еще больно.

Я думаю о папе, который – тогда сам еще мальчишка – направил силу своего горя на защиту матери.

– Так ты их остригла? – спрашиваю я у бабули.

– Я сказала им, что onye m bù n'obì àrapu go m wèlu naba[76], мой любимый ушел от меня к смерти. Я была готова сделать, что положено. Но Очудо и так об этом знал. И позаботился о моей чести еще до того, как умер. Я не остригла волосы. – Плакать тихо не получается, и бабуля в телефоне произносит успокаивающее «ш-ш-ш, ш-ш-ш», которое и утешает, и печалит. – Я знаю, что это не то же самое, nke m[77]. Но ты попробуй.

Я захожу в кухню, где Ма раскатывает тесто для пирожков с мясом.

– Есть будешь? – спрашивает она, и я отвечаю кивком.

– Могу помочь.

Ма указывает перепачканным в муке пальцем на кастрюлю с фаршем, острым перцем, морковью и картошкой, что стоит на плите. Я приношу ее, и мы приступаем к делу: она вырезает из теста кружочек, а я кладу в середину ложку начинки. Пока мы работаем, Ма мурлычет под нос религиозные песни – саундтрек моего детства, жизни до появления в ней мертвых мужей и незапланированных беременностей. Я наблюдаю, как Ма ловко подворачивает тесто и прижимает края вилкой, как передает мне взбитое яйцо, чтобы смазать пирожки, а сама проверяет температуру в духовке. Все, что делает мама, исполнено любви. Я встаю и обнимаю ее со спины, мешая готовить.

– Ай! Ева, осторожно, ты что, хочешь меня в печку отправить? – Ма смеется и поворачивается, обнимает в ответ, стирает муку у меня со щеки. – Это группа поддержки тебе помогла, usom[78].

Я обнимаю ее еще крепче – не хочу ничего об этом говорить, чтобы не множить ложь. Не сейчас.

– Я сегодня с бабулей разговаривала.

– Да. Мама волнуется за тебя. Она послала нам горький лист.

– Она рассказала, что случилось, когда умер дедушка. Когда ей велели остричь волосы.

Ма принимается вытирать кухонный стол.

– Многие наши традиции я люблю – но только не эту. Моя мать обрила голову, когда умер мой папа. Никто из нас не сумел ее отговорить. – Мама моет руки, затем прикасается к моей щеке – ее пальцы все еще теплые от воды. – Когда умер Квентин, я переживала, что ты узнаешь об этом и тоже сострижешь волосы, – говорит она.

Вполне могу себе такое представить. Ничто не выразило бы мое горе так, как ритуальное обрезание волос.

Голос у мамы взволнованный.

– Я рада, что ты этого не сделала. Вряд ли ему бы такое понравилось.

Она упоминает Кью впервые с той ночи, когда я покинула Лондон.

Однажды мы расстались. Мы с Квентином. Я никому об этом не рассказывала. Это случилось внезапно, через пару месяцев после начала наших отношений, и застало меня врасплох – прямо как по учебнику. Еще вчера мы обсуждали совместное будущее, а сегодня он сообщает, что больше не может со мной встречаться.

Из фазы «шок» к фазе «убита горем» я перешла в рекордно короткий срок – расклеилась прямо посреди своей комнаты, сбросив чувство собственного достоинства, как футболку – всего-то несколько часов назад. Я рыдала. В голос. Вопрошала «почему?», а Кью просто стоял с равнодушным видом и в конце концов хмуро сообщил мне неудовлетворительное: «Я совершил ошибку». И ушел, прежде чем я сумела взять себя в руки и потребовать от него более вразумительного ответа.

Всем известно, что, когда вас бросает ваша первая любовь – перваянастоящая любовь, – вам положенорассыпаться на кусочки. Как прирожденный достигатор, в искусстве Личной Трагедии я преуспела – и поглядите на меня сейчас. Столько лет прошло, а я по-прежнему чемпионка

Все началось со старого доброго гриппа, который быстро перерос в бронхит, но, поскольку страданий на мою долю выпало явно недостаточно, в довершение всего у меня развилась бактериальная ангина. Я лежала в постели с температурой тридцать восемь, выкашливая сгустки вязкой желто-зеленой слизи и трясясь от озноба. Пропускала и лекции, и семинары. В конце концов пришлось отправить мою подругу Мари в аптеку за антибиотиками, на которые я возлагала большие надежды и молилась, чтобы таблетки принесли хоть какое-то облегчение. Ждать было тяжко, и я уснула в луже собственного пота, а проснувшись несколько часов спустя, обнаружила, что у моей постели сидит Квентин с пакетом лекарств в руках. Он окунул тряпочку в миску с водой, и, пока я силилась понять, дошло ли уже до галлюцинаций или он все же реален, Кью положил тряпочку мне на лоб и поднес к моим губам стакан с водой.

Мы долго молчали, но в конце концов я не выдержала – даже несмотря на свое ослабленное состояние.

– Что ты здесь делаешь? – прохрипела я со всей яростью, на какую способна женщина, переживающая предательство и три болезни сразу.

– Я… Я совершил ошибку, – насупившись, ответил Кью.

– Да, это я уже слышала.

– Нет, я… Ошибкой было уйти. Я не знаю, зачем я… Прости.

– Мне слишком плохо, чтобы слушать извинения. С чего ты взял, что я хочу тебя видеть?

– Ни с чего. – Выглядел Квентин так же паршиво, как я себя чувствовала. – Хочешь, уйду?

Я соврала ему – сказала, что хочу, и, утомившись от этого разговора, почти немедленно заснула. А когда проснулась, он снова был рядом.

– Я тебе суп принес, – сообщил Кью.

Так и повелось. Кью дежурил у моей постели, сидя на полу. Заставлял пить антибиотики. Сделал мне рисовый пудинг и, когда я не смогла его проглотить, купил еще супа и накормил меня им с ложечки. Квентин под диктовку набирал сообщения моим родителям, одалживал у друзей конспекты лекций и старательно переписывал, чтобы я могла воспользоваться ими после выздоровления.

Через десять дней симптомы пошли на спад, и я, усевшись в кровати, взялась за чтение «Дневника незначительного лица» Гроссмитов, потому что угроза остаться с «хвостами» была весьма реальна. Близились сроки сдачи эссе, и, поскольку задания мы получили еще в начале семестра, приемлемым основанием для поздней сдачи могла стать разве что Эбола. Одолев три страницы, я поняла, что шансы вовремя дочитать книгу и написать аргументированный, вдумчивый отзыв близятся к нулю. Я забила панику; вернувшийся с обеда Кью обнаружил меня в позе эмбриона, я что-то невнятно бормотала о двух с половиной тысячах слов, которые надо сдать через семьдесят два часа.

– Ева. – Он принес суп. – Что случилось?

– Я должна была окончить универ с отличием, – проговорила я.

– Ага… – Кью осторожно приблизился, не до конца понимая, к чему все идет.

– А потом этот грипп… ангина… мокрота…

– Ты решила, что не окончишь универ с отличием… – Квентин поставил суп на письменный стол, – …потому что заболела. На первом курсе. Когда достаточно просто получить «зачет»? – Ему было не понять ледяной ужас, охватывающий при мысли, что ты не лучшая, поскольку необходимость стать таковой тебе вбили в голову родители-африканцы. Кью начал разматывать шарф и лишь тогда заметил, в какой я панике. – Ох, блин. Эй. – Он сел рядом со мной и притянул мое по-прежнему безвольное тело к себе. – Еще не все потеряно.

Я всхлипнула ему в свитер.

– На-ка, держи, – сказал он через некоторое время. И протянул мне бумажный платочек. – Высморкайся.

Я послушалась и, пока Кью ходил выбрасывать мои сопли, взяла себя в руки.

– Мне нужно эссе сдать через три дня.

– Ага. Джордж Гроссмит, да?

– Откуда ты знаешь?

Он покопался в рюкзаке, извлек из него томик и вручил мне.

– Я, конечно, не филолог, – сказал Кью, – но с помощью одного второкурсника и конспектов твоих приятелей сделал тут некоторые пометки и кое-что выделил. – Он протянул мне тонкую папку с исписанными листами. – Это должно помочь тебе начать. Надеюсь. Твой препод не разрешил сдвинуть срок сдачи. Я пытался его уговорить.

И да, зря я позволила Квентину так легко отделаться; нужно было или вообще его отвергнуть, или, на худой конец, настоять, чтобы он перечислил список причин, почему вдруг передумал. Но я была благодарна, что Кью вернулся и, выступив в роли сиделки, продемонстрировал и раскаяние, и любовь. Меня поразило, как он играючи нашел обратный путь к моему сердцу, по сути, написав за меня эссе. Я испытывала облегчение, просыпаясь и видя, что он все еще тут, опасливо поглядывает на меня из-под своей челки, словно я могу исчезнуть или передумать и выставить его из своей комнаты и жизни. До чего жалко я себя повела. Глория меня бы за такое распяла. Поэтому я ничего никому не сказала. Я прижала к себе записи Кью и ощутила, как мои чувства к нему вырываются из-под контроля, и, подобно дикой лошади, что дождалась нужного момента и перескочила через забор, эти эмоции, оказавшись на воле, растоптали меня всмятку.

Я так и не забыла день, когда Кью бросил меня, и последовавшие за ним недели отчаяния, но прикусила язык и не стала расспрашивать, почему он так поступил и чем был занят, пока я рыдала в голос и переживала, что от горя у меня откроется язва желудка. Мне хотелось получить ответы, но я не могла подступиться к Квентину с вопросами, ведь это подразумевало риск вновь его потерять – и я была уверена, что во второй раз такого не вынесу. Я ждала, когда он сам поднимет тему, но Кью этого так и не сделал. Только завел привычку смотреть на меня как на птичку, которая вспорхнет и улетит прочь, если совершить какое-то резкое движение. По ночам он обнимал меня так, будто я вот-вот испарюсь.

Сейчас, поскольку ответов у меня так и нет, поскольку Кью исчез из моей жизни столь же непринужденно, как и тогда – разве что в этот раз точно навсегда, я цепляюсь за подобные воспоминания, раздуваю их до знаков-которых-я-не-замечала и

Адвокат Аспен по ее просьбе оставляет мне голосовое с требованием ответить на письмо о моем местопребывании. Это самое письмо, все еще не распечатанное, лежит на прикроватной тумбочке, где обнаружилось через три дня после моего возвращения с острова Мэн. Как настоящий мастер в искусстве избегания, я виртуозно игнорировала его существование. Голос барристера Генри Хантингтона проникает мне в мозг. Факты таковы: Аспен, то ли принеся человеческую жертву, то ли совершив ритуал вуду, то ли – что вероятнее всего – щедро заплатив частным сыщикам, узнала, что я сбежала на остров Мэн. После чего она отправила несколько сообщений (в человеческой, демонической или письменной форме, Генри уточнить затрудняется – а жаль, поскольку я убеждена: ему заплатили баснословную сумму, чтобы как следует меня припугнуть) в отель «Сефтон», куда те дошли вскоре после моего отбытия. По причине временной невозможности связаться со мной они «запрашивают» встречу, но организовать ее не получится, покуда мое местонахождение не будет подтверждено. Аспен желает «обсудить» возврат некоего имущества, которое, по ее мнению, я от нее скрываю. Генри вежлив в той же манере, что и лев, который осторожно трогает лапой свою жертву, прежде чем перекусить ее пополам. Сначала я открываю и читаю письмо, суть которого в том, что Аспен на время переключила внимание со своего нерожденного внука на какое-то материальное имущество. Я засовываю письмо в ящик с трусами под ворох стрингов, которые больше никогда не побывают на моих ягодицах. Задвигаю ящик, и тут звонит Нейт.

– Готова? – спрашивает он, и я слышу гомон «Своего круга» на заднем плане, почти улавливаю запах восковых свечей ручной работы, которые жгут в офисе вопреки всем нормам безопасности.

– Готова к чему?

– У тебя ведь сегодня групповая терапия? Ты как туда добираться планируешь?

Я не сразу понимаю, о чем речь, потому что мой деятельный мозг уже упаковал и убрал с видного места все мысли о групповых встречах. После той первой сессии я коротко и не вдаваясь в подробности отчиталась родным, как все прошло, и позволила им уверовать, что сделала первый шаг на пути к исцелению. Я не рассказала, что сбежала и что, выйдя оттуда, целый час гуляла по округе, пока не отступила паническая атака. Все уверены: сегодня я опять поеду в Хэммерсмит, но, думая об этом, я испытываю желание окунуть голову в чан с ледяной водой.

– А-а, – отвечаю я Нейту. – Кстати об этом. Я не поеду.

– Тебя тошнит, что ли?

– Неа.

– Так почему тогда ты не поедешь?

– Это просто не мое, Нейт.

– Просто не твое? Ты шутишь, что ли?

– Я пыталась, ясно тебе?

– Хрена с два ты пыталась.

В разговорах со мной Нейт никогда не бросал трубку. Но все когда-нибудь случается впервые, и это «впервые» чаще всего ужасно.

У каждого свой способ выражать негодование. Би исполнена ласковой жалости. Она звонит вскоре после Нейта – ей явно доложили о моем упрямстве. Она присыпает нашу короткую беседу фразочками «но, детка…» и «ты уверена?». Би не повышает голос, но тот проникнут печалью. Ма, надзирающая за экзаменом у студентов-медиков, выходит из аудитории, чтобы уточнить, все ли верно поняла. «M naike gwu ru»[79], – вздыхает она в телефон. Ма и правда устала. От меня. От моей несговорчивости. Папа спрашивает: «Почему?» – и молча принимает мой ответ. Он знает свою дочь. «Ты уже все решила», – говорит он, а потом его вызывают по пейджеру. Глория предпочитает очную выволочку. Когда она, топая, заходит ко мне в комнату, я вдруг понимаю, как сильно соскучилась. Хотя я всей своей сущностью отдаюсь вдовству, в моей душе по-прежнему отведен уголочек для сестры. На Гло костюм – пиджак и юбка-карандаш, на лице – гримаса презрения, но мне хочется обнять ее, аж руки покалывает – я прижимаю их к бокам.

– Элли и Бен в машине, – заявляет сестра вместо приветствия. – Я ненадолго.

– Можно мне их увидеть?

Глория выдергивает серьги из ушей, вытаскивает шпильки из волос.

– Нет, нельзя. Ты совсем сдурела, что ли?

Я встаю и делаю шаг к ней навстречу.

– Гло, я знаю, ты злишься, но…

– Не надо. – Она отступает. – Ты не увидишь моих детей, пока не приведешь себя в порядок и не начнешь посещать группу поддержки. Сегодня не пошла? Ладно. У них встречи каждую неделю, так? Пойдешь на следующую.

Речь о детях, чьи малюсенькие головки я держала, чьи подгузники меняла, пока Глория пыталась улучить часок сна. Это дети, которым я читала сказки, которых отвозила в школу, любила яростной, но слегка отстраненной любовью, какой тети любят племянников. А еще это дети, общением с которыми я пренебрегала, которых пугала и о которых позабыла с тех пор, как смерть Квентина стала центром моей жизни. Скорбь плохо влияет на память, но у Глории с этим проблем нет, и она в первую очередь мать, а уже во вторую – все остальное.

– Я скучаю по ним, – уныло говорю я.

И замечаю трещину в броне Гло, которую она немедленно чинит.

– Ты не имеешь права по ним скучать. Ты имеешь право пойти в группу поддержки и поправиться.

Сестра уходит, а я еще долго смотрю на черную отметину на полу, которую оставил ее каблук.

Жизнь без родных. Разве не об этом я думала, поедая суп, сваренный Генриеттой, и присматривая съемные коттеджи на острове Мэн? Я знала: трещины, образовавшиеся, когда я наступила в лужу крови Кью, будут только шириться, превратятся в зияющие пропасти, и я не смогу ни засыпать их, ни перекинуть через них мост. Я вернулась домой отчасти потому, что понимала: я слишком слаба и труслива, чтобы вступать в материнство в одиночку, а Аспен, жаждущая мести, слишком настырна; однажды заслоны, воздвигнутые моими близкими, падут, и мне придется разбираться с ней самой. И все же с момента возвращения я только и делаю, что отвергаю любовь родных и отмахиваюсь от помощи, которую они мне оказывают, не жалея себя. Я достаю снимок со ступней из нового тайника, разглаживаю уголки и закрываю глаза, всеми силами стараясь перенестись назад во времени – туда, где я могла спокойно спать, поскольку не сомневалась: я проснусь и увижу мужа, который так меня любит, что способен превращать моменты обыденности в нечто прекрасное.

Когда мы с Кью только

– Мы не обязаны им пользоваться, – взывал он ко мне. – Давай просто уберем его с глаз долой, и все.

Меня взбесило вовсе не то, что именно он отклонял все мои предложения завести в этом самом доме что-нибудь, имеющее хоть слабый намек на пестроту, и не то, что кресло оказалось ужасно уродливым. Проблема была в том, что между нами вновь встала Аспен. Как лишняя конечность, которую нужно либо раз и навсегда удалить при помощи длительной и болезненной операции, либо таскать за собой до конца жизни, Аспен пользовалась своей властью, всеми силами стремилась защитить то положение в жизни Кью, которое, по ее мнению, она занимала. Я надеялась, что муж встанет на мою сторону, но он этого не сделал, и, поскольку мне хотелось наорать на него, но доставлять Аспен такую радость я не желала, я наорала на нее. Нога свекрови ни разу не ступала в здание, которое ее сын нарек своим домом. При этом она настаивала, чтобы ее кресло поселилось здесь. Через три дня после ссоры я продала его на «Ибэе» за полторы тысячи фунтов, и свекровь об этом узнала, поскольку у всех ведьм есть летучие обезьяны, которые докладывают им о происходящем. Аспен позвонила мне, и мы еще немного поругались – довольно бестолково, ведь договориться было невозможно. Прежде чем бросить трубку, она понизила голос и сообщила: мне нужно усвоить, что Квентин – часть ее, и это значит, что любой его отпрыск тоже будет частью ее, и все, что произошло до и после того разговора, бледнело в сравнении с ужасом, который я тогда испытала, – пока не обнаружила, что пресловутая часть Аспен покончила с собой, а я беременна, и не осознала, что пророчество свекрови начало сбываться.

Вообще-то так говорить не положено, поскольку дети должны быть воплощением лучших ваших качеств, чистоты и совершенства, но сейчас, спустя сто дней после смерти Кью, при мысли о встрече с существом, которое, возможно, обладает худшими чертами Аспен, мне сложно испытывать не страх, а радость. Я хочу чувствовать себя счастливой, ведь этот человечек – моя единственная терпимая биологическая связь с мужем. В прежней жизни мне была доступна роскошь спорить, стоит ли тратить бешеные деньги на миниатюрные кроссовки «Найки». Теперь же я вынуждена думать о душевных болезнях, о свекрови, чья ненависть ко мне полыхает ярче горючих ископаемых, и о том, гожусь ли я вообще в матери-одиночки. Нет больше места пастельным мечтам о том, как я бережно укачиваю младенца, а Кью смотрит на нас и его глаза излучают любовь; отныне мне предстоит подбирать слова, чтобы объяснить нашему ребенку обстоятельства смерти его или ее отца.

Вот почему так плохо, что Квентина больше нет. Я до сих пор иногда злюсь на него. И если уж я испытываю это чувство, почему тогда моим близким это не позволено? Меня страшно бесит, что муж поставил меня в такое положение, наделил меня ролью Гонца с Дурными Вестями. Я злюсь, поскольку больше не могу выплеснуть на него свою ярость, ведь ненавидя того, кого нет рядом, вы тратите кучу энергии без возможности испытать удовлетворение, созерцая, как ваша ненависть влияет на того самого человека. О покойных не принято говорить плохо. Мне следовало бы канонизировать мужа за все хорошее, что он делал и собой воплощал, но ничто не сбивает шоры с глаз так быстро, как безвременная, тщательно спланированная кончина и сюрприз в виде беременности. Квентин не знал, что станет отцом, и по одной лишь этой причине мне придется жить с фактом, что он бросил свое дитя. И да, самоубийству невозможно дать объяснение; это отвратительное неуправляемое нечто, от которого люди бегут прочь, пока не потеряют почву под ногами и их не затянет в пучину; я все понимаю, однако «онменябросилонменябросилонменябросилкаконмогменябросить» – теперь саундтрек моей жизни, и это он отделяет меня от встречи с племянниками.

– Лежать в постели двадцать три часа в сутки – это не забота о себе, Ма. И если Ева больше не собирается ходить в группу поддержки, то это, пожалуй, лучшая альтернатива. – У Глории напряженный голос, в нем едва ли не проступает мольба. «Не испорть все», – словно говорит она нашей матери, не произнося этих слов вслух.

Остаток разговора ускользает от меня, но на следующее утро Ма ставит витамины для беременных на стопку буклетов о курсах для будущих матерей, которые я старательно игнорирую, и молча вручает мне ноутбук, а чуть позже по «Фейстайму» звонит Глория и передает телефон Элли и Бену. После нашего разговора я запечатлеваю в памяти их изменившиеся мордашки: у Бена выпал зуб, у Элли на голове заплетенные крест-накрест косички.

– Клео без конца мне названивает, – сообщает мне Нейт по телефону пару дней спустя. Мы немного помучились, несколько минут разговаривая о всякой ерунде, пока брат не набрался смелости перейти к сути дела.

– Разве для Клео это не типично?

Молчание.

– После расставания люди обычно перестают звонить друг другу.

– Что за хрень? Вы расстались? Когда? – Я сажусь.

– Пока ты была в отъезде. Даже не думай меня отчитывать, что не рассказал, – у тебя и без того беременных забот хватало. Я просто ждал подходящего момента.

Я перевариваю услышанное.

– У тебя все хорошо? – спрашиваю я у братишки.

– Честно говоря, хотелось бы выйти из дома проветриться.

– От Эверета толку нет?

– Если он еще раз посоветует мне зайти в «Тиндер» и от души потрахаться, ты увидишь мое лицо в шестичасовых новостях. Нет. Я просто хочу прокатиться. Давай со мной.

– А как же работа?

– У меня сегодня выходной. Я за тобой заеду. Можем пообедать где-нибудь.

Нейт не упоминает наш предыдущий разговор о группе поддержки, даже когда я сажусь к нему в машину; он гладит меня по голове – слегка покровительственно и в то же время мило, и это сходит ему с рук, потому что Нейт – мой брат и проявление эмоций – не самая сильная его сторона. Я скидываю его руку, но все же улыбаюсь. Улыбаюсь впервые за несколько недель. Улыбаюсь, когда он включает музыку Эла Грина. Улыбаюсь,

– Не смешно, Джуниор. Выпусти меня.

Воздух в легких превращается в клей. Я делаю еще одну попытку выбраться из машины и бью кулаком в стекло.

– Машину мне не ломай, – говорит Нейт.

– Нейт, открой сраную дверь! Как… как ты мог так поступить?

Я дергаю ручку, зная, что она не поддастся. Я словно перемещаюсь в ту ночь, когда умер Квентин, а потом в тот вечер, когда родные устроили мне «интервенцию» и было чувство, что какие-то призрачные руки выворачивают меня наизнанку. От моего дыхания запотевают окна. Я сижу, вцепившись в ручку двери так, будто тону.

– Ева, перестань. Перестань. – Брат перегибается и хватает меня за руки, и, когда я пытаюсь оттолкнуть его, сдавливает мне запястья, пока я не прекращаю биться. Чуть позже я замечаю, что он держит меня достаточно крепко, чтобы утихомирить, но не оставить при этом синяков. – Дыши. Вот так, ага? Дыши.

– Зачем ты привез меня сюда?

Нейт выпускает одну мою руку, чтобы я смогла утереть лицо.

– Я же тебе сказала, что не хочу больше сюда ходить. Сказала, что найду работу.

– Ага, и твоя прошлая попытка увенчалась большим успехом, да? Я ведь не прошу, – заявляет Нейт. – Давай-ка я включу Глорию и повторю: иди туда и поправься.

– Почему никто из вас не уважает мой выбор? – Я выдергиваю вторую руку из его хватки и бью по приборной панели.

Нейт в ответ ударяет ладонями по рулю, вгоняя меня в шокированное молчание.

– А может, мне надоело, что ты не воспринимаешь это всерьез! Одно дело – хлестать ром, глотать таблетки и хандрить днями напролет, когда это касается только тебя. Но ты ведь матерью скоро станешь! Опомнись уже, е-мое, и желательно поскорее.

– Какое отношение эта идиотская группа поддержки имеет к…

– Ты в курсе, что у чернокожих женщин риск умереть во время беременности и родов в пять раз выше? Знаешь, да? Зачем, по-твоему, я хвостом ходил за Гло, когда она вынашивала Элли и Бена? Ты хоть представляешь, как стресс влияет на беременность? И на твое здоровье в целом?

Он не лжет. Нейт действительно принимал активное участие в обеих беременностях Глории. Возил ее к врачу, когда Алекс был занят. Настаивал на своем присутствии в больнице – пусть и в комнате ожидания, – когда Глория рожала обоих наших племянников. Не спускал с сестры глаз. Приносил ей смузи, то и дело интересовался, что и когда она ела. Мы списывали это на восторг от перспективы стать дядей – и в первый, и во второй раз. И так оно и было. Восторг вперемешку со страхом, а в основе всего – любовь.

– Хочешь, я зайду с тобой и посижу там рядом до конца встречи? Тогда ты пойдешь?

– Джуниор, я и не догадывалась, что ты так…

– Ты просто опустила руки, и мне этого не понять. Страшно за тобой наблюдать. Тебя больше ничто не волнует. Тебе будто просто насрать на все. Мы, конечно, пытаемся решать проблемы за тебя, но у нас не всегда получается. Ты тоже должна приложить усилия. Должна. – Нейт не смотрит на меня – он следит за автобусом, который притормозил впереди, но я вижу, что глаза у брата на мокром месте, и отворачиваюсь, чтобы его не смущать.

– Прости меня, Нейт. – Никчемное, бесполезное извинение, но больше мне сказать нечего.

– Кью бы знал, что делать, – печально говорит Нейт, и мое сердце рвется на части, потому что он тоже страдает, он тоже многое потерял – потерял брата, которого обрел в Квентине, лишился того, к кому привязался, и был вынужден оплакивать его один.

– Не приписывай ему лишнего. Это Квентин виноват, что мы здесь, – напоминаю я Нейту, и, когда он переводит на меня взгляд, я в слезах ему улыбаюсь. – Он всегда был любителем разводить драму.

– Он просто не верил в полумеры. Загорался всем подряд. Мы с Алексом вечно подкалывали его на эту тему, но знаешь что? Это была лучшая его черта.

– Думаешь? Тебе не казалось, что он слишком эмоционален?

Кью был полной противоположностью Нейта. Иногда, в самом начале, я задавалась вопросом, не вызывает ли раздражение у Нейта пылкость Кью, его болтливость.

– Как-то раз, например, я не знал, что придумать на День святого Валентина. Ну, ты же знаешь Клео. И Кью показал мне, как сделать фотоколлаж. А я-то просто хотел сводить ее в «Нобу». Когда я вручил Клео подарок, она потом чуть ли не неделю рыдала. Так ей понравилось.

Я об этом не знала. Я закрываю глаза и представляю, как мой муж и мой брат смеются над жалкими попытками Нейта совершить романтический жест, как Квентин подсказывает, какие из фотографий подчеркнут красоту Клео и выразят основной посыл подарка.

– Я не знала, что он тебе помог.

– Не уверен, нравился ли я ему вообще, – говорит Нейт. – Он, наверное, помогал мне, просто чтобы тебя порадовать.

– Не гони. Конечно, ты ему нравился. Я же только что сказала – я впервые об этом слышу. Прекрати, Нейт. Если не считать Джексона, вы с Алексом стали для Кью братьями, о которых он мог только мечтать. Он был так рад, что вы у него есть.

Это правда. Когда мы сидели в машине у ресторана, где Кью предстояло познакомиться с Нейтом и Глорией, он, нервничая, сжал мою руку, и мне пришлось ущипнуть его, чтобы высвободиться. «А если ты им вообще не понравишься – так что с того? – попыталась пошутить я. – Я все равно буду тебя любить». Квентин повернулся ко мне, белый как полотно. «Не говори так, детка. Ты правда думаешь, что я им не понравлюсь?»

– Мне его не хватает, – говорит Нейт, возвращая меня обратно в машину, припаркованную у еще одного здания, в которое мне совсем не хочется заходить.

– Добро пожаловать в клуб. – Я шлепаю братца по макушке – стандартный ответ на его попытку погладить меня по голове.

– Ты в курсе, что уже немного заметно?

Брат смотрит на мой растущий живот – пока

– Ладно, Нейт, – сдаюсь я. – Я пойду.

Я одновременно исполняю и нарушаю обещание, данное Нейту. Я захожу в общественный центр и смотрю на Персиковую комнату, которая ждет меня в дальнем конце коридора. Тридцать шагов – и я окажусь внутри: стаканчик теплого лимонада в руке, эмоциональное нутро вывернуто на погляд незнакомцам, которые уже отбросили скромность и страх чужого осуждения. Я делаю первые пятнадцать шагов, а потом решимость куда-то испаряется. Справа от меня – открытая дверь, взрослые протирают от пыли стулья и садятся за мольберты. Улыбчивый мужчина спрашивает, пришла ли я на урок живописи с натуры, и я, кивнув ему, захожу в класс.

Барристер Генри Хантингтон, второй по счету в списке самых ненавистных мне «друзей» по переписке, сообщает, что он – от лица Аспен Лидии Боуз-Морроу – намерен подать на меня в суд, дабы обеспечить возвращение некоего личного имущества. У меня, пишет Генри, в незаконном владении находятся следующие предметы.

1. 1 (одна) винтажная серебряная погремушка «Тиффани и Ко». С гравировкой. Гравировка гласит «Квентин».

2. 1 (одна) репродукция Рембрандта: «Женщина, купающаяся в ручье» (1880), в антикварной золотой раме.

3. 2 (два) антикварных итальянских журнальных столика из мрамора (1921).

4. 1 (один) винтажный шелковый платок «Эрме». Золотой с черным.

5. 1 (одно) кольцо с бриллиантом огранки «изумруд».

6. 1 (одна) пара сапфировых серег с подвеской в виде трех бриллиантов.

7. 1 (один) винтажный жакет «Оскар де ла Рента» из шелка с принтом.

Генри услужливо подсказывает, что его письмо считается официальным предписанием и у меня есть четырнадцать дней на возврат имущества. Адвокат также добавляет, что неисполнение предписания приведет к дальнейшей передаче дела в суд, и грозит обязательством оплатить его астрономический гонорар. И, как настоящий милашка, он также приводит сумму, в которую оценивается все имущество в списке; от этой цифры у меня все сжимается так, что я едва не оставляю на себе шрамы от собственных ногтей.

– Все эти вещи у тебя? – спрашивает Глория, наставив на меня это письмо как оружие – коим оно и задумано. Сестра притопывает ногой, дожидаясь, когда я отдышусь.

Я обвожу рукой свой кардиган из «Зары» и пижамные штаны.

– Я похожа на человека, который знает, что делать с винтажным жакетом «Оскар де ла Рента»?

– И ты уверена, что Квентин нигде его не припрятал?

– Да Кью никогда… – я заставляю себя произнести эти слова, – …не пошел бы против матери. Аспен что, обвиняет меня в воровстве?

– Она использует свое влияние, потому что на самом деле хочет получить доступ в твой дом – и, как результат, доступ к тебе самой. Не будь Аспен таким чудовищем, ее можно было бы назвать гениальной.

– Гло, да где мне, черт подери, взять такие деньги? О господи, мне что, придется дом продать? И переехать к Ма с папой?

– Успокойся, Ева, не придется тебе продавать дом. У тебя есть деньги на трастовом счете, помнишь? Но это не значит, что ты должна от нее откупиться. У тебя нет этих вещей, а значит, ты не смогла бы вернуть их, даже если бы захотела. Аспен придется доказать, что они находятся у тебя во владении. Хитрая карга, ничего не скажешь. – Глория перечитывает письмо.

– Почему тебя это так впечатляет?

– Прости, я тут немного в фанатское восхищение впала. Генри Хантингтон – своего рода легенда в юридическом мире.

– Моя жизнь в огне, а у тебя стояк на того, кто бросил спичку. Класс.

– Технически, – говорит Глория, – спичку бросила твоя свекровь. И никакого стояка ни у кого нет. Я просто не могу поверить, что вступлю в переписку ссамимГенри Хантингтоном.

– Да у тебя слюна капает. Ты буквально штанишки приспустила – а сама ведь ни разу его не встречала! Постыдись!

– Мне пора. – Глория убирает письмо в папку с корреспонденцией от Аспен. – Постарайся не распсиховаться. И еще разок на всякий случай проверь, не завалялась ли где у Квентина в сумках с фотооборудованием погремушка от «Тиффани».

Сестра замирает в дверях и бросает на меня взгляд, и я чувствую, как годы отматываются назад. На секунду она перестает быть женщиной, чье доверие я подвела, и превращается в девчонку, которая пригрозила моим обидчикам во дворе школы Сент-Джуд.

– Ты к врачу еще не записалась? – спрашивает Глория нейтральным тоном.

Я дотрагиваюсь до растущего живота.

– Нет, я…

Взгляд Глории падает на мою руку.

– Что это у тебя?

– О чем ты?

– У тебя. На пальце.

– Это мое обручальное кольцо, Гло. Ты его примерно миллион раз уже видела. Почему ты?..

– Если не ошибаюсь, это кольцо с бриллиантом огранки «изумруд».

Я опускаю глаза на руку. На кольцо, которое преподнес мне Кью. Ни разу за все десять лет нашего брака он не додумался упомянуть, что это кольцо Аспен. Еще один факт, который мне стоило бы знать. Не считая уже всего остального. Разве не об этом говорится в сраных клятвах?

– Я… Вау.Вау,– выдыхаю я. – Он подарил мне кольцо Аспен.

– То есть долбаное кольцо все-таки у тебя? Ты… – Глория осекается, делает глубокий вдох. – Ладно. Верни его. Это ее немного отвлечет.

– Я не отдам ей мое кольцо, Гло. Пусть катится в ад. Кью подарил это кольцо мне!

Я готовлюсь принять гнев сестры. Все-таки это идиотская реакция, когда проблему можно было бы решить с такой легкостью, – но Глория сохраняет спокойствие.

– Похоже, он не имел права этого делать, – говорит Гло. – Начни прощаться с колечком, Ева. – Это не просьба.

Сестра уходит, и я смотрю ей вслед, внизу цоканье ее каблуков затихает. То, что Глория не разозлилась, сбило меня с толку. Хитрый маневр: она сменила тактику и заронила во мне сомнения – но ведь Аспен и правда хочет мое кольцо. Кольцо, которое Кью надел мне на палец тем памятным вечером в моей комнате, выпив порядком вина, чтобы освободиться от оков собственных нервов. От избытка эмоций заранее подготовленная речь вылетела у него из головы, слова путались и терялись – так отчаянно ему хотелось принятия. Это кольцо символизирует начало совместной жизни на официальных основаниях, а еще то редкое благо, которое нисходит на вас, когда вы находите не просто своего человека, но того, кто любит вас в вашем истинном обличии, а не в том, которое стремится вам придать. Мы были детьми. Безрассудными и излишне самоуверенными. Но у нас все было хорошо. Пока не стало плохо. Точнее, пока

Непреложное условие для посещения общественного центра: не попадаться на глаза Барб и завсегдатаям Персиковой комнаты. Занятия живописью с натуры – курс, который, по словам Хавьера (преподавателя с точеными скулами и объекта коллективного вожделения всех, кто еще способен его испытывать), включает и натюрморты, и портреты обнаженных моделей; начинается он в то же время, что и встречи группы поддержки. Поэтому я приезжаю чуть раньше и прячусь в туалете, как самое жалкое существо на свете, пока не убеждаюсь, что смогу незаметно добежать до Фисташковой комнаты, где балом правят Хавьер и его волевой подбородок. Группа поддержки бесплатна. Занятия живописью проходят дважды в неделю и стоят двадцать фунтов за урок; случайно забредя сюда в первый день, я перевела оплату за шесть недель вперед и устроилась на галерке наблюдать. Двадцать фунтов – небольшая плата за возможность не смотреть брату в глаза и не объяснять ему, что я хуже, чем он думает. Судя по всему, в эту стоимость входят основные материалы для занятий: мольберт, небольшой набор карандашей, краски, уголь, скудный выбор напитков на отдельном столе, а также Хавьер в его толстых свитерах с косами и масло ши, которым он смазывает свою безупречную оливковую кожу.

Ева из Прежней Жизни пришла бы от всего этого в восторг. Кью вечно уговаривал меня почаще обращаться к своей творческой стороне. Когда я упомянула, что люблю рисовать, он отправился в художественный магазин и выгреб кредитку до дна, накупив мне оборудования и расходников, о существовании которых я даже не подозревала. Увы, Ева из Настоящего взвешивает карандаш на указательном пальце и даже не смотрит на нетронутый лист на планшете размера А3. Важнее всего, что я – здесь. Через десять минут после начала занятия на галерку пересаживается женщина. Волнистые темные волосы собраны в пучок на макушке, она хмурится и, сбросив сумку на пол, меняет чистый лист А3 на мольберте на свой с уже начатым рисунком. На том виден изящный изгиб бедра, покатая линия длинной шеи. Обустраиваясь, незнакомка не смотрит на меня, но через десять минут все же заговаривает.

– Ты рисовать-то собираешься? – Она сосредоточенно выводит ступню, не отводя взгляда от рисунка, но рядом никого больше нет, а если бы кто и был, то наверняка занимался бы тем, за что заплатил свои кровные.

– Гм.

– Или так и будешь сидеть, покачивая карандашик на пальце?

Я ощетиниваюсь.

– Тебе это как-то мешает?

– Просто хочу знать, не попала ли я в класс с извращенкой. Ты сюда пришла на голых людей пялиться? У нас тут уже трое таких типов было. Хавьер тебя отсюда выкинет. А я ему помогу.

– Гадость какая. Сюда извращенцы ходят?

– А ты одна из них? – Женщина поглядывает на меня искоса, пригвождает одним глазом.

– Что? Нет. Я не извращенка.

– Уверена, леди? Я перешла сюда из первого ряда, потому что Райан все время дышит ртом, но я, пожалуй, обратно пересяду, если вместо хрипунов меня тут ждут извращенцы.

– Да не извращенка я, – возражаю я, хочется верить, твердым и убедительным тоном.

Незнакомка кивает и возвращается к рисованию. Через несколько минут я вновь слышу ее голос.

– Ну и?

– Что?

– Рисовать-то будешь?

– А это прям обязательно?

– Я считаю, бездельничать можно и дома. К тому же бесплатно. – Женщина вставляет в уши наушники, обрывая этот разговор так же внезапно, как начала.

Уязвленная ее грубостью, я, однако, не могу не признать, что она права. Мои хобби, как и многое другое, умерли вместе с Квентином. Я больше никогда не почувствую теплое дыхание мужа у себя на загривке, когда он из-за моей спины подглядывает, как я рисую. Кью больше никогда не принесет мне чай и не устроится рядом в комфортной тишине с чтением или работой, пока я занята. Он никогда не узнает, что выберет наш ребенок – камеру, кисточку или и то и другое. Карандаш соскальзывает с пальца и падает на пол.

Я подбираю его и начинаю рисовать.

Глория сквозь зубы напоминает, что самый простой способ разобраться с текущей ситуацией – позвонить Аспен, объяснить ей, что я готова вернуть кольцо, сообщить то, что она и так знает – у меня нет никаких других предметов из ее списка, – и попросить отозвать приспешников.

– И лишить тебя шанса вступить в контакт ссамимГенри Хантингтоном? – поддразниваю я Глорию.

На другом конце линии сестра постукивает по столу ручкой. «Монбланом», который в прошлом году ей подарили коллеги, когда Гло стала одним из младших партнеров фирмы. Отвечает она не сразу.

– Знаешь, Ева, я тут вообще-то пытаюсь решить проблему. Ты можешь отправить ей кольцо и со всем этим покончить. Аспен жаждет крови, но всем нам нужен мир. И мы его заслуживаем. В какой-то момент тебе придется отбросить эгоизм и подумать о ком-то, кроме себя, ясно?

– Да ты просто любишь всю эту возню, – возражаю я. – Это же твой хлеб насущный.

– О, так ты намерена мне платить? Наверное, пора начать выставлять счета – может, тогда ты решишься вернуть кольцо. – Я в эпицентре бури ее злости. Глория знает, что я не уступлю. – Я набросаю и скину ответ.

– Я тебя люблю, Гло.

Еще один миг тишины.

– Угу, – говорит сестра и отключается.

Би – она смотрит реалити-шоу Гая Фиери про забегаловки и заказывает волосы для парика в онлайн-магазине – бросает на меня взгляд.

– Все нормально?

– Глория составит ответ на письмо о наследстве.

– Глория спешит на помощь. Чертова Суперженщина, вот она кто. – Би показывает на Гая Фиери на экране. – Как думаешь, меня перестанут звать на свидания, если я такую прическу сделаю? Триста семьдесят фунтов за вот такую упаковку волос – и это не считая основания для парика и платы постижеру.

– Эй, Гай Фиери – достойнейший из людей, и я не потерплю оскорблений в его адрес. И с каких это пор тебя волнуют свидания?

– Никто не оскорбляет твоего достойнейшего, детка. Кому нужны свидания, когда у меня есть ты? – Би пристраивается на диване поближе и кладет голову мне на плечо. А потом задирает край моей футболки и

– И как мы чуть не описались от смеха при виде органической пеленки для родов, которую они пытались впарить людям за полторы тысячи фунтов? Помню-помню.

– А теперь пеленка для родов нужна тебе. – Почувствовав, как я напряглась, Би целует меня в щеку. – Ты как?

Я вытягиваю руку и смотрю, как кольцо блестит на свету.

– Поверить не могу: Кью не сказал мне, что это кольцо Аспен.

– Скажи он, что-то изменилось бы?

– Ну просто я бы это знала. Почему он не рассказал мне, Би?

Би берет мою руку, осторожно покручивает кольцо у меня на пальце.

– Не знаю, детка. Может, боялся тебя потерять? Вы же не могли знать друг о друге абсолютно все.

– А я думала, мы знали. По крайней мере, знали все, что важно.

Тайны, что хранил Кью, в конце концов отняли его у меня – отняли у всех.

Би укачивает меня в объятиях, убирает волосы с лица.

– Может, тебе станет легче, если ты его вернешь. Тогда у Аспен не останется власти над тобой. – Подруга обнимает меня так крепко, что не шевельнуться. – Это просто мысль.

– Вы решили присоединиться к нам. – Хавьер улыбается мне и эскизу, над которым я работаю. Наша модель Сильви растянулась, как кошка, в пятне солнечного света, и я зарисовываю мягкие округлости ее живота и бедер. – Очень хорошо.

Зависть окружающих почти осязаема. Но я здесь не для того, чтобы стать любимицей преподавателя.

– Спасибо, – без всякой радости в голосе отвечаю я. Хавьер переходит к ученику, который полцарства отдаст за толику его внимания.

Моя кудрявая соседка по галерке тихо прыскает. Мы на секунду встречаемся взглядами, а затем она отворачивается и с улыбкой утыкается в свой мольберт. Удивительно, но она – единственный человек, чье одобрение меня волнует. Мы уже две недели встречаемся на последнем ряду в классе живописи, и отрывистые фразы, которыми мы перекидываемся, в какой-то мере успокаивают. Во время перерыва я не встаю с места, но соседка совершает набег на стол с напитками и приносит мне стакан яблочного сока и мини-упаковку печенья. Не успеваю я ее поблагодарить, как она кивком указывает на стол, у которого собрались остальные ученики.

– Видела новичка? – спрашивает соседка.

Я пристально изучаю группу и понимаю, что она права: там и правда есть новичок. Новичок с янтарными глазами, которые могли бы посоперничать с подбородком Хавьера за всеобщее внимание.

– Извращенец или нормальный? – спрашивает моя коллега по галерке.

– Что? Я… Ну, выглядит он… Не знаю, безобидно?

– Неа. Ну, может. – Она прищуривается.

– Меня зовут Ева. – Я жду реакции. Соседка молчит. Я не сдаюсь. – Говорю…

– Я тебя слышала, леди. Луиза.

Ученики начинают возвращаться на свои места, а мы продолжаем за ними наблюдать. Перед тем как сесть, обладатель янтарных глаз косится на нас с Луизой. Мы с ней переглядываемся.

– Извращенец, – заключает она и втыкает в уши наушники. Луиза – живое воплощение знака «стоп»; если она поставила точку, дальше вам не продвинуться.

Я перемещаю карандаш по листу. У меня не получаются ступни Сильви. Подъем, аккуратные пальчики. То, как вяло бледное весеннее солнце сочится сквозь окна и касается ее кожи, напоминает мне о «Ней», а «Она» напоминает мне о доме – некогда он был моим убежищем, а теперь превратился в боксерский ринг. Аспен проникла туда и лишила меня покоя, хотя ни разу не ступила на порог. Я черкаю карандашом поверх ног Сильви. Вновь и вновь, пока ее ступни не исчезают совсем.

Луиза догоняет меня на крыльце общественного центра, где я сижу, набираясь сил, чтобы дойти до станции метро. Она закидывает сумку на плечо и, кивнув мне, спускается. Я вижу, как вздымаются ее плечи – она тяжко вздыхает. А затем оборачивается и вынимает наушник.

– У тебя все нормально, леди?

Я смаргиваю подступившие к глазам слезы. Кажется, у меня не получилось до конца убедить ее, что я не чудачка. И разводя нюни на пустом месте, я ситуацию не улучшаю.

– Да, – шмыгнув носом, отвечаю я. – Голова ужасно разболелась.

Луиза смотрит на меня исподлобья.

– Да? Лекарства нужны какие-то? Вон аптека.

– Мне нельзя. Я беременна.

– Так вот почему ты выбежала из студии и уселась тут, на ступеньках, как в клипе Бритни Спирс? – Луиза цокает языком. – Торопишься куда-нибудь?

– Не особенно. Дома нынче нет ощущения дома.

– Пойдем.

Луиза приводит меня на уличный рынок на площади Лирик-сквер, покупает в колумбийской лавке лепешку с говядиной и фасолью и тоном, не допускающим возражений, приказывает: «Ешь!» Лепешка горячая, ароматная, и первый же кусочек пробуждает аппетит, вернуть который я уже и не надеялась.

– Ты сама не будешь? – спрашиваю я с набитым ртом.

– Нет. А то по бабушке опять скучать начну.

– Где она?

– На родине.

Я не пристаю к ней с расспросами. Луиза ждет, пока я доем.

– Так получше?

Поразительно, но да.

– Спасибо.

– Тебе надо больше есть. Ты либо соображаешь медленнее, чем черная патока течет, либо намеренно пытаешься навредить этому своему ребенку. Первое или второе?

– Что? Ни то ни другое. У меня просто сложный период в жизни.

Луиза цокает языком.

– Ты не обязана передо мной объясняться, леди. Но Хавьеру твоя драма с выбеганием из класса ни к чему. Мне тоже. – Она поправляет сумку на плече и уходит.

Мое обручальное кольцо отправилось к Аспен через посредника в лице Генри Хантингтона после того, как я убедила себя: оно осквернено, потому что когда-то все же принадлежало свекрови. Аспен, как ожидалось, не передала ни слова признательности, только велела Генри напомнить о своем желании получить остальные вещи из списка.

Составленный Глорией ответ на письмо Генри прибывает одновременно мне в электронную почту и по физическому адресу – в конверте официального вида, который приносит Нейт. Я спрашиваю, откуда он взял это письмо, и брат отвечает, что приехал сюда от Алекса с Глорией, где помогал няне кормить детей обедом. Это задевает меня так сильно, что и выразить невозможно. Я держала колено Глории, когда она рожала Элли. В ночь, когда умер Кью, она ворвалась ко мне в дом и обняла так крепко, что его кровь пропитала ее коктейльное платье. Мы никогда так не отдалялись друг от друга. Со дня выплаты трастовых денег я ни разу не бывала у Глории дома в Хэмпстеде – моего присутствия там никто не требует и не хочет. Меня уязвляет, что, пока я пребываю в изгнании,

Ответ, написанный Глорией, краток. Она оперирует словечками вроде «беспочвенный» и «злонамеренный», но в целом сохраняет доброжелательный тон. Если вкратце, ее письмо, от и до состоящее из юридических терминов, требует: «Докажите». Я перечитала письмо три раза, листок дрожит у меня в руках.

Я представляю, как Алекс и Глория обмениваются замечаниями, вознаграждают друг друга, совершают все эти глупые, но милые жесты благодарности, когда вместе справляются с какими-то сложностями – например, все-таки уговаривают Бена вылезти из костюма Человека-паука спустя проведенную в нем неделю или, в нашем случае, составляют подобающий юридический ответ моей свекрови-гадюке. Алекс как-то раз уже оказал Квентину профессиональную помощь – добился, чтобы один из журналов снял с публикации незаконно размещенную фотографию Кью. На это ушел месяц, журналу пришлось снять с продажи все экземпляры, отпечатать новый тираж и выписать Квентину чек, которым тот в знак благодарности оплатил ночь в пятизвездочном отеле «Лэндмарк» для Алекса и Глории. Я знаю, что Алекс участвует в этом не только ради меня, но и ради Кью. Закусив губу, я вешаю нос.

– Что не так? – Нейт отвлекается от телефона.

– Гло меня все еще ненавидит.

Нейт цокает.

– Ничего подобного. У нее двое детей и слишком много работы. Ты же знаешь, она бывает не в настроении.

– Вот именно. Знаю. Я знаю ее лучше, чем кто-либо. И потому точно могу сказать – Гло меня ненавидит.

Ма с папой, как обычно учуяв наше уныние, возникают рядом со стойкой.

– Ева думает, что Глория ее ненавидит, – сообщает предатель Нейт, не отрывая взгляда от телефона.

– Что? – спрашивает Ма. – Твоя сестра не способна тебя ненавидеть. Такие чувства в ней жить не могут.

– Да ладно вам. Хватит. Я понимаю, что у вас к ней солидный кредит доверия, но она же здесь больше почти не бывает. Мне к ней нельзя. Любой разговор с ней – все равно что зуб выдрать. Глории все это надоело. Ей надоела я. И я ее понимаю.

Папа устраивается рядом с Нейтом.

– Ева, будь благоразумна. Если бы сестра ненавидела тебя, неужели стала бы тратить столько времени, чтобы тебе помочь?

– Ты вообще знаком с Гло? – фыркаю я. – Когда это она упускала возможность выступить в роли спасительницы?

Говорить такое мерзко, звучат мои слова обидно и неблагодарно. Это заявление родилось из необъятного горя и боли отверженности. А еще это правда.

Ма хмурится.

– Тебе следовало бы сказать сестре спасибо. Когда бы ты в чем ни нуждалась, она всегда рядом. Тебе даже просить не приходится. Разве не так должны поступать старшие дети? – Ма смотрит на папу, показывает на меня. – Gwa nwa gi nwanyi okwu[80].

Я закатываю глаза. Ма далеко не впервые за время, проведенное мной на этом дрейфующем в космосе камушке, просит папу вразумить меня.

– Чимерика проявляет любовь к близким, помогая им, – говорит папа.

– Да, но если Глории это настолько в тягость, она могла бы просто отказаться, – вставляет Нейт. – Разве ее кто-то заставляет?

– Натаниэль, вот ты бы разве отказался? – Ма смотрит на нас с выражением шока.

– Просто к сведению. У Гло и правда есть комплекс мученицы. Это факт. Мы ее от этого меньше не любим.

Ма встает, качает головой.

– Она защищает своих родных. Вам двоим стоило бы брать с нее пример.

И Ма права. В нас с Нейтом присутствует эгоизм, которого за Гло никогда не водилось. Она всегда яростно опекала нас, всегда по собственной инициативе брала на себя роль решалы. Глория регулярно приносит себя в жертву вместо всех своих близких, не скрывает этот факт и пользуется им как тяжелой артиллерией. И негодует она, потому что сама выбрала эту роль, а еще потому, что мы не помешали ей это сделать. Уже в который раз.

Я уношу письмо Глории в спальню. Перечитываю его в кровати. Утешения от него мало. Аспен отыщет другой способ меня достать. Всегда найдется еще одно слабое место, еще один открытый участок плоти, в который она сможет вцепиться своими когтями. Я буду скрываться от свекрови всю оставшуюся жизнь, продолжая портить отношения с близкими. Сама того не подозревая, Аспен запустила процесс распада. Я бросаю взгляд на халат Кью, висящий на другом конце комнаты. Темно-синий, ручной работы. Золотая вышивка на манжетах и нагрудном кармане. Если не считать фотооборудования, этот халат – его единственный предмет роскоши. Кью говорил, что каждые три года покупает за баснословную сумму новый. Этот халат висит на стуле со дня его смерти – ну, разве что пару раз я в него закутывалась. Теперь же при виде него у меня жжет в груди. Я бросаюсь через всю комнату и срываю халат со стула. Чуть позже, придавленная стыдом и сожалением, я вернусь к уличному мусорному баку и достану оттуда халат. Еще позже прижмусь спиной к теплой батарее с халатом в руках и в миллионный раз задам пустому дому вопрос «почему?». Но сейчас эта вещь символизирует кресло, которое мне пришлось продать, щелчок дверного замка в Рождество, когда Кью уезжал к матери. Халат воплощает собой все язвительные замечания, которые Кью намеренно пропускал мимо ушей, все ссоры, которые он не хотел устраивать с матерью, но устраивал со мной. Эта вещь воплощает мое собственное нежелание ставить мужу ультиматумы, потому что я боялась не выйти из этих ссор победительницей. Халат символизирует неприязнь моей сестры, на которую она опирается, чтобы защищать меня – хотя это должен был делать Квентин – мы вообще не должны были оказаться в этой точке истории. Видеть его не могу.

Новичка, то бишь парня с янтарными глазами, зовут Дрю. Мы с Луизой узнаем об этом случайно. Я приезжаю в общественный центр, некоторое время прячусь в туалете, затем прихожу в класс и с размаху плюхаюсь на свой стул – подозреваю, что выглядит это драматично, но на самом деле меня одолевает чудовищная усталость, из-за которой кажется, будто я в каком-то чужом

– Луиза, – шепчу я соседке через два незанятых сиденья – она всегда держит между нами дистанцию. Не хочет, чтобы я видела ее рисунки. –Луиза!

– Иисусе, леди, что еще тебе надо? – Мне нравится, что она зовет меня «леди», хотя прекрасно знает мое имя.

– У тебя получаются тени под апельсинами? У меня что-то не очень.

– А я здесь при чем?

– Луиза. Прекрати. Хочешь, на колени встану.

– Давай. С удовольствием полюбуюсь. – Соседка скрещивает руки на груди.

– Я вам не помешал?

Мы поворачиваемся – перед нами стоит новичок.

– Еще как помешал, – подтверждает Луиза, в то время как я отвечаю:

– Э-э, нет.

Дрю улыбается.

– Так какой ответ правильный?

– Тебе чего надо? – интересуется Луиза.

– Вообще-то я хотел к вам сюда пересесть. На галерку к самым классным.

– Это ты зря, – говорит Луиза, а я тем временем спрашиваю: – Зачем?

– Кажется, тут интереснее всего. Шепотки, подпольная торговля наркотиками.

Луиза выгибает бровь.

– Торговля чем? Vete a la verga[81].

Не обязательно быть профессором лингвистики, чтобы понять – это не комплимент.

– Бумажные пакеты, разговорчики вполголоса. – Дрю облокачивается на свободный мольберт и внимательно смотрит на нас сверху.

Луиза молчит.

– Это просто еда, – поясняю я.

– О, ну тогда я просто обязан сюда пересесть.

– И лишить Шивон своей компании? Прошу, не надо. – Луиза затыкает уши наушниками.

– Миленькая у тебя подружка, – говорит новичок и все же улыбается. И возвращается на свое место в первом ряду.

После занятия мы с Луизой как обычно отправляемся в сторону рынка, но внезапно она разворачивается и заслоняет меня – как выясняется, от Дрю, который, видимо, шел за нами по пятам и теперь застыл как статуя, обездвиженный ее взглядом.

– Ты нас преследуешь? – шипит Луиза. – Лучше уйди, а то порежу.

– Неловко как-то вышло, – говорит Дрю, – но вообще-то это дорога к метро.

Услышав такой ответ, я бы провалилась сквозь землю. Луиза же не способна испытывать чувство стыда. Ее рука, выставленная как щит, опускается.

– Ладно, – говорит моя соседка по классу.

– Она всегда такая обходительная? – обращается ко мне Дрю.

– Она просто очень меня любит, – отвечаю я, за что Луиза одаривает меня презрительной ухмылкой. Мы идем дальше. Дрю шагает с нами в ногу. – Не отрицай этого, Луиза. Мы ведь подруги.

Луиза таращит глаза.

– Ты правда так считаешь?

– Ты меня кормишь. Ты меня защищаешь. Человек, который не хотел бы со мной общаться, так бы себя не вел.

Луиза недовольно морщится.

– Говорю тебе, у меня очень набожная бабушка, перед которой мне придется отвечать, случись с тобой что.

– Да-да, конечно. Но я тебе нравлюсь – это факт. Признай.

– Не льсти себе, леди, – говорит она. Но улыбается. Ей идет улыбка.

– Вы не против, что я с вами в одну сторону иду? – вставляет Дрю.

– Не против, – отвечает Луиза с энтузиазмом подростка, которому предложили выбор: перестать мастурбировать или позволить матери понаблюдать за процессом.

Мы с Луизой притормаживаем у рынка, а Дрю, махнув рукой на прощание, идет дальше.

– Интересно, – говорю я.

– Угу, – бурчит Луиза. – Что будешь есть?

Придя на следующее занятие, мы с Луизой обнаруживаем Дрю на галерке. Я отмечаю про себя, что он не занял обычно пустующие между мной и Луизой места и устроился в двух стульях слева от меня. Но Луиза видит лишь незваного гостя.

– Dios mio, – вздыхает она. И, усевшись на свое место, немедленно надевает наушники.

Большую часть занятия Дрю – нужно отдать ему должное – проводит в молчании. Может, потому что прячется от Шивон, которая то и дело обиженно поглядывает в нашу сторону, а может, еще и оттого, что сосредоточенно рисует худшую версию миски с фруктами, какую я видела в жизни.

Во время перерыва Дрю отходит к столу с напитками, и тогда Луиза пересаживается на разделяющие нас стулья и вручает мне бумажный пакет. В нем мелкое печенье с карамельной прослойкой.

– Альфахорес[82], – поясняет Луиза, – с настоящей вареной сгущенкой.

– Ты слишком добра ко мне, Луиза.

Маслянистая сладость с тягучей начинкой тает у меня во рту, и я издаю стон, который был бы уместен в фильме для взрослых.

Именно в этот момент возвращается Дрю. У него в руках три стаканчика с апельсиновым соком; заметив крошки у меня на губах и пакет в руке, он растягивает рот в улыбке. Передает один стаканчик мне, второй предлагает Луизе, которая некоторое время выразительно смотрит на его вытянутую руку, но все же принимает напиток.

– Не пей это, леди, – предупреждает Луиза. – Мы не знаем, что он туда подсыпал.

– Серьезно? Думаешь, я везде с собой рогипнол ношу?

– Подозрительно, что ты знаешь это весьма специфическое название, pendejo asqueroso[83], – отвечает Луиза.

Дрю поворачивается ко мне.

– Мои намерения чисты. Ты, Мэри, выглядишь так, словно тебе не помешал бы витамин С. А тебя, – Дрю наклоняется к Луизе, – я всего лишь пытаюсь подкупить, чтобы тоже получать угощения в бумажных пакетах.

– Ты себя вообще слышишь? Видишь, я же говорила – он мутный тип. Не пей этот сок, леди. Блин. – Луиза забирает у меня стаканчик.

– Меня зовут Ева. Ты когда-нибудь слышал выражение «сладкий язык и змею из норы вытащит»?

– Ты выглядишь как Мэри. И мне нет дела до змей. Просто хочется чего-нибудь повкуснее черствых «Орео». И, кстати, не думай, что я не заметил, с каким осуждением ты на мой рисунок поглядываешь. Напомнить тебе, что мы здесь для того, чтобыучиться?

Щеки горят. Меня спалили.

– Ну просто… Как ты умудряешься рисовать яблоки, которые больше похожи на опухоли?

– Я новичок. Имею право.

– Шел бы ты обратно в первый ряд. А то Шивон нас

– Объясни, в чем проблема?

– Моя проблема в том, что я тебя не знаю. Может, ты планируешь ржавой ложкой кишки нам выковырять.

– Для этого любая ложка сгодится. Не обязательно ржавая.

Луиза прижигает Дрю взглядом, от которого вскипела бы и смола.

– Вы что, думаете, насильники-убийцы ходят по урокам живописи с натуры и соблазняют всех апельсиновым соком?

– Видишь ли, про насильников мы ничего не говорили, – вставляю я. – Ни словечка. Ты сам эту тему поднял.

Дрю смеется, и Шивон в очередной раз оборачивается на нас троих.

– Вас тут не проймешь, блин. Ладно. Скоро вернусь.

Наушники Луизы возвращаются на привычное место, но, покосившись на нее пару минут спустя, я замечаю, что ее пластиковый стаканчик пуст.

– Все нормально, леди? – спрашивает она у меня после занятия – Дрю уже ушел, и мы с ней бредем по коридору в сторону выхода. – Знаешь, я не люблю лезть не в свое дело – молчи, я правда не люблю, – и он напряг своими разговорами про витамин С, но ты и правда выглядишь безжизненной.

Наши отношения с Луизой дошли до определенной точки. Я могу отделаться от нее с помощью лжи, но Луиза упорно продолжает обо мне заботиться, и это не мелочи. Это серьезно.

– Мой муж погиб. До того, как я узнала об этом. – Я показываю на свой живот. – Если я выгляжу безжизненно, это, вероятно, потому, что так я себя и чувствую.

Луиза не тянет из меня признания, как фокусник – связку платочков из шляпы. Вместо этого она говорит:

– Неплохо ты справляешься, леди.

Квентин – до того, как стал моим мужем (или хотя бы бойфрендом) – был загадочным высоким парнем из кампуса, который везде носил камеру, ни с кем не общался и, сам того не подозревая, служил объектом воздыхания для людей обоего пола. Мне же, как девушке зажатой, которая не пользовалась успехом среди ровесников и переживала из-за нулевых перспектив найти работу после универа, было не до наслаждения новообретенной свободой. К личной независимости я относилась примерно так же, как к ваннам в общаге: не пользовалась ими, потому что боялась инфекций. Поэтому Квентин положил на меня глаз раньше, чем я на него, и к тому моменту, когда я все-таки им заинтересовалась, Кью, по его словам, уже был по уши влюблен. Я не понимала, почему. Не понимала, что он во мне нашел, и очень долго опасалась как-нибудь облажаться. Претенденток на внимание Квентина было больше чем достаточно. Я всегда считала, что в плане внешности у нас неравный союз. Одно лишь это уже было достаточным поводом меня бросить. Смешно. Сколько же времени уходит, чтобы усвоить банальные истины: нельзя превращать партнера в залог собственного счастья; его любовь должна быть лишь фундаментом вашей жизни, а не заполнять ее целиком; мужчина – не главный приз в лотерее. Вы познаете подобные истины, но в итоге все равно посвящаете себя мужчине, ведь вам девятнадцать, а он приносит вам книги и настолько привлекателен, что иногда вас слепит его красота. Слепит как солнце.

День рождения Кью стал первым праздником, который мы отметили вместе. Квентин нанес обязательный визит Аспен и провел там вечер, объедаясь тортом от отмеченного звездой «Мишлен» кондитера из Мэйфейра и открывая подарки, запакованные в нарядную бумагу, которая стоила больше, чем мое обучение в университете. Вернувшись от матери, Кью заявил, что сам день рождения хочет провести со мной. Я сломала голову, придумывая, как бы отпраздновать. Вечеринка – не вариант, Кью подобного не любил. Он заметил, что я нервничаю, и вкрадчиво сообщил, что предпочел бы весь день проваляться в кровати со мной. Квентин решил, что кровать эта должна находиться в «Савое», сам забронировал номер, поскольку у меня не было лишних семи сотен фунтов на ночь в отеле, а затем добавил: когда как не в собственный день рождения предаваться роскоши? В панике выискивая откровенное нижнее белье в распродажном отделе универмага «Маркс и Спенсер», я убедила себя: нужно отыскать идеальный подарок, ведь это единственный способ продемонстрировать Кью, что он не прогадал, выбрав меня. Когда вам девятнадцать, сомнительные умозаключения посещают вас гораздо чаще рациональных. Все закончилось тем, что я заняла денег у Глории и купила для Кью две старинные книги по фотографии. Одна – с винтажными снимками Нью-Йорка 1853–1901 годов, вторая – сборник портретов викторианских времен.

Квентин еле сдержал слезы, когда развернул подарки в номере отеля. На скулах у него заходили желваки, он отвернулся, и я ждала, пока он справится с эмоциями, захлестнувшими его, как любого двадцатилетнего парня. После секса и ужина, заказанного в номер, Кью перебирал мои косички, а его сердце выстукивало ритм у меня под ухом. Он рассказал, как рос без единой доброй души рядом. Как часто бывает с богатыми и знаменитыми, Квентина окружали люди, которые улыбались и кивали ему, но им не было дела до того, что Кью постоянно снятся кошмары об отце, сопровождаемые паническими атаками, поскольку все в жизни казалось ему ненадежным. Квентин объяснил, что именно поэтому долго не решался подойти ко мне, что оценивал соотношение вероятности быть отвергнутым и вероятности, что я соглашусь с ним хотя бы дружить. И пришел к выводу: разбитое сердце – небольшая цена за мое присутствие в его жизни, сколь бы незначительным оно ни было. Кью признался, что влюбился в меня еще до знакомства, поскольку разглядел во мне доброту, которую прежде считал мифом. Сказал, что готов был испытать любое разочарование, лишь бы хоть немного со мной пообщаться.

– Вот только никакого разочарования я не испытал. – Кью произнес это, уткнувшись мне в плечо.

Мы провели весь вечер и большую часть следующего дня в постели и через год повторили этот опыт. Это превратилось в традицию. Белые простыни. Гостиничный сервиз на полу. Смех Кью, отражающийся от высоких потолков. Мое сердце, готовое лопнуть от любви.

Квентина больше нет. Но его день рождения, который впервые за десять с лишним лет мы не отметим в отеле с лепниной на потолке, никуда не делся. Можно обманываться самоубеждениями, что все не так уж плохо, что это просто еще один день без Кью, плюс пара дюймов к бесконечной ширящейся бездне, которая вас теперь разделяет, – но ничто не готовит вас к боли. К боли, которую невозможно описать близким даже в общих чертах, поскольку их молчание – когда разговор заходит о вашем муже – говорит громче любых слов.

Я снова в постели, загнана в нее

Поднять голову с подушки и сделать хоть что-то, отличное от лежания в свинцовом тумане страданий, кажется немыслимым, невозможным. Но я беременна. Торговаться с нерожденным подопечным я не хочу, но у меня нет выбора. Лондонский день пробивается в кухонные окна. Солнце по-хамски сияет, беспардонно заливает жизнерадостным светом мой маленький темный мирок. Я ем яичницу-болтунью. В этой тарелке Кью любил приносить завтрак мне в постель. Тарелка выскальзывает у меня из рук и разбивается о кафель. Там я ее и оставляю. В гостиной память наотмашь бьет меня воспоминанием, как муж безвольно лежал на диване, настолько ослабший от гриппа, что не мог подняться в спальню. Я дежурила рядом. Варила ему суп и заставляла пить воду. Опускалась на колени, чтобы поцеловать в горячий лоб. В этом доме нет безопасных комнат, где я могу побыть без Кью. Я выхожу на крыльцо и наступаю на очередное письмо от Аспен.

На линии Дистрикт технический сбой, я добираюсь до общественного центра к самому концу занятия живописью, и мне с трудом удается сохранить самообладание. Дрю стоит на крыльце и набирает сообщение на телефоне. Если удастся прошмыгнуть мимо него, то я, возможно, еще успею попасть в Фисташковую комнату, сделать пару штрихов и хоть на время вытащить себя из болота воспоминаний. Но мне, как обычно, не везет.

– Что случилось, Мэри? Ты не пришла, и меня трижды за день назвали cabrón[84].

Дрю модником не назовешь, но он всегда одет аккуратно, как все любители повседневной одежды спортивного стиля. Однако сегодня на нем мятая футболка. Лицо в щетине.

– Ты забыл, как утюг включается? – пытаюсь отшутиться я.

– Времени не было, – загадочно отвечает Дрю. – У тебя все нормально? Мы тут, конечно, успели полюбить твой слегка отдающий бездомностью вид, но сегодня ты выглядишь как-то особенно… неважно.

Я понимаю, что Дрю говорит это из соображений заботы, и, учитывая его привычку поддевать окружающих, мне стоило бы порадоваться, но сегодня день рождения Кью, и передо мной должен был быть он. Дрю, со своей щетиной, в неглаженой футболке, воплощает собой все, чем не является Кью. Дрю жив, способен вдохнуть нетипично теплый лондонский воздух, засунуть телефон в задний карман и сказать вдове, что она выглядит неважно. Способенсуществовать. И сегодня для меня это оскорбительно. От одного лишь его вида у меня сводит живот. Я разворачиваюсь уйти, но тут на крыльце появляется Луиза – она резво сбегает по лестнице и показывает пальцем на Дрю.

– Я не знаю, что там у тебя, cabrón, за мутки с этой девицей Шивон, но если она еще хоть раз у меня что-то про тебя спросит, я вам обоим надаю по морде. – Луиза замечает меня, и выражение ее лица чуточку смягчается. – Ты как, леди? Куда сегодня пропала?

Я открываю рот.

– Я…

– Алло! – Дрю вскидывает руки. – Никаких муток у меня с ней нет. Шивон – мать лучшей подруги моей дочки, и ей, видимо, не очень понравилось, что я отказал ей, когда она ко мне подкатила.

– Подкатила к тебе? Ты хочешь сказать, она с тобой заигрывала, типа? – фыркает Луиза.

– Ты серьезно не веришь, что женщины считают меня привлекательным? Мэри, вот ты же считаешь, правда?

– У тебя есть дочь? – спрашивает Луиза.

– Понимаю, Луиза, это не стыкуется с твоей теорией, будто я – нечто вроде инцела.

– Да нет. У многих женщин есть дурная привычка заводить семью.

– Нет, ну ты слышишь эту фигню, Мэри? Я просто хотел угоститься вкусняшками из бумажных пакетов, но даже в твое отсутствие мне достались одни оскорбления.

Луиза подходит ко мне.

– Послушай, заткнись на секундочку, будь добр? Ты не заметил, что она молчит? У тебя все нормально? – Она понижает голос: – Малыш цел?

– Сегодня день рождения мужа, – шепчу я. – Зря я сюда пришла.

Луиза кивает. Берет меня за руку. Они с Дрю дожидаются, когда подъедет мой «Убер». Садясь в машину, я все еще слышу их.

– У нее все хорошо? – спрашивает Дрю у Луизы.

– Ей не стоит сейчас здесь быть. Она… – И тут дверь захлопывается.

Я закрываю за собой входную дверь – дома по-прежнему тихо, но всюду ощущается призрак Квентина. По пути домой я молча утирала слезы манжетами толстовки, пока Селах, мой водитель, не достал из бардачка и не передал мне запечатанную упаковку бумажных платочков. Письмо Аспен исчезло с крыльца, а в гостиной возникли букеты. Подсолнухи от Нейта, пионы от Би, пышные оранжевые лилии от Ма с папой и коробка «вечных» роз. Я вынимаю карточку.

Мысленно сегодня с тобой. Любим тебя.

Алекс, Глория, Элли и Бен

– Не знаю, где вы, дети, находите такие красивые цветы, – произносит Ма у меня за спиной, и я вздрагиваю. Я не заметила, что она сидит на диване, в одной руке – очки для чтения, в другой – газеты. – Алекс сказал, эти розы два года простоят. Поразительно.

– Привет, Ма. Что ты здесь делаешь?

– Я предупредила всех, что приду. Сегодня тяжелый день. Kedu?[85]

– Ты вспомнила?

– Ева, поди сюда. Присядь. – Ма перекладывает газеты на журнальный столик. – Мама говорила, что у тебя телефон не работал, когда она пыталась тебе дозвониться. Я сказала ей, что сегодня у тебя тяжелый день. Я сомневалась, что ты сегодня вернешься. В этот день ты всегда где-то еще.

Я ложусь маме на колени. Я не догадывалась, что

– Obim[86], как ты? – спрашивает Ма.

У мамы на руках я впервые чувствую себя достаточно спокойно и потихоньку начинаю рассказывать обо всем, что чувствую, – о ярости, вине, стыде и страхе. Об уродливости горя. Я рассказываю Ма, сколько всего выбивает меня из равновесия, что главный триггер – это ребенок Кью, которого я ношу, и мне страшно от мысли, как велики мои шансы испортить жизнь этому ребенку, предать его. Я исповедуюсь матери, и дышать становится чуть легче. Непреходящий спазм в груди немного ослабевает.

Ма гладит меня по спине, шепотом напевает молитвы, потом утешительные песенки на игбо, которые пела нам в детстве, когда промывала разбитые детские коленки.

– Ndo, – вновь и вновь повторяет она. «Сочувствую» – грубый перевод, он не передает значение этого слова сполна. «Я чувствую это вместе с тобой» по смыслу куда ближе и передает куда больше. Ма не дает мне сломаться – так было всегда. И так всегда будет. Когда я нахожу силы сесть прямо, мама утирает мне лицо подолом своей юбки. И удивляет меня – достает мой свадебный альбом, листает до снимков, где я в традиционном костюме, и, тихо посмеиваясь, рассказывает сагу о том, как мои коралловые бусы добирались из Оничи[87] в Лондон. Проводит пальцем по лицу Кью, на котором застыло озадаченное выражение – он в тот момент тщетно пытался понять, что провозглашает папа во время обряда с орехами кола[88].

– Такой красивый мальчик, – говорит Ма. – Мы всегда будем любить его, Ева. Ты не прекращаешь любить родных, даже когда они делают то, с чем ты не согласна. Мне жаль Квентина. Нам всем жаль. Жаль, что мы не знали, как ему плохо.

Пришла посылка с горьким листом от бабули. Мы на кухне: Ма варит вяленую рыбу и рубец, я вымачиваю листья. Мы садимся рядом и разминаем корень таро[89]. Я спрашиваю маму о письме Аспен.

– Я не хочу, чтобы ты сегодня об этом думала, – говорит Ма. – Мы сами с этим разберемся. – Она не делает ударения на «мы», но это слово меня согревает.

– Прости, что вам приходится иметь с ней дело. С Аспен.

Ма растирает таро в пасту – так положено.

– Она позвонила мне сегодня и спросила, получила ли моя дочь письмо. «Моя дочь». Она что, имени твоего произнести не может?

– Аспен тебе позвонила? Хотя я уже вернулась?

Ма замечает мое выражение лица и дотрагивается до моей руки.

– Она же мать. Ее ребенок умер, и сегодняшний день – самое болезненное напоминание об этом. В первую очередь Квентин был ее сыном. Потерять ребенка для родителя страшнее всего. – Всем своим существом и действиями мама показывает мне, насколько она добрый человек и как мне до нее далеко.

– Квентин всегда ездил к ней накануне своего дня рождения. Всегда находил для нее время. – Я не ожидала, что в этих словах прозвучит столько обиды.

– Это правильно, и он молодец, что так делал, – говорит Ма. – Квентин иногда ошибался, но сердце у него было доброе.

Я открываю было рот вступиться за мужа, но вспоминаю обручальное кольцо, которое теперь у Аспен, и смыкаю губы.

– Ты помнишь, как он попросил у папы моей руки?

Ма смеется.

– Как такое забудешь? Он ведь сказал папе, что будет «не против» «религиозной» церемонии, если папе так хочется… Мне пришлось успокаивать Натаниэля, чтобы он не выставил твоего жениха из дома.

Я смеюсь вместе с Ма. Смех бодрит и в то же время опустошает.

– Квентин так волновался перед знакомством с вами.

– Да, по нему было заметно. У Квентина руки дрожали, когда он чашку с чаем поднимал. Так я поняла, что у него серьезные намерения. Что он по-настоящему тебя любит. Помню, как сказала твоему отцу: «Ha hu ru onwe ha n'anya»[90]. Знаешь, что папа мне ответил?

Я мотаю головой.

– Он спросил: «Убережет ли эта любовь мою дочь?» Он всегда за тебя переживал и тогда еще не знал Квентина. Но в конце концов понял, что я была права.

Я помню тот день. Выйдя от родителей, Кью, разумеется, опоздал на встречу со мной, и к тому моменту, как он явился, я уже успела отправить ему два текстовых и одно сердитое голосовое сообщение. На лице Квентина был написан триумф. Я тогда не поняла, чему он так радуется.

Мы кладем в кастрюлю раков, бульонные кубики, перец, пасту из таро и горький лист и смотрим, как пар затуманивает окна. Ма ловко разжигает камин, и мы едим в гостиной.

– На здоровье, – говорит она моему животу.

Самоубийство супруга открывает вам неприглядные стороны человеческой натуры. Смерть всегда вызывает вопросы, и главный из них –как? Когда речь идет о суициде, люди с большим трудом сдерживаются, чтобы его не задать. Им хочется знать подробности. Как все произошло. И где. Получить хронологический отчет о том, что было дальше. Какого цвета и плотности была выпавшая наружу требуха.

Я поскользнулась в крови Квентина. Так ее было много. Я сделала пару шагов и только потом поняла, что это у меня под ногами, на что я смотрю. И задалась вопросом, долго ли Кью себя кромсал, прежде чем добрался до цели и наконец обрел покой. Он лежал на спине. Бледный. Вокруг алым гало собралась кровь. Губы у Квентина были синие, волосы, как всегда, закрывали глаза. Видимо, привычки живут дольше нас. В те секунды безмолвия перед тем, как мой мир рухнул, я взяла Кью за руку, перевернула ладонь и натянула рукав поверх ран, которые он себе нанес. Его глаза были закрыты, бедро рассечено. Я легла рядом – что еще мне оставалось делать? Я почувствовала, как от крови мужа намокли сначала джинсы, потом ноги. Я позвонила папе. Меня накрыл шок, и я лишилась голоса. Папа вновь и вновь повторял мое имя, пока я не сумела рассказать ему, что произошло. Орудие самоубийства было на месте. А объяснения – нет.

Квентин был тем еще любителем впадать в отчаяние. Некоторые перемещаются по жизни, оставляя едва заметную рябь, но Кью являл собой приливную волну. Он обожал широкие жесты. Уговорил меня купить огромный дом-развалюху. Когда я устроилась в «Свой круг», Кью прислал мне в офис сотню белых роз. Иногда

Только самые близкие мне люди знают, как именно он умер. Журналисты изо всех сил пытались провести параллель между смертью Кью и гибелью его именитого отца, но в газеты ничего не просочилось – Аспен и ее приспешники быстро организовали судебные предписания с запретом на разглашение любых подробностей. От разговоров о смерти Квентина мне легче не стало. Суицид – не то же самое, что смертельная болезнь. К нему редко можно подготовиться, попрощаться заранее. Иногда конец наступает без предупреждения. Судьба сбивает вас с ног, и вы можете лишь принимать ее удары. И если уж сравнивать смерть с расставанием, вот еще один урок, без которого я предпочла бы обойтись: не все потери равнозначны. Некоторые из них значительнее других. Невосполнимее.

Бывают ночи, когда сон не идет. В такие ночи тяжелее всего. Сложно отвлечься от собственных мыслей. Как любой будущий родитель, я безосновательно надеюсь, что мой ребенок родится с десятью пальчиками на руках, десятью на ногах и одной парой глаз. Я молюсь: пусть вопреки всему, что пошло не так, мой малыш хотя бы выглядит нормально.

Я знаю, что нормальность субъективна, красота мимолетна и все мы – лишь набор клеток и атомов, но с учетом пути, который предстоит проделать этому ребенку, можно ли винить меня во временном приступе тщеславия? Я скидываю одеяло и иду в ванную. Изучаю в зеркале свое лицо. Оттягиваю кожу на щеках. Рассматриваю ладони. Интересно, какие мои черты унаследует ребенок? Бену досталось лицо Алекса. У Элли повадки миниатюрной Глории. Ма подарила мне глаза, а папа ей в отместку наделил меня своим носом и губами. Что за мозаика из меня и Кью растет в моем животе?

Телефон пищит – сообщение от Джексона. Его мольбы о прощении так и не получили ответа и в конце концов перестали приходить. Понятия не имею, как там у него дела. Мне все равно. Горе внушает вам, что вы исключительны, что кроме вас у него больше никого нет – словно оно не катится колесом по миру, ежедневно уничтожая миллионы жизней, и все его нежеланное внимание сосредоточено только на вас. Глория была права, обвинив меня в эгоизме. Я мало что способна контролировать в собственной жизни и потому направила свою злобу на Джексона. Но плечи уже болят от груза этой обиды. Джек зовет встретиться, и я, спрятав живот под объемным свитером, подхожу к нему, сидящему за щербатым столиком в мексиканском кафе, куда одной бурной ночью Кью привел нас после гостевого сета Фрэнка Оушена в Шортдиче[91]. Мы захмелели от дешевых коктейлей, хорошей музыки и той недолговечной беззаботности, какую испытываешь вечером пятницы, когда впереди расстилается нетронутая целина уик-энда. Что-то из прошлой жизни.

Увидев меня, Джексон встает. В Прежней Жизни я поддразнивала его за этот вбитый воспитанием нелепый рефлекс. И сейчас эти безвольно висящие по бокам руки, неизменно безупречная осанка лишают меня остатков свирепости. Я улыбаюсь Джеку, и его лицо затапливает откровенным облегчением – он обнимает меня, и я обнимаю друга в ответ.

– У тебя все хорошо? – спрашиваю я, когда мы садимся за столик.

– Зачем ты задаешь мне этот вопрос? Это я должен тебе его задавать! Поверить не могу, что ты здесь. Я был уверен, что ты пошлешь меня куда подальше.

– Не сомневайся: такая мысль приходила мне в голову. Но это ведь ты, Джек. И мне не следовало пропадать. Прости.

– Ты имела полное право прекратить со мной общение. Это мне не следовало открывать свой долбаный рот и выдавать секрет Аспен. Глупо вышло. Я с тех пор ей ни слова о тебе не сказал. Клянусь. – Джексон тараторит, так быстро мечет слова, будто я вот-вот встану и, не дослушав, уйду.

– Эй, все нормально. Притормози, – смеюсь я. – Хорошо выглядишь, Джек.

Он заливается румянцем.

– Ага. Нажираться каждый день оказалось так себе идеей, поэтому я уехал в Коста-Рику. Чтобы просохнуть.

– Ну конечно. Не сомневаюсь, что все уже задокументировано в «Инстаграме».

Джексон снова вспыхивает, теребит стопку салфеток, которые в этом заведении лежат на всех столиках.

– Я чуть не сорвался в день рождения Кью, но все-таки сдержался. Прости, что не позвонил – я бы, наверное, не вынес, откажись ты со мной разговаривать. Я просто… Прости, Ева, правда.

– Мне не хотелось разговаривать ни с кем, кроме мамы. Надеюсь, рядом с тобой кто-то был. И ты меня тоже прости. Да, меня бесит, что ты все рассказал Аспен, но я знаю, это не со зла.

– Нет, понимаешь… – На пару секунд Джексон утыкается взглядом в истерзанную поверхность стола. – Кью был моим лучшим другом. Какое бы говно ни случалось у меня в жизни, он всегда был рядом. И я всегда считал, что отвечал ему тем же,былдля него тем же. Следовало догадаться, что с ним… что-то происходит. Но я не догадался. Прости. Я его подвел. И тебя подвел.

Я вкладываю салфетку ему в ладонь, и Джексон, благодарно улыбнувшись, утирает лицо.

– Ты не виноват, Джек. Я с ним жила. Каждый день его видела. Наверное… может, Кью просто не хотел, чтобы мы догадались? Щадил нас? Не знаю. Ты в этом не виноват.

Я произношу эти слова и наблюдаю, как светлеет лицо Джексона. Я сходила с ума, волнуясь об оценке окружающих, упивалась собственными страданиями, а Джек все это время думал обо мне и жил с чувством вины, которую я – как он считал – ему вменяла. Сказав, что мне не за что его прощать, я преподнесла другу неожиданный дар. Дар, который не помешал бы и мне самой.

Джексон заказывает для меня тако со свининой на гриле. Я наваливаю туда рубленые лук и ананасы и заливаю все это соком лайма. Кукурузные тортильи свежие и горячие. Я соглашаюсь откусить от буррито Джексона, и мы запиваем еду лимонадом «Харитос» – у меня ананасовый, у него мандариновый. Джек спрашивает, как я себя чувствую, не отекают ли у меня лодыжки, и, когда я жалуюсь на незначительную боль в пояснице, робко предлагает подарить мне дорогущую подушку

– А Квентин… он знал? О ребенке, я имею в виду, – тихо спрашивает Джексон.

– Не знал. Дажея узнала о беременности по чистой случайности. После того, как он… Кью уже был мертв.

Я понимаю, о чем на самом деле спрашивает Джексон. Никто не знает ответа на этот вопрос. Возможно, при всей паршивости ситуации оно и к лучшему: наш с Кью ребенок никогда не почувствует себя ущербным из-за того, что отец не захотел задержаться на этом свете даже ради него. Тяготиться этим буду только я.

Джексон с восторгом рассказывает мне о поездке, дает полистать галерею в телефоне, улыбается, когда я спрашиваю его, что это за блондинка в купальнике со змеиным принтом. Время бежит, и друг настойчиво предлагает подвезти меня до общественного центра, чтобы я не опоздала. Когда я в прошлый раз села к нему в машину, Джек помог мне сбежать. И, сам о том не подозревая, помогает опять.

Сегодня Дрю пришел со спутницей. Она в джинсах, белоснежных «Найки» и фиолетовом кардигане, выглядит ослепительно. Ее афро уложено в косички спереди, а на затылке пушится как пена. Она так хороша, что я неловко одергиваю футболку и приглаживаю волосы, будто собираюсь с ней соперничать. Кстати, ростом спутница Дрю примерно метр двадцать.

– Знакомьтесь – Зои, – представляет ее Дрю. – Мама сегодня на работе, поэтому Зои решила сходить с папой на урок рисования.

– Мне пять лет, – сообщает Зои. Она сидит рядом с Дрю, под ногами рюкзачок, в жестянке перед ней – цветные карандаши.

– Привет, Зои. Хочешь победить папу в конкурсе рисунка? Поверь, это совсем не сложно. Проще некуда, – говорю я ей.

Зои хихикает, Дрю закатывает глаза.

– Не смейся над ее шутками, Брут. Мэри просто злюка.

– Пруд?

– Брут. Марк Юний Брут, который предал Цезаря.

Зои смотрит на отца так, словно хочет нахлобучить ему на голову шутовской колпак и отправить на ближайший перекресток.

– Как может пруд кого-то предать?

– Так, ладно, хватит тут умничать, давай-ка за работу. – Дрю придвигает стул Зои поближе к мольберту и надевает ей на голову огромные наушники с бантом, как у Джоджо Сивы[92]. Через пару секунд Зои начинает тихонько мурлыкать песню.

– Так, сознавайся, – говорит Луиза. – Чей это ребенок? Только по-честному.

– Это такой намек, что я не способен произвести на свет кого-то вроде нее? Луиза, ты так меня ранишь.

– Это просьба? Я ведь могу. – Луиза ухмыляется.

– Ее мама на работе? – спрашиваю я.

– Да. Она медсестра. Когда родители живут раздельно, в таких ситуациях привыкаешь ориентироваться на ходу. – Дрю берет карандаш. – Я только позвонил Хавьеру и уточнил, не придется ли моей малышке глазеть здесь на чужие гениталии. Но все хорошо. Сегодня у нас керамика и туфли.

В животе урчит. В нем как-то неспокойно с тех пор, как я вышла из кафе. Поморщившись, я начинаю раскладывать художественные принадлежности, а Луиза донимает Дрю.

– То есть эта деточка просто «решила сходить с папой на урок рисования»? Ты в этом пытаешься нас убедить?

– Что тебе не так, Луиза?

– Мог бы придумать что-то более правдоподобное, вот и все. Кто добровольнозахочеттусоваться с тобой? – Луиза подается вперед и рассматривает свой рисунок.

– Тебе кто-нибудь говорил, что ты просто душка?

– Эта цыпа даже не похожа на тебя.

– Ой, ну хватит, Луиза, – вмешиваюсь я. – Зои просто красавица, Дрю. O mara mma nke ukwuu[93].

– Это значит «прекрасная», да? Ты нигерийка, Мэри? – спрашивает Дрю.

– Д-да. – Живот снова скручивает, и я осекаюсь на полуслове.

– Мама Зои тоже. Правда, она из эдо[94]. – Скривившись, он вновь обращается к Луизе. – Какого хр… Почему ты говоришь, что Зои не похожа на меня? Она буквально мой клон.

Кожа Зои – как бархат цвета умбры, гораздо темнее, чем у Дрю. У него янтарные глаза, у нее – обсидиановые. Но складочки в уголках век, когда она улыбается, изгиб ротика и ширина носа – это все его. Их похожесть не бросается в глаза, вы сознаете ее постепенно.

– Не вынуждай меня соглашаться с ним вслух, Луиза, – молю я.

– Хм-м, – мычит подруга.

– Малышка любит рисовать. И да – ее присутствие здесь может развеять ваши подозрения. С ребенком на хвосте я вряд ли решусь похитить вас и убить.

– Так ты используешь собственную дочь в качестве приманки? Молодец какой, – говорю я.

– Посмотри на нее. – Дрю дотягивается до Зои и треплет ее за щечку. Девочка закатывает глаза и отмахивается от папы. – Неужели ты не поделишься с этой мордашкой тем, что совершенно точно принесла в бумажном пакете?

– Ни стыда ни совести у тебя, да? – ворчит Луиза.

– От стыда в этом мире проку мало.

Однако, когда наступает перерыв, я отказываюсь от сегодняшнего угощения Луизы (кукурузных лепешек с начинкой из сыра) и делю свою порцию между Дрю – он торжествующе вскидывает лепешку и отправляется за напитками – и Зои, которая спрашивает у Луизы, что это ей такое досталось. Только получив ответы на все свои вопросы, она съедает угощение в один присест.

– Что нужно сказать, котенок? – Дрю протягивает Зои стаканчик яблочного сока.

– Спасибо, Луиза!

Луиза улыбается, не в силах устоять перед чарами Зои.

– На здоровье, малышка.

Зои хочет знать, как мне удается рисовать предметы так, чтобы они получались похожими на настоящие. Она рассказывает, что иногда у нее в голове есть картинка, но когда она пытается перенести ее на бумагу при помощи карандаша, выходит совсем не то же самое. Я объясняю, что все дело в практике, но этот ответ вызывает у Зои уныние; тогда я придвигаю свой стул поближе и показываю ей пару приемов, которым научилась еще в детстве. Я учу Зои рисовать основу человеческой фигуры из палочек и добавлять текстуру деревьям. Зои восторженно обнимает меня за плечо. И, снова надев наушники, возвращается к своей работе с удвоенным энтузиазмом, а я делаю глубокий вдох – живот урчит, затем напрягается.

– Ты нормально себя чувствуешь? – спрашивает Дрю.

Не очень. Мне даже антацидом не спастись.

– Перед приходом сюда я, кажется, переела тако.

– И мне не принесла? Это все происки Сатаны – понимаешь, да?

– Не ты ли пару минут назад проглотил лепешки, которые предназначались для меня?

– Ты и правда выглядишь не очень.

– Спасибо, Дрю. Умеешь подбодрить.

После занятия Зои, огибая стулья, пробирается к Шивон и залезает к той на руки. Любительница поддевать Дрю, Луиза стоит рядом с ним и наблюдает за этой сценой.

– Придется подойти.

Дрю подбирает брошенный Зои

– Надеюсь, она сама вернется.

– Разве что в сопровождении твоей подружки.

– Шивон мне не подружка.

– А она об этом знает? – Дрю не успевает ей ответить – Луиза кивает в мою сторону. – Ты как, леди?

– Кто бы знал, что тако могут приносить столько страданий? Очень вкусно было, – жалуюсь я.

– Ты в тако острый перец добавляла?

– Двойную порцию халапеньо, – признаюсь я.

– Ну, значит, это перец тебе привет передает, а нам всем теперь это слушать. Пойдем, добудем тебе стакан молока.

Я выхожу за Луизой в коридор.

Позже я вспомню, как во время полета воздух просвистел у меня в ушах, а в голове пронеслась мысль:ну что за позор, а?После прошлого падения я узнала, что беременна, а после этого, возможно, узнаю, что уже нет – вот о чем я думаю, лежа на земле. Я слышу возглас Луизы, слышу, как она роняет сумку, а сама бросается ко мне. Подруга сгибается надо мной, и я пытаюсь отшутиться – все так делают, когда падают на публике, дурацкий рефлекс. Я пытаюсь убедить Луизу, что все нормально, даже поднимаю руку помахать Зои и Дрю, которые только показались на верху лестницы. Но тут Луиза кладет руки мне на колени и говорит: «Леди, у тебя кровь идет», и тогда я замечаю красные пятна на своих светло-серых спортивных штанах, перевожу взгляд на Луизу, ищу в ее лице привычную невозмутимость. Но той и след простыл.

В машине скорой помощи мне сообщили, что в больнице королевы Шарлотты и Челси принимают и беременных, и тех, кто уже в родах. Эти слова, которые вообще-то нацелены утешать, пролетают мимо моих ушей – я оглохла от шока и страха. Моим голосом становится Луиза – она забрасывает бедного, ни в чем не повинного парамедика автоматной очередью фраз на испанском. Рассказывает, как я упала, называет приблизительный срок беременности и требует, чтобы мне выдали еще одно одеяло. Пока меня загружали в машину, Луиза пыталась успокоить плачущую Зои, убеждая Дрю отвезти ее домой. Моя подруга ни на секунду не потеряла самообладания. Ужас, который я увидела в ее лице, оказался мимолетным, и не могу сказать наверняка, но, кажется, Луиза могла бы установить мир во всем мире, имей она для этого полномочия.

– Все будет хорошо, леди, – сообщает она мне уже в приемном отделении, и мне нравится, как ее тембр меняется, подстраиваясь под обстоятельства. Ее любовь выражается не словами. Луиза транслирует чувства с помощью интонирования. – Скажи, кому позвонить?

В тот день, когда я узнала, что беременна, Глория промчалась по больничным коридорам и явилась ко мне запыхавшаяся и слегка раздраженная. Я была благодарна ей, но то была приглушенная, не слишком искренняя благодарность, какую вы проявляете, зная, что отношения между вами вряд ли когда-то изменятся, что старшая сестра всегда будет любить вас по-своему – не идеально, но всегда. Вы не ожидаете, что годы взаимозаботы падут жертвой, когда ваше непробиваемое упрямство схлестнется с упрямством сестры. Я хочу, чтобы Луиза позвонила Глории. Не думала, что однажды наступит день, когда я буду гадать, придет ли та на мой зов. Человек, в котором я нуждаюсь больше всего, мертв. Человек, которого я хочу видеть, воздвиг вокруг себя стены, и мне, боюсь, их уже не разрушить. Я прошу Луизу позвонить родителям.

Луиза производит столько шума, что сотрудники больницы выносят ей предупреждение. Ее метод срабатывает – вскоре после нашего прибытия приходит врач. Она задергивает занавеску вокруг койки. Доктор Джонсон, с виду хоть и не злая, обходится без стандартных любезностей. Она здоровается со мной, но речь о погоде не заводит. Просматривает бланки, которые мне велели заполнить. Сообщает, что она акушер-гинеколог, а не дежурный врач. У доктора Джонсон пучок из кос на затылке и добрые глаза, она задает мне вопросы, на которые нужно отвечать, – например, почему я не помню дату последних месячных и когда в последний раз сдавала мазок на цитологию. Опять-таки, доктора Джонсон не назовешь грубиянкой. Тон у нее спокойный, не раздраженный, она не притоптывает своими лоферами от нетерпения, но я все равно начинаю рыдать – шок сменяется упадком духа. Доктора Джонсон это не смущает. Она выходит из моего отсека, возвращается с коробкой бумажных платочков и молча протягивает ее мне. Я объясняю, что в начале года мой муж умер и поэтому я кое-чего не помню – например, дату последних месячных. Доктор вновь проглядывает бланки, видимо, перечитывает мои имя и фамилию и складывает одно с другим. Делает какую-то пометку.

– Хорошо, миссис Езенва-Морроу. Давайте-ка вас осмотрим.

Услышав на допплере обнадеживающее сердцебиение ребенка, я заливаюсь слезами, эмоции захлестывают – и в этот момент прибывает Ма. Я слышу ее голос за дверью кабинета УЗИ, затем чувствую мамины прохладные ладони на щеках. Она наклоняется и целует меня в лоб. Мы всматриваемся в зернистые очертания ребенка на экране, и я представляю себе лицо Квентина, его восторженное изумление. Он, сам того не зная, упустил этот момент, и я даже не могу передать ему свою радость с помощью слащавого рассказа или фотографии с ультразвука – сделать такой снимок было бы не по силам даже Кью. Подобные моменты становятся частичкой вас, отпечатываются на маленькой вечности вашей жизни. Все это – допплер, черно-белое месиво на экране, холодный гель на коже, приглушенные восклицания Ма и пустое место там, где должен был стоять мой муж, – навсегда вплелось в мое существо. Невыносимо. На долю секунды – невыносимо. Я ненавижу и люблю Квентина в равной мере.

Говорят, все хорошо, но нужно остаться в больнице на ночь для наблюдения. Меня переводят в палату, и Ма составляет список вещей, которые сделают пребывание здесь менее томительным. Она уезжает и привозит мне пижаму, самый просторный и приятный на ощупь шелковый чепчик для сна, тапочки, кардиган Кью и несколько шпажек с шашлычками суя, которые успела пожарить перед тем, как ее сюда вызвали. Я остаюсь наедине с фотографией Малыша Езенва-Морроу. В дверях возникает Луиза с пластиковой чашкой чая, которую тут же выбрасывает.

– Ну наконец-то. Иисусе, леди, тебя тут все оберегают, будто ты Бейонсе какая-нибудь. Можно подумать, не я тебя сюда привезла. Правда, они, наверное, увидели, что приехал этот тип, и решили поостеречься. – Луиза показывает большим пальцем себе за спину, а там Дрю – он заходит в палату с таким видом, словно ему здесь самое место, иначе и быть не может.

– Да блин, считай меня неравнодушным гражданином, – ворчит Дрю. – Как себя чувствуешь, Мэри?

Я показываю Луизе и Дрю снимок с

– Я – хорошо. Луиза. Ты все это время здесь провела?

– Я бы не ушла, не убедившись, что твоя родня приехала и я могу быть за тебя спокойна.

– И что ты теперь скажешь, когда я напомню тебе, как ты меня любишь?

– То же, что и раньше, леди. Бабуля отлупит меня, если узнает, что я тебе не помогла.

– Ладно, но ты ведь рассказала обо мне бабуле. – Я разглаживаю одеяло на коленях. – По-моему, это признак любви.

Луиза одаривает меня редкой улыбкой.

– Умеешь ведь взбесить, а?

Я поворачиваюсь к Дрю.

– А ты давно здесь?

Он притаскивает кресло с другого конца палаты и плюхается в него так, будто еле дотерпел до этого момента.

– Пару часов, – отвечает Дрю беспечным тоном, будто это ерунда какая-то. Будто я ему не без пяти минут посторонний человек. Он замечает мое выражение лица. – Пришлось отвезти котенка кое-куда, а потом я сразу сюда приехал.

– Зои? Как она?

– Все хорошо. По крайней мере, стало хорошо, когда я объяснил ей, что ты цела, и пообещал отчитаться, как только сам тебя проведаю.

– Она так переживает за меня?

– Ты ей нравишься. Она еще малышка. Пока не очень в людях разбирается.

Я смеюсь. Смеюсь против воли.

– Спасибо.

– Ты не против, если я с ней сюда завтра загляну? Скажи честно, если это слишком.

– Нет, не слишком. Я буду рада видеть Зои.

Я давно ни с кем не знакомилась и не привязывалась к людям, которые не имеют никакого отношения к Кью. Генриетта стала первым таким человеком, но дружба с Луизой и Дрю совсем свежа и не запятнана временем и обстоятельствами; эти двое открывают мне новый мир. По-моему, это важно.

Дрю засиживается и, очаровав медсестру, убеждает ее принести мне еще одно одеяло и прибавить отопление в палате, а затем уходит. Ему нужно уложить дочку – она ждет от него полного отчета о моем здоровье.

– До завтра, – говорит Дрю, и на миг мне кажется, что он сейчас меня обнимет. Но он лишь поправляет мне подушки и дурашливо салютует на прощание. Я пока еще не привыкла к его манере перескакивать от серьезного к клоунаде. С ним не знаешь, чего ожидать. Подозреваю, что девушки, с которыми он встречается, от этого быстро устают.

Луиза занимает место Дрю.

– Ты сегодня так мне помогла, Луиза! Спасибо.

Подруга гладит меня по руке.

– Не думай об этом. И давай-ка поосторожнее, ладно? Просто будь осторожна.

– Тебе не обязательно здесь сидеть.

– Я в курсе.

Между нами повисает тишина, и ни одна из нас не чувствует потребности ее нарушить. Я на несколько минут погружаюсь в дрему, но толком не засыпаю. Открыв глаза, я вижу у Луизы в руках учебник и охапку цветных маркеров.

– «Синопсис по психиатрии Каплана и Сэдока», – читаю я вслух, – «Поведенческая терапия и клиническая психиатрия», одиннадцатое издание. Развлекательное чтение?

– Обязательное чтение, леди. Когда пишешь диссертацию.

– Что, прости?

– Чем, по-твоему, я занимаюсь днями напролет, когда не подкармливаю тебя? – Не отвлекаясь от книги, Луиза качает головой.

Я вновь сталкиваюсь с неоспоримым фактом: у каждого – своя жизнь, и я к этим жизням не причастна; люди – не второстепенные персонажи моего романа, а главные герои в собственных историях. Вот он, мой круг общения. Маленький и строго ограниченный. У Луизы есть жизнь за пределами наших общих интересов, и мне стыдно, что я об этом не задумывалась.

– Не знаю, – признаюсь я.

– У меня двойной диплом по психологии и охране и безопасности труда, степень магистра по детскому развитию, и вот теперь я наметила новую цель – докторскую степень по клинической психологии. – У меня отвисает челюсть, и Луиза закатывает глаза. – Зачем я, по-твоему, на уроки рисования хожу? Иногда мне просто хочется смотреть на красивые штуки и молчать.

– Кажется, я тебе все испортила.

– Еще как испортила. – Луиза выделяет маркером фрагмент текста. – Но я тебя прощаю.

Не в последний раз я задумываюсь о том, что глубина Луизы не бросается в глаза, раскрывается не сразу; узнать ее – все равно что отпороть подкладку от пальто из секонд-хенда и обнаружить, что под ней скрывалась бирка Вивьен Вествуд.

– И на чем ты планируешь остановиться?

Луиза мусолит колпачок желтого маркера.

– Думаю, на детской психологии.

События этого дня наваливаются на меня всем весом, и глаза начинают слипаться.

– Прекрасно. Ребенку ты будешь нужнее, чем я.

Шуршат страницы, рука Луизы гладит меня по ноге через два одеяла.

– У всех бывают проблемы. – Луиза зевает. – Никто не ждет, что ты будешь идеальной матерью, леди.

Сон одолевает меня, но, прежде чем отключиться, я сообщаю Луизе, что бог с ними с ожиданиями, я правда хочу быть идеальной.

Подруга вновь зевает.

– Угу. Вот только любишь ты драму устроить.

* * *

Больничные туалеты, с их тошнотворной цветовой палитрой и мерцающими лампами как из фильмов ужасов, просто созданы побуждать пациентов выздоравливать поскорее. Я отворачиваюсь от зеркала, в котором похожа на призрака. Вернувшись в палату, я вижу Нейта – его свежая стрижка блестит в лучах лондонского солнца.

– Привет, сестричка, – говорит он.

– Ты пришел.

Брат помогает мне забраться в постель, и мы молча вспоминаем недели, когда он делал то же самое, только в другом антураже.

– Я пришел, – говорит Нейт. – Ма с папой паркуются, Гло занята на работе, но она мне уже дважды позвонила.

А мне – нет,думаю я.

– Доктор Джонсон говорит, ей нужно взглянуть на меня еще разочек, а потом я готова отчаливать.

Нейт вертит в руках чепчик для сна. У моего младшего братишки теперь руки взрослого мужчины. Они изменились буквально за ночь, и мне до сих пор от этого не по себе.

– Ну так, – говорит Нейт, – занятия живописью, значит, да?

До меня доходит, что обман вскрылся, но, встретившись с братом взглядом, я не вижу в его глазах ожидаемого разочарования, только замешательство и терпеливость того, кто уже простил вам ложь.

– Я пыталась. Клянусь, я пыталась, но… Я просто не смогла, Нейт. Ты был прав. Я боялась услышать, что виновата. Возможно, я не создана для психотерапии.

Нейт сминает чепчик в крошечный комок, а затем отпускает, и тот раскрывается, словно шелковый цветок.

– Искусство – тоже вид терапии. Раньше ты все время рисовала.

– Как ты вообще узнал?

– От твоих друзей. От того парня. Дрю… Он не… ну, знаешь… не твой?..

– Мой – кто? Господи боже, НЕТ. Ты что, Нейт. Нет. Как тебе вообще такое в голову пришло?

– Просто уточняю, ясно? Я не могу представить тебя ни с

В глазах у брата печаль. Я беру его за руку.

– Я тоже.

– Они там за дверью с Би. Позвать их сюда?

– Давай. Смотри, Нейт. – Я протягиваю ему фотографию с УЗИ.

Нейт берет ее обеими руками. И улыбается улыбкой, которую обычно прячет где-то глубоко внутри.

– Езенва-младший.

– Езенва-Морроу.

– Да, точно. – Нейт лучится. – Я скажу, чтобы зашли.

Дрю, Зои и Луиза заваливаются в палату через секунду после того, как уходит Нейт, и мои соседки по палате вскидывают брови и хмыкают в подушки и халаты. Давненько здесь столько всего не происходило, никого не навещает столько посетителей, и я с неловкостью обнаруживаю, что превратилась в центр всеобщего внимания и зависти. Терпеть хлопоты вокруг себя в присутствии посторонних значит подвергнуть себя пересудам, а за последние несколько недель моя шкура, задубевшая от горя, заметно истончилась. Медсестра с ангельским лицом уводит Зои в туалет, и Дрю с Луизой, пока рядом нет детей, не стесняются в выражениях. Судя по всему, Дрю тоже узнал, что в наши ряды затесался интеллектуальный гигант.

– Ты в курсе, – спрашивает у меня Дрю, – что Луиза использует свои мозги не только для того, чтобы крыть меня трехэтажным матом?

– La hostia[95]. Не делай из мухи слона. Это просто книги, – ворчит Луиза. – В общем, важно вот что: я раскопала, откуда взялась Шивон.

Дрю тяжко вздыхает.

– Она же не из людей-икс, Луиза.

– Я думала, она просто мама лучшей подруги Зои, – говорю я.

– Так и есть, но тут выяснилось, что наш Дрю как-то позировал на занятии, представляешь? – Луиза улыбается так широко, что, кажется, уголки рта у нее вот-вот сомкнутся на затылке. – Кстати, выглядишь ты получше, леди. Все еще не очень, но получше. Не так уж плохо. Но все еще не очень.

– Спасибо, Луиза. Что-что ты сделал? – Я смотрю на Дрю, который, страшно устыдившись, очень внимательно изучает уголок одеяла.

– Послушайте. Я решил попробовать нечто новое. Это было-то всего один раз. И стратегические места прикрывала простыня.

– Простыня, видимо, не сильно помогла делу. С тех пор Шивон его и обхаживает. – Луиза все еще улыбается.

– Не понимаю, – говорю я. – Как до этого вообще дошло?

– Шивон спросила, не против ли я выручить ее друга Хавьера и попозировать. У кого не подскочит самооценка, если вас попросят выступить моделью?

– Я тебя умоляю. Ты не думай, мы сразу поняли, в какой восторг тебя привела возможность продемонстрировать всем свою polla[96]. Я с первого взгляда вычислила в тебе извращенца.

– Никому я не демонстрировал свою polla. И, как я уже сказал, это был единичный опыт. После этого меня еще долго уговаривали прийти на занятие. Учеником.

Неловкость Дрю доставляет Луизе огромное удовольствие.

– Так вот о чем вы болтаете, когда меня нет рядом? – со смехом спрашиваю я.

– Да. – Дрю постукивает пальцем по моей коленке. – Знаю, ты шокирована, что мы с Луизой ведем беседы даже в твое отсутствие.

– Угу, но я не то чтобы ими очень наслаждаюсь, – бурчит Луиза, провоцируя Дрю – тот с усмешкой бросает в ее сторону «да иди ты».

В этот момент возвращается Зои. Сегодня у нее две длинные косички, обрамляющие лицо. Она в толстовке с Гарфилдом. Зои подходит ко мне и робко протягивает рисунок – это деревья, заштрихованные так, как я ей показывала, а под ними – два человечка из палочек. Мы с ней.

– Это гениально, Зои. Спасибо тебе огромное. – Я улыбаюсь ей, а она – мне.

– Мы тебе еще сэндвич принесли, – сообщает малышка, тычет отца в ногу, и тот достает откуда-то бумажный пакет.

– Готовить не только Луиза умеет. Это мое творение – фрикадельки-ум-отъесть, – хвалится Дрю.

– Фрикадельки делают из животных, – замечает Зои.

– Да блин. Брось это, Зо, не начинай.

– Я больше не ем животных, – стоит на своем Зои. – Это убийство.

– Моя дочь опять решила, что она вегетарианка. Уже в третий раз за месяц. Больше к Пенни в гости не пойдешь.

– Мясо – это животные, пап.

– Малышка, я всегда готов тебя поддержать. Сегодня на ужин вместо мяса тебя ждет дополнительная порция брокколи.

– Ой, – тихо произносит Зои. – Я что-то не подумала про брокколи.

– Мы это позже обсудим, – обнадеживает ее Дрю, а Луиза, скривившись, качает головой. – Ладно, котенок. Обними нашу Мэри и подожди меня в коридоре, скоро пойдем к маме.

От Зои пахнет кокосом и присыпкой. Она обвивает меня за шею своими маленькими ручками и шепчет:

– Я знаю, что на самом деле тебя зовут Ева. Иногда папа думает, что он смешно шутит, – сообщает она и убегает к двери. Мы провожаем ее взглядами.

– Респект ее матери, – говорит Луиза. – Она растит ангелочка.

– Однажды наступит день, когда ты, Луиза, воздашь мне по заслугам. Ты не задумывалась, что этот твой острый язычок может быть причиной твоего одиночества? – Звучит дерзко и ужасно по-хамски. Классический Дрю.

Луиза изучает свои ногти.

– Не всем же раздеваться догола и позировать перед толпой незнакомцев, чтобы найти любовь. Где там, говоришь, твоя подружка?

Убедившись, что Зои за пределами слышимости, Дрю наклоняется и шепчет:

– Вы, бабы, просто ку-ку.

– Правда, что ли? – уточняет Луиза. – То есть бабы тебе не по вкусу?

– Я понимаю, на что ты намекаешь, и, хотя меня это абсолютно не смущает, мой ответ – нет. К сожалению, меня по-прежнему влечет к вашему племени.

– Значит, если бы Еву прямо сейчас захлестнула похоть и она сбросила с себя одежду, ты бы взялся за дело?

– Я вообще-то тут, – вставляю я. – Меньше чем в футе от вас обоих.

Дрю откашливается.

– Она… не мой типаж, – опасливо говорит он.

– В каком это смысле?! – взвивается Луиза. – С ней-то что не так?

– Сцены любит устраивать. Бросается с крыльца общественного центра, чтобы привлечь к себе внимание. Без обид, Мэри. – Дрю подмигивает мне.

– Это был несчастный случай! – Луиза отвешивает ему тумак в плечо.

– Господи, Луиза, да ты мне так синяк поставишь.

Они уходят, но их голоса еще долго звенят у меня в голове.

Доктор Джонсон хочет еще раз осмотреть меня перед выпиской; между Би и Нейтом разгорается спор, кто из них должен при этом присутствовать. Би, конечно, заявляет, что если кому и следует здесь находиться, так это ей, поскольку Нейт явно не готов увидеть мою матку во всей ее разверстой красе. У Нейта вид, будто его сейчас вырвет недоеденным завтраком, он натянуто говорит: «Ну, до этого явно не дойдет», но Би со знающим видом вздергивает бровь, и Нейт, поверженный, удаляется. Доктор Джонсон наблюдает за развернувшейся сценой с терпеливостью человека, который повидал

Не знаю, чего я ожидала, но, войдя в спальню, где все по-прежнему на своих местах, я выдыхаю с облегчением. Прикалываю снимок с ультразвука к стене, искренне надеясь, что не посею его. В отличие от многих женщин я никогда не считала материнство целью жизни. Не воспринимала бездетных как неполноценных. Иным родителям свойственно высокомерие; они обмениваются многозначительными взглядами, когда люди, которым нет необходимости терпеть истерики из-за режущихся зубов и менять подгузники, осмеливаются пожаловаться на усталость. Я понимаю, что семья может быть полноценной, даже если у пары нет детей. Когда-то меня смешила идея, что любовь к ребенку в каком-то смысле чище, сильнее любви к сестре, мужу или даже подруге. Я по-прежнему придерживаюсь своего мнения, но при этом открываю для себя новую разновидность страха – ту, что теперь будет со мной в каждую секунду бодрствования и не преминет просочиться и во сны. Именно этот страх заставлял Ма кричать на Нейта, когда тот приходил домой поздно, не удосужившись позвонить и предупредить, что задержится; именно из-за него папа приехал за мной к моей девятилетней однокласснице в неурочный час, когда я перепугалась и испортила ночевку у подружки. Этот страх я вижу в глазах у Глории, когда она отчитывает Бена за то, что он играл на улице слишком близко к проезжей части. Это ужас, который приходит с пониманием, что ребенка, пусть он уже взрослый и независимый человек, могут у вас отнять, что мир полон опасностей и вы не в силах уберечь свое дитя от всех бед. Вы понимаете, что этот страх иррационален и что он – производное любви. В моем случае мне не к кому будет обратиться за помощью, некому будет помешать мне сорваться, когда наступят трудные времена. В безумие родительства я вступаю одна. И здесь, у себя в спальне, столько месяцев спустя, я наконец понимаю: мои вопросы к Квентину, возможно, никогда не получат ответов, и утешения я тоже, вероятно, не обрету.

Доктор Джонсон приходит ко мне во снах. И с мрачным видом подтверждает мои худшие опасения – что я потеряла ребенка или, уже в родовой, что ребенок мертворожденный. Иногда она, одетая в хирургическую форму, перечисляет проблемы со здоровьем у малыша, а причина им – мое поведение. В некоторых снах она является ко мне в белом халате и лоферах и сообщает, что отставание в развитии почти гарантировано. Встреча с доктором Джонсон никогда не вызывает у меня радости. Мое подсознание превратилось в место, которого я старательно избегаю. Если там нет Квентина, значит, там его мать. А теперь еще и доктор Джонсон с ее дурными новостями и губками бантиком. Я просыпаюсь в поту, и мне приходится дотронуться до фотографии с ультразвука, чтобы вспомнить, как дышать. Я по-прежнему стремлюсь к тому, что повинно в моих бедах – какая поразительно жестокая ирония, да? Таблетки, глоток рома, Квентин. Разницы нет.

Мне строго наказано отдыхать, регулярно и полноценно питаться, с чем Ма только рада помочь, и немедленно обратиться за медицинской помощью, если хоть на секунду покажется, будто что-то не так. Дом вновь превращается в проходной двор для моих родных и Би, которая приносит несколько новых комплектов из худи и спортивных штанов размера «икс-эль» и книгу о том, с какой фрукт размером ребенок на разных стадиях беременности. Би помогает мне надеть худи и спрашивает, не хочу ли я оживить свой аккаунт в «Инстаграме», чтобы задокументировать остаток беременности. Это вопрос человека, у которого нет свекрови, готовой сдвинуть горы, чтобы сделать ему больно; этот вопрос адресован человеку, который способен смотреть на свой живот только пару секунд – пока чувство вины не вынудит отвести взгляд. Я мотаю головой, и Би больше не настаивает. Она целует кончики пальцев и прикладывает их сначала к моей щеке, потом к фотографии с ультразвука, а затем уходит. Ее сменяет Нейт. Я все время должна быть под присмотром. Особенно в доме, где столько лестниц.

Букеты из гостиной убрали, но я нахожу несколько лепестков подсолнуха на полу возле камина. Они напоминают мне о Генриетте и радуге тряпочек из микрофибры, которые она использовала для уборки в номере 111, повидавшем и счастье, и безмерное отчаяние. Интересно, думаю я, вспоминает ли она меня с теплотой – или мои злоключения стали поучительной и попросту нелепой историей, которую она пересказывает, попивая красное вино и стыдливо посмеиваясь? Конечно, смело с моей стороны предполагать, будто обо мне вообще кто-то вспоминает. В кухне – аккуратные башенки пищевых контейнеров с жареным рисом, рагу из ямса и супом эгуси[97]. Я накладываю небольшую порцию еды для себя и еще одну – для Нейта, явившегося сюда прямиком из спортзала. Мы сидим за стойкой на кухне, и брат, с полной ложкой риса в руке, пристально на меня смотрит.

– Что такое, Джуниор?

– В смысле – что?

– Ты пялишься.

– Не пялюсь.

Я опускаю ложку в тарелку.

– Нейт.

– Ты не рассказываешь, – говорит он.

– О чем?

– О том, что случилось.

В моем случае «Что Случилось» – понятие довольно растяжимое, и я не сразу понимаю, что конкретно он имеет в виду.

– Можешь уточнить?

– Ты могла ребенка потерять. И не хочешь это обсуждать.

– Я… А что тут обсуждать?

– Я больше не понимаю, что происходит у тебя в голове.

Это не жалоба, просто констатация факта, удобренная любовью и политая тревогой.

– Поверь, ты ничего не упускаешь.

Нейт на миг застывает, затем проглатывает еду.

– Мы раньше друг другу не врали.

Я – та, кого Нейт выбрал в конфиденты своих редких проявлений эмоций, его верный слушатель, хранитель секретов – забывать об этом не стоит. Наше взаимное доверие, и так уже подорванное моим эгоизмом, нельзя считать чем-то незначительным. Брат заслуживает лучшего обращения, чем то, которое я ему оказываю. Когда Нейт, собрав тарелки, отходит к раковине, я не встаю, но решаюсь кое-что сказать.

– Знаешь, как говорят, когда кто-то болел целую вечность и потом наконец умер? «По крайней мере, он больше не мучается».

Звяканье столовых приборов затихает.

– И?

– Короче. Я не могу сказать того же о Кью. Я каждый день жалею, что он не здесь. Наверное, он бы мучился – ну, то есть он явно страдал, раз уж решился… Но я бы все равно предпочла, чтобы Квентин

Сказав это, я вздыхаю с облегчением. Эгоистичная сторона моей натуры хочет, чтобы он был здесь и продолжал молча страдать. Но я готова мириться с этим эгоизмом, потому что альтернатива куда хуже. По крайней мере, для меня. Я жду, когда Нейт что-нибудь скажет, сижу под дамокловым мечом, которого так долго остерегалась.

– Да уж, – говорит брат, – я тоже. Мы ненормальные, да?

Я оборачиваюсь, но он стоит ко мне спиной.

– Еще какие ненормальные.

– Думаю, Клео испытывает противоположное по смыслу желание. Хочет, чтобы я сдох.

Я смеюсь.

– Она сама тебе так сказала?

– Не в столь изящных выражениях, но да, оставила мне пару ласковых в голосовой почте. – Нейт моет руки. – Самое странное, что после тех сообщений я понял, что немного по ней скучаю.

– Ваши отношения точно уже не спасти?

И вот тогда брат поворачивается ко мне лицом.

– Я однажды обсуждал Клео с Кью, и он сказал что-то типа: «Когда отношения изживут себя, ты это почувствуешь». Отношения с Клео себя изжили.

Я опять вспоминаю слова Квентина, что я для него – «лучше не бывает». Он часто повторял это, как припев. Твердил, мол, лучше меня для него никого на свете нет. Но вот что интересно: задумался ли он хоть разок, есть ли на свете кто-то получшедля меня?

– Видимо, для Кью наши отношения тоже себя изжили, – говорю я Нейту.

Брат подходит и заключает меня в объятия, и я позволяю себе обмякнуть у него на плече. Вслушиваясь в биение его сердца, я чувствую: то, что едва не развалилось, снова собирается воедино.

Вырванная из сна чем-то непонятным, я спускаюсь в гостиную и обнаруживаю там Глорию – она смотрит в ноутбук, рядом – чашка зеленого чая. Я удивляюсь и печалюсь тому, как быстро сестра стала чужой в этом доме; она странно и в то же время абсолютно органично смотрится у меня на диване – расслабленная, не подозревающая, что источник ее раздражения совсем рядом. На лице ни следа макияжа, на ногах пестрые розовые носки, волосы забраны назад. Еще в относительно недавнем прошлом я бы запрыгнула на диван и расцеловала бы ее в щеки, отчего Гло всегда притворно морщилась, но когда я наконец отстранялась, глаза у нее радостно блестели. Теперь же все это кажется неуместным, и мне остается лишь тихо кашлянуть, надеясь, что сестра не испугается.

Она оборачивается.

– Я думала, ты спишь.

– Спала. Но, как видишь, проснулась.

Глория переводит взгляд обратно на компьютер, рукой приглаживает волосы, поджимает пальцы ног. В деловой одежде она чувствует себя неуязвимой, костюмы – ее броня. Раньше у нее не было потребности носить эти доспехи в нашем присутствии. У меня сжимается сердце от того, как неуютно Гло себя здесь чувствует.

– Я сегодня работаю удаленно.

Объяснение не изобилует подробностями, но его вполне достаточно.

Я сажусь в кресло.

– Как там Элли и Бен?

– Элли выбрали на роль бабочки в школьном спектакле «Праздник природы».

– Ну конечно, она же прирожденная звезда.

– Мне было велено позаботиться о том, чтобы костюм «не опозорил меня, мама».

– Да уж, это недопустимо.

Мы смеемся, но быстро осекаемся. Глория выпрямляет спину.

– Подумаю, может быть, мы успеем вместе заехать в эти выходные. Они по тебе соскучились.

– А ты?

Гло вздыхает.

– Ева. Не начинай.

– Я вот по тебе соскучилась, – сообщаю я сестре.

– Мне некогда по тебе скучать. Я слишком занята, решая твои проблемы.

Может, это и правда, но слова Нейта нельзя не принимать в расчет. Глория могла бы умыть руки. Могла бы отказаться, и все.

– Ты не обязана это делать.

– Что «это»?

– Ты не обязана решать мои проблемы. Ты могла бы просто этого не делать. Но тогда у тебя не было бы повода меня ненавидеть.

– Угу. – Глория смотрит на меня таким равнодушным взглядом, что по спине пробегает морозец. – Думаю, ты права. Больше не буду. Напиши, как зовут твоего второго адвоката.

– Не думай, что я тебе не признательна, Гло. Я благодарна. Правда. Но мне не хватает сестры. И, не знаю, если, прекратив твое участие во всех этих разборках, мы сумеем улучшить отношения, то ты можешь больше ничего не делать.

Глория захлопывает ноутбук.

– Я же сказала, что готова. Скажи, кому передать дела. – Увидев мое выражение лица, сестра качает головой. – Господи, Ева. За тобой всю жизнь надо было присматривать. Все мы это делаем, потому что любим тебя.

– Тебя никто не заставляет, Гло, – говорю я. И замечаю, что сжала руки в кулаки.

– Ты, может, и не заставляешь. Просто так устроена жизнь. Ты – наша Ева, и мы обязаны о тебе заботиться.

– Ты не обязана, – настаиваю я, хоть истинность ее слов и просачивается в мой мозг.

– Я просила тебя договориться с Аспен. Или нет? Просила ведь? Разве не я отправила за тобой Би, когда ты сбежала, ни на секунду ни о ком из нас не задумавшись? Мы все просили тебя, Ева. Но ты сказала «нет».

– Я же вернула кольцо! И мне было страшно! И до сих пор страшно. Я понимаю, что ты – сверхчеловек и такие эмоции тебе неведомы, но ты же знаешь, что я тогда чуть с ума не сошла.

Я будто со стеной разговариваю.

– Помнишь, когда тебе было лет семь или около того, ты пришла домой из школы зареванная и сказала маме с папой, что переживаешь из-за контрольной по правописанию? Так вот, я-то знала, что ты ревешь из-за той своей одноклассницы с дебильными хвостиками, которая подначивала подружек дразнить тебя, поэтому на следующий день я зажала ее в углу и предупредила, что окуну мордой в унитаз, если она не прекратит.

– Что-что ты сделала?

– А когда тебе было четыре года, ты все время приходила из садика грустная, потому что какой-то маленький говнюк сказал, будто твои волосы похожи на мочалку. Вот тогда я и поняла, что за тобой нужно приглядывать. Решать твои проблемы за тебя. С тех самых пор я этим и занимаюсь. Был период, когда ты сама неплохо справлялась, но потом появился Квентин, и ты, похоже, решила, что проблем больше не существует. И надолго перестала вообще что-то решать. У тебя скоро родится ребенок, и нужно будет, чтобы ты держала жизнь под контролем. Все эти месяцы мы наблюдали, как ты расклеиваешься, и помогали – ведь это наша работа, но бесконечно так продолжаться не может. Ты и сама это понимаешь, правда? Тебе придется взять себя в руки.

Я вижу слезы в глазах у Глории, и все у

– Прости.

Это все равно что заклеить пластырем вскрытую грудную клетку, но Глория заслуживает извинений.

Она вздыхает и вновь открывает ноутбук.

– Мне нужно закончить.

– Я разберусь с Аспен, Гло. Пока не знаю как, но разберусь. – Я отхожу к двери. – Гло?

– Да?

– Ради меня ты угрожаларебенку.

– Технически я тогда и сама была ребенком, пусть и постарше. – Сестра улыбается. – И пригрозила бы еще раз.

Я парализована словами Глории и остаюсь в этом ступоре, даже когда сестра уходит домой, передав «вахту у Евы» маме с папой. Я достаю «Закат» и разглядываю морщинки на лице Квентина. Изучаю тот его единственный видимый глаз и воображаю, будто вижу в нем что-то помимо отражения окна, напротив которого сидит Кью. Неудивительно, думаю я, что он не делился со мной своими печалями. Что бы он там ни говорил, Квентин не считал меня надежным тылом. Свои горести муж держал при себе и, вероятно, хотел меня от них оградить. Наверное, не желал обременять ощущением, что я должна попытаться удержать его в этом мире, когда сам он уже настроился из него уйти. Все-таки смертельный диагноз неизлечим, и, вероятно, жизнь была для Кью чем-то подобным – тем, что он не захотел больше продлевать. Я никогда не узнаю правды. И от этого незнания больнее всего. Жить с ранами, которые вряд ли когда-нибудь затянутся.

* * *

Луиза и Дрю уточняют мой адрес, и три дня спустя мне доставляют огромный букет из белых роз, гипсофил и фрезий с нарисованной детской рукой открыткой. Зои с вольностью художника изобразила меня с большим прозрачным животом, в котором весело бултыхается (одетый в шапочку и ботиночки!) младенец. Я ставлю букет на каминную полку, и тут мой телефон жужжит.

Зои настояла на прозрачном животе. Я возражал.

Отсмеявшись, я набираю ответ:Ребенок в ботиночках?

Так она видит. Попробуй переубеди.

Спасибо за букет. Выглядит роскошно. И спасибо Зои за открытку.

У тебя все хорошо, Мэри?

Вроде да.

Хватит уже отдыхать, давай поскорее возвращайся к занятиям.

Снаружи звонят, и я, сунув телефон в карман, иду открывать дверь. За порогом Луиза – пару секунд мы обе удивленно хлопаем глазами, а потом она разматывает шарф и ворчит:

– Ну что, леди, впустишь меня или как?

– Прости! Не ожидала тебя увидеть. – Я отхожу, и она заходит в дом.

Подруга останавливается в прихожей, запрокидывает голову, оценивая высокие потолки.

– Красиво тут. – Луиза следует за мной в гостиную. – И цветы красивые.

– Это от Дрю и Зои.

– Этооних прислал? Молодец какой.

Она ворчит, но явно впечатлена, и до меня доходит, что я соскучилась по сварливому шарму Луизы. Я обнимаю ее, а она, буркнув «эй, полегче, леди», обнимает меня в ответ.

– Поверить не могу: ты проделала путь сюда, чтобы меня повидать. И не надо мне тут рассказывать про бабулю, Луиза. Ты меня любишь. Никого рядом нет. Ты можешь признать это вслух.

– Я готова только признать, что без тебя уроки рисования уже не те. А еще у меня слишком много еды, ведь тебя больше не надо подкармливать. Держи. – Луиза протягивает мне коробку, в какие упаковывают пироги. – Торт «Три молока».

– Луиза! Спасибо тебе огромное. Ты меня балуешь. Хочешь чаю или еще чего-нибудь?

– Я ненадолго, леди. Пришла убедиться, что ты следуешь указаниям врача, торт тебе отдать и еще вот это. – Она протягивает мне подарочный пакет. В нем дорогие графитовые и цветные карандаши, а также толстый альбом для рисования. – Не смотри на меня так. Я просто не хочу, чтобы ты свои навыки растеряла, пока дома сидишь. Не позволяй чему-то хорошему сгинуть из-за того, что страдаешь. No existe gran talento sin gran voluntad. Это значит «огромного таланта без огромной воли не бывает».

Я прижимаю пакет к груди.

– Пойду заварю тебе чаю, чтобы не плакать под твоим осуждающим взглядом.

– Иисусе, леди, окстись, – говорит Луиза, но ласково хлопает меня по плечу, и я выхожу из гостиной.

Вернувшись с чашкой чая для Луизы, я вижу, что она сняла с полки нашу с Квентином свадебную фотографию в рамке. Что-то из прошлой жизни, когда мир казался прекрасным местом – что свойственно близорукой и не обремененной тяготами юности.

– Ого, blanquito?[98] – говорит Луиза. – Красавчик.

– Да. Был красавчик.

– Ты знала счастье. – Не вопрос, а утверждение. Я киваю. – И узнаешь счастье снова. Это не его заслуга. В следующий раз все будет иначе.

Мне хочется рассказать Луизе, как непривычна мысль, что придется хотеть не Кью, что моя жизнь изменится. И что когда кто-то спросит меня о прошлом, я расскажу о смерти мужа, но его история будет уже просто сноской, хотя сейчас она – весь сюжет. Луиза не прикасается к чаю. Я уговариваю ее посидеть со мной еще часок, и все это время подруга читает учебную литературу, изредка проверяя, не отвлеклась ли я от зарисовки букета на каминной полке. На выходе Луиза сталкивается с Би, и они вежливо приветствуют друг друга – два небесных тела, которые вращаются на орбите связывающей их планеты. Би оценивающе разглядывает букет и соглашается съесть кусочек торта, а потом мы забираемся в мою постель, и я включаю электрический плед: Би мерзнет. Она сообщает, что на работе завал и у нее совсем нет времени на привычные бьюти-процедуры, и тогда я пересаживаюсь в изножье кровати, кладу ее ступню себе на колено и принимаюсь красить ей ногти. Слушаю рассказ о прошедшем дне – Би перемежает его зевками – и думаю: познакомившись с ней, я открыла в себе новое пространство – так же было и с Кью. Я в очередной раз испытываю прилив зависти к естественной уверенности в себе, дарованной, кажется, всем вокруг, но мне, видимо, суждено расти медленно и неуклюже плестись по жизни, пока однажды я не достигну пика развития. Би, донельзя уверенная в себе, – анти-я. Мне опять вспоминаются слова Глории. Би начинает клевать носом, и я прошу у нее прощения за все те случаи, когда ей приходилось подставлять мне плечо и наша дружба походила на утомительную игру в одни ворота.

Би распахивает глаза.

– Произвела ли ты на меня впечатление маленькой потерянной девочки? Да. Вызвало ли это у меня желание заботиться о тебе и ограждать от всего дурного? Конечно.

– Прости.

Би потягивается и замирает. Я осторожно перекладываю ее ноги на постель и выключаю свет. В комнату прокрадывается лунный свет, придает лицу подруги холодный оттенок. Еще немного, и я засну

– Ты упускаешь самую важную деталь, – говорит она сонным голосом. – Ты стоишь всех этих усилий.

Одно из самых ужасающих свойств горя – его способность затаиться до поры до времени, абсолютное нежелание идти прямым маршрутом. Вы просыпаетесь – и да, знаете, что любимый не вернется, – полсекунды, когда вы об этом не думаете, не считаются, – но чувствуете себя нормально. У вас есть силы отдернуть шторы. Вам удается принять ванну и не расплакаться. Вы съедаете завтрак и отправляете сообщения друзьям. Но потом что-то внезапно выбивает вас из седла. Какая-нибудь мелочь – например, любимая песня мужа, которую «Спотифай», запущенный в режиме случайного плейлиста, безжалостно направляет в ваше не ожидающее подвоха ухо. Или нечто куда более весомое – белый конверт в прихожей, который вы замечаете, еще не спустившись со второго этажа, а там письмо, сообщающее, что свекровь решила отсудить у вас прах вашего мужа.

Последняя наша с Квентином ссора случилась из-за его склонности пропадать. Вообще-то ссора подразумевает обмен репликами, но в тот раз она напоминала скорее продолжительный монолог. Особенного повода не было – просто мое непреходящее раздражение перелилось через край: я много лет дергала мужа на эту тему, но Кью так и не сподобился исправиться. Я припомнила ему все ситуации, когда он забыл позвонить или написать, все мои панические голосовые сообщения, все часы, которые я провела, разыскивая его. Борясь со слезами, я предположила, что Квентин меня не уважает – иначе почему он не может простопозвонить и предупредить об опоздании? Не имело значения, что эта черта была его неотъемлемой частью, элементом его ДНК наряду с аквамариновыми глазами и гипермобильностью суставов. Не имело значения и то, что глубоко внутри я понимала: Кью поступает так не со зла и не специально. Я изливала на него свое разочарование, а муж сидел с подавленным видом, изредка пытаясь вставить извинения между моими выплесками негодования, и сам едва не плакал от того, как сильно и глубоко меня обижает. Потом, как любая пара, мы помирились. Я не могла долго злиться на Кью.

Но через пару дней, когда я выковыривала форму для льда из морозилки, наговаривая третье по счету голосовое на ту же тему, Квентин уже истекал кровью, и я до сих пор надеюсь, что он так и не услышал сообщений, которые я оставила ему той ночью. Я молю Бога, чтобы его последние мысли не сопровождались моим голосом, впустую грозящим разводом и называющим его эгоистом. Мне так и не удалось объяснить Квентину, что его привычка пропадать так задевала меня, поскольку в глубине души я была убеждена: однажды он выберет не меня. Той ночью Кью выбрал смерть. Я оказалась права. Я думала, у меня еще есть время. Никто не ожидает, что последняя ссора станет действительно последней. Кажется, что пилить супруга можно еще вечность, и вы даже ждете продолжения спора и последующего примирения. Извинений, которые будут шептать вам в шею. И сейчас, глядя на урну с прахом на каминной полке из песчаника, заказанной мужем у каменщика, я готова пожертвовать буквально чем угодно, лишь бы Кью остался жив, пусть и по-прежнему забывал звонить и отвечать на мои сообщения. Но вместо этого меня ждет только перспектива лишиться последней его частички, которую свекровь жаждет у меня отнять.

Тон у Генри Хантингтона почти извиняющийся. Я понимаю, пишет он, что у всех причастных к вопросу сейчас тяжелый период в жизни, что суды обычно не вмешиваются в подобные конфликты, но убежден: упокоиться Квентин Кристиан Малкольм Морроу должен рядом с отцом на давно зарезервированном погребальном участке, который находится на территории поместья Морроу. Семейные традиции и так были попраны, когда я решила кремировать Квентина, и, описывая отданные мной распоряжения, Генри использует слова «абсурдный» и «возмутительный» – это слова миссис Боуз-Морроу, не его, подчеркивает барристер. В итоге у Аспен не осталось иного выбора, ибо все ее мирные и деликатные попытки договориться уперлись в мои упрямство и бестактность. Всякий раз, когда я перечитываю это письмо, меня пробирает смех – «мирной» и «деликатной» называют женщину, которая спустя считаные дни после смерти сына заявила, что жизнь его прошла напрасно, что ему даже не представился шанс исправить ошибку – то бишь решение остаться со мной.

После похорон я, лежа под одеялом, днями напролет вслушивалась в шаги и вдыхала запахи несъеденных обедов и несвежей одежды. Тот период – увеличенные дозировки таблеток, стук зубов по краю стакана, полужизнь в милосердном тумане успокоительных и спиртного. Но вопреки всему. Вопреки всему я, пусть и чуралась собственных родных, пусть сотню раз видела, как Квентин заходит в нашу спальню, и не сразу понимала, что слишком одурманена и не способна отличить реальность от воображения, пусть терпела поток обвинений со стороны Аспен – вопреки всему этому я распорядилась разделить прах Кью на две урны и одну из них, купленную за неимоверные деньги, отправить его матери. Половина моего мужа живет под крышей Аспен, но ей и этого мало.

Письмо зажило собственной жизнью. Через час я уже знаю его наизусть, отдельные фразы крутятся в голове, как бегущая строка с заголовками внизу экрана в новостной программе. Я теряю мысль на середине предложения. Выбитая из колеи, я с трудом продираюсь даже сквозь самый элементарный разговор. Выход из дома кажется неосуществимой задачей; стены вокруг – моя крепость. Я рассказываю о письме родным и Би. Звоню Джексону, который сейчас на островах Теркс и Кайкос, и спрашиваю, знал ли он, что задумала Аспен, но его тон меняется с задорного на настороженный, и я понимаю: Джек не в курсе. Он спрашивает, чем помочь, но что тут скажешь? Его привязанность заслужить непросто. При жизни Квентина Джексон был предан ему, но Кью больше нет, и теперь Джексон разрывается между двумя женщинами, которые отчаянно любили его лучшего друга. Пускай живет свою пляжную жизнь. Я пишу брату и сестре и пытаюсь объяснить им, что выйду из дома не раньше, чем докажу гипотезу Римана или допрыгну до Луны. Рабочий день заканчивается; мое дурацкое, но тревожное сообщение приводит и Нейта, и Глорию ко мне на порог. Вскоре приезжает Алекс со спящими Элли и Беном и устраивает их на диване в гостевой спальне. Последней прибывает Би – стряхнув с волос капли дождя, она заключает меня в объятия. И лишь тогда я осознаю, что вся дрожу. Маме с папой,

У Нейта полно вопросов. Он уточняет у Гло, легитимна ли угроза моей свекрови. Хочет знать, какова вероятность победы Аспен. Желает увидеть письмо, и когда Гло протягивает ему свой экземпляр, погружается в чтение и негромко матерится себе под нос. Би круговыми движениями массирует мне спину. Она, мой крошечный, но крепкий тыл, поддерживает меня одним лишь своим присутствием. И задает вопрос, которым до сих пор не задался никто: зачем?

– Это просто немыслимо жестоко, – говорит Гло. Она переминается с ноги на ногу – вот-вот начнет расхаживать взад-вперед, но Алекс удерживает ее на месте. Она накрывает его ладони своими. – Аспен совершенно незачем это делать.

– Глория говорит, ты уже разделила… уже отправила матери Квентина часть его праха? – уточняет Алекс.

Я киваю.

– Да. Я не хотела. Но так ведь правильно, да? Он ее сын.

Нейт возбужденно вскакивает с места.

– Ладно, кто-нибудь знает людей, которым можно заплатить, чтобы ее отделали?

Ненадолго повисает тишина, а затем комната оттаивает – мы боязливо и с облегчением посмеиваемся, хотя понимаем: это ненадолго. Все приникли друг к другу, никто больше не держит лицо.

– Ты серьезно спрашиваешь, кто из нас готов «заказать» свекровь Евы? – Би утирает слезы от смеха.

– Алло, – возмущается Нейт. – Я сказалотделать,а не прикончить. По-моему, она заслуживает как минимум пощечину.

– Хм, пропагандируешь насилие по отношению к женщинам, Нейтик? Что-то мне это не нравится, – говорит Гло, но произносит это с улыбкой.

– Да ты сама не отказалась бы ей леща выдать. Уж разочек точно, – бурчит Нейт.

– Я тебя умоляю. Я мечтаю хорошенько врезать этой ezè amoosu последние десять лет. – Гло кивает Би. – Это значит «королеве ведьм».

И все мы опять смеемся.

– Есть шанс, что Аспен добьется своего? – Я возвращаю разговор в серьезное русло.

– Если бы речь шла только о… только о прахе, я бы сказала нет. Но наш дружочек Генри напоминает: Аспен пыталась связаться с тобой, и все эти попытки были проигнорированы – нет, я все понимаю, «попытки» – тот еще эвфемизм. Генри будет напирать на то, что Квентин не оставил письменных инструкций относительно собственного захоронения. В завещании об этом ни слова, поэтому технически претензия Аспен в каком-то смысле правомерна. – Гло тяжко вздыхает.

– Правомерна? – При этих словах мне хочется рухнуть на пол. – Я ведь его жена.

– Я знаю, Ева. Знаю.

Би заваривает чай, приносит миски с оливками и чипсами, но к ним никто не притрагивается. Все мы перевариваем факты молча, но хмуро. У Глории на работе сейчас новое резонансное дело; они с Алексом так загружены, что пришлось увеличить и рабочие часы няни Тесс. У них нет времени на разбирательства с Генри Хантингтоном. Мы сидим и ведем очередной военный совет, но на сей раз мы на пороге капитуляции, наша коллективная решимость теряет запал. Мы знаем, что смысла в борьбе мало, что Аспен, может, и не против пребывать в состоянии холодной войны, но утешения ей это не приносит.

Время от времени кто-то нарушает тишину ругательством. Я то и дело поглядываю на урну с Кью и пытаюсь представить, что ее там больше нет. Усталость оседает на нас, словно пыль. Би клюет носом, Нейт потягивается, Алекс и Глория склоняются друг к другу и соприкасаются лбами. Я тихонько поднимаюсь наверх, захожу в гостевую комнату и накрываю ножку Бена одеялом, которое он по привычке скинул во сне. Расправляю воротничок пижамы у Элли – тот завернулся и давит на нежную кожу ее шейки. Смотрю, как поднимаются и опадают их грудки, как подергиваются мышцы, пока детские души резвятся во сне. Я пока не знаю, каково это, когда сердце живет за пределами вашего тела, но с каждым днем я все ближе и ближе к тому, чтобы это постичь. Глядя на племянницу и племянника в гостевой кровати, где они ночевали уже сотню раз, я вдруг понимаю: как же неправильно, что они здесь, а не в собственных постельках, дома, с родителями, не обремененными моими тяготами – юридическими и не только. Нельзя было до этого доводить, позволять моим проблемам влиять и на детей. Мои проблемы таковыми и должны оставаться, решаю я. Только моими.

Когда наступает тот самый день, я уже почти шестьдесят часов без сна. Стоит закрыть глаза, как в голове всплывает письмо Генри – оно держит меня как якорь и не дает уплыть в забытье. Усталость пробирает до костей, я будто осоловела, потому что несколько ночей блуждала по дому с живыми призраками. Ма готовит аямасе и следит, чтобы я поела, и, поскольку в последнее время я слишком часто позволяла себе расклеиться на глазах у близких, я зачищаю тарелку и мысленно хвалю себя, когда Ма ставит ее в раковину. Но на выходе из кухни мама ловит меня за локоть и говорит: «Глория не…», но не заканчивает предложение, поскольку обе мы знаем: Глория не может разорваться между всеми делами сразу. Так мы и стоим – рука Ма крепко сжимает мое плечо – и ищем в глазах друг у друга веру и надежду, запасы которой все-таки иссякли.

Я кое-как бреду в кабинет и дрожащими руками достаю подарки Луизы, но карандаш не скользит как надо, линии не соединяются там, где я хочу, и мне кажется, что я вот-вот утону в собственном бессилии. Внутри нарастает крик: я вспоминаю отсутствующее лицо Квентина, когда он порвал со мной в университете, когда бросил меня, сломленную, в комнате общаги. Я вспоминаю, как Кью застыл на секунду, а потом закрыл дверь. Лежа на полу, я видела только его кроссовки, и мне хотелось вцепиться в них и потребовать, чтобы Квентин объяснил, какую именно «ошибку» совершил. Сейчас уже несложно внушить себе, что Кью пытался уберечь меня от себя самого и что назад его привела любовь, но никаких доказательств, никаких подтверждений этому нет, и мне нечем утешиться.

Я откидываюсь на спинку кресла, закрываю глаза и на сей раз вижу не Генри, а нас, меня и Кью. Я опаздывала на работу и бегала из комнаты в комнату, разыскивая второй ботинок; на

Возможно, именно нежелание свыкаться с тем, что мне остались одни лишь воспоминания, вынуждает меня встать и надеть пальто. А может, дело в недосыпе и усталости, и в сочетании с бредом они производят на свет нечто новое и жуткое. Я звоню Джексону; он, превозмогая джетлаг, соглашается на встречу.

Предсмертную записку мужа я разыскивала с целеустремленностью, которую подкрепляли доселе неизведанные муки. Я была твердо настроена ее найти. Я перерыла весь дом. Помню, как сидела на кухне в окружении всего, что хранилось в шкафчиках, а из подошвы торчали осколки стекла – я в гневе смахнула пару стаканов на пол. Помню, как обшаривала карманы опустевшей одежды, которую Кью уже никогда не наденет, и ощущала, как меня пронизывает боль. Помню, как умоляла следователя, чьи звонки я раньше игнорировала, еще раз проверить карманы вещей, в которых был Кью. Должно же там быть хоть что-то, ведь среди возвращенного мне личного имущества не нашлось ничего. Ни единого ответа. Позже, когда закончилась истерика, когда крики банши по всему дому затихли, бедлам, который я устроила, тихонько зачистили, прибрали те, кто не мог меня упрекнуть. Я порылась в онлайн-жизни мужа. Ведь мы живем в «цифровом веке», где излишнюю откровенность путают с отвагой и наш тщательно продуманный быт задокументирован на потребу массам, точно так же жаждущим одобрения чужаков. Я прочесала страницу Квентина в «Инстаграме», поискала закодированные сообщения, которые несли бы скрытый смысл. Но нашла только безупречные фотографии – горы, озера, крупные планы беспримесной чужой боли, которую он так умело запечатлевал в других, не подозревая, что вскоре навлечет ее и на меня. В «Твиттере» тоже ничего не нашлось, последний твит Кью оказался до того обывательским, что я чуть волосы не начала на себе рвать. В черновиках электронной почты было пусто, и в «Корзине» не обнаружилось бесплодных попыток объясниться или, на худой конец, попросить прощения. Но вот студию Квентина я обыскивала в состоянии шока. Пощупала под еще не остывшим телом. Прошла по кровавым следам, пролистала его бухгалтерию в надежде обнаружить рукописное признание на обороте неоплаченного счета. Помню, как подумала: Кью решит, будто я ушла, поэтому вернулась к его трупу; мои колени подогнулись, а кисти вывернулись под несуразным углом, когда я рухнула на пол. Ту боль я чувствовала еще много недель. Ведомая желанием как следует осмотреть студию Кью, я прихожу сюда впервые со дня его смерти.

Джексон ждет меня на бордюре у входа. Я делаю комплимент его загару, и он окидывает меня взглядом, галантно пытаясь найти повод для ответного комплимента. Я отмахиваюсь. Сама знаю, на что похожа. Ключ от студии у меня в руке. Мы стоим перед дверью – тяжелым куском тонированного зеленого стекла; выбирая материал, Кью почти месяц сходил с ума, прежде чем решился сделать заказ. На стекле гравировка:«Фотостудия КМ». Шрифт выбрала я.

– Почему именно сейчас? – спрашивает Джексон.

Ответить ему – все равно что признать: у последней стадии горя есть собственные подстадии, и я прохожу через различные виды принятия, понимания, что сначала надо позволить кусочкам мозаики лечь хоть как-то, а потом уже перебирать и выстраивать из них некую картинку, похожую на жизнь. Хотелось бы показать ребенку нечто осязаемое, когда он спросит, что произошло. А если я ничего подобного не найду – то как минимум найти силы объяснить, что не знать чего-то – это нормально.

– Пора, – отвечаю я Джексону.

Ключ проворачивается в замке; наступает ужасная секунда, когда я едва сдерживаюсь, чтобы не развернуться и не умчать по улице прочь. Все-таки именно здесь Кью испустил последний вздох. Здесь он решил самоустраниться – от меня, от нас. Я не знаю, что увижу, когда открою дверь, и это незнание по-своему утешительно. Может, я зайду внутрь, а там муж – сидит и ждет меня, вот-вот состроит недоумевающую мину, будто нечему тут удивляться. Все кажется возможным, пока вы по другую сторону двери. Джексон рядом переминается с ноги на ногу.

– Я… Не знаю, смогу ли я, Ева, – говорит он не своим голосом. Голосом маленького напуганного ребенка.

– Тебе не обязательно туда заходить, Джек.

Слишком многих я уволокла в водоворот своей жизни. Джексона можно и пощадить. Можно не затягивать туда же и его. С этого вполне можно начать. Начать задвигать собственные нужды на задний план ради чего-то – или кого-то – вам дорогого.

Джек берет себя в руки. Втягивает воздух сквозь сомкнутые зубы.

– Очень хочется выпить.

– Мне тоже, – соглашаюсь я. И мы заходим внутрь.

Пол отмыли дочиста. Ну конечно. Нельзя оставить лужу крови впитываться в импортный паркет. Я припоминаю, кто-то говорил – то ли десятки лет назад, то ли буквально вчера, – что сюда прибыла профессиональная команда уборщиков мест преступлений, одетая в костюмы химзащиты как в кино, и уничтожила все следы знаменательной и неприглядной смерти Квентина. Но мне по-прежнему кажется, что я могу различить слабый контур кровавой лужи под слоем пыли, не потревоженной ни хозяином, ни клиентами. Мы с Джексоном стоим бок о бок, неподвижность

К поискам мы с Джексоном подходим методично. Сначала обыскиваем маленький кабинет в задней части студии, отсматриваем журналы учетных записей, вскрываем коробки с документами, жалуемся друг другу на удручающую неспособность Квентина поддерживать в них порядок. Находим мешочек с письмами от фанатов и невесело посмеиваемся, когда Джек зачитывает вслух парочку наиболее восторженных посланий. Я включаю компьютер и щелкаю по ярлычкам рабочих программ. Загружаю календарь Кью. Вся страница во встречах и съемках. Внизу экрана жалостливо мигает напоминание о фотосеминаре. После 31 декабря занято еще несколько дат, и я глухо смеюсь над собственной глупостью. Джексон заглядывает в экран поверх моего плеча и озадаченно смотрит на меня.

– Понятия не имею, чего ожидала. Увидеть в расписании «20:30 – Убить себя» или что-то такое? Идиотка долбаная. – Я свирепо утираю лицо.

Джексон стискивает мое плечо.

– Ева…

– Господи, – говорю я и встаю. – Боже. Здесь ведь нет ничего, правда?

И уже во второй, но явно не в последний раз я расклеиваюсь в присутствии Джексона. Ему приходится обнять меня, чтобы удержать в вертикальном положении, и я льну к другу, пока из меня вытекают остатки наивной, идиотской надежды. Я вновь лишаюсь рассудка, в голове бесконечно крутится мысль: то, что случилось прежде, и то, что случится после, не вызовет такой боли, как мучительное осознание, что вы не обязательно узнаете правду. Правда – это дар, и мой муж утаил ее от меня.

Я убедила Джексона отправиться домой – поспать и избавиться от джетлага – и заставила его пообещать, что он позвонит своему спонсору, а Джек в ответ взял с меня обещание позвонить, когда я буду дома. Выключив компьютер Квентина, сложив на место все документы и чеки, я прислоняюсь к стене и оседаю на пол; отправляю сообщение и наконец позволяю усталости этого дня накрыть меня с головой. Я просыпаюсь от щелчка закрывшейся двери и тихих шагов, движущихся в мою сторону. Луиза садится передо мной на корточки, обхватывает мое лицо ладонями и оценивает бессилие, которое, видимо, сочится из всех моих пор.

– Окей, леди, – говорит она и садится рядом спиной к стене.

– Я вот что нашла. У него в проявочной. – Голос у меня замогильный от сонливости и печали.

Луиза забирает у меня фотографии и медленно их пересматривает. Студию омывает тусклый свет уличных фонарей. Его достаточно, чтобы разглядеть снимки – на всех фотографиях я, все они сделаны в мой прошлый день рождения. Кью не просил меня позировать. Я даже не замечала камеру у него в руках. Но вот она я, смеюсь, корчу рожицы Бену, стою, заключенная в папины медвежьи объятия.Это кто-то другой, подумала я, разглядывая эти фотографии в красном свете проявочной, – забыла, что горе меняет ландшафт лица, все его черты будто немного смещаются.

– Выглядишь совсем другой. Счастливой, – отмечает Луиза, изучая снимки. – Тебе идет.

Опять шаги – на сей раз из темноты выходит Би: кудри уже в чепчике, на лице ни следа макияжа. Я хлопаю глазами.

– Я и тебе сообщение прислала?

– Нет. – Би садится на пол с другой стороны. – Луиза написала. Я с тобой попозже на эту тему поругаюсь.

Я перевожу взгляд с Би на Луизу.

– У тебя есть номер Би?

– Я еще в больнице его взяла. Не надо такое лицо делать, леди. Мне нужен был человек, который предупредил бы меня, если ты опять что-нибудь выкинешь. Я написала Би, потому что не знала, понадобится ли мне подмога отвезти тебя домой.

– С каких это сраных пор я сталаподмогой? – негодует Би. Она нащупывает мою руку. – Детка. Ты как?

Луиза передает ей фотографии, и Би просматривает их. Мою руку при этом не отпускает.

– Я заставила Джексона приехать сюда и помочь мне поискать записку. От Кью. – Признание повисает в полутьме. Тишина заполняется моими сдавленными, похожими на икоту всхлипами, и Луиза и Би одновременно тянутся ко мне. Они обнимают меня с обеих сторон, Би утирает мне лицо краешком своей футболки. – Никакой записки не нашлось. Нет никакой записки.

До меня доходит, что я вцепилась в футболку Би. Я ослабляю хватку.

Би прикладывает мою ладонь к своему лицу.

– Мне так жаль, детка. Очень жаль. Очень. Я так тебя люблю.

– Может быть, – говорит Луиза, забирая фотографии с колен у Би, – может быть, он не смог подобрать слов. – Она протягивает мой любимый снимок в этой серии: голова запрокинута, глаза зажмурены, афро рвется наружу из-под ленты, которой я тем утром перехватила волосы. Если долго смотреть на эту карточку, можно услышать мой смех. – Возможно, – опасливо говорит Луиза, – это и есть его «прощай».

Столько месяцев я бичевала себя за то, что не разглядела, не расслышала. И только сейчас я медленно приближаюсь к пониманию, что так оно и было задумано. У Квентина были свои причины, они касались только его, и мне следует поступиться притязаниями на них, если я хочу добраться до этапа, когда смогу жить дальше без ощущения, что бреду по колено в глине. Когда существование не будет отнимать столько сил. Этот процесс вряд ли получится как-то ускорить. Но кое-что сделать можно.

– Мне надо поговорить с Аспен, – произношу я в темно-синий бархат сумерек. Би обнимает меня крепче. Так мы и сидим втроем и смотрим, как Лондон за пределами студии Кью погружается в тишину.

После двух дней напряженной переписки мы договариваемся встретиться в студии Квентина; я пишу в офис Генри Хантингтона, барристер от лица Аспен сообщает, что она покорно принимает («покорно принимает» – оборжаться, да?) предложение о встрече, если та будет организована на ее условиях. Я отказываюсь от встречи у нее дома, в приватном зале ресторана Алена Дюкасса в Дорчестере или в офисе у Генри. Отказываюсь участвовать в битве, где исход предрешен в пользу свекрови. Максимально нейтральной территорией (насколько это возможно) кажется студия – место, где я видела Аспен лишь однажды – на торжественном открытии: она стояла в уголке, попивая шампанское, которое привезла сама (поскольку выбранное мной оказалось слишком беспонтовым), и натягивала на лицо хорошо отрепетированную доброжелательную улыбку, когда кто-нибудь именитый подходил к ней расцеловать воздух у щек и похвалить наряд и гениального сына. Это место, где умер Квентин. Здесь мы обе потерпели крах.

Мои родные ожидаемо притворяются, что не удивлены, и заводят обсуждение, как бы меня защитить – все, включая Би, хотят присутствовать в студии. Громче всех выступает Ма – взывает к Богу и проверяет,

– Chineke Onye kasi èbelè! Màkà gi ni?[99] – Онане способнапонять, почему я решила пойти навстречу Аспен именно сейчас, когда мне следует отдыхать и уделять все внимание беременности.

– Я должна быть там, Ева, – говорит Глория. Она хмурится. – Я уверена, что Аспен приведет своих адвокатов. В одиночку она туда не явится.

– Гло, у тебя нет на это времени, – мягко напоминаю я. – Ты и так уже достаточно для меня сделала. Даже слишком много. Аспен придет одна. Это было одним из моих условий.

Мы с Глорией на связи по «Зуму», потому что офис временно превратился для нее во второй дом, и я вижу, как она откидывается на спинку кресла.

– Ты поставила ей условия?

– Все проходит на нейтральной территории, присутствуем только мы с ней, встреча продлится час.

– Na wa[100].

– Я прислушиваюсь к тебе, Гло. Ты хороший учитель.

– Ева, – Гло наклоняется к камере ноутбука, – если я тебе понадоблюсь, я землю вверх дном переверну, но приеду, ясно?

Я уже не помню, когда Глория смотрела на меня без усталости и раздражения, и не могу отыскать в памяти момент, когда она в последний раз притянула меня к себе в объятия. Этот жест не назовешь незначительным. Если встреча с Аспен поможет мне хотя бы сблизиться с сестрой, она уже того стоит.

– Я знаю, что перевернешь. Я люблю тебя, но должна разобраться с этим сама. Думаю, все вы это понимаете.

– Если она попытается что-нибудь выкинуть, я ее убью. – Глория отключается. Я ей верю.

Мы встречаемся во вторник. День абсолютно непримечательный. Такое роковое событие должно бы ознаменоваться каким-нибудь предвестником – хоть хорошим, хоть дурным. Я задираю голову, высматривая радугу или метеор, но чистое лондонское небо висит надо мной и не предвещает ровным счетом ничего. Вчерашний холод сменился теплом – сегодня утром я ощутила это подошвами, когда зашла в ванную намазать лосьоном живот – небольшой тугой шар, угнездившийся у меня под ребрами. Накануне вечером я разогнала родных по домам – хорошо зная себя, я понимала: увидев хоть кого-то из них с утра, я лишусь и без того пошатнувшейся уверенности, что способна одолеть этот путь сама. Перед входом в студию у меня вдоль кромки волос, будто природный ободок, выступает пот. Пульс учащается, во рту пересыхает. Вместо темно-синей юбки я сегодня в бежевом трикотажном платье длиной до щиколотки, не скрывающем растущего живота, вместо косичек – распущенное афро, но мне будто снова девятнадцать, неодобрение Аспен переросло в нечто более зловещее, и классовая разница сильнее бросается в глаза.

Свекровь не изменилась. Возможно, ее блонд чуть светлее привычного пепельного, а крошечные морщинки вокруг глаз пора убрать инъекциями, которые уже, разумеется, запланированы, но она несомненно все та же Аспен. На ней водолазка почти того же цвета, что и мое платье, с виду мягкая настолько, что пальцы наверняка утонут в ткани, если к ней прикоснуться. Бриллиантовые серьги, весьма похожие на те, в сокрытии которых она меня обвинила, поблескивают в тусклом свете студии. Аспен не выглядит как женщина, третировавшая меня несколько месяцев напролет. Она бросает взгляд в мою сторону, и я отмечаю аккуратно накрашенные ресницы и полное отсутствие раскаяния. Мы сидим за разными концами стола из орехового дерева – единственной в студии крупной тратой Квентина, если не считать фотооборудования. Кондиционер включен на полную, хотя солнце еще не греет, бережет силы для поздней весны, будто лето после нее не промчится за считаные секунды. Аспен подносит к губам стакан воды, осторожно прижимает ладонь к горлу, словно этояявилась сюда вцепитьсяейв глотку, а не наоборот. Она выглядит здесь поразительно неуместно – впрочем, так же выгляжу и я. Когда я подошла открыть дверь и впустить ее сюда, мы застыли по обе стороны стеклянной преграды, вновь отделенные чем-то крупным, но хрупким, и монстр, что жил у меня в голове, опять обрел плоть.

– Ты беременна, – говорит Аспен. Ее голосом можно резать сталь.

– Вы и так это знали.

– Знала. Просто это… так заметно.

На языке вертятся сотни едких ответов. Я поджимаю губы и благодарю себя за то, что выбрала платье, которое скрывает мои трясущиеся поджилки.

– Аспен, чего вы хотите?

Ее помада бледного, нежнейшего оттенка розового. Жизнь, состоящая из потерь, не лишила Аспен красоты – только человечности. Если моя прямолинейность и ошеломляет свекровь, она проглатывает ее, как воду в стакане.

– Ты знаешь, чего я хочу. Прах сына. То, что принадлежит нашей семье. – Взгляд Аспен сползает туда, где стол соприкасается с моим животом. Она осекается и не продолжает перечисление.

– У вас есть его прах. Половина. Я об этом позаботилась. Я вернула вам кольцо. У меня больше нет никаких ваших вещей, и, похоже, вы это знаете. Чего вы хотите?

– Ты считаешь, что мать, у которой отняли сына, заслуживает только половину его останков?

– Я его жена.

– Ты ею была. Я мать и навсегда ею останусь. Будем надеяться, Ева, что ты никогда на личном опыте не узнаешь, каково это – когда тебя лишают единственного ребенка. – Взгляд свекрови блуждает, затем останавливается. Ее угроза – на столе между нами. Монолит.

Мои руки под столом, я сижу, вцепившись в край стула. Внутри нарастает паника. Я закрываю глаза, зная, что, когда открою их, Аспен по-прежнему будет здесь. Усилием воли ее не прогонишь. Как дурной сон, который тает с рассветом.

– Аспен. – Я делаю еще одну попытку достучаться и молюсь, чтобы мне хватило уже подорванной уверенности в себе. – Обвиняя меня, вы не измените того факта, что Квентина больше нет. – Голос на последнем слове подводит.

Аспен берет носовой платочек.

– Думаешь, мне досталась роскошь дать слабину, когда умер отец Квентина? Думаешь, я бы позволила себе заказать эксцентричный гроб, сбежать куда-нибудь или игнорировать его мать? Мне нужно было растить сына. И я прекрасно выполняла свою задачу, но ты не дала мне закончить дело. Квентин должен был прожить выдающуюся жизнь.

На стене позади Аспен – фотография шириной в шесть футов. Кью сделал ее на свадьбе в Лагосе. На снимке запечатлена девочка, закутанная в кружево и анкару[101], на шее традиционные коралловые бусы. Девочка хохочет в объектив, а позади нее празднующие высыпали из ресторана на улицу. Кью взял второе место на Международном конкурсе фотографии в категории «Традиции и культуры».

– Почему вы не можете взять в толк, что Квентин ибылвыдающимся человеком? Он успешно шел к тому, чего хотел достичь.

– После смерти Малкольма я пообещала Квентину: я не допущу, чтобы с ним случилось что-то плохое. Я дала ему это обещание, а ты выставила меня лгуньей. – У Аспен срывается голос. – На сей раз я приложу больше усилий. Это мой второй шанс. У этого ребенка будет все, чего недополучил Квентин.

Мне вспоминается фотография Аспен в газетах, сделанная в день похорон ее мужа. Рядом с ней Кью, на его лице написано страдание. Свекровь права. Я понятия не имею, как эта травма повлияла на ее жизнь. Вот только Квентин не позволил ей повлиять на свою.

– Вы ведь меня даже не знаете, – говорю я ей. – И никогда не пытались узнать.

– Мне и не нужно тебя знать. Я знаю, что из-за тебя мой сын перестал бывать дома. Почти перестал. И больше уже не побывает.

Воспитание и чопорность Аспен бессильны перед тяжким грузом отчаяния. Возможно, я навсегда останусь неверным адресатом этой ненависти. Иногда горе бьет мимо цели. Отклоняется от курса, ранит походя, делает мишенями всех вокруг. Своим появлением я ознаменовала кончину Квентина Морроу и рождение Кью. Кью, человека, которого видели сотни. Я стала одной из немногих, кто по-настоящему его разглядел. Я могла бы рассказать Аспен, как ее сын боялся летать, но, страшно потея, выдержал десятки перелетов в разные места, чтобы отснять проекты, которые его мать и сейчас может встретить в журналах и на стенах галерей. Я могла бы рассказать свекрови, как Кью откладывал красные драже «Старберст» специально для меня. Что он так и не научился нормально мыть полы и иногда, умерив свою новообретенную бережливость, предлагал вызвать уборщицу. Что Кью плакал чаще, чем я. Что он был женат на своей страсти к фотографии, а я, по всей видимости, приходилась ему любовницей. Я могла бы рассказать, как иногда его гнев разгорался ни с того ни с сего, но угасал столь же быстро. Я могла бы сказать, что сочувствую глубокому горю его матери. Но я молчу. Аспен надеялась, что бунт Кью будет ярким и быстротечным. И, обнаружив, что ненавидеть во мне нечего – ну правда, – возненавидела с новой силой. Я ничего не могу с этим поделать.

Аспен смотрит на меня, и в ее взгляде нет ничего, кроме презрения. Я олицетворяю все, чего она лишилась. После смерти Малкольма Квентин должен был стать ее спасением, но он выбрал себя, и, поскольку возненавидеть сына Аспен не могла, для этого вполне сгодилась я. Шли годы, а мы все не расходились, нарушая тем самым ее планы. Каждая наша годовщина была предательством. Ей было недостаточно, что он так и не бросил ее; она бы не успокоилась, пока он не бросил бы меня. В конце концов он бросил нас обеих. У меня нет сил возненавидеть свекровь в ответ. Смерть – источник ее неприязни, а может, просто катализатор. Я сознаю, как жестоки обстоятельства. Меня поддерживает неослабная любовь родных и друзей. У Аспен нет ничего подобного. И мне ее жаль. Она никогда не изменится. Через несколько лет мы с ней будем встречаться в специально выбранных местах и общаться через моего ребенка. Худшее уже случилось. Младенец пинается. Внутри расцветает что-то вроде радости.

– Я была бы рада, если бы он оставил вам записку, – честно говорю я. – Вы это заслужили. Мы обе заслужили. Но моего ребенка вы у меня не отнимете. Это не ваш второй шанс. А мой.

Я выдерживаю ее взгляд. И вижу в нем новые письма от Генри, новые звонки посреди ночи с незнакомых номеров. Я – последнее звено, которое связывает ее с сыном. Аспен нелегко принять этот факт, и он и дальше будет ранить ее в самые тяжелые моменты. Куда проще возненавидеть меня, чем себя – за то, что тоже проглядела.

– Мы любили друг друга, – сообщаю я ей, потому что должна сказать это вслух. Любили. Эта любовь была небезупречной. Как и у всех на свете.

Отведенный час заканчивается внезапно. Аспен отворачивается, прячет слезы. Ее водитель подруливает к обочине, она собирает вещи и идет к выходу, чтобы успеть до дождя. Останавливается лишь, чтобы разбитым голосом сообщить: она откроет миру мою истинную сущность.

– Звучит так, будто мне есть чего стыдиться. – Я встаю. – Знаете, Аспен, все могло быть иначе. Квентин мог приложить больше усилий, чтобы примирить нас. Похоже, поддерживая дистанцию между нами, ему проще было скрывать собственные переживания. Но вы тоже этого не заметили, Аспен. Мы обе не заметили.

Когда за свекровью закрывается дверь, я замечаю, что она оставила на столе мое обручальное кольцо. Я надеваю его на цепочку, на которой уже висит обручальное кольцо Кью.

Двадцать минут спустя я все так же сижу за столом. Звонит Дрю.

– Дрю?

– У тебя все хорошо? Она ничего не выкинула?

– Откуда ты знаешь? Я же тебя не предупреждала.

– Луиза сказала, что в курсе только твои близкие.

– Близкие включают Луизу.

– Луиза еще сказала, что ты меня за близкого не считаешь. Давай уже рожай своего ребенка, Мэри, и наваляй Луизе от моего имени.

Я смеюсь – адреналин выходит из меня в виде неконтролируемого хихиканья. К глазам подступают слезы, но в кои-то веки не проливаются.

– У меня все хорошо, – отвечаю я Дрю, и это правда. – Все нормально.

Когда я запираю дверь, к обочине подъезжает черный кэб, из него выходит Глория. Она все-таки перевернула землю вверх дном.

– Добро пожаловать в мир живых, – говорит она.

Я качаю головой.

– Торопишь события.

– Возможно. Но вряд ли. Поедем домой?

Сестра берет меня под руку.

Эпилог

Наутро после рождения дочери я держалась за пальчик на ее ноге и как можно тише хватала ртом воздух. Это столь же важная деталь, как и форма для льда в день смерти ее отца, ведь на протяжении многих дней после появления малышки на свет (воды отошли почти на четыре недели раньше срока, когда мы отмечали день рождения Би в мишленовском ресторане, куда нам теперь путь заказан) я ужасно боялась собственного ребенка. Она была такой крошечной. Существовал миллион способов ей навредить. Я смачивала младенческие кудри собственными слезами. У малышки глаза отца, и, когда она впервые посмотрела на меня, мне показалось, что дочь безмолвно меня укоряет.Возьми себя в руки, Ма, вместе справимся.

Для Квинн (так зовут малышку) я – утешительный голос и губы, что прикасаются к ее

– Уснула? – Брат заходит в комнату, запускает руку мне в волосы.

– Сопротивляется.

– Луиза приехала только что. Пусть немного побудут с Би вдвоем, а потом выдвигаемся.

Одно из лучших и самых удивительных событий последних нескольких месяцев – возможность наблюдать, как моя лучшая подруга и моя новая подруга сначала проникаются взаимной симпатией, а потом оказывается, что это любовь. Однажды пришлось успокаивать Би после панической атаки, которую она испытала, осознав, что причиной их долгих ночных разговоров с Луизой была вовсе не необходимость заботиться обо мне – им остро не хватало друг друга. Любовь помогает проявиться – уж я-то знаю, – и любовь к Би смягчила острые углы Луизы.

– Кто бы мог подумать, – сказала Би за месяц до рождения Квинн, когда практически поселилась у меня, а вместе с ней там практически поселилась и Луиза, – что можно найти настоящую любовь, просто прекратив встречаться с мужиками?

– Так, – возвращает меня в настоящее Нейт, – давай сюда Мышку. – Это его сокращение от «Малышка». Всякий раз, когда он это произносит, мое сердце совершает в груди кульбит. Пятимесячная племянница уютно устраивается у моего брата на плече. Он целует ее в щечку, и я таю внутри. И дивлюсь тому, как они привязались друг к другу.

Проводить Квентина в последний путь именно здесь показалось мне правильным, уместным. На этом острове мы были безумно счастливы. Здесь я приняла важнейшие решения в жизни. У Кью с этим островом не связано ни одного дурного воспоминания. Гуляя по местным пляжам и разглядывая небо оттенка моря, он испытывал только любовь. Ту разновидность непробиваемой радости, что делала нас неуязвимыми – пусть и недолго. Он не должен чахнуть в белой керамической урне на каминной полке из песчаника. Не должен терпеть на себе печальные взгляды, которые с неловкостью отводят немного погодя. Кью заслуживает лететь по морскому ветру, дрифтовать в океанах, рассеиваться по песку. Заслуживает свободы, которую вкусил и за которую боролся, пока был жив. Я все продумала и раздробила дорогу на сносные отрезки – Квинн слишком мала для перелетов, – и мы (Нейт и Би были со мной) отправились длинным путем: из Лондона в Ливерпуль, из Ливерпуля в Хейшем, а оттуда – четырехчасовым паромом до острова Мэн. Глория и Алекс с детьми прилетели днем позже. Еще через день прибыл Джексон. Когда прилетел Дрю, мы с ним, Джеком, Нейтом и Би отправились в «Порт Джек Чиппи». С Квинн в рюкзачке на груди Дрю выглядел умопомрачительно мило. Мы ели и разговаривали о Кью. Я извинилась перед Квинн за то, что отца она узнает только по чужим рассказам и фотографиям, сделанным им самим и другими людьми. Я тыкалась носом ей в щечки. Я отправила Аспен письмо с вопросом, не хочет ли она вопреки всему приехать сюда в назначенную дату. Реакции не последовало, но через несколько дней прибыла посылка в дорогой подарочной обертке. Внутри обнаружилась погремушка с гравировкой, в краже которой меня обвиняли. Приехать Аспен отказалась, но летящим почерком написала, что будет рада возможности познакомиться с внучкой, когда я вернусь в Лондон. Она решила не рассеивать свою половину Кью. Он будет рядом с ней всегда.

Мы все вместе идем по пляжу. Солнечные лучи протыкают облака. Все, что мне хотелось бы сказать Кью, уже сказано тысячи раз, поэтому я зачитываю цитату, которую должна была зачитать на его похоронах, но вместо этого расплакалась. Цитата принадлежит Вашингтону Ирвингу.

«Слезы священны. Они – признак не слабости, а силы. Они красноречивее тысячи языков. Они – посланники необъятного горя, глубокого раскаяния и невыразимой любви».

Я предаю Квентина ветру, а затем увожу нашу дочь домой.

Благодарности

Главная благодарность – Богу, который благословил мое перо и мой путь.

Спасибо моим родителям, которые взрастили во мне то, что считали даром; спасибо, что вдохнули в меня жизнь и поддерживали меня с того самого дня, когда я научилась держать в руках карандаш (а потом уже чепчик) и создавать миры из слов.

Спасибо моим брату и сестре, Нгози и Чуксу, чье недоумение сменилось бережной настойчивостью и мягким, но все же приказом следовать за своей мечтой. Спасибо, что подавали пример и долго позволяли мне быть изнеженной младшей сестрой.

Спасибо моей невестке Шарлин. Твой энтузиазм превосходит мой и всегда поднимает мне настроение. Благодарю.

Спасибо моему племяннику Элайдже. Малыш, ты – одна из причин, почему я так старалась. Ты того стоишь.

Спасибо миссис Макхью и миссис Робертсон, учительницам английского языка, которые взяли под крыло болезненно застенчивую курчавую девочку и рассказали ей, что находить счастье на страницах книг – это более чем нормально. Я у вас в долгу.

Спасибо Дж. Нет слов, чтобы выразить все сполна. Эта книга существует благодаря тебе. Спасибо.

Спасибо Фаре за то, что подбадривала, подталкивала, выкрикивала похвалы и позволяла мне сомневаться в себе, а затем отметала эти сомнения. Спасибо тебе. Твоя поддержка навсегда в моем сердце.

Спасибо Сатии, Джейд и Айзеку за то, что насели на меня. Спасибо, что дотащили до финиша. Спасибо, что так радовались за меня, даже когда я была парализована неуверенностью, а затем шоком.

Спасибо Трою, Иден, Эйми, Нанне, Наду, Алексу, Теджу, Аманде, Джону, Тойин, Прешес, Эниоле, Хани, Ричи и всем моим друзьям, которые читали, вносили предложения, перекрикивали мои страхи и позволяли мне рассыпаться на кусочки. Без вас я бы не справилась.

Спасибо моему легендарному агенту Эми. Спасибо, что ты поверила в меня и в Еву, и за то, что рискнула нами. Спасибо, что держала меня за руку во время всех истерик.

Спасибо моим редакторам Кэт и Джульетте. Спасибо, что разглядели в этой истории нечто, и за все ваши старания привести ее в наилучший вид.

Спасибо всем сотрудникам Graydon House и Oneworld. Если бы

Спасибо каждому читателю, которого затронет эта книга. Спасибо.

Примечание

Если вас затронули события, подобные описанным в этом романе, или вы испытываете суицидальные мысли, пожалуйста, обратитесь в следующие организации:

Бесплатная кризисная линия доверия по России

8-800-333-44-34 (круглосуточная горячая линия психологической помощи)

8-800-2000-122 (бесплатно, круглосуточно, для детей, подростков и их родителей)

Ваша жизнь ценна.

Примечания

Здесь и далее упоминаются социальные сети «Фейсбук» и «Инстаграм», признанные экстремистскими и запрещенные на территории РФ.

Q – cокращенный вариант от полного имени «Квентин» (англ.Quentin).

Сетевой британский супермаркет.

Диазепам – рецептурное лекарство с выраженным противотревожным, снотворным эффектом. Длительное применение лекарства может вызывать зависимость.

Язык одноименной народности, проживающей преимущественно на юго-востоке Нигерии.

Матушка, бабуля(игбо).

Британская сеть магазинов здорового питания.

Совокупность социальных и экономических изменений в неблагополучных городских районах; облагораживание городской среды вследствие заселения ее более состоятельными жителями.

Район в юго-западной части Лондона, расположенный недалеко от центра города, чуть ниже района Челси.

Универмаг класса люкс в Лондоне.

«История дизайна» (в ориг.Grand Designs) – британская телепрограмма о дизайне, архитектуре и строительстве.

Jheri curls – особый вид химзавивки, предназначенный для густых сильно вьющихся волос и превращающий буйную курчавую шевелюру в копну аккуратных выделенных завитков средней величины.

Нет, вставай немедленно(игбо).

Традиционное африканское второе блюдо на основе риса и овощей. Единого рецепта не существует, но обязательными ингредиентами являются рис, томатное пюре и острый перец.

Классическое блюдо тайской кухни из обжаренной рисовой вермишели с овощами и ароматным кисло-сладким соусом.

Квадратные пончики из слоеного теста, присыпанные сахарной пудрой.

Часть традиционного мужского костюма у народа игбо в виде свободной рубашки без застежки. Исиагу обычно шьется из дорогой ткани с традиционными африканскими узорами и надевается на торжественные мероприятия.

Белокожий(йоруба).

Свадебный обычай приветствия родителей невесты у народа йоруба. В знак уважения жених и его шаферы должны лечь на пол, распростершись перед семьей невесты так, чтобы грудь касалась пола.

Британская сеть универмагов средней ценовой категории.

Район в северо-восточной части Лондона.

Ворота в крикете. Калитка представляет собой три вбитых в землю деревянных стержня, на которые устанавливаются две незакрепленные перекладины.

Крупнейший рынок африканских товаров и продуктов в Лондоне.

Плантаны – несладкий сорт бананов, которые не едят в сыром виде и чаще всего обжаривают в масле.

Британская сеть аптек.

Мы тебя любим(игбо).

Престижный район в центре Лондона, расположенный к югу от Гайд-парка.

Послушай, девочка(игбо).

Подумай сама(игбо).

Груба, как мужлан(игбо).

Суп из молотых семян огбоно (африканского манго) с мясом, пальмовым маслом, бульоном и специями.

Гай Фиери – американский шеф-повар, ресторатор, писатель и телеведущий кулинарных шоу.

Мы рядом(игбо).

Пятизвездочный отель в центре Лондона.

Народное прозвище Жаклин Кеннеди-Онассис, первой леди США с 1961 по 1963 г.

Также известна как баронесса фон Трапп – австрийская певица, чья история семьи легла в основу известного мюзикла «Звуки музыки». До замужества с бароном собиралась стать монахиней в аббатстве, но получила предложение стать гувернанткой для семи детей недавно овдовевшего фон Траппа.

В задницу себе засуньте(игбо).

Здесь: доченька(игбо).

Искусственное озеро в Гайд-парке, Лондон.

Индийская лепешка наподобие тонкого лаваша, часто подается к горячим блюдам, например карри, или с начинкой, как шаверма.

Антидепрессант.

Британская сеть супермаркетов класса люкс.

Роман Тони Моррисон о юной афроамериканке, впервые опубликованный в 1970 году.

Марка одежды в богемном стиле среднего ценового сегмента.

Британская сеть магазинов одежды, сувениров и предметов домашнего обихода люксового ценового сегмента.

Ма перечисляет традиционные блюда нигерийской кухни: окра – вид стручкового овоща; аямасе – сорт рагу из мяса, овощей, фасоли, яиц и пальмового масла; мойн-мойн – несладкий нигерийский пудинг из бобов, перца и специй.

Поосторожнее там(игбо).

Традиционное нигерийское блюдо – мелкие жареные пончики с пряностями.

Одно из традиционных развлечений на семейных нигерийских праздниках: виновник или виновница входят в зал, пританцовывая под национальную музыку, а родственники и друзья осыпают их мелкими купюрами.

Промышленный город в Нигерии с высоким уровнем криминала.

Разновидность нигерийского фастфуда: обжаренные кусочки мяса в остром перечном маринаде на шпажках.

Что ты творишь(игбо).

Поглядите-ка(игбо).

Избавиться(игбо).

Угомонитесь(игбо).

Сорт копченого китайского чая.

А ну замолчи!(игбо)

Столица острова Мэн.

Прибрежный поселок на острове Мэн.

Здесь: не раздувай из мухи слона(игбо).

Немыслимо(игбо).

Здесь: у нее крыша поехала. Дура какая(игбо).

Ты с ума сошла?(игбо)

«Прочь» (англ.Get Out) – американский психологический фильм ужасов режиссера Джордана Пила.

Она здесь(игбо).

Сладкий солодовый безалкогольный газированный напиток. Изначально был создан для нигерийской армии в 1972-м в качестве бодрящего средства, чтобы солдаты могли утолять жажду и получать прилив сил и порцию витаминов и минералов.

Рис джолоф в Нигерии традиционно едят без столовых приборов, зачерпывая горстями.

Здесь: а ну прекратите!(йоруба)

Пожалуйста(игбо).

Псалтирь 29:6 (синодальный пер.).

Матф. 5:4 (синодальный пер.).

Мы тебя любим(игбо).

Послушай(йоруба).

Небольшой промышленный город на юге Нигерии.

Обрей голову(игбо).

Тот, кого я привела к себе в дом, ушел, не мучьте меня(игбо).

Здесь: доченька(игбо).

Здесь: милая(игбо).

Здесь: как я жду, когда это закончится(игбо).

Здесь: вразуми свою дочь(игбо).

Пошел ты к черту(исп.).

Традиционный латиноамериканский десерт – рассыпчатое песочное печенье с прослойкой из вареной сгущенки.

Ублюдок сраный(исп.).

Козел(исп.).

А что?(игбо).

Скажи(игбо).

Онича – крупный город на юге Нигерии.

В культурах нескольких африканских стран орехи кола имеют сакральное значение, а в свадебных обрядах символизируют нерушимость брака. По нигерийской свадебной традиции перед тем, как принести клятвы верности, жених и невеста обмениваются орехами кола с членами семьи, а затем друг с другом – в знак того, что их любовь преодолеет любые невзгоды.

Тропический корнеплод, напоминающий вкусом и текстурой картофель.

Они любят друг друга(игбо).

Фрэнк Оушен – американский рэпер, певец, автор песен, диджей. Шортдич – район в центре Лондона с множеством клубов, баров и ресторанов.

Американская певица и актриса (род. 2003), прославилась в юном возрасте благодаря участию в танцевальном реалити-шоу вместе с мамой.

Она очень красивая(игбо).

Одна из малых африканских народностей, проживает в основном на юге Нигерии.

Здесь: бедняжечка(исп.).

Здесь: письку(исп.).

Традиционный африканский суп с листовыми овощами и пальмовым маслом, загущенный молотыми тыквенными семечками (эгуси).

Беленький(исп.).

Господь всемогущий! Что ты делаешь?(игбо)

100

Ничего себе(игбо).

101

Анкара – плотная хлопковая ткань с традиционными африканскими принтами, используется для пошива национальных костюмов и аксессуаров.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге