Кофейные романы. Насыщенные истории с ярким вкусом и нежным ароматом

Послесловие

Айгуль Галиакберова

Кофейные романы: насыщенные истории с ярким вкусом и нежным ароматом

Серия «Обретая целостность: книги-помощники души»

© Галиакберова А.Н., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Предисловие

От редактора

Дорогие читатели!

Завидую вам, особенно если вы взяли этот сборник в руки в первый раз. Во-первых, вы нашли лучшие десерты и к кофе, и к чаю; во-вторых, это бесконечные десерты! Вы спросите: «Как такое возможно»? У Айгуль Галиакберовой возможно и не такое.

Когда я прочитала на просторах социальных сетей рассказ «ДРУК», то выпала из рабочих процессов дня на два, перечитывая весь канал Айгуль на «Дзене». И кофе стал особенным, с привкусом чуда, надежды и тепла, и рассказы насыщали лучше любой пищи.

Потом были переговоры о сборнике, выбор концепции… И всё сопровождалось удивительной лёгкостью и драйвом!

Впрочем, что я рассказываю да рассказываю? Наливайте кофе-чай, открывайте на любой истории и наслаждайтесь!

А если хотите послаще, вторая часть сборника специально для вас – рассказы-десерты. Что вы любите больше: блины, пахлаву, а может, чак-чак? Выбирайте, что душе угодно, и приятного чтения!

Друк

Дверь сарая с протяжным скрипом открылась, впуская в темноту яркий свет. В золотистой прожилке, танцуя, закружились пылинки. Доски пола, тёмные от времени, будто прикрыли глаза, щурясь от нежданного света. Трещины между ними, похожие на морщины, хранящие следы давно ушедших шагов. Сарай словно очнулся ото сна и тревожно задышал: кто побеспокоил? А потом, разглядев того, кто стоял в дверях и расслабленно выдохнул – хозяин.

Морщинистая рука нащупала выключатель на стене, и вот сарай осветился тусклым светом. Может быть, лампа и рада бы дать больше яркости, но пыли на ней было столько, что только половина лучиков вырывалась наружу.

Старик, шаркая ногами, зашёл внутрь. Он знал в этом сарае каждый сантиметр, но тело подводило, поэтому он шёл медленно, стараясь за что-нибудь придерживаться. Дошёл до ящика, кряхтя, сел, протяжно выдохнул и уставился на старый велосипед, висящий на стене.

Покрытый слоем пыли, опутанный тонкими нитями паутины, он висел, словно застывший во времени. Спицы были ржавыми, а обода искривлёнными. Шины давно спущены, резина ссохлась и деформировалась. Казалось, что велосипед не просто висит, он крепко спит. И снится ему шум ветра в проводах, шорох гравия под колёсами и детский смех.

Старик дотянулся рукой до рамы и стёр пыль. На некогда зелёного цвета раме было выведено белой краской «ДРУК».

– Спи спокойно, мой друг, – прошептал старик тихо, едва открывая губы. – Ты это заслужил…

* * *

Никто не понимал, что объединяло их.

Кирилл был единственным сыном госслужащего невысокого ранга и продавщицы местного универмага. Эти должности в своё время обеспечивали неплохую жизнь. Государственная служба давала возможности получить льготы, вовремя получить зарплату, быть ближе к тем, кто принимает решения. А работа за прилавком позволяла существовать безбедно, покупать дефицитные товары первым и, не наглея, спекулировать.

Денис был четвёртым, но не последним, ребёнком в многодетной семье. Дети донашивали одежду друг за другом. Родители отказывали себе во всём. А основным «развлечением» летом был огород, в котором они трудились с детства. Немудрено: лето год кормит, а прокормить такую ораву было непросто.

Кирилл учился в гимназии. Надевал белую рубашку. Защищал честь альма-матер в шахматных турнирах. Был уверен, что стремиться надо к университету – он залог обеспеченного будущего.

Денис мучился на уроках в ближайшей к дому школе, носился на переменах по коридорам и мечтал быстрее вырасти, чтобы устроиться на работу.

Кирилл рос, не подозревая, что существует какой-то другой мир, кроме того, в котором он живёт. В его мире люди читали книги, слушали музыку на пластинках, ходили на важные общественные мероприятия.

Денис рос, зная, что есть другой мир. Мир, в котором на столе есть и сахар, и варенье, и новый футбольный мяч.

Однажды их вселенные пересеклись. Денис слонялся без дела на школьном стадионе: сбежал с урока, и надо было скоротать где-то время до следующего. Кирилл отдыхал последний день после болезни. Родители решили, что самое лучшее для укрепления иммунитета – свежий воздух, поэтому отправили отпрыска кататься на велосипеде и набираться сил перед новым учебным днём.

Школьный стадион, казавшийся огромным. Ветер, слегка раскачивающий кроны деревьев. Тёплое апрельское солнце и пьянящее чувство свободы, наполнившее воздух. Наверное, это и объединило их. Они и не заметили, как начали играть вместе. Сперва Денис догонял Кирилла, потом пересел на его велосипед, и вот уже Кирилл догоняет Дениса. Потом они соревновались наперегонки; катались на время, громко отсчитывая секунды; поставили на дороге преграды и лихачили, объезжая их. Денис забыл, что его могут увидеть из окна школы и возникнут вопросы. Они так увлеклись, что не заметили, как проиграли два урока. И только когда школьный двор начал наполняться учениками, Денис понял, что учёба кончилась – все идут домой.

Школьный день кончился, а дружба началась.

Что они только не придумывали! Облазили все заброшки, побывали во всех оврагах, строили крепости из подручных материалов и оборонялись от невидимых врагов, лазали на деревья и разоряли гнёзда, устроили слежку за школьным сторожем. Каждый день был наполнен новыми, интересными занятиями. Единственное, что омрачало их развлечения: у Дениса не было велосипеда. Ах, как чудесно было бы нестись вдвоём навстречу приключениям, гонять наперегонки, устраивать соревнования. Но вместо этого приходилось по очереди возить друг друга на багажнике кирилловского велосипеда.

– Дениска, у меня завтра день рождения. Мама приглашает, говорит: «Хочу увидеть того Дениса, из-за которого ты литературу на лето не читаешь». Придёшь?

– Конечно, приду!

– Мамка сказала, пирог с ливером испечёт мой любимый! А твой какой?

– Мой – любой любимый!

Денис почувствовал неладное, когда мама Кирилла окинула его изумлённым взглядом и приподняла вверх тонкие ниточки-брови. Он смутился и затолкал подальше стоптанные ботинки. Когда Кирилла начали поздравлять и дарить подарки, он готов был провалиться в подвал, а потом сбежать от стыда. Не принято было у них дарить подарки, он об этом даже не задумался ни разу. И ребята были другие… Футболки на них новые, с отцом Кирилла в шахматы играют, в подарок конструкторы дарят.

Кирилл почувствовал смятение друга, пытался втянуть его в общую игру,

Этот день стал худшим в его жизни. Он понял, что потерял друга. Ни за что теперь мамка не отпустит его гулять с ним. «Не нашего поля ягодка», – говорила про таких бабуля.

И как он сразу не заметил, что Кирилл другой? Какой «другой» он объяснить не мог. Наверное, богатый…

Но на следующий день он привычно пошёл на школьный двор в условленное время – это стало их ежедневным ритуалом во время школьных каникул. Он сидел на самой верхней перекладине турника и старался казаться безразличным. Конечно, Кирилл не приедет: мамка его не отпустит. Он просто так пришёл сюда. Разве это запрещено? Нет, школьный двор для всех! Вот он и пришёл полазать, а может быть даже подтянуться.

Но как же забилось его сердце, когда он увидел на дороге велосипед и знакомую красную кепку на его хозяине! Он чуть было не упал с перекладины.

– Привет! – крикнул Кирилл, подъезжая. – Ты чего вчера так рано ушёл? У нас там корзинки с ягодами остались, я привёз. Будешь?

Не дожидаясь ответа, Кирилл отцепил от багажника какую-то коробку, достал оттуда полусмятую корзинку и протянул другу. Денис чуть было не расплакался от накативших эмоций, но пацаны не плачут. Он молча слопал пирожное, сказал набитым ртом «спасибо», и они вновь придумали новую игру.

Оба понимали, что произошло. Несколько раз Денис хотел спросить у Кирилла, как ему удалось вырваться? Ведь взгляд его мамы не сулил ничего хорошего. Но он боялся услышать правду, боялся, что из-за него Кириллу пришлось пойти на жертвы и унижения. Нет, лучше этого не знать, чем мучиться. Никогда они не возвращались к этой истории. Так же как никогда более Денис не приходил в дом к Кириллу. Исключения – дни похорон его родителей. Но это произошло спустя несколько десятилетий, когда ворошить дела минувших дней уже не было необходимости.

А вот Кирилл, наоборот, легко влился в семью Дениса. Казалось, его не смущает дом без ремонта, бледный чай без сахара, жареная картошка, прикуску с солёными огурцами.

Прошло беззаботное лето, вслед за ним попрощалось с ними и бабье. Но дружба не прекратилась. Она только крепла с каждым днём. Три километра – большое расстояние для тех, кто не имеет молодых и быстрых ног. А если ещё знаешь, как сократить расстояние, срезая путь дворами, то от трёх километров и вовсе остаётся два. Именно столько было между гимназией Кирилла и школой Дениса. В учебное время они встречались реже, но всё же довольно часто. Их дружба крепла день ото дня, словно снежный ком, который мнёшь и мнёшь руками, пока он не станет крепким, как камень. В детстве не отдаёшь отчёта подобным вещам, не дорожишь ими, не боишься потерять. Мир принимаешь, как данность, со всеми его вводными в виде радостей и печалей.

В мае Денису было не до игр – много работы в огороде. Кирилл помогал, зная, что играть друг уже не выйдет. Но пока копошились на грядках, кидали в лунки картофель, игры придумывались сами собой. Однажды Денис привычно забрался на багажник велосипеда и скомандовал:

– Трогай, ямщик!

А «ямщик» повёз его в неизвестном направлении. Один раз остановился и достал нарисованную на листочке карту, сморщив нос, сверился с маршрутом.

– Ты чего там задумал? – весело хохотнул Денис.

– Скоро узнаешь.

Им оставалось ехать пять минут.

– Слезай! – скомандовал Кирилл.

– Ну и что тут интересного?

– Пошли, узнаешь, – Кирилл прислонил велосипед к забору.

Они зашли в ворота небольшого дома. Кирилл поднялся на крыльцо и громко постучал. В доме послышался шум, и на крыльцо вышел мужчина в потёртом трико и растянутой тельняшке.

– Вы к кому, малые?

– У вас тут объявление: продам велосипед, – начал было Кирилл.

– А ну, да, есть такое, – перебил его мужчина в тельняшке. – Счас!

Он спрыгнул с крыльца и зашёл в сарай. Через несколько минут он выкатил к ним небольшой велосипед с зелёной рамой.

– У него тут только колёса спущены, подклеить нужно, – сказал он. – Ехать на нём нельзя – сперва подклеить. Где-то у меня насос валялся, счас найду, – мужчина снова скрылся в сарае.

Денис непонимающе смотрел на друга. Зачем ему ещё один велосипед?

– А ещё вот тут спица погнулась, – вспомнив, сообщил мужчина, протягивая насос.

– Ага…

– У меня сын на нём ездил, да только укатил с мамкой в неизвестном направлении и стоит уже без дела третий год. Как зайду в сарай, так спотыкаюсь об него… Надоел! – сплюнул мужчина. – Ну что, малые, берёте?

– Да! – Кирилл сунул руку в карман шортов и вытащил небольшой мешочек.

– Ух ты! Да тут ночь пересчитывать надо, – хохотнул мужчина.

– Там всё точно, – серьёзно ответил Кирилл.

– Верю… Попутного ветра, малые. Чем заклеить-то найдёте?

– Найдём, – кивнул Кирилл и обратился к Денису. – Ну чего застыл? Кати давай свою развалюху…

Денис покорно взялся за руль велосипеда и выкатил за ворота.

– Это что мне?

– Конечно! Устал я катать тебя на багажнике, ты вон ешь за троих, толстеешь, того гляди обода погнёшь. Катайся теперь на своём, – желая казаться беспечным, сообщил Кирилл.

– А деньги откуда?

– С обедов отложил, – всё так же беспечно ответил друг.

А Денис впервые в жизни расплакался, как девчонка, и ему было совсем не стыдно – Кирилл поймёт.

Всю следующую неделю они приводили в порядок железного коня Дениса: подклеивали, счищали, выпрямляли, смазывали. И когда день первых испытаний был назначен, Денис достал банку с краской и написал на зелёной раме «ДРУК».

– Эй, ты чего?! – закричал Кирилл. – На конце «Г»!

– Вот же чёрт! Забыл! – смутился Денис и хотел было стереть последнюю букву, но Кирилл остановил его снова.

– Оставь. Гляди, первая Д – Денис, а последняя К – Кирилл. Зашифрованное название. И никто не знает об этом.

Гораздо позже они придумали значение и для оставшихся букв. Правда, они менялись от игры к игре. Неизменным оставалось значение Д и К.

Кирилл написал и на своём велосипеде «ДРУК», и это было крепче, чем побрататься кровью.

И как бы жизнь ни трепала, в какие дали не заносила, каких испытаний бы не готовила, а Денис знал, что у него есть Друг. Друг, который всегда остаётся человеком

Бубочка

– Галя, – пробасила Лида в телефонную трубку, глухо и длинно протягивая букву «Гэ», – Галка, беда! Сеня мне изменяет!

– Чаво это? – деловито ответила Галя на другом конце провода, и было слышно, как она сплюнула кожуру от семечек.

– Вот, гляди сама. – Лида сгибала толстые пальцы левой руки, словно собеседница видела её. – На работе задерживается, раз. Вечно голодный, это два. Все калории на утехи уходят, видимо. За собой ухаживать начал. То ходил как пугало помятое, а сейчас придёт с работы – брюки в стирку, и сам же потом их гладит. Это три. Раньше главная забота в выходные – выспаться да пирогов поесть, а сейчас дела себе придумывает, даже в библиотеку записался. Это четыре. Ну и сегодня заявил, что бегать по утрам начнёт. Это пять.

– Та-а-к, всё здесь ясно, – протянула Галка, перестав грызть семечки, – Через час у меня, я наших обзвоню.

Через сорок минут во двор старого двухэтажного дома стал стекаться ручеёк женщин солидного, по всем параметрам, пятидесятилетнего возраста. Каждая останавливалась у второго подъезда, долго тёрла подошвы галош о тряпку и, дёрнув на себя тяжёлую железную дверь, исчезала в темноте.

На кухне было шумно, как на партийном собрании. Наконец пришла Лида, и пять пар глаз уставились на виновницу оперативного сбора.

Женщина, уперев толстые руки в бока, поведала подругам всё то, что она час назад рассказала Гале, на этот раз загибая пальцы на публику. Когда она поставила в монологе точку звучным «кобель!» толпа разом загудела.

– Развестись и выгнать с жилплощади! – верещала худая Вера, поправляя очки.

– Вот ведь гад, но и разлучница хороша. Влезла в семью, понимаешь! – шумела Раиса.

– Повыдёргивать космы, стерве! – засучила рукава Антонина.

– Запереть подлеца в воскресенье дома! – шла на радикальные меры Зоя.

Лида, упиваясь всеобщей заботой, грустно кивала и, кажется, даже смахнула слезу.

– Тихо, девочки! – перекрикнула всех Галя и пять пар глаз уставились уже на неё. – В народе говорят: не пойман – не вор. Вот и нам надо сперва разоблачить гада, а заодно и его зазнобу. Авось, и она замужем. А потом уж решать, что делать с иродом.

Толпа дружно согласилась, а Галя продолжила:

– Говоришь, бегать начал и по выходным пропадает? Значит, делим территорию по периметру. Зоя, ты выходишь утром выгуливать собаку и идёшь тем же маршрутом, куда он бежит. Гнаться за ним не надо, но каждый раз встречай в новом месте. Завтра у дома проследи куда побежал, потом встречай на том месте, где из виду потеряла. Скорее всего, бегает в одно и то же место.

– Есть! – отозвалась Зоя, прикидывая, как объяснить мужу, что в кои-то веки она сама выгуляет Зюзю.

– Рая, садишься с семечками возле библиотеки и бдишь и в будни, и в выходные. Кто чаще всего шастает, долго там сидит, ну и всё такое.

– А не прогонят?

– Не должны, если чуть дальше сядешь. Кстати, с собой семки есть? У меня последний пакет.

– Ага, сейчас отсыплю.

Галя раздала задания остальным участникам операции. Каждая, получив боевую задачу, обдумывала план действий.

– Ну а мне-то что делать? – пробасила Лидия.

– Тебе просто жить как ни в чём не бывало. Виду не показывай, делай всё как обычно. Тебе в слежку нельзя, – пояснила она, – у тебя примета слишком заметная, – политкорректно намекнув на полтора центнера живого веса, ответила Галя-командир.

Через два часа товарки разошлись, условившись встретиться в субботу вечером тут же, у Гали.

В назначенный день каждая взяла гостинец и направилась на девичник, отчитаться о проделанной работе.

– Никак не получается узнать, куда он бегает, – сокрушалась Зоя, обнаружив в волосах спрятавшуюся бигуди, – вот добегает до магазина, за угол сворачивает, а меня Зюзя тащит в другую сторону, там у Нефёдовых собака, она к ней рвётся. Кричать не могу, заметит. А как приду к магазину, так и следов нет, я пока туда-сюда с Зюзей по кустам хожу, он уж обратно бежит, незнамо откуда.

– Хитёр, – хмыкнула Галя, – наблюдение продолжаем. У тебя что?

– Сам в библиотеку не приходил, но можа завтра явится. А вот Юлька Круглова постоянно шастает, каждый день аккурат в обед приходит и вечером уходит.

– Так она работает там, на полставки.

– А-а-а, – расстроилась Раиса.

– У тебя чего? – Галя расспросила всех, и тех, кто вёл объект от работы до дома, и тех, кто звонил коллегам, отчиталась сама по своему пункту.

Результатов не было ни у кого.

Сеня оказался хитрым и изворотливым изменником. И пятерым (Лида не в счёт) дамам не удалось поймать его с поличным. Обманутая женщина смахнула слезу, посетовала на жизнь и принялась за пирожок, который давно манил её своим румяным боком.

Во вторник результат был тот же, и Галя поняла, что надо менять стратегию, обещала разработать новый план и ознакомить с ним в четверг. Любого врага можно перехитрить!

А в среду Лидия пошла в магазин: кончилась горчица, а она борща наварила. Сеня любит борщ вприкуску со ржаным хлебом и острой горчицей. До магазина оставалось метров сто, когда она заметила знакомый свитер. Женщина остановилась, огляделась по сторонам, закрыла волосами лицо и медленно пошла к магазину. В тот момент, когда муж скрылся за углом, она со всей доступной ей прытью бросилась следом.

Повезло! Она увидела, как мелькнул в кустах оранжевый воротничок рубашки, и теперь, уже сбавив ход, медленно пошла к любовному ложу изменника. С максимальной осторожностью, перешагивая через ветки, дошла до кустов и прислушалась. Муж ворковал с любовницей:

– Бубочка, моя, соскучилась? Ах ты, моя милая!

На глаза Лидии навернулись слёзы – он называл зазнобу её домашним прозвищем – Бубочка. Ну не подлец ли?

– Да погоди ты целоваться, погоди! Погляди, что я тебе принёс, – ворковал изменник. – Вот смотри, самые лучшие, сам выбирал!

Ах он ей ещё и подарки дарит! Сам говорил: до получки ещё неделя, и ей, законной жене, махровый халат пока купить не может.

– Как там мои малышки, дай погляжу, – томно тянул изменник.

«Не иначе как о том месте, куда приличные дамы деньги прячут, говорит», – подумала Лида и, не выдержав более этой любовной болтовни, могучей рукой раздвинула кусты, шагнула внутрь:

– Чего ты подарил этой стерве? – загремел бас.

С берёзы упорхнула ворона, насмешливо каркнув. Следом полетела вторая, ответив первой: так ей и надо!

От резкого движения с куста посыпались листья, и один приземлился аккурат на нос предателя.

Сеня, подложив под тощий зад газету, сидел

– Кто это? – изумлённо протянула Лида.

– Бубочка, ты только не ругайся. Это моя кошка Бубочка.

– Как твоя кошка? Кто позволил?

– Так никто, Бубочка. Я шёл в обед за пряничками, а там она. Продавщица сказала, ей рожать скоро, а хозяев нет. Я сжалился, покормил. А она потом всякий раз встречать бежала. Я ей здесь лежанку организовал из старой коробки, видишь? У неё котята недавно родились, встречать не ходит теперь, я сам прихожу, кормлю. Ей же деток растить.

– Так по утрам ты получается, к ней бегаешь?

– Ну…

– И вместо библиотеки сюда?

– Лидочка, в библиотеку я тоже хожу.

– А чего сам стирать-гладить начал?

– Так я боюсь, что ты гневаться начнёшь, если шерсть заметишь.

Лицо Лиды смягчилось и стало мечтательно-задумчивым.

– Ладно, забирай свою Бубочку домой, скоро холодать начнёт, чего она под кустом с детьми жить будет. Застудится ещё. По-женски.

Сеня вскочил:

– Бубочка, ты слышала? Домой тебя заберём. Я же говорил моя Бубочка лучше всех.

– Чего прямо так кошке и говорил?

– Конечно! Не буду же я ей врать.

В тот же день Лида известила подруг о новостях с фронта. Те радовались за Лиду, поздравляли с прибавлением, и только Галка грустно вздыхала: такой план по поимке сорвался… Вот ведь какие эти мужики, даже налево нормально сходить не могут!

Хранитель

Леон проснулся с необъяснимым ощущением счастья. Впервые он так хорошо спал в гостиничном номере. Обычно он выбирал недорогие отели ближе к центру города. Это было удобнее с точки зрения перемещений: можно быстро добраться почти до всех достопримечательностей. А если ночь закончилась в баре, то вызвать такси или дойти пешком – пара пустяков.

В таких гостиницах был минус – их экономичность. А значит: двери, пропускающие звуки из коридора, бюджетные матрасы, стеклопакеты, не сдерживающие шум. Но Леон никогда не обращал внимания на эти мелочи. Для него гораздо важнее потратить деньги на новые впечатления. Именно за этим он и путешествовал. А комфорт – штука весьма субъективная.

Но сегодня утром, проснувшись не от уличного шума – и не от того, что в коридоре заплакал ребёнок из соседнего номера, Леон вдруг почувствовал себя счастливым. Как в детстве, на каникулах.

Он не нашёл бюджетного отеля поближе к центру и времени на поиски не осталось. Тогда Леон забронировал номер в маленьком отеле на окраине. Да, добираться дольше, но не ночевать же на вокзале? Войдя в номер, даже присвистнул от удивления: в нём пахло свежим ремонтом, и, несмотря на простую обстановку, он был уютным. У Леона возникло ощущение, что он не заселился в гостиницу, а приехал в гости к другу и ему выделили лучшую гостевую комнату. Было ощущение, что номер ждал его приезда.

Кровать с радостью приняла в свои объятия: матрас оказался новым, белоснежное постельное белье пахло свежестью. Он и не заметил, как уснул. Плотные шторы, в отличие от тонких штор в других гостиницах, не пропускали свет. Мужчина решил, что именно благодаря им и мягкому матрасу он так хорошо выспался. Посмотрел на телефон и удивился: время всего шесть утра. Очень рано для него, но спать и, даже просто валяться в постели, не хотелось.

Леон вскочил, потянулся в разные стороны, по старой привычке несколько раз отжался от пола и пошёл в душ. Выйдя из номера через час, надеялся, что кафе уже работает и он сможет позавтракать.

И здесь повезло. Приветливая девушка поставила перед ним тарелку с яичницей, большую кружку кофе и тост с сыром. То, что нужно для начала хорошего дня! В том, что он будет хорошим Леон не сомневался. Его не покидало ощущение счастья: вот оказывается, как бывает, если хорошо выспаться!

Леон вышел из гостиницы во двор и подумал, что это ещё один плюс гостиницы на окраине: она может позволить себе дворик, а не просто стоянку для авто. Небольшая лужайка в окружении деревьев, аккуратно постриженные кусты вдоль дороги, выложенной брусчаткой. Он вдруг отчётливо увидел постояльца, катившего по ней чемодан. Улыбнулся этому мимолётному видению, сел на скамью, достал телефон и принялся изучать маршрут городского транспорта.

Неожиданно на карте он увидел нарисованную крепость. Нажал на рисунок – «зáмок Хютер» высветилось на экране. Леон удивлённо пожал плечами: он и не знал, что здесь есть зáмок. В перечне основных достопримечательностей города его не было. Леон пролистал фотографии. Хм, ну вроде интересный. Правда. фотографий внутри почти нет, а те, что есть, сделаны при плохом освещении. Но и снаружи весьма зрелищно. Три столетия – весьма неплохой срок для того, чтобы прогуляться и взглянуть на него своими глазами.

Леон посмотрел маршрут: прямо по улице до железнодорожного переезда, и два километра до зáмка. «Неплохая утренняя прогулка!» – решил мужчина и решительно встал.

Он шёл, тихонько насвистывая незамысловатую мелодию. Бэк-вокалом с крон деревьев подпевали птицы. Город ещё только просыпался: воскресенье, и некуда спешить. На дверях магазинов таблички «Closed». Машин мало, и создаётся ощущение, что он не в большом городе, а в маленькой деревне. Это ощущение дополняло большое количество частных и невысоких домов, судя по всему, на несколько квартир. Вчера он ехал сюда на такси в темноте и разглядеть всё это не удалось. К тому же он был утомлён перелётом. А сейчас шёл и думал, что, оказывается есть свои плюсы в том, чтобы поселиться на окраине города: можно увидеть не только помпезность, но и то, какими силами она даётся городу.

Прошёл железнодорожный переезд, отметив про себя, что тот уже давно не используется. И вот перед ним зелёная равнина, а впереди холм, на котором и стоит зáмок Хютер.

Леон снял с плеч рюкзак: хотелось пить, а в рюкзаке спасительная бутылка с водой. Глядя на неё, было сразу понятно, что она принадлежит человеку активному. Царапины на некогда блестящих металлических боках говорили о том, что ей приходилось побывать в разных ситуациях. Не всегда она стояла на столе гостиничного номера, в её архивах и походы, и путешествия, и вечеринки с горячительным внутри. Это не просто бутылка для воды, это вещественное доказательство проявления жизни.

И дружбы…

Эту бутылку

Леон подумал об Артуре, и его настроение омрачилось. Их многолетняя дружба в последнее время дала сбой. Она напоминала связанный шарф. Вот вроде бы он крепкий, но стóит одному узелку развязаться, как ряд за рядом шарф начинает распускаться.

Мужчина и сам не понимал, в какой момент произошёл сбой, но как будто они перестали понимать друг друга. «Возможно, это влияние новой пассии Артура, – рассуждал Леон. Хотя никогда женщины не мешали их дружбе: дамочки – дело приходящее, а мужская дружба вечна!» А может быть виновата новая работа, на которой друг пропадает? У Артура появились новые знакомства, профессиональный сленг, какие-то свои интересы. Он даже в поход отказался идти, хотя сам познакомил его, Леона, с миром походной жизни. И именно в походе друг подарил ему эту бутылку для воды – там застал Леона двадцать первый день рождения.

А ещё… Леон не хотел об этом думать, но недавно их общий знакомый рассказывал об одной вечеринке, на которой его, Леона, не было. А Артур и его новая пассия – были. И со слов знакомого Артур не самым лучшим образом отзывался о нём. В это не хотелось верить, но зачем бы врать знакомому? Какой в этом смысл?

Леон так разозлился на друга, что даже не позвонил ему перед отъездом. Это было их негласной традицией – созваниваться и обсуждать предстоящую поездку, если один из них не мог поехать. У второго обязательно находилась важная информация для другого: что обязательно к посещению, где дёшево, но вкусно поесть, куда соваться не стоит. Информация эта собиралась не по форумам, а от тех, кто уже ездил в ту или иную местность. После такого разговора создавалось впечатление, что они едут вдвоём, и было особое удовольствие встретиться потом в любимом баре и обсудить уже прошедшее путешествие.

«Может, надо было поговорить с Артуром? – спросил сам себя Леон и решил. – Вернусь и вытащу его в наш любимый бар…»

Он сделал ещё один глоток, засунул бутылку в потёртый рюкзак и, закинув его за плечи, пошёл по намеченному пути – к зáмку Хютер.

Солнце играло лучами на невысохшей росе. Роса была повсюду: на травинках, паутине, натянутой между былинок, на лепестках полевых цветов. Мир был свежим, словно только что принял утренний душ. Иногда Леон останавливался, трогал травинку и с улыбкой смотрел, как переливчатые капли падают на землю. Роса – слёзы мира. Но слёзы счастья, а не печали.

Вскоре он дошел до небольшой стоянки для автомобилей, от которой до зáмка вела тропинка. Среди ярко-зеленой травы она лежала блёклой бежевой лентой. Леон наступил на неё и почувствовал, как нога провалилась в пыль, словно он шёл по усыпанной мукой дорожке. Хмыкнул, отметив про себя, что кроссовки сегодня придётся чистить.

До замка оставалось около трёхсот метров, уже хорошо были видны детали: стены из грубого, потёртого временем камня. Леон подумал: «Интересно, а сколько рассветов и закатов встречали эти стены? А сколько дождевой влаги впитали в себя за те столетия, что зáмок стоит?». Если умножить на дни и годы, цифра должна быть огромной. Это внушало уважение и осознание величественности строения. Кому-то в голову пришла идея построить здесь зáмок, и он (или его последователи) довёл дело до конца, позволив им, живущим спустя несколько столетий, соприкоснуться с историей.

Узкие бойницы крепости щурились на посетителей, в данном случае на одного Леона, словно осматривая его внутренним взором, стараясь предугадать его намерения. Наверное, эти стены до сих пор помнят скрип кольчуг и тяжёлые шаги стражей. А может и не было ничего такого вовсе? Может здесь жила знать, устраивала балы и приёмы. И в кулуарах зáмка совершались тихие перевороты и заговоры?

Леон только сейчас с разочарованием осознал, что крепость в это время, скорее всего, закрыта. Об этом говорила и пустая стоянка и то, что за всё время он не встретил ни одного автомобиля. И даже просто люди не встречались ему на пути к зáмку. Вероятно, туристическая жизнь начинается позже. То, что она всё же есть, говорил невысокий шатёр справа от замка.

Он подошёл к высоким воротам, потянул на себя массивное кольцо. Ворота остались закрыты, подтверждая догадку мужчины о нерабочем времени.

Массивные дубовые полотнища ворот были перетянуты коварными железными полосами, словно крепкие рёбра, создавая каркас. Леон обратил внимание, что местами железо было новым, но погнутым и состаренным искусственно. Интересно, сколько здесь «настоящего» металла, подумал мужчина.

Леону вдруг показалось, что ворота не просто преграждали вход внутрь, они словно вопрошали каждого подошедшего: «Ты ли тот, чьё имя вписано в свиток у коменданта? Готов ли ты заплатить за вход не золотом, а кровью?»

Он ухмыльнулся этим невесть откуда взявшимся словам.

Чуть правее от ворот на стене был закреплён стенд. Мужчина изучал схематичное строение крепости, запоминал детали. Одна часть плаката была посвящена исторической справке владельцев замка «Хютер». Леон успел прочитать имя самого первого владельца – Бертран де Мальвадес, когда услышал скрип открывающейся двери. От неожиданности он резко обернулся.

– Вы хотите осмотреть Хютер? – нараспев сказал выглянувший из-за ворот мужчина.

Он был невысокого роста. Одет в широкую льняную тунику цвета выбеленного солнцем песка. Длинные рукава сужались к запястью. Поверх рубашки кожаный жилет коричневого цвета, похожий на влажную рыжую землю. Широкие брюки заправлены в высокие сапоги из грубой кожи, но начищенные до блеска. Волосы, слегка прикрывающие уши, перевязаны кожаной полоской, сплетённой в узор, наподобие косички.

– Доброе утро, – ответил Леон охраннику. – А когда начнут пускать туристов? Как можно купить билет?

– Они приедут чуть позже, думаю, не раньше полудня, – страж внимательно посмотрел на солнце.

– Жаль… – разочарованно протянул мужчина.

– Если вы один, то я могу провести вас за стены Хютера, – всё тем же певучим голосом предложил охранник. – Вы ведь не станете безобразничать?

– Клянусь!

– Не давайте клятв, в выполнении которых вы не уверены, – заметил страж, поворачиваясь полубоком и пропуская Леона на территорию крепости.

– Благодарю! – улыбнулся Леон, и в голове его мелькнула вспышкой мысль, что сегодняшнее утро просто волшебное, словно создано для него.

Воздух внутри был иным – он словно пропитался запахом влажного камня, от этого стал прохладнее и тяжелее. Земля выложена колотой брусчаткой, имитируя камень. Сквозь камни просачивалась зелёная трава

Леон осматривал двор.

– Какая здесь толщина стен?

– Около четырёх футов.

Леон продолжал осматривать двор замка и подумал, что в средневековье дворы были скорее функциональными, чем красивыми. Вот кузница, и на широком столе – молот и наковальня, а если приглядеться, то можно увидеть горнило. Недалеко конюшня с развешенными на стенах сёдлами и поводьями. Другая часть двора – «женская». Большой колодец, вёдра вокруг него, приспособления для разделывания рыбы, мяса, всяческие корзины и утварь.

– Наверное, здесь ужасно пахло, – задумчиво сказал он. – Здесь готовят еду, а здесь живёт лошадь…

– И не одна, – заметил охранник.

Леон на несколько мгновений нырнул в прошлое и уловил запах лошадиного пота, дрожжевого теста, увидел багряный отблеск раскалённого металла, женщин с большими корзинами. Услышал плач ребёнка, ржание лошади, позвякивание посуды, громкие разговоры. Двор замка был многослойный, сложный, кипучий и одновременно лишённый суеты.

– А внутрь можно попасть?

– Безусловно, – охранник словно волшебник достал большую связку ключей. – Прошу следовать за мной.

Они зашли в тёмный коридор. Внутри было заметно холоднее, и глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к полумраку. Но провожатого Леона это ни капельки не смутило – он ходил здесь ежедневно и. вероятно, мог обойти весь замок с повязкой на глазах.

Поднимались по узкой винтовой лестнице, высеченной в толще стены. Леон прикасался ладонью к холодной, шершавой поверхности стены и думал о том, что в щелях каменной кладки застряли обрывки древних разговоров, звон монет, музыка и свист стрел.

– Ай! – вскрикнул он.

– Что случилось? – голосом, не сильно изменившимся в интонации, спросил охранник.

– Зацепился локтем за камень.

– Что-то серьёзное?

– Нет, кажется, просто царапина. Просто неожиданно.

– Иногда в стенах делали специальные острые углы, чтобы человек, незнакомый со строем замка, не смог пробраться в него тайно.

– Охранная сигнализация?

– Можно и так сказать…

– Миленько.

Вскоре они вышли на верхнюю галерею крепости. Ветер, которого не было во дворе, обрушился на них. Но воздух был теплее, чем внутри. И дышалось свободнее. Леон зажмурился от дневного света. Осмотрел свой локоть: так и есть большая, но не глубокая царапина, которая практически не кровоточила. По длинной полосе пунктиром выступили капельки крови, словно обозначая путь.

– Почему эта крепость построена далеко от исторического города? – спросил он охранника.

– Жан де Вержи любил уединение…

– Кто это?

– Владелец замка.

– Но ведь внизу написано, что замок построил Бертран де… – Леон запнулся, забыв фамилию.

– Уверяю вас, Бертран де Мальвадес присвоил себе это достижение! – горячо воскликнул охранник.

– Почему же тогда написано другое имя? Почему не исправят?

– Потому что слишком мало сведений, подтверждающих мои слова. Но уверяю, всё именно так.

Леон улыбнулся. Он давно заметил, что смотрители музеев, или, как здесь, целого замка, люди, влюблённые в своё дело. Они могут часами рассказывать о картинах, порой не замечая, что собеседник уже потерял интерес к теме. Лучший способ прекратить монолог – дослушать его до конца, не вставляя комментарии, даже если не согласен. Словно подтверждая это, собеседник принялся рассказывать.

– Жан де Вержи был знатного рода. Он был начитан, умён и являлся прекрасным стратегом. Благодаря этому он выигрывал сражения. Но одновременно с этим у него было большое сердце. Он слишком доверял тем, кто был рядом, и этим пользовались бесчестные люди. У Жана был лучший друг Антонио. Он не был из знати, но так вышло, что их детство прошло бок о бок, и они стали друг другу как братья. Антонио всячески стремился дотянуться до своего друга, он был обучен грамоте и был достаточно умён. Но всё же простоват. Хотя это никогда не мешало их дружбе.

Сторож смотрел вдаль, словно видел на горизонте картину. Чуть помолчав, он продолжил своим мягким певучим голосом.

– Однажды Жан де Вержи отправился в поход. Подразумевалось, что он пробудет в нём не меньше года. Казну он оставил на своего советника – Бертрана. В помощники ему был друг Антонио. Однако Бертран не выдержал испытание деньгами и начал жить с невероятной роскошью, растрачивая казну. Обманными путями он выведывал у Антонио информацию о владельце замка, а тот – наивная душа – рассказывал.

Когда стало известно о возвращении Жана в родной замок, Бертран обставил всё так, как будто не он, а Антонио растратил казну. Он привёл такие доводы, что Жан де Вержи поверил ему, но не своему лучшему другу.

Охранник протяжно вздохнул, провёл рукой по стенам. Леон с любопытством спросил:

– А дальше что? Неужели Жан де Вержи поверил Бертрану, а не своему другу?

– В том-то и дело, что да. Я же говорил ранее, что он был наивен. А Бертран слишком хитёр и не зря выуживал информацию у Антонио. Он привёл такие доводы, что Жан поверил, что лучший друг предал его.

– И?

– И велел казнить.

– Серьёзно?

– Да… В то время, друг мой, действовали другие законы.

– Сурово. А что потом?

– Бертран организовал бунт, и Жан де Вержи был изгнан из своего собственного замка. А Бертран де Мальвадес стал его «основателем», хотя, безусловно, таковым не являлся.

– Как-то всё глупо получилось… – протянул Леон.

– Все великие ошибки случаются по глупости и от того, что люди не хотят слушать друг друга.

– Но ведь они дружили с детства! Неужели это не аргумент?

– Антонио переживал личную драму, он стал закрытым, скупым на слова. За время отсутствия Жана двое его детей умерли от болезни. Бертран использовал это против него.

– А проверить?

Охранник развёл руками.

– Ах, если бы всё было так просто. Но ведь вы знаете – человеку свойственно усложнять. И всё произошло слишком стремительно. Жан был уставшим после похода, Бертран слишком убедительным, Антонио слишком молчаливым.

– Слишком много «слишком».

– Всё так… Впрочем, нам пора. Мне кажется, вы уже окоченели от ветра.

Охранник проводил Леона к выходу, попутно рассказав историю некоторых предметов интерьера. Как они создавались, для чего использовались. Напоследок Леон ещё раз окинул взглядом большой двор замка. Поблагодарил стражника за возможность прогуляться внутри крепости и познавательные истории.

– А куда делся Жан де Вержи? – спросил он напоследок.

Охранник пожал плечами:

– Сгинул… Но это уже никого не интересовало. По одной из версий он утонул в болотах.

– Жаль…

Охранник одарил его грустной улыбкой и открыл створки тяжелых ворот.

Леон возвращался той же дорогой, обдумывая слова сторожа замка. Он только сейчас подумал, что, наверное, было бы уместно оставить ему чаевые. Но ситуация не особо располагала, и никакого намёка со стороны самого мужчины не было. Хм, он даже не спросил, как его

Наверное, он не додумался до этого сразу, потому что рассказ охранника резонировал с утренними мыслями об Артуре. Вот ведь как трагично может закончиться жизнь двух, судя по всему, хороших людей. А всё из-за чего? Из-за чьей-то жадности и нежелания слушать. Глупо…

Леон добрался до города, пообедал и поехал в центр осматривать достопримечательности. Но мыслями всё время возвращался в замок Хютер. Ничто не подарило столь же ярких эмоций, как утренняя прогулка и разговор с охранником. Едва наступил вечер, он вернулся в гостиницу.

– Как прошёл ваш день? – ставя перед ним горячую чашку чая, спросила девушка, накрывавшая стол к завтраку.

– Прекрасно! Лучше, чем ожидалось!

– О! А куда вы ходили? Что понравилось больше всего?

– Утром я побывал в замке Хютер.

– Хютер? – удивилась девушка. – Он ведь закрыт…

– Да, там было закрыто, но охранник впустил меня туда и провёл экскурсию.

– Охранник? Мне кажется, вы путаете, – неуверенно сказала девушка. – Вот уже несколько лет Хютер закрыт для посещения. Одна из башен замка стремительно разрушается и это стало небезопасным. Пока не найдут реставраторов, которые смогли бы восстановить крепость, не нарушая его облика, но и соблюдая безопасность.

– Да? Но охрана же там есть?

Девушка покачала головой.

– Никого там нет. Можете быть уверены. Мой отец занимается этим проектом, поэтому я узнаю первой, если там начнут работы. Мама долгое время работала экскурсоводом в Хютере!

– Хм… А кто построил этот замок? Наверняка, мама вам рассказывала.

– Конечно! Бертран де Мальвадес – основал эту крепость. Правда, прожил там недолго – разорился и был вынужден покинуть эти места.

– А кто такой Жан де Вержи?

Девушка нахмурила лоб, сдвинув брови к переносице.

– Я не знаю, – пожала она плечами.

Лёжа в своём номере, Леон страничка за страничкой открывал информацию про замок Хютер. И везде было написано: закрыт на реставрацию, дата открытия неизвестна.

Он отложил телефон, закрыл глаза и попытался воспроизвести сегодняшнее утро в памяти. Нет, ему не могло это привидеться. Охранник с певучим голосом, винтовая лестница и каменная стена, хранившая тайны.

Мужчина дотронулся до царапины на левом локте и улыбнулся:

– Благодарствую, Жан де Вержи…

Он посмотрел на время: поздно, возможно, Артур уже спит. Но всё же решил набрать друга. На том конце ответили сразу:

– Хей, привет! – радостным голосом Артура по телу Леона разлилось тепло.

– Не спишь?

– Да какой тут спать! Только что вернулся домой, денёк сегодня был просто атас! – Леон улыбался, представляя друга, а Артур продолжал: – Но самое главное: закончился хорошо. Давай рассказывай, как там у тебя?

– Слушай, я забыл позвонить тебе перед отъездом, прости.

– А ты бы и не дозвонился, – хохотнул Артур. – Ты представляешь я утопил телефон, два дня без связи был. В общем, пришлось покупать новый. Но ты же знаешь, я давно хотел поменять эту мыльницу. А фотографии я как раз за неделю до этого скинул в облако.

В этом был весь Артур – не мог долго переживать. В любой ситуации находил положительный момент, повод для шага вперёд, поэтому люди к нему и тянулись.

– Слушай я сегодня был в старом замке. Тебе бы точно понравилось. Он мерил шагами маленький гостиничный номер, жестикулировал и рассказывал Артуру свои приключения. Историю Жана де Вержи решил оставить до личной встречи. А пока он был просто рад тому, что друг снова рядом – на расстоянии телефонного звонка. И дружба – это не склад старых фотографий, это живой огонь, который необходимо постоянно поддерживать тёплыми разговорами и молчаливым участием.

Мой папа – Кот

Смешливая девчушка сидела на обшарпанном диване, укрытом разноцветным покрывалом. С краёв свисала разлохматившаяся бахрома. Местами она была заплетена в косички, а местами отсутствовала вовсе. Покрывало было старенькое, как и сам диван, и дом, в котором он стоял. Помимо девочки, на диване расположилась большая миска вишни и маленькое блюдце для косточек. Девчушка выбирала пальчиками крупные ягодки и отправляла в рот, причмокивая от удовольствия.

В полутора метрах за кухонным столом хлопотала бабушка. Несмотря на пышность форм и кажущуюся неповоротливость, успевала перемешивать варенье, снимать пенку с бульона и чистить картошку. Не забывала поглядывать на внучку, с аппетитом поедавшую бордовые ягоды.

В кухню из двери, ведущей в другую комнату, вошёл Кот. Был он обладателем мускулистого тела и большого самомнения, читавшегося во взгляде жёлтых глаз. Огляделся, поводил усами, дёрнул кончиком хвоста и потёрся о бок дивана.

– Аля, ты бы не трогала Ваську, у тебя пальчики липкие, шерстинки налипнут, а потом в рот потащишь, – сказала бабушка, завидя, что внучка уже потянулась ручками к хвосту-трубе.

– А что потом?

– Шерстинки попадут в животик, и он будет болеть.

– А Васька что, грязный?

– Конечно! Он где только не лазит, всё это на себе тащит.

– А где он лазит?

– По чердаку, в сарае. А там пыльно и мыши.

– А зачем он лазит? Ему молока не хватает? Или он любит пачкаться?

– Да бог его знает! Мышей давненько не ловил, обленился. А бывало по три штуки в день таскал. Сейчас, наверное, пыль собирать лазит.

– А зачем мы его такого грязного в дом пускаем?

– Он умывается лапками и язычком. Для кота достаточно, а вот для человека нет.

– Ой, бабуля, он в меня коготочком вцепился.

– Играть, наверное, хочет. Васька, а ну-ка, брысь! Руки-то у меня заняты, а то прогнала бы поганца. Царапнул, Аля?

– Нет, отпустил. Бабуля, а зачем Васька мои волосы жуёт? Я вот вчера спать легла, а он забрался на подушку и давай их жевать, щекотно так.

– Не знаю, милая, может, они вкусно пахнут? Ты вчера блины со сметаной ела, ручками волосы поправляла, вот поди и осталась сметана на волосах. А коты сметану привечают. Ты гони его в следующий раз.

Девчушка продолжала есть вишню, разбрызгивая сок. Васька запрыгнул на диван, и Аля, пока не видит бабуля, потянулась носом к коту. Тот не заставил долго себя ждать – боднул крепким лбом.

– Ой, бабуля, он бодается как козлик.

– Играть, поди, хочет. Вот ведь проказник! В детстве не наигрался!

– А что, у Васьки тоже было детство? – воскликнула девчушка, распахнув глазёнки.

– А то! Детство у всех было, Алечка.

– А когда оно у него было?

– Когда котёнком был, ты ещё не родилась, милая.

– Ой, так давно… Мне-то уже шесть лет, я большая. А Васька,

– Старенький. Почитай, двенадцатый год ему пошёл. А по нашим годам семьдесят восьмой.

– У-у-у-у… Какой старый! А тебе сколько лет?

– Семьдесят один.

– Васька, значит, старше?

– Старше, да.

– Значит, он умрёт раньше?

– Не знаю, милая. Тут уж как Бог решит.

– А мы Ваську на кладбище похороним?

– Нет, Аля, на кладбище только людей хоронят. В поле похороним.

– Я не хочу в поле! – воскликнула внучка, и в голосе зазвенели слезинки.

– Алечка, не плачь. Васька-то ещё жив-здоров, умирать не собирается.

– Ну ладно, не буду пока, – согласилась девочка. – Васька об ножку мою трётся, такой гладенький, – девочка, несмотря на бабушкины слова, тёрлась плечом, локтем о серый кошачий бок. Васька урчал, а в воздух разлетались шерстинки.

Вскоре коту надоело внимание, он бесшумно спрыгнул на пол, упёрся передними лапами в пол и сладко потянулся.

– Бабуля, а Васька-то какой длиннющий!

– Ещё бы прок от этого был, – проворчала женщина, но Кот её уже не слушал: прошмыгнул мимо развивающейся тюлевой занавески, бросил напоследок короткое «мя» и был таков.

Осматривая двор хозяйским взором, Кот направился в сарай. Обошёл его, заглядывая в каждый угол. Иногда останавливался и недовольно дёргал хвостом, чуть шипел. Подошёл к лестнице, запрыгнул на первую перекладину. Собрался с силами и оттолкнулся, зацепился передними за третью. Опять собрался с силами. Так и до самого верха залез. Не стал долго ходить – по натоптанной дорожке пробрался к стогу сена, той его части, откуда из щелей виден весь двор. Лёг на забытую когда-то хозяевами тужурку и прищурил глаза.

«Ох уж эти люди! Болтают чего сами не знают. Шерстинки ей мои не понравились, в живот попадут… Посмотрел бы я на тебя, кабы ты узнала, что шерстинки эти в себе мою силу несут. А сила эта внучку твою защищает! От чего защищает? Видела бы ты, женщина, от чего, не трепала бы попусту языком. Вы, люди, очень ограниченные. Глядишь на вас, вроде большие и умные. А иной раз такую глупость творите. Вот, зачем ты Алю к соседке повела? Известно же – у ней глаз дурной. Ан-нет, повела, да ещё чаем там напоила с пирогами. А что пироги те с душком, и не подумала. Соседка-змеюка, пуще крысы, а ты к ней дитя ведёшь. И кабы не моя защита, то так и налипло бы на неё всяко разно, а ты потом на „Васькину шерсть“ наговаривала бы. Твоя внучка моей силой насквозь пропитана, оттого и не страшны ей злые люди. И когтём, думаешь, царапаю потому что играть хочу? Ну, наивная! Что само уходить не хочет, то силком сгоняю».

Заслышав во дворе шум, Кот приподнял уши, прислушался. Соседка пришла, не та, что змеища подколодная, а добрая: иной раз рыбки ему подкидывает. Пришла, на здоровье жаловаться. А хозяйка рада пожалеть. Так и хочется крикнуть:

«Да что же ты делаешь, бестолковая! Пока жалеешь, её хворь себе забираешь. Сколько же мне лечить тебя можно? Говоришь, что голова у тебя болит, ноги, а сама это нытьё слушаешь, да ещё и рассказываешь другим, перемалываешь. Говоришь, что большой я, а толку нет. Так будь на моём месте замухрышка-кот, и года с тобой не прожил бы! Жалуешься, что тяжело, когда я на тебе лежу, сгоняешь, а когда совсем худо, то доходит до тебя – хворь я забираю. Да что толку, если сама на рожон лезешь? Так глядишь и дожила бы до ста, ну или сколько там по вашим людским меркам считается долгим. Странные люди, всё измеряют цифрами, а не смыслом… Нам их не понять. А уж им нас и подавно!»

Кот почесал лапой за ухом, зевнул, продолжив размышления:

«А какую чушь, женщина, ты ляпнула про волосы! Ну кто бы до такого ещё додумался: сметану я с волос жевать буду, ага. Не помнишь уже, как от мамки меня забирала? Как плакал я ночами, ища её сосок, привычно придавливая лапами шерсть вокруг него. А не было ни соска, ни молока, только очень хотелось. Сейчас всё, что вкусно пахнет мне о ней напоминает. А дети – пуще всего. И не потому, что сметану едят, а потому, как не пропала в них та любовь чистая, которая только в детстве бывает. Когда любят без оглядки. О своей мамке вспоминаю я, когда урчу в детских волосах. И не смекнула, ты, женщина, что в твои седые волосы не полез я ни разу. Потому как, что с них толку, в них жизни меньше, а любви и подавно…» – Кот улыбнулся лукавой улыбкой, вспоминая мать и её хвост, который котёнком любил прикусывать. – Вот, кстати, о жизни. Вернее, о смерти. С чего это ты взяла, что я позволю хоронить себя в поле? Вот ещё!

Не любим мы, коты, когда неживое рядом с живым, а в поле жизнь кипит, какой ты и не видывала.

Мы свой переход загодя чуем, готовиться начинаем. Как готовиться? Главное – преемника после себя оставить. Повезёт, так нашей же породы хозяин в доме останется. А нет, так Домовой приглядит. Ну, в крайнем случае – пёс, хотя с него какой прок, ежели на цепи сидит?»

Вот когда преемника достойного нашли, тогда уж и уходим. Не надейся хоронить меня, женщина. Я себе местечко давно заприметил. Возле оврага кусточки растут неприглядные, собаки там не лазают, мыши не жалуют. Ходил туда, подготовил. Скоро, совсем скоро, уйду, лягу там, замедлюсь, сам не замечу, как засну. Не переживай, первое время пригляжу за домом. Уверюсь, что всё правильно и уйду дальше. И Алечка твоя не заметит перехода. Почему? А вот не скажу, придёт время – узнаешь… Недолго ждать-то осталось…»

Ворча и бормоча, Кот задремал. А как щёлкнуло внутри – пора – встрепенулся, будто мышь заслышал. Спустился по ступеням, осматривая владения, пошёл за ворота…

* * *

– Бабуля, бабуля, гляди какой котёночек!

– Где?

– Да вон же, под лавкой, – Аля подбежала к обшарпанной скамье, что у калитки. – Кис-кис-кис, иди ко мне.

Котёнок прижался к земле и украдкой посмотрел на дерево. Большой серый кот, сидящий неприметно на ветке, моргнул, приободряя. Малыш несмело сделал шаг к девочке.

– Бабуля, он меня не боится! Смотри, сам ко мне пошёл! Милый какой…

– Милый, конечно. Но, наверное, у него и хозяева есть, – женщина огляделась, надеясь найти кошку или того, кто ищет хвостатого. Но улица была пустой.

– Бабуля, это мой котёнок! Он ко мне пришёл, смотри, я его на ручках держу, а он мурлычет. Он меня совсем не боится, хотя кроха.

– Аля… – начала было бабуля,

– Нет, Васька умный, он всё поймёт! – серый кот довольно мявкнул на дереве.

– Неси тогда в дом своего котёнка. Назовёшь-то как?

– Лопушок. Он, видишь, какой лопоухий и лапушка.

– Вижу… Как уж не лапушка… Все они такие, покуда маленькие. Эх, не было забот.

Как Аля сказала, так и вышло – Лопушок пришёл в дом, будто всегда здесь жил. Васька по-отечески наставлял малыша: то тумака даст, то вылижет, то приобнимет, то прикусит. Лопушок всё ходит за ним неотступно, как телок за мамкой.

А как жаркий июль наступил, так Васька стал чаще в Алиных волосах засыпать, пожуёт, помнёт и задремлет. И Лопушок – Алин любимец – в сторону отступил, к бабке на ночь перебирается.

Жарким июльским утром, ткнулся Васька холодным носом в Алину щёку, потёрся о хозяйскую ногу, обменялся многозначительным взглядом с Лопушком и проскользнул за ворота…

* * *

Четыре года назад, чуть дальше, чем середина июля, мой папа ушёл из дома.

Ушёл, чтобы больше в него не вернуться.

И все эти годы меня не покидает ощущение, что он сделал это намеренно. Не желая, чтобы в доме, где кипит жизнь, находилось уже неживое тело.

У нас всё хорошо, Пап.

Как рабыня Изаура Клавдию Андреевну подставила

– Я вот не понимаю… Разве можно быть такой безалаберной? – поджав губы и глядя на коллег, вопрошала Клавдия Андреевна. – Как можно выносить мусор один раз в неделю? Это же смрад, бактерии. Решительно не понимаю…

Коллеги молча закивали причёсками и уткнулись в отчёты. Вступать в спор с Клавдией Андреевной всё равно, что ложкой воду из реки черпать – бессмысленно. Если уж она кого и назвала безалаберным, то от своего не отступит. На сей раз объектом осуждения стала Анечка – новый секретарь шефа.

Аня – дамочка двадцати шести лет от роду, смотрела на мир удивлённо, словно она Дюймовочка и до этого времени жила в середине прекрасной розы. Но неожиданно сорвалась и свалилась прямиком в навозную кучу. Чем-то она напоминала Лилу из «Пятого элемента», и Семён – охранник на проходной – каждое утро ждал, что она достанет пропуск и скажет: «Мультипаспорт…» Семён представлял себя Корбаном Далласом и даже ростом становился чуть выше, и лысина его уже не смущала, а радовала, «потому что как у Брюса».

Анечка забегала в кабинет за три минуты до начала рабочего дня, суетливо включала компьютер, бежала к кулеру и частенько кидала пакетик чая обратной стороной, «заваривая» бумажку. Останавливалась возле зеркала и обнаруживала, что накрасила только один глаз. А однажды, со смехом, рассказала, как пыталась оплатить проезд картой «Пятёрочки».

Не от мира сего Аня была ровно час. Монотонность и рутина отдела статистики гармонизировали чакры, ментальное тело и биополя. В общем, успокаивали Анины нервы. Она включалась в работу, которую делала чётко, быстро и строго по инструкции. На случайные ошибки реагировала взглядом Лилу, означавшим «Большой БАДА БУМ», и ей всё прощали. Потому что на самом деле Анечка была девушкой приятной, милой, незлобивой.

А утренняя рассеянность объяснялась тем, что она одна растит трёхлетнего сына, и ей огромных трудов стоит собрать его утром в детский сад, выслушать монолог нытика-страдальца, пронести подмышкой до сада и сдать воспитателю. А потом четыре остановки ехать в битком набитом троллейбусе и, вывалившись на нужной остановке, успеть вытащить сумочку, покуда двери не закрылись. Ночами она подрабатывала на фрилансе, дабы увеличить семейный бюджет. Вот такая была Анечка – родом с другой планеты, хрупкая и нежная. Но если приказ подписан, то беспрекословно пойдёт спасать мир.

Клавдия Андреевна была её противоположностью. Как бы случайно, она оказалась вдвое старше, ответственней и пунктуальней. Ей никто не давал её пятидесяти двух, щедро отсыпая все шестьдесят. Её чакры работали согласованно, и ничто не выводило её биополе из равновесия. Жизнь, день за днём, строго по заведённому порядку, мысли и документы – на своих местах.

Она уже и забыла, что когда-то и ей было меньше тридцати, и она опаздывала на работу, потому что ходила в кино с ухажёром, пытаясь устроить личное счастье и найти сыну, которого воспитывала одна, отца. Но то ли чакры недостаточно светили, то ли звёзды заплутали и не сошлись. Годам к тридцати пяти Клавдия решила, что не создана для семейного счастья и сможет выполнить своё предназначение, отдавая себя работе. Сын к тому моменту подрос, в школу ходил самостоятельно, научился разогревать обед. И Клавдия, ставшая уже Андреевной, всецело отдалась работе, взяв на себя ещё и общественную нагрузку.

Вместе со скрупулёзным подходом к своим обязанностям, внутри Клавдии зарождалась Тётка. Та тётка, которая между субботником и парикмахерской выберет первое. Та тётка, которая гладит постельное бельё дважды: после сушки и перед тем, как застелить постель. Тётка, свято уверившаяся, что рукава «летучая мышь» не выходят из моды вот уже тридцать лет. Тётка, выключающая свет на кухне только после того, как на дне раковины будет отражаться потолок.

Клавдии Андреевне казалось, что молодёжь тратит время попусту, шатаясь по кафе и паркам, что неплохо бы возродить традицию военной службы в четверть века и вернуть институты благородных девиц с обязательным курсом домоводства. В общем, у неё были вполне конкретные и весьма решительные меры молодёжной реформы.

И счастье страны, что к власти женщина так и не дорвалась, а ограничилась должностью старшего специалиста территориальной службы Росстата. Но в стенах родного учреждения Клавдия Андреевна не стеснялась радикальных суждений, и тем более осуждений. А осуждала она чаще всего нерадивую молодёжь, прожигающую жизнь не во благо общества, а во имя собственного удовольствия.

Приводить доводы – бесполезно. Клавдия Андреевна, махнув рукавом «летучая мышь», в ответ выдавала двадцать аргументированных пунктов.

Последние две недели объектом перевоспитания стала Анечка, свалившаяся в Росстат как Лилу в такси Корбана и внесшая разнообразие в скучную статистическую бытность.

– Анна, вам следует быть строже с сыном. Он садится вам на шею. Мой Андрюша в его возрасте уже сам зашнуровывал ботинки.

– Анна, вам не помешает вставать на час раньше, тогда и в пробках стоять не придётся. Да, я встаю в пять утра, успеваю сварить кашу и яйцо всмятку. Что? Каши быстрого приготовления – зло. Не советовала бы кормить ими ребёнка.

– На мой взгляд, белый пуховик в наше время – верх безрассудства:

– Если жить по чёткому распорядку, то можно успевать всё. Жить как бог на душу положит – верх легкомыслия!

Любила, очень любила Клавдия Андреевна учить жизни нерадивую молодёжь.

А в тот морозный понедельник случилось неслыханное: Клавдия Андреевна проспала! Впервые с тех пор, как оставила попытки найти сыну отца. Виной тому «Рабыня Изаура», которую так не вовремя решили повторить по ТВ. Клавдия Андреевна полночи сопереживала несчастной Изауре и на чём свет стоит, кляла сеньора Леонсио. Оставшуюся часть ночи ей снился командор Орасиу и Жануария.

Вскочив за двадцать минут до предполагаемого выхода из квартиры, женщина заметалась по квартире, ругая Бразилию и крепостное право. Надев на пороге шапку из ангоры, вспомнила (будь проклято рабство), что забыла пакет с мусором. А это был священный ритуал. Действие, которое ни в коем случае нельзя пропустить. Ибо от маленького одноразового пакета (Клавдия Андреевна не признавала мешки для мусора, считая их рассадником порока), необходимо было избавиться утром. Чтобы, вернувшись после тяжёлого трудового дня, возрадоваться чистоте и восхвалить себя – чистоплотную.

Негромко ругнувшись в адрес бразильского кинематографа и возликовав, что обувь она ещё не надела, Клавдия Андреевна пробежала на кухню, наклонившись, схватила пакет и коротким спринтерским забегом взяла курс к мусорным бакам, дальше на остановку и в родной территориальный Росстат.

Люди, уловив в исходящих от Клавдии Андреевны флюидах важность статистической отчётности, без которой мы не знали бы, как хорошо работаем, расступались, освобождая дорожку, посыпанную песком. Женщина одаривала их благодарным кивком и уверенно мчалась на конечную остановку, дабы успеть занять место: ведь ехать почти полчаса.

Наконец, она устроилась у окна и, взглянув на часы, улыбнулась – успевает!

Кондуктор, интересный мужчина лет пятидесяти, смотрел на неё изумлённо. Конечно, он привык видеть одних и тех же людей на маршруте, а она – новое лицо. Причём не абы какое лицо, а отдавшее жизнь статистике – науке, которая приблизительности не терпит! Хотя откуда ему это знать? Видно, хорошо разбирается в людях, раз разглядел сразу. Надо будет ещё поездить этим рейсом…

В автобус зашла мамаша с ребёнком, ну точно их Анечка-большой-бада-бум. Малыш, минуту смотревший на Клавдию Андреевну, вдруг громко зарыдал. Возможно, они часто ездили на этом автобусе и сидели на этом месте, но сегодня смотреть в окно не получится. И виной тому не только Клавдия, а ещё и мороз, сделавший окна матовыми.

Автобус довёз женщину до нужной остановки за пять минут до начала рабочего дня. Клавдия Андреевна выскочила из транспорта и устремилась к дверям. Семён, заменяющий Корбана Далласа, подтянулся и втянул живот. Женщина и его одарила кивком.

Впервые она зашла в кабинет позже всех. Шесть пар глаз уставились на неё в изумлении: неужели это возможно.

Анечка, наливавшая сливки в кофе, ожидаемо промахнулась и вылила содержимое на стол.

Клавдия Андреевна, расправив плечи, походкой от бедра прошествовала к своему столу, положила сумочку на кресло и гордо повернулась к коллегам.

Да, она тоже опаздывает! Заслужила это право, между прочим! Ибо никто из присутствующих не считал статистическую отчётность на счётах. Калькуляторами избалованная молодёжь!

– Клавдия Андреевна… – пропищала Анечка. – Какая интересная у вас брошка…

– Брошка? – нахмурила женщина лоб под шапкой из ангоры. И в три шага подошла к зеркалу.

Серую, тёплую шапку из мягкой шерсти ангоры украшала… тёрка для овощей. Её родная тёрка с оранжевой пластиковой ручкой, треснувшей посередине. Своими мелкими зубьями она зацепилась за мягкую шерсть и проехала с хозяйкой от конечной до Росстата.

Как в замедленной съёмке, Клавдия Андреевна увидела себя, наклоняющуюся за пакетиком с мусором, неловко покачнувшуюся из-за непривычной суетливости. И, видимо, в этот самый момент кухонный инвентарь, имевший законное место на гвоздике возле раковины, решил выразить хозяйке благодарность за то, что вот уже десяток лет она не покупает другую тёрку. Обнял её всеми доступными для выражения любви средствами, а обратно отцепиться уже не смог…

Клавдия Андреевна хотела было что-то сказать о безалаберной молодёжи, но ни одно слово не пришло на ум. Тогда она сняла шапку, водрузила её на стол и, улыбнувшись, сказала:

– Ах, такая ночь была, что чуть было на работу не опоздала!

Должна же в женщине быть хоть какая-то загадка? Вот пусть гадают теперь, что привело её ночью на кухню. И на свою ли кухню привело. И почему вдруг в шапке?

А она пока покрасит губы розовой помадой и вспомнит усатого командора Орасиу… Ах, что за мужчина! Чем-то похож на того кондуктора из автобуса…

Завещание

Девушка сидела у самого окна кафе, ограждённая от шумного мира тонкой пеленой дождя на стекле. Официант несколько раз проходил мимо, желая спросить, нужно ли ей что-то ещё, но, глядя на неё, угадывал внутренним чутьём: сейчас ей требуется только одно – побыть наедине с собой.

На улице дождливо и серо, а перед ней большая прозрачная чашка облепихового чая – словно солнышко в миниатюре. Тонкой, извивающейся струйкой от чашки поднимается пар. Периодически девушка греет о чашку руки, смотрит на овальные ягоды облепихи, плавающие на поверхности, и чему-то улыбается. Она достала из сумочки шкатулку. Простую, фанерную, без узоров. Подержала её в руках, достала сложенные пополам листы и погрузилась в чтение.

Официант подумал, что читает она что-то приятное, потому что с её лица не сходила улыбка. Так улыбаются, когда читают послание от близкого человека. Официант невольно улыбнулся тоже. А ещё его удивило, что письмо было бумажное, написанное от руки на простых тетрадных листочках в клеточку. Кажется, ни разу он не видел, чтобы читали письма. Даже бумажные книги были редкостью – большинство предпочитает смартфон.

Он отошёл принять заказ у большой компании, которая недавно вошла с дождливой улицы и шумно села за столик во второй части кафе. Когда он подошёл к барной стойке и посмотрел на столик, где десять минут назад сидела девушка, то её уже там не было. Но осталась шкатулка. Он посмотрел по сторонам, ища посетительницу.

– А где девушка? – указав подбородком на столик, спросил он у администратора.

– Рассчиталась и ушла, – ответила та, не отрывая головы от экрана телефона: нужно срочно заказать бытовую химию.

– Точно? Может в туалете?

– Нет, я видела, как она выходит на улицу. А что? Понравилась? – ухмыльнулась администратор и пробормотала: – Ещё пару упаковок салфеток, наверное, надо…

Официант ничего не ответил. Быстро подошёл к столу, протёр его и забрал шкатулку. Пальцы коснулись шершавой поверхности. Он надеялся, что она

Но девушка так и не вернулась.

Сдав смену, официант смотрел на шкатулку, которая переместилась на дно его рюкзака. Он переоделся, сел на стул и крутил вещицу в руках. Нерешительно, словно подглядывая за кем-то, открыл лёгкую крышку. Сложенный в несколько раз листок убрал и достал содержимое шкатулки. Странное что-то… Совсем не то, что он ожидал увидеть. Билет, судя по всему, на какое-то мероприятие. Косточка авокадо. Потёртая перчатка для фитнеса. Карта Таро, если он конечно правильно помнит название. И бирдекель – подставка под пивной стакан. Официант пожал плечами и раскрыл листочки…

«Привет. Ты не ожидал меня сегодня «встретить», но ты же знаешь: я готовлюсь к встречам заранее. Эта не исключение, и даже сказала бы, что это одна из самых важных встреч за последний год, и готовилась я к ней дольше, чем к другим. Возможно, весь этот год и готовилась. Я не хочу долго говорить, знаю, что тебя утомляют пространные беседы. Но сегодня тебе придется меня «выслушать», хотя бы потому что мне важно всё это тебе сказать. И потому что ты никогда не узнаешь то, о чём здесь написано.

Итак, некогда любимый мной человек, я составила завещание. Да, ты не ослышался. Я хочу оставить тебе всё то, что когда-то было для меня столь ценным и важным. А ведь это самое главное в наследстве, правда? Итак, пусть тебя не удивляет, но я оставляю за тобой право распоряжаться:

1. Билетом на концерт

Я завещаю тебе билет на концерт. Концерт, на котором мы познакомились. Концерт, на который ты пришел случайно, за компанию, потому что вдруг появился лишний билет. Музыкальное представление, которого я ждала полгода, которым жила и мысленно проиграла в своей голове множество раз.

Для тебя это был просто «убить время», для меня – «прожить жизнь».

Саундтреки в исполнении легендарного симфонического оркестра «Diving» под руководством Карло Позалотти.

Даже сейчас помню свои ощущения в тот день. Я вошла в большой зал, пахнущий деревом, лаком и предвкушением. Помню прикосновения бархата, которым было обито кресло, к моим голым рукам. Постепенно гаснет свет во всём зале. Шёпот становится не только слышим, он становится осязаем. Кажется, его можно потрогать руками, хотя слова не различимы. Одна за другой зажигаются искусственные свечи. Но их так мало, буквально точечные вкрапления звёзд на чёрном небосклоне. И они почти не освещают зал, они просто дают ощущение… бездны. Зал замирает в предвкушении и взрывается аплодисментами, едва свет выхватывает из темноты дирижёра и музыкантов. Дирижёр напоминает жреца, приготовившегося к таинству.

Последние покашливания с соседнего ряда, финальный звук настраивающейся скрипки, тишина…и взмах дирижерской палочки.

Я нырнула в музыку с головой.

Струнные – это ветер в моих волосах. Лёгкий, прохладный, апрельский. Это моя беззаботность. Клавишные – позволяют моей фантазии унести меня из этого зала в райские сады с диковинными птицами. Где журчат ручьи – флейта и кларнет. Где яркие вспышки медных ударных похожи на триумфальные всполохи грозы. И вот я вновь возвращаюсь в реальность под хрупкую и плачущую мелодию скрипок.

Ты был в дурацкой белой футболке с конём и в джинсах. Спустя две недели эта футболка стала моей любимой, а в тот момент я смотрела на тебя и думала, что прийти в большой концертный зал, на выступление «Diving» в футболке с парнокопытным – это верх безразличия к музыке. Наверное, я слишком долго смотрела на тебя, потому что в какой-то момент ты подошёл и спросил, не виделись ли мы раньше.

Глупее не придумать начала, правда?

Через несколько встреч ты по-доброму смеялся надо мной, когда я высказала тебе всё, что думаю об этой фривольной футболке. Но ты согласился, что я в сверкающем вечернем платье произвела на тебя ошеломляющий эффект. Я парировала: «Музыку, если она настоящая, можно слушать только в таком наряде. И никак не в футболке с конём».

2. Косточка авокадо

Да, я сохранила её. И ты, конечно, вправе насмехаться над моей сентиментальностью. Но эта косточка слишком символична для меня, она свидетельствует мою дерзость.

Для меня, «домашней девочки», остаться ночевать у мужчины – это как для некоторых открыть глаза стоя на крыше многоэтажки. В тот день я рискнула. Без подготовки, без страховки, без красивого белья на мне. Мне до сих пор немножечко неудобно перед самой собой от того, что лифчик и трусики были разного цвета. Понимаю, что ты это даже не заметил, но я-то это знала!

Я сейчас задаю себе вопрос: зная финал наперёд, изменила бы я своё решение тогда? И отвечаю сама себе: нет, не изменила бы. Но надела бы другое бельё.

«А при чём здесь косточка авокадо? – спросишь ты. – Где связь между цветом нижнего белья и маслянистым фруктом?»

Помнишь то утро в твоей квартире? Самое первое и самое важное. Потом будет много похожих, но такое было одно. Ты готовил для нас завтрак, не позволив мне встать с постели. С дивана, ставшего свидетелем нашей страсти, я наблюдала за тобой.

Ты был в тёмно-синих шортах. Коротких, словно набедренная повязка. Ты стоял ко мне спиной и был похож на охотника, с копьём у побеждённой добычи. Я разглядывала твою мускулистую спину, отмечала еле заметное движение мышцы под лопаткой, когда ты намазывал мягкий сыр на тост. Видела, как солнце робко заглядывает в окно и подсвечивает каждую линию на твоём теле. Мне казалось, что я даже вижу золотистые волоски на пояснице.

Ты обернулся, подмигнул мне и спросил:

– Авокадо очень полезное, хоть и калорийное. Добавить в бутерброд?

Я кивнула. Что бы ты не спросил в тот момент, я бы всё равно кивнула. Даже если бы ты предложил, взявшись за руки, прыгнуть из окна. Или сунуть мокрую голову в морозилку и посмотреть, прилипнут ли волосы. Это утро. Моя смелость. Ты в тёмно-синих шортах. Наша страсть. И авокадо.

Не знаю, почему оно так запомнилось мне. И ворошить это смысла нет. Так же, как и не было смысла в тот момент, когда ты ушёл в душ, спрятать гладкую косточку в сумочку. Теперь ты понимаешь, что она значила для меня? То, что ты никогда не сможешь у меня забрать: наш первый завтрак и мою дерзость.

3. Потёртая перчатка для фитнеса.

Я представляю, как ты смеёшься, когда достаёшь её из шкатулки. Твоя старая спортивная перчатка. Некогда сочного цвета, сейчас она стала серо-землистая. Наверное, от того, что она впитывала пот с твоих ладоней и мел. Возможно,

Я играю липучкой на запястье – то застегивая, то растягивая перчатку. Я представляю, с каким агрессивным хрустом они когда-то разделялись на две половины. Сейчас они покрыты пушком из мелких ниток и зацепок. Они не хрустят, а скорее тихо шипят. Если бы не я, то эта перчатка давно гнила бы на свалке. Но помнишь ли как ты мне её подарил? Конечно, в шутку. Ну а кто же дарит потёртую спортивную перчатку всерьёз?

Ты искал что-то в спортивной сумке, а нашёл её. Радостно воскликнул, засмеялся. Ты потерял её несколько месяцев назад, и, конечно же, успел купить новую пару, когда вдруг обнаружилась эта.

– Держи, малышка! – ты бросил перчатку мне. – Надо же с чего-то начинать занятия спортом. Почему бы не с экипировки?

Я засмеялась, что именно из-за отсутствия перчаток я и не хожу в спортзал. Натянула её на свои тонкие пальцы и, растопырив, показала тебе:

– Идёт?

– Безумно красиво! Будешь королевой качалки!

Ты принялся дальше искать что-то в своей сумке, бормоча вечное мужское: «я точно помню, что положил это сюда…», а я разглядывала перчатку и она стала для меня свидетелем постоянства. Манифестом упорства. То, с какой завидной регулярностью ты посещал спортзал было для меня необъяснимо. Я не понимала, что может притягивать в железе. Но я видела результат твоего упорства. Твоё красивое тело и твоя уверенность в себе. Это не просто кусок комбинированной материи. Это твоя вторая кожа, дорожная карта твоих тренировок, протокол, в котором зафиксированы все поднятые тобой тонны, выигранные битвы с собственным «не могу».

И я возвращаю её, оставляя самый важный дар себе.

4. Верховная жрица

Ты не поверишь, но на что только не идёт влюблённая женщина. Причём, неважно, взаимны ли чувства или, это безответная любовь. Женщина в любви хочет отдавать больше, чем брать. Женщина в любви самоотверженна, бесстрашна и податлива. А ещё она любопытна и тревожна. Хотя, к любви, возможно, это не имеет никакого отношения.

Я попала сюда случайно, так же, как и ты «за компанию» пошёл на тот концерт. Но я не надевала самое нарядное платье, всё было заурядно: джинсы, худи, хвостик на затылке.

Она раскладывала пасьянс виртуозно. Тасовала нежно и уверенно. Вот она делает из волну, но карты не хлопают друг о друга, а перешёптываются, словно артисты за кулисами. Одним ровным движением – точечный удар о край стола – выравнивает их в одну ровную колоду, без единого торчащего уголка.

Мне кажется, что она не выкладывает карты на стол, она приглашает их поучаствовать в беседе. И карты говорят. А мы завороженно слушаем секреты, которые они нам раскрывают.

Взгляд гадалки скользит от карты к карте, складывая историю жизней. Историю, которая пишется прямо сейчас нами.

– Соперница, – сказала она ровным голосом и показала пальцем на Верховную жрицу.

И мне вдруг стало всё понятно. И твоё «Я очень устал на работе», и сквозняки, которые «вдруг» появились между нами, и дежурные поцелуи, пустой взгляд и, перевёрнутый экраном вниз, телефон. И чужое имя, которым ты назвал меня, и смутившись объяснил, что это коллега, с которой сидишь в одном кабинете.

Гадалка что-то говорила ещё, про вероятность событий, что расклад может меняться от наших решений и действий, он не статичен. Но я услышала главное. То, ради чего, как оказалось, я пришла сюда.

Наверное, ты опять смеёшься сейчас над моей наивностью: поверила Таро. Признаюсь, и я пыталась убедить себя: «Ха! Неужели нарисованная Верховная жрица способна вершить судьбы реальных людей?»

Тысячи голосов внутри меня говорили, что Жрица права. Только она не распоряжается нашей жизнью, не принимает решения за нас. Она безмолвно говорит, а право действия (или бездействия) всегда за человеком.

Мне не потребовалось много времени, чтобы убедиться в словах Верховной жрицы.

Помнишь тот вечер, после твоих удачных переговоров? Я предложила отметить это событие в ресторане. Была готова к, ставшему привычным, отказу. Но на удивление ты согласился. В тот момент мне показалось, что я возрождаюсь. Словно внутри меня ожил светлячок и начал слабо освещать тьму. Это ведь тоже наш выбор: замечать тьму внутри или капельку света. Я всегда выбираю свет.

Ты был таким «как раньше»: весёлым, внимательным, нежным. Твой телефон лежал экраном вверх. Я была счастлива.

Мы поехали к тебе, ты снял пиджак, рубашку, сказал, что тебе нужно в душ и скрылся за дверью ванной, оставив меня в приятном нетерпении. Я повесила пиджак в шкаф, подняла упавшую на пол рубашку и увидела послание Верховной жрицы.

Яркое и безжалостное. Перламутрово-розовое, дерзкое и страстное. След губной помады. Не просто штрих, а именно отпечаток губ. В старших классах школы мы с подругами дарили друг другу открытки, оставляя на них такие отпечатки. И след на твоей рубашке не был ошибкой, не был случайностью. Он был нарочито правильным.

Я провела пальцем по следу и одёрнула руку, словно обожглась. Это секундное прикосновение рассказало мне каким бывает предательство.

Не удивляйся этому странному «наследству». Теперь ты знаешь, что это не просто карта Таро, это дар. Ты волен делать с ней всё, что угодно. Она – свидетель моего взросления, и я без сожаления завещаю его тебе – моему учителю.

5. Бирдекель с изображением авокадо

И последнее, что я хочу тебе отдать – картонный кружок для пивного стакана.

Узнаешь ли ты когда-нибудь, что значил для меня тот вечер? Думаю, нет. А даже если узнаешь, то равнодушно пожмёшь плечами, словно спрашивая: «И что?»

Я пригласила тебя в бар, и ты, конечно, удивился. Но здесь была своя логика: в баре темно, я могу нанести на скулы капельки блеска, и никто не узнает, что на самом деле сверкает на моих щеках. В баре шумно, и нет необходимости говорить много слов: ты их всё равно не услышишь, а я уже достаточно много выслушала монологов внутри себя.

Знал бы ты, как дрожат мои руки! Я спрятала их под стол, боясь, что ты заметишь моё волнение. Я почти не притронулась к своему коктейлю, изредка подаваясь вперёд и просто потягивая его из трубочки. Наконец я, мысленно зажмурившись, сказала тебе всё. Это было сложно только в самом начале и оказалось намного короче, чем звучало у меня в голове. Словно я выучила поэму, а рассказала четверостишье.

Ты молча выслушал, если, конечно, расслышал хотя бы половину сказанного мной – музыка делала своё дело. Ты смотрел в

И знаешь, что самое обидное было тогда? Не произнесённое тобой: «А давай попробуем начать с начала?» То, что для меня было таким важным, значимым, то к чему я готовилась, подбирая слова, для тебя оказалось будничным.

Ты ушёл, а я чувствовала, как стекают горячие блёстки по моим щекам, как смешиваются с болью и капают в стакан с коктейлем. Коктейль со вкусом горечи, посыпанный золотом.

Это был жёсткий, но нужный урок – не всё, что важно одному, имеет значение для другого. Даже если этот другой делит с тобой постель, обнимает и пишет в мессенджере «Как дела?».

Ты ушёл, я вытащила из-под твоего стакана бирдекель. На нём было нарисовано авокадо. И я вспомнила тот самый первый завтрак в твоей квартире. Как это было символично в это мгновение.

А знаешь что? Ты этого тоже никогда не узнаешь, но на мне в тот вечер было самое красивое бельё, которое у меня есть. Кружевное, тёмно-синего цвета. Я безумно нравилась сама себе в нём. Почему-то эта мысль греет меня и заставляет улыбнуться.

«Авокадо – это полезно», – сказал ты, и только спустя какое-то время, когда боль утихла, я поняла, что всё это было полезно для меня. Абсолютно всё: от авокадо на завтрак до блёсток в стакане.

Вот такое я оставляю тебе наследство, мой некогда дорогой человек. Да, его не пустить с молотка, не заложить в ломбард. Оно свидетельство моего взросления. Я чувствую себя вредной старушкой, хихикающей над родственниками, ждущими квартиры в центре города, а получившими алюминиевые ложки. Я знаю, что ты будешь удивлён, мысленно покрутишь пальцем у виска и скажешь, что вся эта чепуха вполне в моём духе.

Знаешь, а мне всё равно. Потому что ты никогда не увидишь этого наследства. Оно стало настолько неважным для меня, что я без сожаления оставляю его в том кафе, где мы однажды пили облепиховый чай со смородиновым пирогом. Меня не интересует его судьба. Потому что самое главное у меня теперь никому не забрать: смелость быть собой, способность видеть за каждым событием уроки. И бельё. Красивое бельё, которое я теперь ношу всегда.

Молодой человек дочитал письмо, сложил его по линиям сгиба и убрал в шкатулку. Долго сидел так, со шкатулкой в руках, о чём-то думая.

– Ты чего ещё здесь? – заглянула в комнату для персонала администратор. – Решил остаться ночевать, чтобы утром не приходить?

Официант встал.

– Ты никогда не думала, что мы видим перед собой человека? И нам кажется, что он обычный, как и мы все. А на самом деле внутри него Космос. И каждая его клеточка – одна из миллиарда звёзд космического пространства.

– Ты о чём? – женщина сдвинула брови к переносице.

– Да так… Получил неожиданное наследство.

Он быстро вышел, по пути засунув шкатулку в рюкзак.

Чужой любимый

Зелёная поляна для кемпинга совсем недавно приняла новых гостей: компанию из трёх пар молодых мужчин и женщин. Как водится, первые несколько часов прошли в суете: поставить палатки, накрыть стол, искупаться в озере, пока светит солнце. Но как же суета отдыха отличается от будничной спешки! Всё те же минуты и часы, но время течёт неспешно и сладко, как мёд. Звенит смех, распределяются роли, друзья подшучивают друг над другом. Летняя суббота создана для того, чтобы проводить её на природе, наполнить душу новыми впечатлениями, напитаться отдыхом.

Наконец, первая партия шашлыка была готова. Компания, которая уже успела разбрестись, собралась за столом.

– Ребят, вы такие молодцы, что приехали! – рыжеволосая женщина улыбнулась паре, сидящей напротив неё. – Вадим, шашлык из сёмги у тебя получается лучше всех. Сколько раз пробовали: то пережаренный, то разваливается.

– За этим успехом годы практики, бессонные ночи и тысячи испорченных рыбин, – ответил тот, кого назвали Вадимом.

– Яна, когда лень будет готовить, отправляешь Вадима жарить шашлык.

– Когда мне лень готовить, я заказываю доставку, – улыбнулась Яна.

– Она практичная до противности, – пояснил Вадим. – Нет, чтобы пристать к любимому мужчине, который за один жаркий поцелуй приготовит шикарную рыбу. Нет, она закажет доставку.

– Я ещё не привыкла к этой опции, – засмеялась Яна и поцеловала мужчину.

Разговор тёк весело и лениво одновременно. Вспоминались прошлые вылазки на природу, планировались следующие. В кармане Яны завибрировал телефон. Это могли быть клиенты, поэтому она старалась отвечать всегда, даже в выходные.

На экране высветился номер. Яна побледнела. Номер никак не был записан, но она знала, кому он принадлежит. Так же как и знала, что он никогда не позвонит. Не должен. Он обещал.

Яна быстро встала из-за стола, отошла в сторону и только тогда нажала на зелёную трубку:

– Алло…

– Здравствуйте, Яна, – тихий женский голос.

Яна молчала, только телефон в руках слегка подрагивал.

– Кто это?

– Это Людмила. Вы знаете…

Яна много раз представляла этот разговор. Но в её мыслях голос собеседницы звучал громко, с наездом, как того требует ситуация. Но интонации голоса звонящей ей женщины были совсем другие. Словно извиняющиеся или просящие.

– Мне, кажется, вы ошиблись… – наконец выдавила из себя.

– Яна, подождите, не кладите трубку, – поспешно сказала собеседница. – Вы знаете, кто я. Я знаю, кто вы.

– Что вам надо?

– Андрей в беде… – выдохнула Людмила.

– Что случилось? – голос Яны дрогнул, выдав волнение.

– Попал в аварию. Его подрезали, и он улетел с дороги.

– Он жив? – прошептала Яна.

– Да, но он в коме.

– Господи…

– Яна. Вчера он ненадолго открыл глаза и… – женщина сглотнула слезу, сдерживая рыдания. – Он назвал ваше имя.

– Простите…

– Яна! Я прошу вас приехать! – сквозь слёзы, протараторила женщина, так быстро, видимо, чтобы не передумать.

– Куда? – не поняла Яна, а из глаз уже текли слёзы.

– К Андрею в больницу. Врач сказал, что с ним надо разговаривать, это может помочь выйти из комы. Я разговариваю… Но… он назвал ваше имя. Яна… Я прошу! Я умоляю! Вдруг это поможет?

– В какой он больнице?

– Я сейчас пришлю вам сообщение.

Яна положила телефон в карман, подняла голову. Высокие сосны макушками очертили в небе круг. Голубое полотно в тёмной кайме выглядело как озеро. Небесное озеро. И где-то там, на небесах, решаются судьбы, сплетаются в узор линии жизней разных людей. Иногда они запутываются в узелки так крепко, что, кажется, можно только разорвать

– Я уезжаю, – объявила Яна, подойдя к компании.

– Что случилось? – Вадим нахмурился и с тревогой посмотрел на женщину.

– Друг попал в аварию, его жена просила приехать в больницу и побыть с ним немного.

– Ого! Что за друг?

– Ты его не знаешь, – неопределенно ответила Яна. – Мы в последнее время не общались.

– А почему тогда она позвонила тебе?

Яна пожала плечами:

– Не знаю, но и не поехать не могу. Друг же познается в беде.

– Ну да… А что я тут один буду делать?

– То же что и планировал: есть шашлык, купаться и отдыхать.

– Ты вернёшься?

– Не знаю. Мне же до города два часа ехать, обратно столько же… По ситуации, Вадим. Не обещаю.

Яна вытащила из палатки рюкзак, поговорила с друзьями, обняла Вадима:

– Не обижайся. Это действительно важно. У нас ещё будут такие вылазки, а я себе потом никогда не прощу, если не поеду…

– Да понимаю я всё, – мужчина заправил локон волоса за ухо. – Но ты постарайся приехать хотя бы вечером.

– Хорошо, – Яна поцеловала мужчину, отпустила объятья и быстро пошла к своей машине.

Выехала из леса на трассу и уверенно взяла курс в город. Однажды они ехали по этому лесу с Андреем. У неё тогда ещё не было машины, и он остановился, сказал, чтобы она пересела за руль. Это было незабываемо и именно тогда она решила, что обязательно купит машину и стряхнёт пыль с водительских прав.

* * *

Табу на романы с женатыми мужчинами было нарушено в тот день, когда она познакомилась с Андреем. В моменты самобичевания она говорила себе: «Ты для него просто развлечение».

Но она знала – это не так. И этому было огромное число подтверждений. Не заботятся мужчины о нелюбимых женщинах, не оберегают, не участвуют в их жизни так, как это делал Андрей. Он испытывал к ней такие же сильные чувства, как и она. Но и к жене относился с большим уважением: они давно вместе, многое прошли. Да, скорее всего, из их отношений давно исчезла страсть, но ведь не она – основа крепких браков. Страсть – дело проходящее. Уважение, умение находить компромисс и общий вектор движения – вот основа семейного благополучия.

А между Андреем и Яной страсть никак не проходила даже спустя два года. В моменты откровения он говорил:

«Януля, я должен отпустить тебя… Ты достойна гораздо большего, чем я. Я не могу тебе ничего дать. Прогони меня, Яна. Сам я не в состоянии уйти от тебя».

Вместо ответа она целовала его.

Об этом она тоже думала сотни раз. Как бы она не любила Андрея, но разрушить его семью даже в мыслях не было. Она представляла его своим мужем, но получалась очень размытая картина, словно смотришь на неё через толщу воды. Нет, она не смогла бы стать для него женой. Не хотелось менять страсть на быт. Хотелось праздника, фейерверка, и она это получала. Правильно ли это или нет… Осудит тот, кто ни разу не испытывал подобного. А пока она была счастлива.

Всё закончилось банально – о романе узнала жена Андрея Людмила… И всё закончилось.

Он приехал к ней в обед, но оба не притронулись к содержимому тарелок. Они говорили. Они молчали. Они прощались. Сердца разрывало от боли, но они умело скрывали ее за шутками.

– Прости меня. Я очень виноват перед тобой, – сказал в тот день Андрей.

Яна помотала головой:

– Ты виноват перед ней. Я знала условия игры заранее.

Расстались, не обнявшись на прощание – боялись не выдержать и разрыдаться. Яна просто вышла из его машины. На несколько секунд задержала взгляд на любимом лице.

– Удачи, Андрюш… Я очень надеюсь, что всё у вас будет хорошо. Пока… – закрыла дверцу и поспешила в офис, пока не накрыла волна отчаянья.

Несколько дней ходила, не испытывая эмоций. Душа была словно под анестезией. Но в выходные боль накрыла обжигающей лавиной.

Время не лечит. Время учит жить без тех, кто тебе дорог. Яна научилась.

Андрей остался в прошлом, и его она вспоминала с теплотой и улыбкой. Вот уже полгода она в отношениях с Вадимом и считает себя вполне счастливым человеком. Подруги пророчат скорую свадьбу, она улыбается и думает про себя: «А почему бы и нет? Мне почти тридцать четыре. Да и мамой уже хочется стать».

Женщина припарковалась на стоянке больницы, заглушила мотор, и только сейчас её накрыло волнение. Как себя вести? Что делать? Она посмотрела на свои ноги и подумала, что надо было надеть джинсы. Короткие шорты в этой ситуации словно издёвка – она прекрасно знала свои сильные стороны. Но ведь она не планировала приезжать в больницу к бывшему любовнику.

Написала на номер Андрея сообщение: «Я приехала».

«Я встречу вас в холле, без бахил не пустят», – ответила Людмила.

Яна подумала, надо ли сохранять сейчас его номер, но решила: пусть остаются только цифры. Она всё равно удалит чат с ним… вернее, с ней.

Быстро вышла из машины и направилась к больнице. Когда впереди было что-то неизбежное, то Яне всегда хотелось прекратить это как можно быстрее. Даже если неизбежное было сродни казни. «Пусть лучше сразу рубят голову, чем пилят по частям тупой ножовкой!» – говорила она и смело шла вперёд.

Она узнала её сразу. Нет, не потому что видела раньше на фотографиях, а потому что она единственная стояла одна. Видно, что уставшая, грязные волосы собраны в гульку, под глазами синева. Но даже сейчас она показалась Яне миловидной.

– Здравствуйте, – Людмила протянула бахилы, и это освободило их от необходимости смотреть друг на друга.

Когда Яна распрямилась, то Людмила стояла уже по направлению к лестнице, ведущей на верхние этажи. Стояла полубоком, не желая быть невежливой, но избегая при этом смотреть в глаза Яне. Поднимались друг за дружкой.

– Здесь, – Людмила остановилась возле дверей палаты интенсивной терапии. – Авария была почти неделю назад. Ему сделали операцию, но врачи говорят, что всё не так страшно. В подобных случаях чаще всего умирают на месте. Андрей был пристёгнут, и подушка защитила. Но он уже должен прийти в себя… Попробуйте поговорить с ним, вдруг у вас получится разбудить его.

Яна кивнула. Они вошли в палату.

– Наверное, надо проветрить… – задумчиво сказала Людмила, но подошла не к окну, а к спящему мужу. Поправила одеяло, провела ладонью по небритой щеке, взяла ладонь мужа в свою руку.

– Андрюшка… – тихо позвала она. – Просыпайся, слышишь?

Яна открыла окно.

– Я

– Спасибо.

Яна дождалась, когда закроется дверь в палату, и только тогда подошла к кровати.

Голова Андрея плотно перебинтована белоснежными бинтами. Яна дотронулась до жёлтого пятна – высохшей сукровицы. Глаза закрыты, но кажется, как будто он просто некрепко уснул. Веки закрыты не до конца, подрагивают. Дыхание сбивчивое, словно снится что-то тревожное.

Яна смотрела на лицо любимого мужчины и понимала, что никогда не сможет вычеркнуть его из своей жизни. Хотя нет, не так. Из жизни – сможет. Из сердца – нет. В её душе он занимает только ему отведённое место. Своё. И никто в этом мире не сможет занять его.

– Эй, – тихо позвала она, и так странно было слышать свой голос в больничной палате.

Женщина посмотрела на монитор, на котором мерцали зелёные линии, зигзагом обозначая сердцебиение. Яна подумала, что они слишком ровные и правильные, как будто не настоящие. А может быть, они такие, потому что Андрей сейчас находится нигде, завис между двух миров, заблудился.

– Андрюшка, – она присела на корточки возле кровати и взяла мужчину за руку. – Я только сейчас поняла, как соскучилась…

Женщина потёрлась щекой о ладонь мужчины.

– Давай уж вставай. Непривычно видеть тебя таким. Я ведь спящим тебя и не видела ни разу. Представляешь, только сейчас поняла это? За все два года мы ни разу не засыпали вместе. Андрюшка, а она тебя любит…

Яна пересела на стул, одновременно бросив взгляд на дверь.

– Даже не знаю, что тебе сейчас рассказать. Привыкла, что мы перебиваем друг друга, а тут ты молчишь. Говори, что хочешь, а что сказать? – Яна протяжно выдохнула. – Я сегодня ехала по дороге из Колосовки. Помнишь, ты меня там за руль посадил? Я от страха взмокла, как мышь, но так классно было! А сейчас я уже не представляю, что могу быть без машины. Хотя зачем я тебе это говорю? Ты же и так это видел, – она улыбнулась воспоминаниям.

Яна держала Андрея за руку, надеясь заметить хотя бы какие-то признаки просыпающейся в нём жизни. Они не виделись два года. В век социальных сетей и публичности умудрились не попадаться друг другу на глаза в интернет-пространстве. Оба понимали: для того, чтобы расстаться по-настоящему, необходимо с корнем вырвать другого из своей жизни. Не сговариваясь, удалили номера, соцсети и всё общее, что так или иначе могло привести к виртуальной или реальной встрече. Андрею было важно сохранить семью. Яне было важно то, что важно Андрею.

Только жизнь в очередной раз распорядилась иначе.

– Андрюшка, а помнишь, ты хотел получить права на управление яхтой? – вспомнила вдруг женщина. – Ну как? Получил? Теперь ты капитан? – Она улыбнулась, потянулась и провела ладонью по небритой щеке. – Только сейчас ты похож на капитана корабля, потерпевшего крушение. Оброс, как будто год провёл на необитаемом острове. Давай, просыпайся! Надо привести себя в порядок, иначе экипаж будет волноваться. Андрюшка, нельзя тебе туда. Ты же капитан своего корабля, ты за них ответственность несёшь.

Яна достала телефон.

– Слушай, я даже не знаю, о чём с тобой говорить! – воскликнула она. – Давай будем выбирать тебе яхту? Вообще, какие они бывают?

Женщина набрала в поисковике «Виды яхт» и принялась зачитывать:

– Парусные яхты. Их движение обеспечивается силой ветра. Моторные – оснащены двигателями внутреннего сгорания и/или электрическими моторами, что обеспечивает независимость от ветра…

Яна читала информацию из интернета, искала картинки, и обсуждала их с Андреем так, как будто он участвовал в разговоре.

Через некоторое время вернулась Людмила. Яна обернулась на звук открывающейся двери и поймала удивленный взгляд женщины.

– Как дела?

Яна неопределенно пожала плечами и встала, уступая место законной жене. Возникла неловкая пауза.

– Я успела пообедать и немного прогулялась, – сообщила Людмила, чтобы заполнить тишину.

– Хорошо… Я, наверное, пойду…

– Спасибо, что пришли.

– Да не за что. Пожалуйста, напишите мне, когда он придёт в себя.

– Обязательно!

Яна села в машину, положила руки на руль и заметила, как пальцы отбивают мелкую дробь. Она спрятала ладони под бёдра, закрыла глаза и постаралась успокоиться. Когда-то она часто представляла встречу с женой Андрея. Готовилась к тому, что придется защищаться. Она даже мысленно отрепетировала слова и жесты, чтобы ни в коем случае не стоять с поникшей головой, признавая вину. Нет, наоборот, ей хотелось показать своё превосходство, блеснуть красотой и молодостью.

А сегодня от этого желания не осталось и маленькой дымки: ситуация не располагала. Единственное, что поразило Яну – самоотверженность Людмилы. Наверное, именно такие женщины ехали за мужьями в ссылку.

Яна подумала: а смогла бы она поступить так же? Что-то подсказывало, что нет… Так может поступить только тот, кто очень любит. А она… Она разве не любила?

К друзьям на природу она решила не ехать – не то настроение. Вернулась домой, сходила в душ и только тогда позвонила Вадиму. Вечер провела за просмотром кино – хотелось загрузить голову любой информацией, кроме воспоминаний об Андрее, лежащем на больничной кровати и его уставшей жене.

Утром пришло сообщение:

«Здравствуйте, Яна. Извините, если наглею. Но вы сможете приехать ещё раз?»

«Доброе утро. Есть изменения?»

«Пока нет. Но мне кажется, можно попробовать ещё раз. Просто завтра понедельник, вы наверняка на работе… Я пойму, если откажетесь».

«Буду через два часа».

«Спасибо».

Людмила положила телефон на колени, в сотый раз поправила одеяло на муже.

– Что я творю, Андрюшка? – прошептала она.

Из глаз покатились слезинки, горячими горошинками стекая по щекам. «Я просто очень устала», – вынесла женщина вердикт.

В глубине души ей почему-то хотелось вновь увидеть женщину, которая занимала (а может, и сейчас занимает) сердце мужа. Много раз она порывалась встретиться с Яной. Объяснить, что ещё никому не удавалось построить счастье на чужом несчастье. Указать на то, что, несмотря ни на что, Андрей выбрал семью. И, может быть, между ними нет того пламени, что в молодости, но она в муже уверена: семья для него на первом месте. А интрижки могут быть у каждого, и не стоит путать их с настоящими отношениями.

А вот сейчас… не хотелось ничего доказывать, объяснять. Людмила подумала: смогла бы она приехать вот так? Наверное, нет… Духу не хватило бы. Выходит, Андрей действительно много значит для неё, даже сейчас, спустя столько времени. От этого становилось нестерпимо больно, душа сжималась в комок.

– Людмила, вы съездите домой, отдохните, – предложила Яна. – Вы круглосуточно здесь?

– Нет, уезжаю вечером, утром приезжаю. На работе отпуск взяла… Мне почему-то кажется, что если рядом никого

– Я могу быть здесь часов до четырёх. И завтра до обеда дела сделаю и приеду. Мне тоже кажется, что с ним надо чаще разговаривать, я почитала немного.

– Да…

– Ну а кто, кроме нас, сможет поговорить с ним?! – воскликнула Яна и тут же пожалела о своих словах.

Людмила сморщилась, словно от резкой боли. Но нашла в себе силы кивнуть в ответ.

– Кома до конца не изучена, – хрипло ответила женщина. – Не знаю, насколько оправдано сидеть рядом, но я пока не понимаю, что делать.

– Думаю, всё будет хорошо.

– Я записала на телефон разговоры детей…

– О, здорово!

Разговор зашёл в тупик. Но никто не знал, как завершить его. Людмиле казалось нелепым оставлять мужа с бывшей любовницей, хотя она сама её и позвала. Яна думала, что намекать жене Андрея, чтобы она ушла, – верх бестактности. Она уже сказала лишнего.

Наконец Людмила выполнила свой ритуал: поправила одеяло на муже, провела по щеке, поцеловала, что-то шепнула еле слышно и, бросив на мужа грустный взгляд, вышла.

Яна вздохнула с облегчением.

– Ну что, привет! – бодро сказала спящему мужчине. – Выглядишь сегодня лучше, но, честное слово, пора побриться. И хватит уже спать. Всё самое интересное проспишь!

Яна подошла к окну, приоткрыла створку. Подошла с одной стороны к кровати, рассказала Андрею первое, что пришло на ум: про погоду за окном, птиц на дереве. Потом подошла с другой, опять говорила что-то незначащее. Никак не получалось внутренне успокоиться после ухода Людмилы, и не находились темы для монолога.

Наконец, села на стул, закинула ногу на ногу, несколько минут просто сидела, поглаживая ладонь Андрея, думая, о чем бы поговорить. Память подкидывала истории из их прошлой общей жизни. Наконец, начала:

– Недавно на дачу ездила. Помнишь, соседка справа была, ворчливая такая? То ей музыка громко, то дым в её сторону… Так вот, с ней вдруг разговорились, и она говорит: «А помнишь, приятель твой посоветовал мне, как канализацию в дом провести? Я ведь всё, как он сказал, сделала. Хорошо получилось, удобно и дешевле, чем мне тогда ремонтники насчитали. Спасибо ему от меня передавай». Так что лови благодарность от Анны Михайловны. Знаешь, она оказалась не такой уж противной… Я бы даже сказала, интересная женщина. Оказывается, она всю жизнь преподавателем в институте проработала. Видимо, поэтому такая строгая и хмурая: чтобы все вокруг её боялись. А ещё мне кажется, что ей общественной жизни не хватает. Вот считай, всю жизнь в обществе, а сейчас что? Грядки да кошка… Даже с соседями по даче не повезло, – Яна хмыкнула. – Прикинь, она всё, что ты предложил, законспектировала! Говорит, когда строители приехали, она по этим конспектам им всё и объясняла. Они ей своё предлагают, а она ни в какую. Говорит, потом, когда всё было готово, они ей сами признались – это идеальный вариант. Так что благодаря тебе Анна Михайловна пи'сает в тепле, – по палате разлился тихий смех Яны.

Женщина погрузилась в воспоминания. Промелькнули картины из прошлого, где они с Андреем обсуждали дачные дела. Это было недавно, но как будто целую вечность назад.

– А я на даче редко бываю теперь, – сообщила Яна. – Что-то всё некогда. Надо съездить, пока не похолодало. Слушай! – воскликнула она. – А помнишь, ты предлагал второй этаж сделать? Я вот сейчас картинку представила, как там можно уютно всё сделать… М-м-м… Так на дачу захотелось, представляешь?! Вот мы всё мчимся куда-то, чтобы отдохнуть. А у самих под боком фазенда! Там же тихо, спокойно, и Анна Михайловна вареньем угощает, если в настроении, конечно. И до самых холодов можно спокойно жить… Давай посмотрим, какие дизайны есть. Ты, конечно, скажешь «лофт», но мне он уже надоел. Всё у нас в лофте. В какое кафе ни придёшь – везде лофт. Но на моей даче он и не получится, наверное… Ну, окей, ради тебя совместим. Но только лофт на первом этаже, а наверху пусть будет уютно. Вот, смотри!

Яна показала спящему мужчине экран телефона. И принялась обсуждать, словно споря с ним.

– Ой, не надо такой светильник. Как будто в папин гараж пришла! Он тоже фанат таких решений.

Она находила другую фотографию:

– Ну смотри, миленько же? Да, по девочковому, а что ты хотел? Зато как там тепло будет… Мне даже спать захотелось, только сперва горячее какао…

Потом листала на следующий вариант:

– А вот тут смотри, как тебе нравится… Ой, это единственный компромисс, на который я согласна! Кстати, а можно туда трубу вывести, как думаешь?

За обсуждением дизайна и ремонта Яна не заметила, как пролетело время. Тихо открылась дверь, хлопнула от сквозняка оконная створка. Женщина обернулась:

– О, вы уже приехали? – сказала она вошедшей Людмиле.

– Завтра рабочий день, не хотелось задерживать вас. У вас и своих дел наверняка достаточно.

– Да нет, не особо, – пожала плечами Яна и встала, уступая место законной супруге.

– Мне второй раз показалось, что Андрей пришел в себя. Вы как будто обсуждаете что-то с ним.

– Ремонт на даче, – засмеялась Яна. – Надо же о чём-то разговаривать.

– Вы делаете ремонт?

– Нет, вот только сегодня задумалась об этом. Мониторила разные варианты, ну и попутно разговаривала с Андреем. У мужчин всегда же свой взгляд. Более технический, я бы сказала. Нам же надо, чтобы было красивенько, а им – практично и грамотно сделано.

– Согласна… Вчера тоже про ремонт говорили?

– Нет, вчера про яхты.

– Яхты? – воскликнула Людмила. – Не думала, что вы ходите под парусом.

– Я точно нет, а Андрей когда-то хотел отучиться на капитана маломерного судна.

– Да? Я не знала…

– Наверное, это было просто увлечение.

– Да, наверное.

Они ещё немного поговорили, и Яна засобиралась домой.

– У вас очень красивые волосы, – сказала она, уходя.

– Благодарю.

Когда за Яной закрылась дверь, Людмила несколько минут смотрела на неё. Её разрывали противоречивые чувства. С одной стороны, она таила в себе справедливую обиду. С другой – была благодарна ей.

Она поняла, что за «мужчинами» Яна тактично «спрятала» Андрея. Значит, он был у неё на даче. Он помогал ей с ремонтом. Это ранило.

Но ещё больше в душе саднило от мысли о том, что муж давно предлагал купить загородный дом и сбегать туда от суеты мегаполиса. А она, стопроцентный городской житель, не соглашалась. Сейчас подумала, что пословица про построить дом и посадить дерево имеет и другое значение. Мужчине важно реализоваться в этой части. Может не всем и, вероятно, в другом формате.

Она совершила все привычные действия, села рядом с мужем:

– Вот Маша с Лёней тебе наговорили всякого разного, – она достала телефон и включила видео, записанные детьми.

Каждое прокрутила несколько раз, пока сама не выучила каждое предложение наизусть.

– А я и не знала, что ты хотел управлять яхтой… – сказала она, словно силком вытаскивая из себя слова. – Что я о тебе ещё не знала, Андрюшка? – помолчала и добавила: – А может, не хотела знать?

Она задумалась, глядя на зелёные линии монитора.

– А может, мы видим в человеке только то, что нас устраивает? То, с чем мы готовы жить сами? Ну, не интересны мне были корабли-пароходы, вот ты мне о них и не рассказывал, чувствуя мою незаинтересованность. Интересно, а если бы пошёл учиться, то, что бы я сказала? Наверное, что время зря тратишь… А сейчас всё отдала бы, только бы ты проснулся и… пошёл учиться на капитана корабля. Пишут, что чем дольше в коме, тем хуже… Так что ты просыпайся скорее. Мы же ждём. Дети (посмотреть имена) скучают, дома тебя не хватает. Даже кошка спит на твоей подушке, а я не прогоняю. Проснёшься, сам разберёшься со всем. Наверное, если бы у нас был дом, то ты завёл бы собаку. Большую и лохматую…

Сегодня Людмила больше думала, чем разговаривала со спящим мужем. В голове крутилась мысль, которую она никак не хотела облекать в слова. Но даже не сформулированная в полноценное предложение, она имела свои очертания: Яна активно поддерживала мужское начало в Андрее. Делала ли она это осознанно или по наитию – неизвестно. Но именно это и держало её мужа возле неё.

Людмила вспомнила, как однажды при выяснении отношений Андрей сказал: «Ты не видишь во мне мужчину!»

Она тогда зацепилась за это выражение, привела доводы, убеждала в том, что как раз-таки главу семьи она в нём и видит. И он, как глава, должен вести себя подобающе и подавать детям пример. Жонглировать словами легче, чем услышать, что тебе хочет сказать собеседник. Вероятно, Андрей сам не до конца понимал, что имеет в виду. Чувствовал на эмоциональном уровне, не раскладывая на логические умозаключения. Поэтому и не смог объяснить.

«Почему люди, создавая семейный союз, теряют себя? – думала женщина. – Почему всё превращается в «мы»? А как же «Я»? Куда исчезает тот человек, в которого мы изначально влюбляемся? Почему вместо того, чтобы поощрять увлечения, мы уводим человека от них, перекраивая под интересы «мы»?»

Ответов у Людмилы не было, но были воспоминания. Вот она хочет пойти на курсы корейского, а Андрей говорит, что он не нужен, и она соглашается, подавляя в себе желание. Вот Андрей говорит, что хочет организовать команду по волейболу, но Людмила убеждает, что времени пока нет: надо возить детей на кружки. И много-много таких моментов, когда вместо того, чтобы подумать «как нам это сделать?», они находят причины «почему нам этого не делать». А ведь семья создаётся для того, чтобы смотреть в одну сторону.

Как двое, уважающих друг друга людей, умных и уже даже мудрых, вдруг отдаляются и живут общую, но такую раздельную жизнь? Она даже не помнит, когда они в последний раз разговаривали по душам. Не о детях, работе и что купить на юбилей друзьям. А друг о друге, о себе. Так как раньше. Чтобы с каждым диалогом находить новые грани, любоваться качествами. Этого вдоволь в молодости, но это исчезает потом. Она даже не понимает сейчас, как разговаривать. О чём? Что она рассказала бы мужу? Родному, любимому, лучшему… Тому, которого выбрала сердцем много лет назад и ни разу не пожалела. Что она поведала бы о себе?

Что её пугают изменения в теле? Что отчего-то в последнее время всё чаще она ловит себя на мысли об уходящем времени. Может, как раз от того, что слишком много запрещали себе, откладывали. И даже когда это пресловутое «потом» вроде бы наступило: дети выросли и сами готовят себе еду, финансово не так штормит и жизнь более-менее предсказуема – а всё равно уже не можешь позволить себе. И что недавно поругалась с коллегой и до сих пор осадок от этой ссоры не вымыт со дна души. И вроде бы всё это так мелко и незначительно, но так важно. А кто решает, что это «мелко»? Раз важно для души, значит, вовсе не мелко.

О чём рассказал бы Андрей?

* * *

Непривычные мысли посещали и Яну. Их тоже пока не получалось привести к общему знаменателю, но обрывки воспоминаний из больничной палаты мелькали перед глазами.

Какие бы сильные эмоции не испытывал Андрей по отношению к ней, к Яне, он ни на минуту не переставал быть в первую очередь мужем. Мужем Людмилы. Конечно, Яна знала это с самого начала, но только сейчас осознала в полной мере.

Людмила из тех женщин, которых нельзя терять.

Если это применимо к женщине, то можно сказать, что за ней, как за каменной стеной. Яну удивляло это сравнение, но именно так она ощущала жену Андрея. Людмила из тех женщин, которые сильны именно вот такой тихой силой, которую не видишь сразу, но она проявляется в трудные моменты. Такой человек не предаст, если ты честен с ним.

От этого становилось не по себе. Она ведь тоже была участником этого предательства.

Но ещё больше, чем чувство вины, её коробило ощущение «мы», которое исходило из семьи. Даже если Андрей помогал ей, участвовал в её жизни, всегда была она – Яна. И был он – Андрей. Они становились «мы» только на короткий срок, на несколько часов. И это «мы» носило больше эмоциональный оттенок, а не семейный.

Их ничего не объединяло, кроме страсти и общих увлечений. У них не было общих друзей, проблем и кошки.

И сейчас Яна отчётливо поняла, что этого никогда и не могло случиться с ними. Не было никаких «мы», даже если она себе это придумала.

А ещё она вспомнила Вадима. У них несколько раз был конфликт из-за этого. Вернее, она только сейчас поняла причину конфликта. До этого

Но если она хочет создать семью, то надо учиться жить не только своими интересами.

Она ведь видела, как иногда Андрей жертвует своими интересами во имя семьи. Её всегда это восхищало, но она не замечала тех же качеств в том, кто был рядом – в Вадиме. То, что делал Вадим, казалось само собой разумеющимся, но таковым не было. И Яна начала это понимать.

Яна воспринимала отношения с Андреем как идеальные: много общих интересов, всегда есть что обсудить, и не хватает времени наговориться. Но Вадим даёт ей то, что не мог дать Андрей – чувство защищённости и чувство, что она его женщина. Андрей – кураж. Вадим – безопасность.

Андрей не готов был нести ответственность за их союз, потому что союза, как такового, и не было. Его союз – семья. И он сделал свой выбор тогда, в молодости, и сейчас.

Всё это крутилось в голове Яны. Что-то внутри сопротивлялось и саботировало. Но одновременно с этим женщина понимала, что начинает видеть отношения с Андреем и Вадимом в новом свете. Это радовало и пугало одновременно.

* * *

Прошло четыре дня с тех пор, как Яна приезжала в больницу к Андрею. Удивительно, но за эти дни они словно сблизились с Людмилой. Нет, они не перешли на «ты», не выходили за рамки обсуждения здоровья Андрея, изредка касаясь других тем. Но они словно почувствовали, что больше не соперницы.

Возможно, так уживаются невестка со свекровью. Они принимают, что обе есть в жизни мужчины. Но сейчас Яна транслировала то, что её больше в жизни Андрея не будет, и Людмила приняла тот факт, что она была.

В одну из «пересменок» в палату вошёл врач.

– Пожалуйста, выйдите. Нам необходимо взять несколько анализов.

Врач объяснил, в чём заключается обследование и сколько времени оно займёт:

– Нечего вам пока здесь делать, – с полуулыбкой сказал он женщинам. – Сходите пока в кафе, чаем с плюшкой побалуйтесь.

Женщины вышли и, не сговариваясь, направились к ступенькам. Когда уже почти спустились на первый этаж, Яна воскликнула:

– Вот чёрт!

– Что случилось? – испуганно спросила Людмила.

– Забыла сумочку на подоконнике, а там ключи от машины…

– Вы хотели уехать?

– Не знаю даже, – пожала плечами Яна. – У меня через два часа встреча здесь рядом, далеко я бы не уехала. И хотелось бы узнать, что врач скажет, но я так понимаю, это тоже не сразу, а в лучшем случае завтра.

– Наверное, да. Может, вернёмся за сумочкой?

– Не знаю… – неуверенно сказала Яна. – Не хотелось бы мешать врачам…

– Тогда давайте прогуляемся до кафе и съедим булочку, как доктор прописал, – улыбнулась Людмила. – Он же сказал, что это займёт около часа. Потом спокойно вернёмся и заберёте ключи.

– Ну раз доктор прописал, то надо, – улыбнулась в ответ Яна.

– Кстати, булочки там действительно вкусные!

Они шли по узкой дорожке больничного двора. Всего несколько дней назад они не могли заглянуть в лица друг друга, разглядывали украдкой. А сейчас шли, словно приятельницы. Такие разные, как внешне, так и от исходящей от них энергии. Даже не скажешь, что этих женщин объединял мужчина.

Яна высокая, яркая, уверенная. Казалось, что её почти модельная фигура рассекает воздух. Тёмные волосы до плеч слегка раскачивались в такт её уверенным шагам.

Людмила ниже ростом. Она шла в унисон с Яной, но движения её при этом были плавными и спокойными. Песочного цвета волосы собраны в аккуратный пучок, открывающий изящную шею.

– Чем занимаются ваши дети?

– Маша недавно закрыла сессию и перешла на второй курс. Лёня перешёл в одиннадцатый.

– О, скоро вас ждёт эпопея с ЕГЭ!

– Да, как вспомню эту нервотрёпку пару лет назад, так плохо становится. Когда её зачислили, Андрей купил билеты в Калининград. Сперва хотели просто погулять, но в итоге уехали в санаторий Светлогорска. Прямо там сдали все анализы, оформили медкарты и неделю отсыпались и балдели от массажа.

– Очень здорово! Значит, знаете, куда ехать на следующий год, – ответила Яна и подумала о том, что это так заботливо: улететь отдыхать, чтобы восстановиться.

– Думаю, с Лёней будет проще. Он точно знает, куда хочет поступить, ходит на допкурсы, занимается с репетитором. Это Маша у нас металась то в один институт, то в другой. Никак не могла определиться.

– Девочка… – улыбнулась Яна.

– Это точно. Переменчивая очень. Но у неё ещё и гормоны бушуют, штормит периодически.

– Совсем не похожа на вас. Вы очень спокойная.

– Ну это сейчас, – засмеялась Людмила, и Яна подумала, что она впервые слышит её смех. – В молодости такая же была: драмкружок, кружок по фото… Тоже не знала, куда поступать, в итоге поступила в педагогический.

– Не жалеете?

– Нет. Но я учителем и не работала ни дня. Всё больше в издательско-редакторской сфере. А там да, мне нравится. А вы кем работаете?

– Риелтор. Оформляю документы, провожу сделки, подбираю квартиры и программы.

– О! Сложный для меня мир.

– Так же как для меня правка текста, – улыбнулась Яна. – Везде есть свои тонкости. Сейчас я уже не работаю одна, у меня есть две помощницы.

– Это здорово!

– Для меня главное, чтобы работа нравилась. Всё, что я делаю, приносит мне удовольствие. Да, иногда устаю от однотипных вопросов, но это просто надо иногда отключаться от работы.

– Хорошо сказали: всё должно приносить удовольствие, – заметила Людмила.

– Но так и есть! Мы же на работу тратим чуть ли не половину суток. Обидно, если она не в кайф, правда?!

– Да, согласна, – ответила Людмила.

Но подумала о том, что это ещё одно свойство Яны, которое, по-видимому, притягивало Андрея – уметь получать удовольствие от жизни. Потому что он и сам был таким – жизнелюбивым.

За разговорами они вышли за территорию больницы, свернули к кафе. В это время посетителей было не очень много: до обеденного перерыва оставался час. Поэтому им достался свободный столик у окна и свежие булочки. За столом всё больше молчали, думая каждая о своём. Яна вдруг почувствовала такую лёгкость, словно освободилась от пут и пока не понимала, откуда это чувство. Она взяла телефон и написала Вадиму: «Я очень соскучилась. Приезжай на ужин. Приготовлю твою любимую карбонару».

Людмила подумала о том, что мама давно

– Может, обратно? – посмотрев на часы, предложила Людмила.

Яна кивнула. Они всё так же возвращались по дорожке из старой брусчатки, о чём-то говорили. Громко и настойчиво зазвонил телефон Людмилы. Женщины вздрогнули.

– Это Шеботнёв, – назвала она фамилию лечащего врача и сняла трубку. – Алло…

Яна силилась услышать, но голос врача был тихим, и мужчина, перевозящий так некстати рядом с ними тележку с разными склянками, не позволил этого сделать.

– Он пришёл в себя! – заплакала Людмила, когда отбила звонок.

Они обнялись, словно два близких человека. Яна чувствовала, как выходит напряжение из тела Людмилы. Её сильно трясло. Она и сама плакала, прижимая к себе жену Андрея. Прошло несколько минут. Людмила чуть отстранилась от Яны, взяла её за руку:

– Чего же мы стоим? Бежим! – она потянула её.

Яна мягко высвободила ладонь из рук Людмилы. Уверенно помотала головой.

– Тебе туда, а мне в другую сторону.

Людмила смотрела на бывшую любовницу мужа. Красивую, смелую, открытую. Обняла её ещё раз, прошептала:

– Спасибо… – и одна побежала по дорожке, ведущей в больницу.

Приворот

Ульяна брела по парку. На душе было скрипуче и тягуче. Бывает, гуляешь по сосновому лесу, и прилипнет смола к руке. Ты отдираешь её вместе с волосками. Дискомфортно, неприятно, и говорят, если смазать подсолнечным маслом, можно легко убрать. Но ждать нет терпения, и ты отлепляешь её, морщась и дуя на кожу. Вот так и было у Ульяны. Только не на коже, а глубоко внутри. В душе. Куда так просто не нырнёшь и не подуешь.

И так было уже давно. Пусть говорят, что время лечит, но вот уже год Ульяне легче не становилось.

Она достала из сумочки телефон, остановилась в поисках нужного абонента, минуту подумала и, кивнув сама себе, набрала городской номер. Трубку сняли почти сразу.

– Алло, – неожиданно заволновалась Ульяна. – Мне вас рекомендовала подруга. Можно я к вам приду? Мне очень надо!

Руки моментально вспотели, словно от того, что скажут, зависела жизнь. Ульяна услышала ответ, и лицо чуть расслабилось.

– Да-да, я знаю, где это. Я здесь рядом. Можно, минут через тридцать приду?

Марфа положила трубку, посмотрела в отражение зеркала, висящего в прихожей возле тумбочки, заправила локон за ухо. Неожиданно вспомнила молодость и ныне покойного, а тогда ещё молодого и красивого, мужа. Как счастливы они тогда были! Ещё не родился сын, и им казалось, что мир принадлежал им двоим. И аромат сирени, разливающийся по майским улицам, был только для них двоих. И мороженое в вафельном стаканчике казалось самым сладким. И лёгкий ветерок, треплющий волосы и обнимающий их одновременно, словно спутывал незримыми нитями. Весь день и весь мир был создан для их любви.

Марфа улыбнулась себе в зеркало. И что это на неё нахлынуло? Но от воспоминаний по телу разлилось тепло. Словно муж стоял за спиной и привычным движением обнял её за плечи.

Как давно всё это было, и сейчас, по прошествии стольких лет, Марфа была уверена: ключевое здесь «было», а не «давно».

Посмотрела на часы – до прихода нежданной гостьи есть время, и она успеет выпить чаю.

Ульяна поднималась по ступенькам старой хрущёвки, полная надежд и веры, что ей помогут. Непонятно откуда взялась эта вера, но, наверное, так люди с затяжными болезнями чувствуют себя при посещении специалиста, исцелившего другого. Помог другому – поможет и мне. Даже тоска немного отступила.

– Здравствуйте! – вымученно улыбнулась она.

Внешне бабушка Марфа не подвела: именно такой и представляла её Ульяна. Хотя, возможно, это Карина рассказывала, как она выглядит, и информация записалась на подкорку. Карина ходила к ней снимать венец безбрачия, и вот теперь она счастлива замужем. Но всё это не важно, гораздо важнее, что та скажет ей сейчас.

– Проходи, милая. Полы у меня холодные, хоть и палас постелен. Поэтому надень тапочки, не застудись. Проходи в ту комнату, садись за стол, где тебе удобно. Я через минуту подойду.

Марфе показалось, будто девушка чем-то сильно опечалена. Возможно, произошло что-то трагичное. Хотя счастливые люди к ней приходят редко.

– Снимай карты, – Марфа разложила пасьянс, внимательно рассмотрела. – Карты говорят, будто ты живёшь с оглядкой в прошлое. Словно ты стоишь перед дверью, размышляешь, открыть ли её. Но потом оборачиваешься и уходишь. Что тебя так держит в прошлом? Может, страх?

– Нет… – протянула медленно Ульяна. – Не страх, а любовь.

– Любовь? Она обычно заставляет двигаться вперёд.

– Просто любимый мужчина не рядом со мной, вот я и тоскую.

– Ясно. Уехал куда-то?

– Мы расстались…

Марфа смотрела на молодую женщину и не торопила. Если не лезть с расспросами, то человек сам раскрывается. А если нет, то значит, и не надо лезть в душу.

– Янис из Латвии, – начала Ульяна. – Он приезжал сюда по работе, и мы познакомились. У нас был очень красивый, яркий роман. Мы были вместе полгода, а потом у него контракт закончился, и он уехал. Перед отъездом мы хорошо поговорили, и он дал понять, что дальше отношения продолжаться не будут. Я думала, что он передумает, когда мы расстанемся, будет скучать. И он действительно скучал, вначале мы очень много переписывались, а потом всё реже и реже. И вот сейчас, может быть, один раз в неделю перекинемся сообщениями, и всё. А я очень скучаю по нему. У нас всё было хорошо. Янис устраивает меня во всём! Он такой замечательный, нежный, щедрый, красивый, умный, надёжный… В общем, идеальный!

– А что ты от меня хочешь?

– Я думаю, вдруг это какой-то приворот? Умом понимаю, что, наверное, это глупо. Но другого объяснения не нахожу. Я как будто схожу с ума. Хочу, чтобы вы помогли мне разлюбить его! Он уехал год назад, и если раньше я тешила себя надеждой, что он передумает, то сейчас уже нет. Но я не могу перестать думать о Янисе! Все мои мысли только о нём, каждого мужчину я сравниваю с ним. Мне кажется, что я никогда больше не смогу так любить.

– Открою тебе тайну…

Ульяна подалась чуть вперёд, ожидая услышать о любовном привороте или о том, что Янис тоже страдает, и даже расстроилась, услышав от бабушки Марфы:

– «Так» ты никогда не полюбишь. Полюбишь по-другому.

– Но я не хочу по-другому! – воскликнула Ульяна. – Я хочу как с Янисом. Мне никто больше не нужен!

– Есть одна важная

– Что значит, «все»? Есть же пары, которые вместе всю жизнь.

– Вот именно, что жизнь. Но среди них нет ни одного бессмертного. Поэтому я и говорю, что рано или поздно все расстаются… Просто произойти это может по-разному. Может, как у тебя с Янисом, а может, иначе… Понимаешь?

– И что теперь делать?

– Как в одной песне поётся: – «Что же из этого следует? – Следует жить,

шить сарафаны и лёгкие платья из ситца.

– Вы полагаете, всё это будет носиться?

– Я полагаю, что всё это следует шить».

– Не понимаю вас… – протянула Ульяна разочарованно.

– Бог подарил тебе встречу с замечательным человеком и любовь. Многие живут по инерции, не зная этих чувств. А тебе посчастливилось любить и быть любимой. Радуйся этому!

– Но отчего-то мне тоскливо сейчас. Всё в прошлом же…

– Тоскливо оттого, что ты взращиваешь в себе это чувство. Словно посадила семечко в горшок и поливаешь, ухаживаешь. Вот это чувство и растёт с каждым днём, а у него и выбора-то нет. А ты попробуй посадить другое.

– Какое?

– Например, радость от того, что тебе довелось испытать такую любовь. Благодарность за каждую минуту, проведённую вместе. Ведь благодаря Янису ты и о себе узнала что-то новое. Например, что для тебя важно, а что неприемлемо в отношениях. Если ты посмотришь на это как бы сверху, то поймёшь, что на самом деле приобрела опыт. Ты знаешь, как может быть хорошо, и маловероятно, что согласишься на меньшее, так? Знаешь, что важно для тебя и что ты можешь дать другому человеку. Возможно, понимаешь, где тебе стоит поменять свою точку зрения, что ты хочешь изменить в самой себе. Понимаешь, о чём я?

Ульяна задумалась, неуверенно сказала:

– И что, мне теперь радоваться тому, что мы расстались?

– Нет. Расставаться всегда грустно, и если грустится, то надо грустить. Но ты сама себя держишь в этом состоянии, не позволяя войти в жизнь новому. Тебе нужно просто поменять точку зрения. Фокусировать мысли не на том, что тебе сейчас плохо, а на том, что в твоей жизни была такая любовь. А значит, обязательно ещё будет! Тебе ведь хватило мудрости принять его выбор. А теперь научись думать о Янисе с радостью. В нашей жизни всегда есть люди, которые оставляют светлый след, даже если в какой-то момент причиняют боль. И если ты научишься помнить об этом, то заметишь, что в любом событии находишь что-то положительное.

– Но это какой-то искусственный оптимизм, получается!

– Почему искусственный? Ты хозяйка своих мыслей, и тебе решать, какие мысли будут в твоей голове. Может быть, вначале это действительно будет сложно, но всё получится, поверь!

Ульяна задумчиво крутила карту в руках.

– Ну а если я больше не встречу такого мужчину, как Янис? Что тогда?

– Тебе выбирать – жить прошлым или настоящим. Готова ли ты положить всю свою жизнь на пережёвывание отношений, которые закончились? Или попробуешь найти что-то радостное в каждом дне? Ты очень много говорила о том, какой Янис. А какая ты рядом с ним?

– В смысле? – непонимающе посмотрела на Марфу Ульяна.

– Как ты себя чувствовала рядом с ним?

– Э-э-э… Ну, мне очень легко, и от этого я как будто расслабляюсь и начинаю много шутить. Раньше так не было, всё время казалось, что я должна чему-то соответствовать. С Янисом сразу было не так. Ещё я более смелая, что ли… С ним всё иначе, понимаете?

– Конечно, понимаю, – улыбнулась Марфа, вновь вспомнив покойного мужа. – В жизни каждого человека есть тот, с кем всё иначе. Но правда ещё и в том, что так может быть не один раз. Чем лучше ты знаешь саму себя, тем больше в твоей жизни встречается «твоих» людей. Не только мужчин, а вообще. И такие сильные чувства, как у тебя и Яниса, они как будто выносят человека на новый уровень. Тебе не надо его забывать, понимаешь? Тебе надо увидеть во всём этом саму себя и радоваться тому, что ты способна испытывать такие чувства.

– Да-а… Вы говорите совсем не то, что я ожидала услышать, но ваши слова отзываются в сердце. Я как будто чувствую, что вы говорите правду.

– Наверное, правда у каждого своя. Просто моя тебе созвучна. Поверь, мне многое пришлось потерять, прежде чем я дошла до этой истины, – грустно улыбнулась Марфа.

– Спасибо вам огромное. У меня словно камень с души упал. А ведь надо было только посмотреть с другой стороны.

– Важно не просто посмотреть, но и увидеть. Ты увидела, а значит, справишься.

Ульяна спускалась по ступенькам совсем в другом настроении. Будто бы весь день ходила в узких туфлях на высоких каблуках, а сейчас с облегчением скинула их с ног.

Лёжа в кровати в ту ночь, она привычно взяла телефон, посмотрела на фотографию-заставку, где они обнимаются с Янисом.

– Спасибо тебе, милый, за то, что ты мне дал. Я и не знала, какой я могу быть…

Где-то в душе шевельнулась грусть. Но она была уже не удушающе тягучей, а скорее светлой и лиричной.

Пыльная обида

Вероника долго ходила вокруг пятиэтажки в старом районе города. Ещё вчера она думала, что приехать сюда – хорошая идея: взгляд со стороны поможет прояснить ситуацию, разобраться в том, в чём самой не получалось. Но сейчас она не была так уверена. Доверять жизнь гадалке? Ну глупость же! Кому скажешь – не поверит. Вероника – востребованный дизайнер, успешная женщина, при этом счастлива в браке. Ну зачем ей вдруг понадобилось ехать предсказывать судьбу?

Это всё Настя, подруга. Как ей удалось убедить Веронику сходить к ворожее? Невероятно! Хотя ничего необычного – так было всегда. Вероника слишком рациональная и рассудительная, а Настя, наоборот, слишком воздушная. Её мир – это тонкая энергия, чакры, астрология. Нет, Вероника не отметает всего этого, но всё же здравый смысл преобладал.

Наверное, поэтому они и дружили: каждая получала от подруги то, чего не хватало самой. Настя добирала уверенность в себе, смелость и решительность. Вероника – лёгкость, беззаботность и веру в другие миры. Настя со времён студенчества умела найти подход к серьёзной подруге. Там, где слова теряли смысл, она придумывала такие доводы, что Вероника соглашалась. «Наверное, в глубине души я изначально хотела согласиться – рассуждала она после. – Иначе как объяснить, что я опять поддалась на Настину авантюру?»

Но вот поход к гадалке – это что-то совсем необычное. Астрология, нумерология – это ещё

Женщина посмотрела на часы – опаздывает на десять минут – решительно направилась к подъезду: не любит опаздывать или не приходить на встречи, не предупредив. Ладно, раз уж договорилась, то сходит. Всё равно Настя с неё живой не слезет.

Вероника поднялась на четвёртый этаж старенькой хрущёвки. Из-за некоторых дверей доносился аромат свежеприготовленного ужина. Сглотнула слюну – сегодня даже в обед не получилось нормально поесть, и желудок встрепенулся, услышав приятные запахи. Когда-то они с папой жили в таком же доме, и поднимаясь сейчас по ступенькам, Вероника поймала себя на мысли, что возвращается в прошлое. Двери, обитые дерматином, старая краска на стенах облупилась, а в некоторых местах заметна неудачная попытка замазать бранное слово. Сейчас в каждой квартире массивная железная дверь, подъезды неприступно чистые, в углах моргает красный огонёк видеокамеры. Соседи друг с другом не знакомы. А ведь всего-то лет двадцать назад всё было иначе. Как быстро меняется мир!

Но было заметно, что жильцы этого подъезда стараются поддерживать чистоту, не запускают общий дом. Вон даже на подоконниках стоят милые комнатные цветы, и, судя по всему, чувствуют себя превосходно.

Вспоминая, как в детстве сбегала по ступенькам во двор, Вероника поднялась на четвёртый этаж, нашла нужную дверь и с решимостью закончить встречу как можно скорее нажала на звонок.

Дверь открыли почти сразу, Вероника едва успела расправить плечи.

Перед ней стояла невысокая пожилая женщина в простом домашнем платье. Седые волосы собраны в пучок. Примерно такой её и представляла Вероника, после описаний подруги. Будто бы просто бабушка на улице, но глаза необычные. Смотрит одновременно строго и по-доброму, по-матерински.

– Здравствуйте, – улыбнулась Вероника, едва приподняв уголки губ.

– Здравствуй, милая. Проходи. Не смотри, что на улице тепло, надень тапочки – полы у меня студёные.

Вероника послушно надела тапочки и вопросительно посмотрела на Марфу.

– Чаю хочешь? – неожиданно спросила та, и Вероника то ли от удивления, то ли оттого, что действительно сейчас думала о горячем чае, кивнула.

– Пойдём в кухню. Чайник у меня электрический, так что быстро вскипит.

Вероника думала, что Марфа сейчас начнёт расспрашивать о цели визита, что называется «прощупывать почву». Однако та говорила о том, что весна нынче ранняя, но несмотря на тёплое солнце, ночи прохладные. И что совсем скоро зацветёт сирень, и в соседнем дворе уже пестрит клумба с нарциссами.

Вероника слушала её, и отчего-то на душе становилось спокойнее. Словно в этих словах крылся тайный смысл и самым важным в жизни стали скворцы, а вовсе не проекты и работа.

– Вот ты, кажется, и отогрелась, – улыбнулась Марфа.

– Я и не замёрзла, я же на машине, – ответила Вероника, но в ответ получила лишь тёплую улыбку.

– Пойдём в другую комнату, я там карты раскладываю. Не люблю на кухне.

– Да, пойдёмте, – Вероника посмотрела на часы.

– Снимай, – Марфа протянула колоду, а потом, быстро-быстро разложила карты на столе.

Помолчала недолго, разглядывая получившийся пасьянс.

– Я вижу, у тебя хороший достаток. Причём не когда-то в будущем, а прямо сейчас. Но это закономерность, а не случайность. Ты к этому давно идёшь.

Вероника кивнула, всё верно. А Марфа продолжала:

– Одна часть твоей жизни закрыта. Ты не хочешь её открывать, но вот-вот появится женщина, которая попробует вскрыть этот замочек.

– Уже появилась, – прошептала Вероника.

Марфа внимательно посмотрела на неё, но ничего не сказала. Ещё посмотрела на карты, сказала несколько фраз о крепком тыле, поддержке и относительно ровном течении жизни, что в современном мире явление редкое.

– А та женщина, что с ней? – нетерпеливо спросила Вероника, и стало понятно, что именно об этом ей и хотелось знать больше всего.

– Эта женщина… Она очень близко к тебе, ближе некуда. Но одновременно между вами будто бы пропасть.

– А что вы имели в виду, говоря про закрытую дверь?

– Часть себя ты спрятала даже от самой себя. Но сейчас то время, когда можно вытащить спрятанное наружу и стряхнуть с него пыль.

– А это обязательно?

– Нет, только тебе решать, что обязательно, а что нет.

– Но что-то изменится, впусти я её в свою жизнь?

– Если ты имеешь в виду материальную сторону, то нет, не изменится. А вот ты сама – да.

– Не понимаю тогда, что делать, – Вероника машинально водила пальцем по столу.

В кабинете у неё всегда под рукой был блокнот, а здесь, за неимением его, она водила указательным пальцем, рисуя невидимые узоры.

– Она бросила меня и папу, когда мне было шесть, – начала Вероника. – Я помню, как она уходила, но тогда не понимала, в чём дело. Мне казалось, что она просто уезжает в санаторий или к бабушке. Я помню, как папа объяснял мне, что мама уезжает насовсем, но такого слова для меня тогда не существовало. Помню, как она говорила, что устроится на новом месте и обязательно заберёт меня к себе. А я кивала, но не понимала, что значит «заберёт к себе». Потом спросила у папы, что это значит, а он ответил, что вырасту и сама пойму.

Вероника взяла в руку карты и принялась вертеть в пальцах.

– Это она? – кивнула на бубновую даму.

Марфа кивнула.

– Недавно она появилась. Я даже не поняла, как это случилось. Просто позвонила мне как ни в чём ни бывало. Сказала, что телефон нашла в соцсетях – я дизайнер, и рабочий номер найти легко.

– А что отец?

– Он пока не знает. Ещё в ноябре он уехал в Черногорию, чтобы провести там зиму. В конце мая планирует вернуться. Я не стала говорить об этом по телефону.

Марфа вновь кивнула, а Вероника продолжала:

– Я не понимаю, что происходит. Для многих женщин дети – всё. А она отказалась от меня. За столько лет я всего несколько раз получала от неё открытки и бабушка передавала какие-то посылки с игрушками-побрякушками. Меня это совершенно не волновало, у меня всё было. Папа покупал мне таких кукол, которых ни у одной девчонки не было. По идее, я должна ненавидеть её. Но я не испытываю никаких чувств, только равнодушие. Ну, появилась и ладно. Скоро, наверное, опять исчезнет…

– Если бы тебе было всё равно, то ты не пришла бы сюда, – заметила Марфа.

– Да… Просто, знаете, я странно себя веду. Мать не вызывает во мне никаких чувств, но я почему-то трачу на неё время и деньги. Вчера повела её в дорогой ресторан на обед. На прошлой

Марфа аккуратно, карта за картой, складывала колоду в одну стопку, глядя при этом на Веронику.

– Знаешь, я думаю, в твоём случае равнодушие – признак обиды.

– Нет, что вы! – с жаром воскликнула Вероника. – Я вовсе не обижена на неё. Папа заменил мне мать. Вы правильно заметили: у меня надёжный тыл. И это в первую очередь папа, а только потом муж.

– Да, твой папа – герой. Но смотри, что получается. Ты спрятала чувства к матери глубоко внутри. С детства говорила себе: «Мне всё равно». И я не знаю, может, действительно, так оно и лучше для тебя. Психика уберегла тебя от боли. Ведь принять то, что самый близкий человек оставил тебя, даже взрослому тяжело. Вот ты и спрятала обиду за равнодушием. А сейчас она вылезает…

– Но я не обижаюсь на неё! В конце концов, мы с папой отлично справились сами!

– А вот это твоё желание тратить на мать деньги – не что иное, как месть.

– Месть? Но это же глупо!

– Ты словно говоришь: «Смотри, от кого ты отказалась! Смотри, какой успешной я стала и без твоей помощи!» Будто бы хочешь сделать ей больно, заставить страдать. В этот момент в тебе говорит та маленькая девочка, которую оставила мать. Проявляется то, что было спрятано.

– И что мне теперь делать?

– Не знаю, – пожала плечами Марфа. – Решать тебе. Ты можешь оставить всё как есть, продолжать жить как раньше. Но, думаю, душа твоя мается, иначе не сидела бы ты здесь. Но ведь любые эмоции имеют свойства проходить. Однажды ты спрятала их, спрячешь снова, если захочешь.

– А другой вариант?

– Отпустить обиду, оставить за матерью право совершать ошибки.

– Но ведь она бросила нас! – воскликнула Вероника. – Моему младшему сыну сейчас семь лет, и я не представляю, как я смогу его оставить и уйти в другую жизнь.

– Ты – не она. Не становись судьёй своей матери, иначе рискуешь зачерстветь душой.

– А что, мне её простить предлагаете?

– Принять право на её жизнь. Принять не означает согласиться и поступать так же. Принять – значит, дать ей право получать свой опыт.

– И что дальше?

– Отпуская обиды, человек делает лучше в первую очередь самому себе. Представь, что обида – это камень. И каждый раз обижаясь, мы складываем камень в мешок и тащим всю жизнь. А обида на родителей – это не камень, это булыжник. Кому станет легче, если ты выкинешь булыжник?

– Мне…

– Да, милая. В первую очередь тебе. Поэтому тебе и решать, что делать с этим дальше. Только уясни – нет правильного или неправильного. Есть только твой выбор, и делаешь ты его не из состояния «надо», а из желания, из готовности.

– Может, нам к психологу сходить? – задумчиво произнесла Вероника.

– Может быть… Знаешь, когда ты примешь решение, то способ, которым его решить, найдётся. Не спеши, прислушайся к себе, пойми, чего ты хочешь. Тебя никто не торопит. Позволь себе принимать решение столько, сколько тебе нужно.

– Да, я поняла…

– Знаешь, я обычно не предлагаю гостям чаю. Многие приходят просто получить ответы на свои вопросы. Но тебя мне захотелось напоить горячим чаем. Знаешь почему?

– Нет…

– Потому что внутри тебя ледник. Не ты виновата в том, что он образовался. Но в твоих силах растопить его.

Вероника кивнула. Она не стала говорить ничего вслух, но поняла всё, что хочет сказать гадалка. Этот ледник она иногда ощущает физически и смутно понимает, что здесь его быть не должно. Словно прочитав её мысли, Марфа добавила:

– Эмоции – то, ради чего стоит жить. Именно чувства и эмоции делают нашу жизнь ярче. Блокируя негативные эмоции, мы блокируем и позитивные, разучиваемся радоваться жизни. Но если мы осознаём это, то это уже шаг в сторону изменений. Ты можешь относиться к матери враждебно – никто не вправе тебя обсуждать. А можешь считать, что это отправная точка, с которой начнётся твой рост. Помни только, что неправильного решения нет. Есть то, которое ты сейчас сможешь выдюжить.

– Я поняла. Спасибо вам.

Вероника спускалась по ступенькам и вспоминала, как много лет назад бежала также «встречать маму». Папа говорил, что она не придёт, но она всё равно бежала и сидела возле подъезда, пока небо не становилось тёмным. А потом приходил папа, поднимал на руки и, не замолкая ни на минуту, уносил в квартиру. Вспомнила, как поглядывала за мамой подруги: та подводила губы возле зеркала, и Веронике так хотелось, чтобы и её мама красила губы яркой помадой. И её научила этому же. Столько воспоминаний и фантазий она спрятала глубоко внутри.

Что же… Кажется, пришло время стряхнуть с них пыль…

Не имудон

– Ритуль, мне нужна твоя помощь, – не тратя время на приветствия, заявила Алевтина Андреевна.

Впрочем, Маргарита и не ждала реверансов вежливости от своей бабушки. Алевтина Андреевна не была классической бабулей-одуванчиком. Она скорее была шальной императрицей в преклонном возрасте. Иногда Маргарите казалось, что бабушка гораздо моложе её, тридцатипятилетней. Алевтина Андреевна в свои восемьдесят вырабатывала столько энергии, что ей могла бы позавидовать гидроэлектростанция.

То в одиночку сделает перестановку в квартире: «А что такого? Тряпочку под шкаф подложила и толкай себе потихоньку». То уезжала на другой конец города на выставку малоизвестного авангардиста: «Творчество надо поддерживать! Мне ведь не трудно, а он так радовался, когда я сказала, что давно слежу за его творчеством». На вопрос, действительно ли следит, взмахивала руками: «Ну что ты? В интернете почитала немного о нём, назвала пару картин, и всё».

А то вдруг записывалась на гимнастику: надо следить за своей осанкой!

Выглядела Алевтина Андреевна моложе своих лет: худенькая, подвижная, неизменно при макияже и бусах на шее. Говорила быстро, хохотала громко, могла красиво ввернуть бранное словцо в разговор.

Не бабуля, а сплошной позитивчик.

Маргарита бабушку обожала. Как, впрочем, все вокруг. О помощи она просила редко, даже продукты не позволяла ей привозить: «Что же я, старая кляча, и сама до магазина не дойду?» И то,

– Риточка, – звенела бабушка. – Ты можешь завтра заехать ко мне в шесть?

– Могу, что случилось?

– Я заказала жалюзи в спальню, и мне надо помыть окно. А то ведь стыдно будет перед людьми!

Алевтина Андреевна действительно каждую весну просила внучку помыть окна – боялась высоты. Поэтому просьбе Маргарита не удивилась, но заметила:

– Бабуль, монтажникам всё равно, какие у тебя стёкла. Они своё дело сделают и уедут. Я могу в субботу заехать и во всей квартире перемыть.

– Нет, Риточка, ну что за глупости ты говоришь! Перед людьми опозорить меня хочешь? Надо ведь и шторы снять, пыль протереть. А то залезут они, а там пылища с мая.

– Монтажники не санэпиднадзор, – хохотнула женщина и поспешно добавила: – Приду, я приду. Не переживай.

– Не забудь, в восемнадцать ноль-ноль.

– А к чему такая точность? – удивилась Рита.

– К тому, что в четыре у меня запись к парикмахеру. Пока я доберусь обратно… А монтажники придут в семь. Ты как раз успеешь помыть окно.

– Хорошо, убедила, приеду сразу после работы.

– Отлично! Спасибо, внученька. И это… – голос старушки стал излишне беспечным, – Одень те красивые джинсы, в облипочку. И кофточку какую-нибудь поярче.

– Хм, зачем?

– Ну люди будут, что ты как училка в своём пиджаке будешь. Надо выглядеть современнее. Глядя на тебя, все сразу поймут, сколько мне лет.

– Ой, тебе ли этого бояться, бабуль? Ты и в сто будешь сочной ягодой.

– Всё равно, будь умницей и оденься поярче. Не срами меня.

– Ну-ну…

Маргарита сразу поняла истинную цель бабушкиного звонка. Последние два года та не оставляет мысли о том, чтобы выдать внучку замуж. Она уже дважды отправляла Маргариту на свидание вслепую, оказавшиеся такими ужасными, что молодая женщина заявила, чтобы с такими предложениями к ней больше не приставали. Алевтина Андреевна на каждом семейном мероприятии рассказывала о давней знакомой, у которой (кстати!) недавно развёлся сын. «А мальчик он хороший!» Таких знакомых у Алевтины Андреевны было полгорода. Потому что в трудовую бытность она работала терапевтом и со многими пациентами до сих пор поддерживала связь.

Маргарита поняла, что бабуля и жалюзи-то, вероятно, не заказала. Ей просто нужно, чтобы она пришла к определённому времени в «джинсах в облипочку» и вежливо разговаривала с «хорошим разведённым мальчиком». Ну хитрá!

Да она хитрее, недаром же внучка Алевтины Андреевны. Маргарита задорно улыбнулась: «Будет тебе, бабуля, чистое окно. Да только не в 18:00, а в 16:00. А к тому моменту, когда придёт твой хвалёный „мальчик“, я уже уеду. Ну а джинсы в облипочку почему бы не надеть? Пусть старушка радуется, что у внучки попа красивая».

Кирилл собрался уехать домой раньше обычного. В IT-компании, где он работал, на это смотрели спокойно. Каждый сам выбирал график, главное – выполнить план, а уж когда его делать, каждый решает сам. Можно и из дома работать, но офис больше располагает к продуктивности. Все сидят, смотрят в мониторы, щёлкают мышкой, думают. В воздухе витает аромат кофе, и периодически маленькая компания собирается на кухне, сбрасывает напряжение шутками и подтруниванием друг над другом, а потом вновь ныряет в мир программирования.

– Ты чё уже валишь? – на кухню заглянул коллега и бросил взгляд на сумку для ноутбука, которую Кирилл положил на стул.

– Ага, сегодня пораньше решил.

– Дела?

– Ну типа того… Маман решил обхитрить.

– В смысле?

– Её любимая тема: «Сынок, тебе скоро сорок, а ты всё холостой…» Вот она периодически подсовывает дочек своих подружек, ну типа устраивает «случайные» знакомства, – Кирилл показал пальцами кавычки. – А там знаешь, какие мадамы иногда попадаются! Нет, я, конечно, не принц датский. Но встречаться с амёбой, прочитавшей в своей жизни две книги: азбуку и вторую, я не хочу.

– И чё сегодня ещё одно свидание? На фига тогда идёшь, если не нравится? Или надеешься, что когда-нибудь повезёт?

– В том-то и дело, что хочу перехитрить. Короче, у неё есть приятельница, у той внучка. И у этой приятельницы «вдруг» поломался компьютер, и кроме меня, конечно же, помочь некому.

– Ясно. Ну, отмазался бы как-нибудь. Ты же не сисадмин, а программер.

– Да мамка все уши прожужжала, что нельзя отказывать Алевтине Андреевне! На самом деле эта бабуля в прошлом терапевт, и маман много раз обращалась к ней за помощью, и та никогда не отказывала. Поэтому решил не отмазываться, мало ли когда пригодится.

– Ну, удачной встречи с судьбой тебе, – хохотнул коллега.

– Спасибо, только никакой встречи не будет.

– Чё так?

– А потому что я приеду на два часа раньше, сделаю комп и свалю, так и не познакомившись с очередной нимфой. И бабулю не обижу, и маман довольна.

– Хитё-ёр… Ход конём!

– А то! Ну ладно, я погнал, – Кирилл выбросил пустой стаканчик от кофе, забрал ноутбук и поспешил из офисного здания.

Кирилл припарковался у нужного подъезда, вышел из машины, огляделся и сразу увидел её… Аппетитную пятую точку некой дамочки в соседней машине. Дамочка доставала что-то с заднего сиденья автомобиля, при этом её стройная филейная часть, обтянутая джинсовой тканью, показывалась снаружи. Мужчина залюбовался и очнулся, только когда женщина начала вылезать из авто оставшейся частью тела.

Она подняла голову, и Кирилл отметил, что женщина красива целиком. Волосы, собранные в тугой пучок, открывают изящную шею. Симпатичная, с чуть строгим выражением на лице. Бежевый пиджак, а под ним – обтягивающая майка.

Он пошёл к подъезду и услышал, как пикнула сигнализация дамочки, а потом послышались шаги за спиной. Он только занёс палец, чтобы набрать номер квартиры, как услышал:

– У меня есть ключи, – и рука с длинными наманикюренными пальцами приложила «таблетку» к домофону.

Кирилл пропустил её вперёд, глядя, как уверенной походкой она поднимается по ступенькам первого этажа и направляется к лифтам.

– Вам какой? – спросил он.

– Восьмой.

– Надо же, мне тоже!

Дамочка удивлённо и недоверчиво посмотрела на него, но промолчала.

Вышли из лифта, и женщина сразу направилась к нужной двери, а Кирилл чуть замешкался, выискивая нужную дверь. Пожав плечами, повернул туда же, куда и она.

Женщина обернулась, свела брови на переносице.

– Мне в сто пятнадцатую, – словно оправдываясь пробормотал он.

– Хм… Вы монтажник?

– Э-э-э, нет.

– А кто вы?

– Программист.

– Программист, устанавливающий жалюзи?

– Нет, чинящий компьютеры.

– Ничего не понимаю, – женщина забавно наморщила носик. – Бабуля про вас ничего не говорила. А вы точно в сто

– Вроде нет.

– Ну тогда пойдёмте, – она достала ключи из сумочки и открыла дверь.

– Что-то вы не похожи на бабушку, – пробормотал Кирилл.

Маргарита вошла в квартиру, из дверей спальни тут же показалась Алевтина Андреевна:

– Ритуля, а чего так рано?

– Да вот решила тебе сюрприз сделать, – хмыкнула внучка в ответ. – Ты придёшь из парикмахерской, а у тебя все окна перемыты, и перед монтажниками не стыдно – образцовая хозяйка!

– Ой, а у меня же запись отменили! – наигранно воскликнула пожилая женщина и чуть тише добавила: – Я и забыла, что у тебя есть ключи…

– Так, я я и не одна пришла, – Маргарита подвинулась, пропуская Кирилла.

– Здравствуйте, я от Ольги Кочетковой, мама сказала, что вам компьютер починить надо.

– Ох… – воскликнула в очередной раз бабуля. – Кирилл, как вы выросли! Я помню, вы с мамой ходили на приём… Проходите, проходите.

Алевтина Андреевна засуетилась: что-то пошло не по плану. Но работая в районной больнице, научишься выкручиваться из любой ситуации.

– Сейчас, милые, сейчас. Может, чайку попьёте?

– Я не хочу, – улыбалась Маргарита, глядя на бабулю, – Окна помою и потом уж.

– Я в офисе кофе попил, поэтому тоже сразу за дело. Где компьютер?

– Сейчас минуточку, – женщина скрылась за дверью.

Послышалась возня и грохот мебели.

– Там всё в порядке? – поинтересовался Кирилл.

– Вполне. Видимо, бабуля ломает компьютер.

– В смысле?

– Не обращайте внимания. Бабушка так развлекается.

Через несколько минут из комнаты вновь показалась Алевтина Андреевна.

– Ну всё, готово! В смысле пойдёмте, Кирилл, покажу вам моего задохлика. Ой, как мне надоела эта старая колымага! Пока загрузится, полчаса пройдёт, у меня чай остыть успевает.

Кирилл пошёл в комнату, Рита – за ними.

– Тебе здесь жалюзи устанавливать будут?

– Да, только… Они сказали, что приедут поздно. Пятница, пробки. Так что давай сегодня без окон. Отдыхай, Ритуля.

– Ну что я зря приехала, что ли?

– Как уж зря? Поможешь мне стол накрыть, угостим Кирилла.

– Нет уж. Окна так окна! – веселилась Маргарита.

Нечасто удаётся застать бабушку врасплох.

– А вдруг они не приедут? Что же я без штор буду?

– Я повешу, не переживай. Тащи тазик.

– Ты что, такая нарядная, окна мыть будешь? Испачкаешься же.

– Так ты сама сказала: одеть что-то красивое.

– Я думала, ты догадаешься взять с собой одежду.

– Найди мне старую футболку тогда.

– Нет уж! Мой так! – решительно заявила бабушка и было слышно, как Кирилл тихонько хмыкнул.

Кириллу и Маргарите пришлось «работать» в одной комнате. Кирилл ткнул в кнопку на системном блоке, компьютер загудел. Но монитор остался чёрным.

– Вот! – торжествующе сказала Алевтина Андреевна. – Видите, не включается!

– Сейчас разберёмся.

Кирилл залез под компьютерный стол, подсветил фонариком смартфона. Через несколько минут вылез обратно.

– У вас просто провод монитора отошёл, вот он и не включался.

– Да что вы такое говорите! – воскликнула Алевтина Андреевна. – Как же такое случилось?

– Может, когда ты пылесосила, бабуль? – смеялась Маргарита. – Ты же у нас знатная хозяюшка. Ни дня без уборки.

– Между прочим, зря смеёшься! У меня очки недавно упали под стол. Полезла доставать, а заодно и плинтуса протёрла. Видимо, задела что-то.

– Похоже, они у вас очень далеко отлетели. Не разбились? – включился в игру Кирилл.

– Нет, обошлось. Ой, не знаю, как вас благодарить, Кирюша. Может, чаю?

– Раз уж пришёл, давайте я почищу вам компьютер. Посмотрю, почему тормозит.

– О, было бы прекрасно. А то я недавно хотела посмотреть афишу мероприятий, а он – затяжной бронхит, не открыл мне сайт.

– И ты пошла наобум? – спросила внучка, снимая шторы.

– Хуже! Вообще никуда не пошла. А почём я знаю, как мне одеться: для театра или для выставки?

– Действительно, сложный выбор!

– Тебе лишь бы смеяться над бабулей, – с укоризной сказала Алевтина Андреевна.

– До смеха ли тут. Ты мне тазик с водой принесла?

– Сейчас, Ритуль, – старушка поспешила в ванную комнату.

– Смешная у вас бабушка, – заметил Кирилл.

– Это да, – улыбнулась в ответ Маргарита. – А знаете, какое у неё любимое обзывательство?

– М-м-м?

– Имудон несчастный! Это лекарство такое, а бабуля говорит, что такое хорошее слово на название таблеток потратили.

– Имудон! – засмеялся Кирилл.

– Но это уже крайний случай презрения. Лучше до такого не доводить.

– Я понял, буду аккуратен.

Алевтина Андреевна сквозь шум льющейся воды услышала, как в спальне смеётся молодёжь и довольно хмыкнула. Что же, пусть всё пошло не по плану, но, кажется, сложилось наилучшим образом. Она тихо подошла к двери: молодые о чём-то разговаривали, хихикали. Она мысленно потёрла ладони друг о дружку и торжественно занесла тазик с водой в комнату.

А потом… Потом они дружно мыли окна во всей квартире, Кирилл вычистил компьютер от лишнего, и тот стал работать быстрее. Кирилл и Маргарита вешали шторы и тюль. Затем они пили чай, смеялись и ждали несуществующих установщиков жалюзи.

Кирилл и Маргарита уехали от Алевтины Андреевны, когда на улице уже стемнело. Конечно же, обменялись телефонами, перешли на «ты», успели понравиться друг другу.

А Алевтина Андреевна смотрела, как они уезжают, потом подошла к зеркалу, поправила причёску и гордо сказала:

– А ничего из меня сваха получилась! А Кирюша совсем не имудон… Хороший мальчик.

Мир презирает насилие

Просыпаюсь медленно, словно выплываю из густого молочного тумана. Веки никак не хотят разлепляться, и я всё ещё нахожусь в вязкой мути недосыпа.

Поворачиваю голову и через миллиметровую щёлочку между ресниц смотрю на электронный циферблат.

Хм-м, 4:45. Рано. А ведь планировал спать долго, столько, сколько влезет. Чувствую, что влезло бы ещё, но ведь проснулся. Организму всё равно, что сегодня выходной – привычка делает своё дело. Но всё решил больше не делать попыток открыть глаза, лучше наоборот – постараться уснуть. Протягиваю руку к тумбочке, нащупываю бутылку с водой, поднимаю её, словно убеждаясь, что она не пустая, и тут же возвращаю на место. Это движение отработано мной до автоматизма, и нет необходимости открывать глаза.

Спина и ноги затекли от долгого пребывания в одной позе, хочется повернуться на бок и дать возможность крови разлиться по телу. Поворачиваюсь и чувствую, как что-то тяжёлое мешает. Видимо, это меня и разбудило.

Всё ещё пребывая во сне, чуть-чуть открываю глаза. Я знаю, кого увижу.

– Опять пришла, негодница? – ворчу.

Но не со злостью, а соблюдая традицию.

– Ми-и-у, – коротко ответила Дуня, подняв на секунду чёрную голову.

Положила голову на лапки, прижав нос к хвосту и организовав идеально круглый бублик. Полоска света, проникающая в комнату из-за тяжёлых штор, позволяет выхватить кошку из темноты, и я вижу, как мерно поднимаются

Я осторожно поворачиваюсь спиной к окну, стараясь не разбудить Дуню.

Вот откуда у человека это желание не тревожить кошачий сон? Усатые и без того спят, когда им заблагорассудится. Им не надо стеречь дом, будить хозяев по утрам и командовать куриным гаремом. У кошек свои привилегии, и по неясной причине человек на них согласился.

Я слышу, как замурлыкала Дуня. И от этого уютного «мур-р-р», от теплоты, которой она окутала мои, вечно холодные ступни, и от лености, которая исходит от кошки, мне становится хорошо, я чувствую, как погружаюсь в сон…

Я узнаю этот сон. Моё сознание ещё не увидело первый кадр, но он начинается не с изображения, а с ощущения. Я чувствую запах дзыкки. Слышу, как скрипит половица возле двери в мою комнату. Через секунду заглянет бабушка:

– Вставай, остынет…

В своём сне я снова просыпаюсь.

И так каждый раз.

Я макаю лепёшку в тёплую дзыкку – язык чувствует чуть солоноватый вкус осетинского сыра. Запиваю айраном. Бабушка с улыбкой качает головой:

– Вай, сынок, как хорошо ты кушаешь…

Последним кусочком лепёшки я протираю борта глубокой тарелки, уже на ходу пью тёплый чай с чабрецом, говорю бабушке, что лучше неё никто не готовит дзыкку. Беру портфель, что в ожидании меня прислонился к тумбочке в прихожей, и, перекинув его через плечо, выхожу из квартиры.

В воздухе пахнет летней пылью и скошенной травой. Где-то на соседней улице мычит корова, и с другой стороны ей отвечает подруга. На повороте меня уже ждут Рустам и Зурап. Мы по-взрослому жмём друг другу руки. Шутим и идём в школу.

В последний раз.

Мы стояли на школьной линейке в самых последних рядах и обсуждали компьютерные игры. Хотелось, чтобы побыстрей вся эта тягомотина кончилась, ведь ясно, что в школу мы пришли явно не за новыми знаниями, как твердил директор. Мы пришли для того, чтобы общаться, потому что самое классное в школе – друзья. Зурап и Рустам считали так же, поэтому у нас был план: дожить до конца линейки, отмучиться классный час и к Рустаму: ему дядя из Владикавказа привёз новую приставку. Учительница шикнула на нас, мы притихли, переглянулись, и отчего-то нам стало смешно, мы беззвучно смеялись, глядя друг на друга. Иногда один из нас переводил взгляд на какого-нибудь одноклассника, остальные повторяли за ним. И мы начинали беззвучно хохотать уже над кем-то другим. Не знаю, но отчего-то нам было весело, как говорит моя бабушка: «Палец покажи, смеяться будешь…»

С тех пор я никогда не смеялся. И я помню этот дурашливый, беспричинный и беззаботный смех.

А потом лопнул воздушный шарик. А следом ещё один. Ещё. Ещё.

Я ничего не понимал, но меня вдруг понесло волной внутрь школы. Первое, что я почувствовал, забежав в неё – запах свежего ремонта. До сих пор, случись мне оказаться в помещении, где только что покрасили полы, меня отбрасывает туда.

В первое сентября школы номер один города Беслан.

Много лет спустя я читал рассказы заложников и удивлялся: как они смогли всё разглядеть и запомнить. Моя память не сохранила ничего из первых часов теракта. Картинки нет, но есть звуки: крики, рыдания, ребёнок зовёт маму, учителя успокаивают нас, хотя мы видим, что большинство из них напуганы не меньше нашего. Автоматная очередь в потолок – малыши кричат ещё громче, но потом становится тише. Позже я услышу молитву, а пока только звуки, наполненные страхом.

Прошло несколько часов, прежде чем до меня по-настоящему начал доходить смысл произошедшего. И вот тогда я испугался. Как зверь, которого преследует охотник. Как насекомое, которое спугнули ярким светом.

– Ты куда? – зашептал я Рустаму, который вдруг начал ползти куда-то в сторону выхода.

– Арзу, – прошептал он. Я хочу найти Арзу… Я видел её класс вон в том углу, – он показал глазами.

– Она с кем?

– С Лейлой… – Рустам осторожно пополз в сторону, где был класс его сестрёнки.

Арзу младше Рустама на семь лет. Она пошла в четвёртый класс. Их мама уехала во Владикавказ: у них должен родиться ещё один малыш. На днях Рустам сказал, что её кладут в больницу. А отец уехал в командировку. Поэтому Арзу повела в школу двоюродная сестра Лейла.

Я не сводил глаз с бандита. Его лицо было закрыто чёрной маской, и были видны только глаза и чёрные, густые брови. Он поворачивался то в одну сторону, то в другую. Моё сердце начинало стучать так громко, когда он поворачивался в нашу сторону, что я боялся, что он услышит. Кто-то закашлялся громко, и бандит повернулся туда. Автомат он держал наготове, и казалось, что один лишний звук и он тут же начнёт стрелять.

– Отпустите детей, – взмолилась наша учительница Анита Таркановна дрожащим голосом. – Стыр Хуысау не прощает смерти невинных…

Бандит зыркнул на неё злыми глазищами, такими, что я поёжился. Осторожно повернул голову туда, куда полз Рустам. С той стороны стоял ещё один бандит, а ещё несколько из них ходили туда-сюда, не выпуская из рук оружия. Один из них постоянно говорил что-то в рацию. Очень хотелось услышать, что же он говорит. Наверное, договаривается о выкупе за нас. Наверное, они просят очень много денег. Ведь в спортзале столько людей!

– Ребята, всё будет хорошо, – шептала Анита Таркановна. – Нас обязательно спасут, вот увидите.

Но я видел, что на её щеках не высохли дорожки слёз. Две девочки прижались к ней и плакали. Я смотрел на белую блузку одноклассницы. Только она уже стала серой, как будто по пути в школу она упала на пыльную дорогу.

– Стоять! – громкий бас оглушил спортзал.

На несколько секунд воцарилась тишина, словно здесь не было столько людей. Все взгляды были прикованы к крикнувшему только что бандиту. К нему и к Рустаму, на которого он кричал. В два шага бандит преодолел путь до моего лучшего друга и со всей силы ударил прикладом автомата по лицу.

Зал наполнился визгами, криками. Бандит поднял автомат вверх и начал стрелять в потолок. Посыпалась штукатурка. В одно мгновение всё покрылось пылью. Из дальнего угла Арзу крикнула:

– Рустамик! – я видел, как она бросилась к брату, но Лейла схватила её и крепко прижала к себе.

– Нельзя ходить! – рявкнул бандит.

Я всё ждал, когда Рустам поднимется. Я вытягивал шею и смотрел на его плечо – только его мне и было видно. Иногда мне казалось, что оно начинает шевелиться и Рустам вот-вот

Но он так и остался лежать на усыпанном штукатуркой полу.

* * *

– Нас убьют? Убьют? – шептал Зурап и тянул меня за рукав футболки.

– Нет, конечно, нет! – горячо убеждал я друга, хотя сам уже ни во что не верил.

Мне было страшно, так отчаянно и безумно страшно, что я не мог больше ни о чем думать. Если меня убьют, как это произойдёт? Будет ли мне больно? А что хуже: быть раненым, но иметь шанс на спасение, или быть сразу убитым и не мучаться? Были минуты, когда я хотел умереть прямо сейчас, чтобы перестать бояться, чтобы больше не терпеть это. Но одновременно с этим на меня накатывало жгучее желание жить, и я шептал:

– Господи, помоги… Господи, помоги…

В спортзале было душно, воздуха не хватало, но я чувствовал, как по моим жилам течёт не тёплая кровь, а леденящий ужас. Когда мимо нас проходил террорист, то мне казалось, что сердце не бьётся, а долбит грудную клетку, как узник по закрытой железной двери.

«Бам-бам-бам… Пожалуйста, отпустите нас…»

Но мужчины в камуфляже ничего не хотели слышать. Некоторые из них сняли маски, и стало ещё страшнее. Как будто раньше у них из оружия были только глаза и автоматы, а теперь ещё и страшные рты, которые кричали на нас. И их угрозы, не прикрытые чёрной материей, становились ближе к нам, опаснее.

А ещё бомбы. Весь спортзал был увешан бомбами. Страшные люди кричали нам страшные слова, которые до меня доходили не сразу: «Взорвём! Убьём! Уничтожим!»

К ним подходили женщины с мольбой отпустить маленьких детей. Они отшвыривали их на пол одним ударом руки. Чей-то папа пытался воззвать к мужской чести – в него выстрелили и протащили через весь спортзал. Все с ужасом смотрели как тянется кровавый след, растекается в разные стороны и затекает в щели. Я впервые видел смерть так близко, и она оказалась ужасно страшной.

– Нас убьют? Убьют? – снова спрашивал Зурап.

Наверное, просто чтобы услышать что-то кроме плача. Зурап был маленьким, и втайне от этого страдал. Он был ниже всех ростом, и иногда его принимали за семиклассника. Я был уверен, что он обижается, но он никогда не говорил об этом – был слишком гордым. Зато он мастерски находил плюсы своему невысокому росту и даже заявлял, что нипочём не хочет вырасти дылдой. Мы дружили с первого класса. Рустам переехал в Беслан и пришёл новеньким в пятый класс. А вот с Зурапом меня связывали одиннадцать лет за одной партой. Да, нас рассаживали на разные ряды и парты, но мы, просидев так несколько дней, снова садились вместе. Зурап был мне как брат, и я для него тоже. А из-за роста мне всегда казалось, что он младший.

Сейчас, когда мы оба стали заложниками, мне хотелось, если не прикрыть его, то хотя бы обнять и спрятать от того страшного, что угрожало нам.

Гораздо позже, работая с психологами, я понял, что если бы не Зурап, то я мог бы сойти с ума от страха. Зурап словно возвращал меня в другое состояние, переключал мой мозг на что-то другое, кроме липкого страха.

Мы сидели на жёстком полу и гадали, что же с нами будет:

– Маир, как ты думаешь, нас спасут? – в сотый раз спрашивал Зурап.

И я в сотый раз говорил, что обязательно спасут. Бандитов мало, милиционеров гораздо больше. Да и вообще, наверное, за нас уже приготовили выкуп, и нам осталось сидеть здесь совсем чуть-чуть.

Но разговаривать было тяжело – во рту всё пересохло. Жажда сыпучим песком наполняла тело и ощущалась внутри, как зуд. Язык тяжёлым комком лежал на дне рта. Я судорожно сглатывал слюну, но внутри меня не было влаги, и эти действия причиняли боль. Вдыхал воздух, но от этого становилось ещё тяжелее. Словно дыхание – это не для того, чтобы жить, а для того, чтобы усложнять.

– Мы с папой хотели поехать на Эрцо, когда он вернётся.

– А что это?

– Ты разве не слышал? Исчезающее озеро, – хрипло сказал Зурап.

– В смысле, исчезающее? Как животное из Красной книги?

– Нет. Но один раз в несколько лет вода в нём исчезает, а потом появляется снова.

– Откуда?

– Неизвестно. Моя бабушка выросла в тех краях и говорит, что давно на дне озера жила огроменная змея, – Зурап перевёл дух, сглотнул слюну, продолжил, – Она пожирала скотину, а потом пряталась на дне озера. Однажды храбрецы решили изловить её, но она выпила всю воду и исчезла под землёй. С тех пор так и продолжается: как только змеюка чует опасность, она выпивает озеро и прячется в подземном царстве.

Зурап тяжело дышал, он облизнул потрескавшуюся нижнюю губу и закрыл глаза.

– Вот бы сейчас на дно Эрцо, – мечтательно прошептал он. – Я сам готов выпить это озеро.

Мы замолчали. Я закрыл глаза и попытался представить большое озеро меж высоких гор. Я всё на свете был готов отдать за глоток воды. Но кроме жизни у меня сейчас ничего не было. А мёртвому вода не нужна. Сейчас вода занимала все мои мысли, и я понял учителей, которые говорили нам, что вода – источник жизни.

– Я к маме хочу, – вдруг заплакал Зурап.

Мы уже давно не стеснялись слёз. Но его слова прозвучали так отчаянно, искренне и безнадёжно, что я тоже заплакал. Мама!

Я радовался, что она не пошла сегодня со мной на линейку. Хотя и говорила ещё вчера: «Маир, это твоя последняя линейка на первое сентября! Может, мне всё же пойти?»

«Не надо! Сходишь на последний звонок. Чего тебе там делать? Что я, как маленький, с мамой приду?»

Но я радовался, как будто бы умом. Радовался, что её нет сейчас в спортзале. Но душой я очень хотел, чтобы она была рядом. И мне было стыдно от своего желания, словно я желал маме таких же мучений. Нет, конечно, нет. Но… я так хотел к маме.

Интересно, а какая мама у этого бандита? Она ведь есть, да? У всех есть мамы…

Вот вернётся он домой, сядет за стол, она спросит:

– Как дела, сынок? Что ты сегодня делал?

А он ответит:

– Я убил человека. Ему было семь лет.

* * *

Дни сложились в бесконечность. Где-то там за стенами осталась игровая приставка, бабушкина дзыкка, папина новая машина, в салоне которой так вкусно пахло, мамины песни, когда она развешивала бельё в саду.

А сейчас весь мир сосредоточился на бомбах, что

– Сколько человек может без воды? – прохрипел Зурап.

– Две недели, – так же хрипло ответил я.

– Это без еды. А без воды три дня… – возразил друг.

– Самый большой рекорд нахождения без воды – восемнадцать дней, – вступила в разговор Анита Таркановна.

– Значит, ещё не скоро, – вздохнул Зурап, и я не понял, вздохнул он с облегчением или сожалением.

Время тянулось бесконечной мутной жижей. Я перестал понимать, сколько дней прошло. А может, минут. А может, лет. Накатило бессилие и апатия. Даже желание выжить не было уже таким ощутимым. Хотелось спать. Во сне мне снилась вода, много воды, океан пресной и вкусной влаги. Я просыпался, облизывал губы, пытался набрать во рту слюну и сглотнуть. Ничего не помогало. В спортзале как будто стало тише: мне кажется, все выбились из сил. А может это я уже ничего не воспринимал.

* * *

Однажды, когда мне было восемь или девять, я обидел маму. Сейчас уже не помню, что я ей сказал, но помню, что обозвал каким-то некрасивым словом. Отец, никогда не поднимавший на меня руку, подошёл и больно ударил по губам:

– Попробуй только ещё раз сказать такое маме! – рявкнул он.

Через несколько дней, когда мы поехали с ним на рынок, он сказал:

– Никогда не говори о женщине плохо. Женщина – мать, а мать священна.

И посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом, словно хотел убедиться, что я понял. Я кивнул в ответ.

Никогда не видел, как отец целует маму. Редко был свидетелем их объятий. Они не говорили друг другу ласковых слов и не давали милых прозвищ. Не принято было такое у нас, как и в семьях моих друзей. Но отец уважал и почитал маму, заботился о ней, берёг. И к моим семнадцати годам я вырос с мыслью, что женщина – это святое.

А сейчас я смотрел на женщину, которая была с «ними» заодно. Женщину-террористку, и не понимал, как к ней относиться в обычной жизни. Уважать? Ценить? Но… она пришла убивать. Судить, сажать в тюрьму? Но… она женщина. Я ненавидел её, яростно и бессильно. Я боялся её, я дрожал только от одного её взгляда. Но мне так хотелось, чтобы в этих жестоких, злых глазах блеснула жалость.

* * *

Я пошёл к дырке. Нам запретили ходить в школьный туалет. Для того, чтобы мы могли справлять нужду, в некоторых местах вскрыли полы. Недалеко от неё я увидел то, что заставило моё уставшее сердце биться сильнее – маленький бутон розы. Я наклонился, быстро поднял находку и спрятал в карман штанов. Сухими пальцами я чувствовал сочность тонких лепестков. Меня трясло.

Все цветы мы съели в первый день. Все, что смогли найти. Все до единого листочка. Каким образом этот бутон смог уцелеть? Его никто не заметил, потому что он был крошечным, размером с ноготь на моём пальце. А ещё он лежал в углу, между камней и штукатурки, и мне казалось, что совсем не высох. Я осторожно вернулся на своё место.

– Саида, – тихо позвал я.

Она обернулась, я кивнул ей, чтобы присоединилась к нам с Зурапом. Друг чувствовал моё возбуждение и на смену апатии в его глазах загорелся маленький уголёк любопытства.

Мы сидели на пыльном полу, тесно прижавшись друг к другу. Я отрывал лепесточки от бутона и отдавал поочерёдно Зурапу и Саиде.

– Жуйте очень медленно и очень долго, – шептал я им.

Помню, что однажды видел передачу с узниками концлагеря, и худой мужчина говорил, что только это и спасло его: медленное пережёвывание.

Они старались, хотя это было и трудно: хотелось проглотить и почувствовать сытость. В лепестке ещё чувствовалась влага. Одна десятая от капли, но она была. Нам досталось по два лепестка каждому. Маленький зелёный стебелёк я разделил на две части и отдал друзьям. Он был настолько крошечным, что на три разделить я бы не смог: просто раздавил бы зря.

– А ты? – прошептала Саида.

– Тот лепесток был больше, чем у тебя.

Она кивнула и положила стебелёк в рот.

Саида училась в параллельном классе и нравилась мне. Она была очень красивая: чёрные густые волосы, которые она заплетала в косу, похожую на колос пшеницы. Большие глаза, и какая-то особая улыбка. Как будто и озорная, и застенчивая одновременно. Саида как будто видела мир другими глазами. Она писала стихи и выступала на концертах. Мне казалось, что она взрослее меня, мудрее. Рядом с ней я всегда терялся и, мне кажется, даже краснел. Поэтому я старался избегать её, но одновременно с этим мне хотелось находиться рядом. Наверное, это была первая любовь. Не знаю, а сейчас уже и не узнаю никогда.

Мы сидели, тесно прижавшись друг к другу, хотя в спортзале становилось только жарче. Мы с Зурапом давно сняли свои футболки, порвали брюки, сделав из них шорты. Саида завязала блузку повыше, наподобие топа, сняла ажурные гольфы. Её косы растрепались, всё тело было в пыли и грязи.

– Я презираю насилие… – прошептала она, я сжал её пальцы.

* * *

Всё закончилось так же внезапно, как началось. С громкого хлопка.

Всё закончилось так же, как началось, – с паники и непонимания, что происходит.

Всё закончилось. Для кого-то навсегда.

Я бежал по спортзалу, ставшему нашей тюрьмой на три дня. Я бежал туда, где свет. Я бежал, потому что знал – там спасение. Не работают законы здравого смысла там, где люди в панике пробыли несколько дней. Едва забрезжит огонёк надежды, человек, как мотылёк, стремится туда, забывая обо всём, чему учили на уроках безопасности. А чему нас учили, кстати?

Я видел, как упал мой друг Зурап, вскинув худые руки. Но я уже не мог остановиться – меня несло волной, на полную включился инстинкт выживания. Позже я узнал, что его убил осколок бомбы всего в метре от спасительного выхода.

Я спрашивал у мамы про одноклассников, про Аниту Таркановну, Лейлу, Арзу, Саиду… Я боялся ответов, но я должен был их знать.

Саида умерла в больнице от ран. Арзу замолчала, из неё несколько дней не могут вытащить ни словечка. Только плачет и молчит, почти не спит. Лейлу увезли во Владикавказ на операцию. Анита Таркановна закрыла собой ребёнка.

И ещё более трёх сотен историй, которые оборвались. И больше семиста сотен покалеченных душ, которые никогда не смогут жить без воспоминаний. И тысячи, тысячи людей, сердца которых плачут каждый день, оплакивая близких.

* * *

Мне тридцать семь лет. Я прожил на этом свете почти четырнадцать тысяч дней. Но

Больше никогда я не смеялся безудержно и беспричинно.

Я редко приезжаю в Город чёрных платков, мне физически больно здесь находиться. Но каждый раз, встречая матерей моих друзей и одноклассников, я вижу несказанное ими: «Мой сын был бы сейчас таким же…»

Причудливые уроки преподносит нам жизнь. Страшные, безжалостные, бьющие наотмашь своей правдивостью. Калечащие душу, убивающие веру в светлое будущее. Да, мы живём, ходим на работу, растим детей и делаем добрые дела. Да, мы научились с этим жить. Мы не обвиняем, не рассказываем, не афишируем. Мы любим, воспитываем, обнимаем, дарим подарки, сдаём экзамены. Но те три дня вшиты в ДНК каждого, кто был там.

Каждый прожитый день свидетельствует о том, что добра, светлого в этом мире больше. Несмотря на тот ужас, что пытались нам внушить. Вопреки страху, в котором держали столько людей. Невзирая на всё оружие, кровопролитие, смерти и агрессию.

Наперекор всему,

ЖИЗНЬ ПРЕЗИРАЕТ НАСИЛИЕ

Мама, забери меня!

Мия резко села на кровати, уставившись в темноту. Зябко поёжилась, хотя в комнате было душно: муж не включал кондиционер, опасаясь застудить её. Мия подтянула к себе колени и обняла их. Уткнулась в них лбом и несколько раз потёрлась о пододеяльник, вытирая пот.

Паша заворочался. Мия осторожно легла рядом, стараясь не разбудить мужа. То ли машинально, то ли всё же проснувшись, Павел обнял её и прижал к себе. Женщина постаралась успокоиться, начала вспоминать дыхательные практики, отвлекала себя мыслями.

Не сразу, но уснуть удалось, но сон был уже неглубоким, прерывистым, беспокойным.

– Опять снился этот сон? – спросил за завтраком муж.

– Я тебя разбудила? Извини, – кивнув на вопрос, ответила Мия.

– Всё нормально. Я быстро вырубился.

– Мне бы твою суперспособность, – грустно улыбнулась в ответ женщина.

– Ты просто не жила в общежитии. Там заснёшь при любом шуме. Я не знаю, бывает ли там полная тишина… Обязательно кто-то да бродит.

– Тебе салат с собой положить?

– Нет, лучше курочки побольше.

– Хорошо, – Мия упаковала в контейнер обед для мужа.

– Я побежал. Обещай вести себя хорошо, выйти на прогулку, но долго не гулять: ветер, застудишься.

– Обещаю.

Они поцеловались на пороге, и Павел вышел из квартиры. Щёлкнул замок, загудел лифт, а потом в квартире стало тихо. Мия постояла ещё минуту, глядя на дверь, а потом вернулась на кухню, принялась убирать со стола и загружать посудомойку. Сейчас уже можно было не улыбаться.

Полтора месяца назад в их маленькой семье произошло горе. Мия шестой месяц носила под сердцем первенца, когда вдруг он перестал развиваться. Врачи разводили руками, говорили о необходимости чистки, реабилитации и дальнейшего обследования. Уверяли, что это не приговор. Замерзшая беременность на поздних сроках случается реже, но всё же случай неединичный. Она молодая, организм сильный, и шансы стать родителями велики.

Всё это слова, которые способен понять рациональный разум. Но как объяснить это ранимой душе? Как перестать ждать толчков внутри живота? Как отучить руки поглаживать живот и разговаривать с тем, кто живёт внутри. Не живёт… Жил.

Чистку пришлось проводить дважды. Мия рыдала. Павел был рядом. Горы каких-то таблеток, цель которых – вылечить акушерский сепсис. Как следствие, лишний вес и ослабевший иммунитет. Всё свалилось разом, будто душевной боли было недостаточно и обязательно нужно было страдать и физически. Жизнь казалась бесконечным мучением.

Хорошо, хоть муж у неё чуткий, заботливый. Павел делал вид, что не замечает перепадов в настроении. Смешил и баловал сладостями, хотя она говорила, что без этого набрала лишние килограммы. Вытаскивал её на прогулки, отвлекал разговорами.

А несколько недель назад Мии начал сниться один и тот же сон. Маленький мальчик с тёмными волосами и большими карими глазами тянул к ней ручки и просил:

– Мама, забери меня!

Каждый раз Мия просыпалась в слезах, долго не могла успокоиться и засыпала только приняв успокоительное. Они списали это на нервный срыв, эмоциональность и на то, что нерождённый малыш был мальчиком. Психика – сложная штука. Так просто и не узнаешь, как появляется то или иное. Решили, что придёт время, нервы успокоятся и рана заживёт. Тогда и малыш сниться перестанет.

Но иногда Мию днём клонило в сон, а она специально не ложилась: боялась, что мальчик приснится, а Паши рядом не будет. Хотя ночью она уже научилась успокаиваться сама, но всё же, когда муж рядом, легче. Хотя что будет, если мальчик приснится? Это же просто сон, женщина это понимала. Но было тревожно оттого, что он повторяется вновь и вновь.

Вот и сегодня, ближе к обеду ей захотелось спать – сказывалось действие лекарства. Сперва она хотела посмотреть телевизор и подремать, но передумала: после дневного сна иногда болит голова и ночью засыпается дольше. Поэтому решила совместить прогулку и поход в магазин. Она обещала Паше прогуляться, и можно приготовить на ужин что-нибудь вкусное.

Не спеша одевшись, она вышла из квартиры. Настроения не было, и ничего не радовало. Раньше она замечала бы наступающую осень, радовалась тёплому ветру и ярким краскам сентября, а сейчас Мия этого просто не видела. Шла, не глядя по сторонам просто потому, что надо идти, потому что обещала мужу, потому что надо приготовить ужин. Надо, надо… Советуют убирать из своего лексикона слово «надо» и заменять на «хочу». Мол, «надо» – это из нужды, а «хочу» – из желания. Но если ориентироваться на это выражение, то её бы уже здесь не было. Потому что желания жить не было. Так что и «надо» оказалось неплохим словом, назло всем любителям придать огромный смысл словам.

В магазине Мия долго ходила между стеллажей, выбирая продукты. Тоже привычка, выработавшаяся за последнее время: некуда спешить. Наконец, она подошла к кассе и поставила корзинку на пол, ожидая, пока продавец отпустит покупателя, стоящего перед ней. Женщина безучастно рассматривала рекламу напротив, не вникая, что там написано. Неожиданно один из плакатов с грохотом упал. Металлический каркас ударился о

Посетители встрепенулись, оживились. На соседней кассе пожилой мужчина тут же выдвинул предположение о том, что это специально не закрепили баннер. К его сожалению желающих поддержать эту версию не нашлось.

Сотрудники супермаркета подняли плакат, и Мия вздрогнула. По спине пробежал холодок, но тело, наоборот, накрыло жаром.

С плаката на неё смотрел мальчик – темноволосый и кареглазый. А надпись ниже гласила: «Мама, забери меня!».

Не помня себя, бросив корзинку стоять на полу, она выскочила из магазина и жадно вдохнула прохладный воздух. Торопливо пошла в сторону дома, едва сдерживая слёзы. Неужели она сходит с ума? Ей теперь везде мерещится этот мальчик! Может, это от таблеток? Но насколько она знает, ничего опасного среди них нет, и много лекарств врач уже отменил. Мии стало так страшно, что она практически побежала.

Дома сразу пошла в ванную – контрастный душ поможет взбодриться и привести мысли в порядок. Сварила кофе, достала шоколад, купленный мужем, и щёлкнула пультом телевизора. Голова, действительно, прояснилась, и уже не было панического страха. Остался только вопрос, а что приготовить на ужин? Корзинку ведь она бросила в супермаркете.

Продукты для ужина нашлись в холодильнике, просто блюдо поменялось. Мия решила ничего не говорить мужу и на следующий день снова пошла в тот же супермаркет. На этот раз она не стала заходить в торговый зал, а сперва подошла к плакату.

На неё смотрел всё тот же темноволосый мальчик и «говорил» те же слова, что и вчера: «Мама, забери меня».

Мия поёжилась, словно от холода, и снова начала изучать информацию. Это был стенд социального проекта, приуроченного к Году семьи, призывающий людей стать приёмным родителем для тех, кто лишился подобной заботы. Мия видела в городе плакаты с похожим посылом. Некоторые были направлены на усыновление детей с ОВЗ, некоторые – к волонтёрской помощи. Непонятно, насколько действенны подобные «напоминалки», но сам посыл был хорошим.

Она постояла у стенда ещё несколько минут, сфотографировала на телефон и пошла в торговый зал.

– Паш, хочешь, я покажу тебе мальчика, который мне снится? – спросила она за ужином.

Муж непонимающе уставился на неё. Мия рассказала об упавшем плакате и о том, как испугалась, что сошла с ума.

– Миюша, наверное, ты и раньше где-то видела этот плакат. Возможно, в этом же супермаркете. Мы же хоть один раз в неделю, но заходим туда. Видимо, ты запомнила его подсознательно. А после всего, что случилось, подсознание вытащило это из головы…

– Да наверное, ты прав, – подумав, кивнула Мия.

Муж всегда мог найти рациональное объяснение происходящему и всегда уравновешивал её там, где эмоции зашкаливали.

– Просто ты очень переживаешь, малыш. Постоянно об этом думаешь, вот тебе и попадается на глаза всё, что связано с детьми. Надо отпустить ситуацию, мы всё равно ничего не можем исправить.

– Да, Паша, – вздохнула Мия. – Так и есть.

– Пройдёт, всё пройдёт, вот увидишь. Может, тебе на работу выйти? А то ты весь день дома, и сама себя накручиваешь ещё больше.

– Да, я тоже об этом подумала уже. Но туда же не хочу, буду искать другое место.

– Конечно! Ищи поближе к дому, чтобы не тратить столько времени на дорогу.

– Так и буду делать.

– Спасибо, малыш, – Павел встал из-за стола, поцеловал жену и отнёс тарелки к раковине. – Пойду киношку какую-нибудь поищу, жду тебя.

– Окей, я быстро.

Павел, в ожидании жены, щёлкал пультом, перепрыгивая с канала на канал. Фильмы они давно смотрели в онлайн-кинотеатре, а привычка пролистывать ТВ-каналы осталась. По какому-то местному каналу показывали «Пятый элемент» – фильм, который можно смотреть бесконечно много раз.

Вскоре к нему присоединилась Мия. Подтянула колени к груди и тоже стала смотреть, как Корбан Даллас спасает мир. Через несколько минут фильм прервался рекламой.

– Слушай, я пока чай принесу, – Мия вновь встала и вышла на кухню.

Через несколько минут вернулась с подносом с двумя дымящимися кружками и вазочкой с печеньем. Рекламный блок как раз завершался, и в самом конце вышел социальный ролик.

Быстро мелькающие кадры с детьми и голос, убеждающий в том, что каждый может стать приёмным родителем и подарить счастье себе и ребёнку. А в финале та самая фотография с плаката в супермаркете.

Мия и Павел, не сговариваясь, повернулись друг к другу.

– Может, съездим туда? – предложил Павел.

Мия просто кивнула.

Бывает так, что человек принимает какое-то решение и сам потом не может понять, как это произошло. Словно не с ним, словно в каком-то другом измерении. Да, это он кивнул. Но дальнейшее словно в тумане.

Так случилось с Мией и Павлом. Неожиданно они обнаружили себя в кабинете директора детского дома.

– Да, у нас есть детки, нуждающиеся в родительской заботе. Да что говорить? У нас здесь все дети такие! Что малыши, что те, которым скоро паспорт получать. Это ведь вовсе не зависит от возраста. Просто сложился какой-то стереотип, что малышам родители нужнее. Но вопрос спорный. А что вы, собственно, хотели узнать?

– Кто тот мальчик, что у вас везде в рекламе? Я видела плакат, а потом и по телевизору.

– О, это Костя. Знаете, так интересно: съёмки длились полдня, а по телевизору показывают только крошечную часть. Зато нас просили и так, и эдак встать, детей просили то играть, то ждать обеда, чтобы снять детей за столом. Я думала, будет целый сюжет, мы очень готовились…

– Понятно. Но может быть, сюжет ещё покажут в другой передаче.

– Всё возможно, нам они больше не звонили.

– А что Костя? Расскажите про него.

– Вообще, у них был свой мальчик. Симпатичненький такой, рыженький, с веснушками. Но потом кто-то из телевизионщиков увидел нашего Костю и предложил снять его. Мол, у него глаза выразительные и в них видна печаль. Сравнивали их, крутили-вертели перед камерой. А тот мальчик, он на самом деле словно из «Ералаша».

– А Костя? – Павел снова вернул директора в нужное русло.

– А Костя идеально им подошёл. Он же очень красивый мальчик. Вы знаете, у нас ведь такие детки долго не задерживаются…

– А он почему задержался?

– Костя поступил к нам девять месяцев назад. Родители погибли, при нём вообще никаких документов не было, и долгое время не могли ничего найти. Потом полиции как-то удалось обнаружить следы. В общем, неблагополучная семья, и погибли при непонятных обстоятельствах. Искали родственников, но там либо полуслепая бабушка, либо заведомо неблагополучные. В общем, нормальных родственников не нашлось.

– И что, нет желающих усыновить его?

– Мы долго

Директор устало вздохнула и посмотрела на часы.

– Извините, мы вас не задержим. Просто хотелось узнать, где сейчас Костя.

– Здесь же. Полтора месяца назад, – женщина задумалась, потом решительно кивнула. – Да, полтора месяца назад он вдруг начал говорить о том, что его скоро заберёт мама. Всех детей в этом убеждал. Что вот-вот и мама за ним придёт. Мы подумали, что совсем скоро усыновят мальчика, но, когда одна пара пришла с ним знакомиться, он разбушевался. Стал кричать, что это не мама. Хотя, конечно, мы детям не объявляем, что перед ним возможные приёмные родители. Но он будто бы понял и устроил истерику. Еле успокоили. Та пара ещё раз попыталась поговорить с ним, но всё повторилось. Мы пригласили Косте психолога. Сейчас она работает с ним, но реже, чем хотелось бы. У нас психолог на полставки, к сожалению.

– А какой он по характеру?

– Спокойный, рассудительный. Даже удивительно, что у него такой богатый словарный запас. У тех, кем родители не занимаются, часто задержка речевая, а здесь, наоборот, всё хорошо. Поэтому эти истерики особенно удивительны. Это ведь не только с той парой случилось. Были ещё две. И всё так же: «Это не моя мама! Уходите! Моя мама скоро меня заберёт!» Мы пока приняли решение убрать Костю из базы приёмных деток. Ну не можем же мы отдать ребёнка, если он так сопротивляется.

– Да, конечно…

– Возможно, так сказывается стресс от пережитого. И ещё мне кажется, у него был какой-то близкий человек, которому он доверял. Скорее всего, тоже ребёнок, потому что, если его спросить, почему он решил, что мама за ним придёт, он всегда отвечает: «мне Лёва сказал». А на вопрос, кто такой этот Лёва, ответ: мой друг!

Мия побледнела и схватила мужа за руку.

– Что с вами? – директор заметила резкую перемену в состоянии женщины.

– Всё хорошо, просто вдруг голова закружилась.

– Водички?

– Нет, спасибо. Уже прошло.

– Если у вас всё, то, с вашего позволения, попрощаемся. Мне ещё к совещанию готовиться…

– Да, конечно. Спасибо вам за уделённое время.

– Приходите. У нас есть очень хорошие детки. Вам надо прийти и посмотреть их дела, фотографии. Возможно, вы сердцем увидите своего. Так бывает. Не все они простые детки, чаще требуется работа с дефектологом. Но всё же деточки очень хорошие.

– Спасибо. Мы подумаем.

– Ты думаешь о том же, что и я? – спросила Мия мужа в машине.

– Ты знаешь, я вообще не знаю, что и думать…

– Но такого совпадения не может быть… Полтора месяца назад сделали операцию. И Лёва…

– Это ни о чём не говорит, Миюша. Просто всё это прозвучало неожиданно.

– А то, что он мне снился? И слова те же самые! Да ещё этот упавший плакат… И Лёва… Больше всего меня это поражает.

Они хотели назвать сына Львом. И когда он был в утробе и активно пинался Мия успокаивала его:

– Лёвушка, не буянь…

И Мия, говоря о нерожденном сыне, называла его по имени. Он её первенец, как бы там ни было. Просто почему-то так случилось, что он не родился. Она, веря в незримый мир, иногда обращалась к нему:

– Лёва, ну почему же так?

А потом эти сны, упавший плакат, ролик по телевизору. Ну слишком много совпадений, чтобы быть совпадениями!

Кажется, они даже не договаривались. Просто сама собой обозначилась дата следующей встречи с директором детского дома, на которой они рассказали свою историю и почему Мия в прошлый раз так сильно побледнела. Директор слушала внимательно и предложила понаблюдать за мальчиком, когда они будут на прогулке. Из её окна хорошо видна площадка, а она попросит воспитателя подвести мальчика поближе.

Мия смотрела, как детки в ярких курточках копошатся в осенней листве. Кто-то спорил из-за качелей. Кто-то затеял догонялки. Костя что-то строил из палочек, которые подбирал с земли. Воспитатель взяла его за ручку и, махнув рукой в сторону, повела его собирать палочки ближе к окну кабинета директора.

Сердце Мии забилось сильно-сильно, к горлу подступил ком, и на глаза навернулись слёзы. Она взяла мужа за руку, посмотрела на него и поняла, что он чувствует то же самое.

– Можно нам встретиться с ним? – спросил Павел директора, чуть дрогнувшим голосом.

Женщина испытующе посмотрела на них, словно хотела сделать рентген их душ.

– Не знаю, стоит ли сейчас и психолога нет посоветоваться… Но давайте поступим так: мы выйдем сейчас на улицу и пройдём мимо детей, остановимся невдалеке и поговорим. Я встану спиной к детям, а вы сможете разглядеть его поближе, услышать голос. Но прошу, не смотрите слишком прямо, они всё чувствуют.

Накинув на плечи куртки, вышли из детского дома, обогнули здание и вышли к детской площадке.

Директор рассказывала об обитателях дома. Она надеялась, что эта молодая семья возьмёт кого-то из детей с меньшими шансами. За Костю она не переживала – ему бы только успокоиться, в остальном он мальчик замечательный и, скорее всего, надолго здесь не задержится.

А Мия и Павел ни на кого больше не смотрели, только на Костю. Они старательно поддерживали разговор с директором, кивали и даже задавали какие-то вопросы. Они отводили глаза, стараясь смотреть не напрямую, а как бы вскользь. Но так хотелось рассмотреть его поближе.

– Пойдёмте в кабинет, становится прохладно и скоро обед.

– Да-да, конечно.

Мия ещё раз посмотрела на малыша. Он стоял к ним спиной, что, с одной стороны, было хорошо – можно смотреть прямо. С другой – не видно лица.

Женщина уже почти повернулась, чтобы уйти, бросила на мальчика последний взгляд, и тут случилось странное.

Мальчик вдруг упал на колени,

Позже директор рассказывала, что ей показалось, будто между мальчиком и семейной парой пролегла дорожка, словно северное сияние. Может быть, это осеннее солнце так отразилось от редких луж и возникло секундное преломление света. А может быть, просто закружилась голова и привиделось. Но на её практике это первый случай, когда ребёнок нашёл «своих» родителей таким способом. То, что всё произошло под влиянием неведомых сил, женщина не сомневалась. Ей было достаточно того, что рассказала эта пара. И того, как мальчик, который полтора месяца с рёвом убегал от любых кандидатов, вдруг сам помчался к женщине с криком:

– Мама! Ты за мной пришла!

И тогда ей показалось, что они все трое словно нырнули в гигантский пузырь света. Так и стояли там втроём обнявшись. И Костя, который хоть и был общительным, но избегал телесных контактов (об этом кандидатам она не рассказывала), с удовольствием забрался на руки Павла.

А ещё по тому, как легко прошло усыновление. Словно документы уже были готовы и лежали на столе. Но ведь нет, у этой пары не было ничего, кроме решения стать родителями малышу, которого они в первый раз видят. Но вдруг всё случилось гораздо быстрее, чем обычно в таких случаях.

Ещё много-много лет директор приводила в пример этот волшебный случай усыновления ребёнка. Она подошла тогда к ним, влекомая неведомой силой прикоснуться к чуду, и услышала обрывок фразы.

– А ведь Лёва сказал, что вы за мной придёте!

– Как он там? – прошептала Мия.

– Просил передать, что он счастлив…

Любовь животворящая

– Антоша не переносит пыли, – скривила рот пожилая женщина. – У него с детства аллергия на неё, помню, как пылесосила через день. Прибегу с работы, всех ужином накормлю и давай пылесосить, пыль протирать. А не пропылесосишь – Антоша кашляет.

– Ага, – кивнула Дана, вспоминая, как в съёмной квартире они с мужем, тогда ещё парнем, неделями не прибирались, потому что в молодости дела поважнее.

– Что это у тебя, Дануля? – чаёвничая, поинтересовалась свекровь, разглядывая пачку с иностранными словами.

– Мюсли.

– А что это?

Дана высыпала содержимое в миску:

– Здесь готовые хлопья, сухофрукты, орешки. Мы заливаем их йогуртом и едим на завтрак. Антоша очень любит, – добавила молодая женщина.

Свекровь поморщилась:

– Даночка, но ведь очень важно завтракать тёплой пищей! Это полезно для ЖКТ, тёплая еда лучше переваривается и усваивается организмом.

– Мы заливаем тёплым йогуртом, – попыталась реабилитироваться женщина, – и запиваем горячим кофе.

– Господи, но это ведь не одно и то же! У Антоши с детства слабый желудок, я всегда готовила ему паровые котлеты и нежирные блюда. Не хотелось, чтобы мой многолетний труд испортила заморская еда.

– Мы их едим не каждый день, обычно завтракаем кашей, – вспомнив утренние бутерброды и горячий секс, добавила невестка.

Но Ирина Егоровна не поверила…

Через два часа Дана закрыла за ней дверь и обессиленно плюхнулась в кресло. Нет, Ирина Егоровна не была плохой свекровью, и сына воспитала хорошего. Но после похорон свёкра два года назад её словно подменили: она стала наведываться к ним с инспекциями и часами читала нотации о здоровой пище, о том, как любит Антошенька, и где брешь в его здоровом организме.

Дана понимала, что это своеобразная защита от депрессии: всю жизнь о ком-то заботилась, а сейчас осталась одна. Ей страшно, тревожно, тоскливо. И к кому идти, если не к самым близким? Но с другой стороны Дана понимала, что и её терпению когда-то придёт конец. Ругаться, выговаривать недовольство мужу не хотелось. Она догадывалась во что может вылиться подобная «война», поэтому старалась минимизировать приход Ирины Егоровны в отсутствие мужа, но сегодня это не удалось: свекровь явилась без звонка, потому что «была поблизости».

Дана умылась прохладной водой, поставила вариться кофе и пошла собираться на работу. Работой это назвать сложно, скорее подработка: она помогала нескольким пожилым людям вести хозяйство. Покупала продукты, поддерживала чистоту в квартирах и меняла постельное бельё. Ну и главное – пила с ними чай или разглядывала альбомы. И вот на эту важную часть работы сегодня у неё не осталось сил – всё выпила свекровь.

– Даночка, вы вовремя, я как раз чай собирался пить, – улыбнулся Никанор Валерьянович, милый старичок 82 лет с копной пушистых седых волос, просвечивающих на солнечном свету.

– Никанор Валерьянович, я только руки помою и к вам, – Дана расстроилась. Она предпочла бы перемыть посуду, быстро прибрать и обойтись без чаепития: у дедушки это ритуальное, долгоиграющее мероприятие, но обижать не хотелось.

– Даночка, вы чего это сегодня без настроения? Муж обидел?

– Нет…

– А кто? Вы ежели чего, дайте мне знать, я мигом расправлюсь со всеми. У меня вон, красный пояс от жениного халата остался.

Женщина невольно улыбнулась.

– Свекровь с утра приходила… – протянула она неопределённо.

– Ясно. Кровушки попила вдоволь?

– Типа того. Вы не подумайте, она хорошая, но иной раз будто вожжа под хвост попадёт.

– Скучно ей, похоже.

– Наверное. Она одна.

– Внуков ей подарите.

– Рановато пока, планировали позже, хотели пожить для себя.

– А лет-то ей сколько?

– Шестьдесят.

– Молода-ая, – протянул дедушка. Дана опять улыбнулась: у каждого возраста свои критерии.

– Знаешь что, Даночка, есть у меня брат двоюродный. Тоже молодой ещё, в прошлом годе юбилей был, то ли 60, то ли 65, запамятовал. В общем, ровесники. А давай-ка мы их познакомим, а? – хитро прищурился дедушка.

– А как?

– Где твоя свекровушка бывает?

– Она до обеда в парке со скандинавскими палками гуляет.

– Ну вот там её Павлик и встретит.

Они ещё немного обсудили знакомство, и Дана принялась за работу. Только дома она подумала, а не совершила ли ошибку. Никанор Валерьянович дедушка, конечно, хороший. Ну а вдруг он аферист в прошлом? Или Павлик аферист? А она взяла и выболтала всё про свекровь: и что одна она живёт, и что в парке гуляет, и фотографию показала, одежду описала. Ладно хоть адрес не назвала, хотя узнать – плёвое дело, стоит только втереться в доверие. Теперь Дана расстроилась и решила, что в следующий раз скажет дедушке, что

Но «следующий раз» случился не скоро – Никанора Валерьевича положили в больницу, сотовым пользоваться он не умел. Но вроде свекровь вела себя как обычно, Дана расспрашивала о прогулках в парке: вроде всё спокойно. И женщина успокоилась.

– Данусь, сегодня мама к себе на ужин зовёт, – Антон позвонил жене.

– Окей, милый, я позвоню, узнаю, что привезти.

– Заеду после работы за тобой.

– Целую.

Дана позвонила свекрови, но та была какой-то рассеянной, хихикала невпопад. Сказала, что ничего не надо, Дана пожала плечами и пошла в магазин: с пустыми руками ходить в гости не привыкла.

Бродя между полок, подумала: «А что-то Ирина Егоровна давненько у нас не была. Последний раз Восьмого марта, а на дворе апрель. Хм, странно. И звонит реже, и разговоры короче».

Открывшую им дверь Ирину Егоровну они не сразу узнали. Новая причёска: наконец отрезала никому не нужные, добавляющие возраст волосы и сделала короткую стрижку. Закрашенная седина – а сколько раз Дана предлагала свекрови свои услуги по покраске волос. И одета не в дурацкий халат расцветки пожухлого пиона с пятнами-муравьями, а в милый домашний костюм. У молодых на минуту застряли слова в горле. Но если Антон быстро забыл обо всём, то Дана подмечала изменения: много овощей на столе, цельнозерновой хлеб, на ногтях заметна попытка сделать маникюр. И разговоры какие-то другие, без воспоминаний дней минувших, пылью покрытых, а вполне живые беседы.

– Ирина Егоровна, что с вами случилось? Вы прям расцвели, – не удержалась Дана.

– Ну так весна, Даночка, всё цветёт!

– Не иначе как жених у вас появился…

– Ой, ну какой жених, – смутилась свекровь, и по тому, как она поспешно ответила, присутствующие поняли – Дана попала в точку.

– Расскажите, Ирина Егоровна…

– В общем, как-то недавно, ну, может, месяц назад, гуляла я в парке. Как обычно, с палками своими ходила. Села на лавочке отдохнуть, а тут мужик какой-то ко мне подваливает. Суёт, значит, в руки стаканчик с кофе и давай со мной знакомиться, будто я студентка-первокурсница. Я, безусловно, возмутилась, кофе вернула, а он прилип как скотч к стеклу, не оторвать. «Попробуйте, – говорит, – капучино. Специально для вас купил, давно, мол, за вами наблюдаю». Ага, знаю я, чем потом за халявный кофе расплачиваться! Да и не люблю я эту кислятину.

Но мужик-то прилип, Павликом представился. «Для вас, – говорит, – Павлуша». Тьфу ты! Всю прогулку испортил. Я и уйти от него порывалась, а он цоп за руку и держит. Ну не кричать же на весь парк: «Помогите, меня кофиём угощают!» И не знаю, как от него отмазалась бы, но тут, на моё счастье, Василий Иваныч проходил.

– Чапаев? – усмехнулся сын.

– Почти… Взгляд точно чапаевский, пронзительный такой. В общем, отогнал он от меня этого Павлика «Морозова» и вызвался проводить до дома, чтобы никто не привязался больше. Он, оказалось, тоже часто в этом парке гуляет, но после обеда.

Вот так мы и начали вместе гулять. По утрам с палками, по вечерам аппетит нагуливаем. Интересный мужчина Василий Иваныч, – мечтательно добавила свекровь. – Он раньше заведующим музеем был, всяко разное рассказывает мне. Я в школе, помню, тоже музеи любила, а потом всё недосуг было.

– Ну так что же вы не пригласили его, Ирина Егоровна?

– Ой, Даночка, не хочу торопить события. И… мне ещё тройку килограммов сбросить надо.

– Ой, да вы с этой причёской уже десяток лет сбросили! Честное слово!

– Спасибо, Данусь. Мне на лето гардероб обновить бы, по магазинам со мной пойдёшь? А то я не знаю, что сейчас носят.

– Конечно!

– Ну вот, как похудею ещё чуток и пойдём. А этот костюм мне как? – свекровь встала из-за стола и покрутилась.

– Отлично! Цвет вам идёт и фасон удачный.

– Василий говорит, что в мае на дачу к нему поедем, любит он выращивать всё своё, домашнее, вот и возьму с собой костюмчик.

– Отличная идея! У меня ещё несколько футболок лежит, подарили давно, но цвет не мой. Они совсем новый, вам отдам.

– Ой, спасибо. Антоша, помнишь, я папу уговаривала дачу купить? Я же тоже люблю в земле ковыряться.

– Ну, судя по тому, что ты развела на подоконнике, тебе этого явно не хватает.

– Очень! Глядишь, на старости лет мечта моя сбудется…

– Какая старость, Ирина Егоровна? Да у вас вторая молодость начинается.

– Ой, ну что ты, Даночка… – зарделась свекровь.

И завертелся роман у Ирины Егоровны. И не узнать её: ожила, расцвела, похорошела. В жизнь молодых не лезет, только просит с внуками не затягивать. А в гости её теперь и не затащить: то на даче с Василий Иванычем, то в парке, то в музее.

Пришла как-то раз Дана к Никанору Валерьяновичу, тот сокрушается:

– Даночка, вашу просьбу я не выполнил, уж извините. Подговорил я этого старого ловеласа Павлика свекровь вашу охмурить. А он, видать, всю сноровку, как зубы, растерял. Не справился с задачей. Говорит: «Я и так к ней и эдак, а она не баба, а цементное изваяние, не действуют на неё чары».

– А это потому, что она кофе не любит. Она травяной чай уважает! – улыбнулась женщина, вспоминая свекровь, которая сейчас скорее мягкий пластилин, а не цемент.

Брак по расчёту

Иван Ильич и Валентина Родионовна отметили бриллиантовую свадьбу. Шестьдесят лет рука об руку – это вам не шутки! Поженились в 1946-м году, через год после того, как немцев разгромили. Оба молодые, по девятнадцать годков. Ваня полгода успел повоевать и вернуться домой без единой царапины. Валентину на службу не взяли, хотя она и курсы медсестёр прошла. «Не положено», – сказали. В семье все мужчины воевать ушли, никто не вернулся. Валя самая младшая в семье, на ней мать, старая бабуля, да племянница двухлетняя. На кого их оставить?

И вот нынче «молодожёнам» по семьдесят девять. За спиной вся жизнь, четверо детей, двенадцать внуков и три правнука, крепкий бревенчатый дом, корова, куры и огород – вот их богатство. Многое в жизни пережили, не одну власть повидали, а всё же вдвоём-то оно легче было, да и спасало, что на земле жизнь прожили. На земле и умирать собирались.

Вот проводили гостей старики, сели за стол чайку попить, городскими гостинцами угоститься.

– Ваня, – пряча взгляд, протянула Валентина, – я тебе хочу сказать кой-чего, давно уж язык чешется, да не решалась.

– Ну, – прихлёбывая чай, ответит дед.

– Ты только не серчай на меня, ладно? И молчать не могу, и сказать боязно.

– Ну, говори! – нетерпеливо рыкнул дед.

– Как это по расчёту?

– А вот так, Ваня. За мной тогда ещё два парня ухаживали. Один гармонист. Играл шибко хорошо, многие девки привечали его, а он за мной ходил. Второй не из наших, из Антоновки, офицер, награды у него какие-то были, я больно-то не разбираюсь. Оба замуж звали, сватьёв готовы были прислать, коли я соглашусь.

– Вон оно что… А чего же ты за меня пошла? Я же тебя один раз только позвал, ты сразу и согласие дала.

– Так говорю же, по расчёту! Ты нам тогда крышу починил, помнишь? Прохудилась совсем, текла, не знали, как зиму выжить. А ты пришёл, починил и замуж позвал. Я тогда и подумала: какой толк от гармони да от орденов, главное, чтобы руки из нужного места росли. В войну без мужских рук, сам знаешь, тяжко. Вот так, Ваня, ты уж прости меня. Я боюсь, вдруг не покаюсь перед тобой, меня в рай не пустят.

Хмыкнул Иван Ильич воспоминаниям, потёр широкий подбородок морщинистой ладонью:

– А я гляжу, прохудилась крыша, а мужиков-то, знаю, нет в хате, все на войне остались. Жалко мне вас стало, дай-ка, думаю, подсоблю. И только потом тебя разглядел, Валя. И это, – запнулся он, – получается, и я из расчёта на тебе женился!

– Как так?

– У нас же в хате шесть мужиков росло, старшие женатые ужо, у кого и детки малые. А мне своё хозяйство хотелось иметь, но куда мне жену молодую вести? Я пока крышу вашу чинил, смекнул, что хозяйство большое, а хозяина нет. Вот и позвал тебя… Только, Валя, ты не думай, я не жалею! Вот ни одного раза не пожалел, что сосватал тебя. Мне лучшей жены не надо, ты и есть лучшая. А иной раз думаю, что было бы, откажись ты тогда.

– И я думаю, кабы ты меня не позвал, неужто с гармонистом век коротала бы? Его ведь и нет давно на этом свете, да и жил не абы как. Я же тебя полюбила, но только опосля, когда пожили уже. Когда ты сам недоедал, а Васютке последний кусок отдавал, когда на последние деньги мне новые валенки справил, а не себе шапку купил. Вот тогда-то я и поняла, что люблю тебя, и что с мужем не ошиблась. Это я выходила по расчёту, а жила по любви.

– Иди, обниму, расчётливая ты моя. Счастье ты моё! Думаю, пустят нас в рай, чай, у ворот не оставят.

– Только бы вместе пойти, а то без тебя не хочу я. Ни здесь оставаться, ни туда идти…

Золотая чаша

Всякий раз, когда Гаяне приходила сюда, ей казалось, что дверь против прихода гостей. Чтобы открыть её, требовалось толкнуть плечом, а затем выслушать ворчливый скрип дверных петель. И только в конце дверь расслаблялась и открывалась без усилий, словно смиряясь с приходом гостей.

Второе, чем отличалась квартира: запах. Здесь всегда пахло лекарствами и едой. Но запах был не резкий, когда кому-то вдруг срочно понадобился корвалол, а фоновый. Он впитался в старые шторы и потёртую обивку дивана. А еда здесь в любые, даже самые сложные годы, была в изобилии. Просто менялся состав её в зависимости от обстановки в стране.

Запахи, тугая скрипучая дверь давно стали визитной карточкой старой двухкомнатной квартиры на окраине Еревана. Такими же неотъемлемыми частями был сервант со стеклянными, затуманенными от времени стёклами; палас, принявший на себя миллионы шагов ног различной величины; серая кружевная салфетка на старом радиоприёмнике; цветастая клеёнка на кухонном столе. Последнюю, впрочем, периодически сменяла новая, но спустя какое-то время она покрывалась порезами от ножа. Края порезов закруглялись, и в них застревали крошки. На клеёнке появлялись неоттираемые пятна, рисунок становился блёклым.

– Гаяне, ты? – из глубины квартиры послышался некогда громкий, а сейчас тихий, но не потерявший эмоций, голос.

– Я, татик[1] Седа! – убирая кроссовки под табуретку, ответила девочка.

Сегодня была среда, а значит, очередь Гаяне навещать бабушку. Татик Седа была старой, и так получилось, что последний месяц жила одна. Совсем скоро к ней должен был переехать сын, поэтому куда-либо переезжать она отказалась: в родных стенах и дышится легче. Но дом её никогда не пустовал – армянские семьи большие. В будние дни до обеда к бабушке Седе приходили внуки и внучки, а уже вечером дети. Татик Седа была всем рада, только принимать гостей ей было уже тяжело – возраст давал о себе знать. Зато поговорить с ней было интересно: как восточная Шахерезада бабушка могла рассказать бессчётное число историй. И пусть многие из них Гаяне слышала много раз, её это не раздражало, в отличие от двоюродного брата Сейрана. Но что с него взять? Мальчишка! Ему всё время надо лезть на Арарат.

Сегодня Гаяне пришла без настроения, и бабушка сразу это почувствовала.

– Что случилось, Гаяне? – спросила она, когда внучка села рядом с ней.

– Да ничего, всё нормально.

– А чего хмуришься?

Внучка только махнула рукой.

– Ты лекарства выпила, татик?

– Да, вот коробочка пустая, – бабушка потрясла в воздухе спичечным коробком, куда ей складывали таблетки на день.

– Молодец, – совсем как взрослая ответила Гаяне. – Чай попьём?

– Конечно. Только помоги мне встать, а то от долгого лежания всё затекает… Вот сейчас немного подвигаюсь и станет легче.

Бабушка Седа взялась за протянутую внучкину руку и, отталкиваясь второй рукой от кровати, кряхтя, встала.

– Какие руки у тебя… – Гаяне запнулась, подбирая слова, – Как будто корни виноградной лозы.

– Старой виноградной лозы, – добавила татик Седа. – Ох, Гаяне, чего только не повидали эти руки! На этих руках я и малышей качала, и камни таскала, и тесто месила, и табак собирала, и наряды шила… Проще перечислить, чего им не довелось делать.

Они медленно шли на кухню. Бабушка Седа опиралась на руку внучки, а второй рукой за попадавшиеся на пути предметы. Наконец, дошли до стены в прихожей, а потом в кухню. Гаяне помогла бабушке сесть на стул, сама поставила чайник.

– Новый заварить? – открыв крышку заварочного чайника, девочка принюхалась.

– Не надо, он свежий. Я утром заваривала. И сырников немного налепила, – приподнимая салфетку над блюдом, ответила бабушка. – Говорю же, если двигаться, то руки-ноги не затекают.

– Ну ты почаще чай заваривай, что ли…

– Стараюсь, милая, стараюсь. Но иной раз и не хочется вставать, сама не замечаю, как засыпаю. А встать уже не получается, вот и жду, пока

– Ох, лентяйка! – проворчала Гаяне, накрывая на стол.

– Что сегодня с твоим настроением? – снова спросила бабушка, чувствуя, что внучка не договаривает.

– На Анаит обиделась, – нехотя ответила девочка.

– Это из твоего класса девочка?

– Да. Один раз со мной приходила, помнишь?

– Помню, как же. Глаза у неё ещё такого цвета интересного… как выдержанный коньяк.

– Вот ты скажешь иногда, – ухмыльнулась Гаяне. – Коньяк!

– Красивая девочка, – словно не замечая, продолжила бабушка. – Красавицей растёт, и сердце у неё доброе… Мне так показалось.

– Доброе, ага, как же! – снова заворчала Гаяне. – Молока добавить?

– Добавь чуть-чуть, чтобы не сильно остыл. И чего ж она тебе сделала?

– Да мы с ней договорились делиться всем! – с жаром сказала Гаяне. – А ей недавно в школе пакет со всякими сладостями дали, как многодетным. И вот она ни одной конфеточки мне оттуда не дала!

– И ты обиделась?

– Конечно! Когда оркур[2] Мариам привезла из Москвы конфеты, я ей одну дала, а ведь могла бы и съесть!

– А ты спрашивала у Анаит?

– Нет! Мы же обещали друг дружке, татик Седа! – с жаром ответила девочка.

– Ну может, Анаит родители сказали всё домой принести? – не переставала оправдывать внучкину подружку бабушка.

– Что они у неё всё пересчитают? Они-то откуда знают, что там было… Жадина она просто! – вынесла вердикт Гаяне. – Я думала, она подруга мне, почти сестра, а она конфетку пожадничала.

Бабушка Седа улыбнулась уголками тонких губ. В этой улыбке таилась мудрость прожитых лет, нежность и уважение к детской проблеме.

– Знаешь, Гаяне, не всегда причина поступка лежит на поверхности. Иной раз человек поступил вроде бы плохо, а как начнёшь разбираться, оказывается, у него и иного выхода не было…

– Татик, ну что уж ты?!

– А вот посмотри: бежит человек, спешит куда-то и видит, что прохожий упал. Надо ему помочь?

– Обязательно!

– А что, если это бежит хирург, которому позвонили и сказали, что надо срочно провести операцию. И вот он несётся в больницу. И если остановится, чтобы помочь тому, упавшему, то на операцию опоздает, и пациент может умереть. Вот он бежит и видит, что недалеко ещё люди есть: они помогут. Поэтому принимает решение бежать дальше.

– И что?

– А то, что со стороны это выглядит как равнодушие. Но это только выглядит так, а истинной причины никто не знает. А вот осуждать все горазды.

– Хм, – Гаяне насупила нос.

Татик Седа улыбнулась: лёд тронулся. Хотя тринадцатилетняя Гаяне всегда была мудрее сверстниц. Только иногда ей нужно показать верное направление, а правильные выводы она сама сделает. Умная внучка у неё растёт!

– Ну а вдруг у Анаит была причина так поступить?

– А что, у неё язык отсох? Или я тупая, не пойму? – кипятилась девочка.

– Постеснялась, может… Я ведь правильно понимаю, родители у неё не шибко при деньгах, а детей много в семье?

– Да… Но, татик, это же одна конфетка! Одна! Я же не прошу весь пакет!

– Пойдём, Гаяне, в комнату. Историю хочу тебе одну рассказать про жадную женщину. Если б не эта жадная, то, может, и тебя бы на свете не было… Как знать…

Обратно шли бодрее: к мышцам бабушки прилила кровь, ноги стали послушнее, а горячий чай придал сил и бодрости. Гаяне помогла бабушке сесть на диван, укрыла тёплым пледом.

– Вон там в серванте за фарфоровым сервизом жёлтая чаша стоит, видишь? – старая Седа указала пальцем. – Достань её.

Девочка послушно достала жёлтую пыльную вазу.

– Ого, тяжёлая такая! А с виду маленькая и лёгкая.

– Тяжёлая, потому что золотая.

– Как золотая? Прям настоящая?

– Да, милая. Эта чаша мне ещё от мамы моей досталась, а ей – от свекрови.

– Ого! – воскликнула девочка, прикидывая, когда это могло быть, но так и не смогла представить.

– Вот послушай, Гаяне, что я тебе расскажу…

Переворачивая чашу то одним боком, то другим, медленно протянула татик Седа. Она гладила выпуклые бока чаши, и пальцы чувствовали каждую царапинку, каждую незаметную вмятинку. Старая Седа помнит, откуда взялись эти «дефекты». Вот эта ямка появилась, когда её свёкор, спрятав чашу под полы мундира, спешно уезжал… Его тогда хотели убить, да чаша уберегла. А тончайшая гравировка по кромке – изображение цветущего винограда, как символа Бога на земле. Тёмные пятна на чаше свидетельствуют о тех временах, когда её закопали в землю, чтобы уберечь. Много чего повидала чаша, и ежели могла бы рассказать, то поведала бы о том, как её продавали, чтобы купить важные лекарства, как её находили и выкупали, как она спасала сама и чуть не стала виновницей человеческой смерти…

– Мне эту чашу отдала мама, наказала беречь её, – начала Седа свой рассказ. – Потому что она оберег нашего рода, нашей семьи. Только не о ней я тебе хочу рассказать, а о женщине одной, соседке нашей. Мы тогда с твоим дедушкой жили в Гарни. Как же там было красиво! – бабушка покачала головой и мечтательно улыбнулась воспоминаниям. – Сады росли над садами, с гор стекали ручьи, и звук льющейся воды не прекращался ни на минуту. Как же мне не хватало этого звука, когда мы с дедом переехали! Только не сразу я это поняла, а только когда снова туда вернулась. Эта песнь воды… Гаяне, словами это не описать. Это как молитва самой матушки земли, как песнь гор. Ну да ладно… Жизнь твоя длинная, бог даст, ты съезди туда, пройдись по тем тропам, что мы с дедом ходили, почти нашу память.

Были времена, Гаяне, когда магазины пустые были. Зайдёшь туда, а на прилавках пыль… И только несколько полок заняты продуктами, да и те быстро разбирали. Но только продукты не покупали, а выдавали по карточкам.

– Как это? – девочка свела к переносице густые брови.

– На каждого члена семьи выделялась определённая норма продуктов, вот её и выдавали. Больше нельзя и меньше тоже.

– А если ты всё съел?

– Значит, всё… Больше тебе не положено, – развела руками бабушка.

– Хм, – Гаяне пыталась представить пустые полки магазинов, но не особо получалось.

– Так вот, карточки были разные: на хлеб, мясо, сахар, крупу, масло… Нашей семье выдавали карточки на троих: нам с дедом и маме твоей.

– Вам хватало?

– Ну как тебе сказать… Не хватало, мы постоянно хотели есть. Но выбора у нас не было. Говорят, времена не выбирают, в каком веке родился, в таком и живёшь. Бывало, что люди с голода помирали. И даже у нас в Гарни такие истории случались, – бабушка тяжело вздохнула.

– А что же не накормили-то? – воскликнула девочка.

– А нечем было, Гаяне, нечем… Непростые времена были, о

Татик Седа разгладила плед на коленях и продолжила, глядя куда-то вдаль, вероятно, заглядывая в книгу своей памяти:

– Жила с нами по соседству семья Ованеса. У них деток было много, аж двенадцать! И мы им завидовали: потому что у них карточки были с повышенным количеством продуктов, как многодетным. Вот совсем как у Анаит твоей. Мы им завидовали и недолюбливали. Потому что думалось нам, что могли бы они с нами и поделиться. Справедливо ведь? Они такие же люди, как и мы. Почему им дают больше только оттого, что их самих больше? От этого ведь желудки не растут. А ещё не нравилась нам жена Ованеса – Рузанна. Наверное, потому что детей у неё было много, она вечно ходила хмурая. С нами, молодыми, не болтала. И думали мы, что это от жадности она так поступает, чтобы лишний раз не просили ничего. Потому что несколько раз наши женщины к ней в самый важный момент обращались за помощью, а она отказывала. Помню, как к другой моей соседке брат издалека приехал, она к Рузанне: «Мол, дай, пожалуйста, масла, карточку получу – верну». А та отказала – самим не хватает. А ведь у них-то точно было: карточки-то другие! Поэтому не любили мы Рузанну, именно она всеми семейными карточками заведовала.

И вот случилось однажды с нами неприятное: карточки мы потратили, а те, что нам были положены, ещё не привезли. Не знаю уж почему, но заминка вышла. Кто-то говорил, что продуктов нет, оттого и карточки не раздают. А кто-то что карточки наши украли. Народ всегда разное говорил… Но так вышло: ни карточек, ни продуктов. Мы к начальству своему, а они руками разводят, мол, мы в такой же ситуации, как и вы, голодаем. И вправду, Гаяне, голодали все. Ох и страшно нам тогда стало, ты не представляешь!

А тут ещё беда случилась – мама твоя заболела. Да так сильно, что перепугала нас всех. Ещё вчера носилась по деревне, звенела колокольчиком, а тут вдруг потухла. Как сейчас помню, что лежала она на подушках, сама белая, как фарфор, а щёки пылают огнём. И кашляла… так сильно кашляла, что мне казалось, ещё чуть-чуть, и выплюнет всё своё нутро. А уж как ей больно было от этого кашля! После каждого приступа на глазах слёзы выступали. И мы с дедом, глядя на неё, плакали, а помочь ничем не могли. Лекарства, которые прописал врач, помогали только на время. И это время нам казалось самым счастливым – ей становилось легче, а вместе с тем и нам. Уж чего только мы не перепробовали, но никак не желала уходить хворь.

А случилось это тогда, когда маме твоей вот-вот семь лет должно было исполниться, в школу она должна была через несколько месяцев пойти. А тут не только школа – сама жизнь под угрозой. И вот накануне своего дня рождения, ночью Сона просыпается и слабым голосом говорит: «Майрик, гату хочу… Испеки мне гату…» и опять засыпает.

А как я гату испеку, ежели муки совсем нет? Дед день и ночь на работе пропадает, а после неё ищет, чем бы нас накормить. Самому тяжело работать: слабость одолевает, а надо.

И вот спит моя девочка, а я думаю, где бы мне муки взять на гату. И решила, что пойду к Рузанне. На коленях буду стоять, умолять буду, пока не даст мне муки, не уйду. Пусть хоть палкой гонит меня…

Бабушка Седа тяжело вздохнула и вытерла слёзы с морщинистых щёк. В комнате мерно тикали старые часы, и было слышно, как урчит на кухне холодильник.

– Она что, не дала? – прошептала Гаяне.

– Пришла я к ней утром, пока твоя мама задремала. Упала на колени и взмолилась: «Вот самое дорогое, что у меня есть – золотая чаша. Она из настоящего золота. Возьми её, пожалуйста, только дай мне муки. У моей Соны сегодня день рождения. И, как знать, вдруг это её последний день рождения. Дороже неё у меня никого нет…». Рузанна помогла мне встать, усадила на скамью, а сама забрала чашу и ушла. Я сижу на скамье, меня слёзы душат, что делать не знаю. Силы покинули меня, ничегошеньки не осталось, только сердце кровью обливается. Думаю, сейчас с силами соберусь да буду стучаться в дверь. Заберу чашу, пойду на базар и там выменяю на муку. Думаю, и как же мне сразу в голову эта мысль не пришла? Ведь тогда хоть унижаться не пришлось бы… Тут дверь открылась, вышла Рузанна, а в руке у неё моя золотая чаша, доверху мукой наполненная. Отдаёт она её мне и наказывает, чтобы шла быстрее домой и пекла гату. И ещё свёрток протягивает. Я спрашиваю, что там, а она говорит: «Настой, которым в древности лечили, только детям его по капле давать нужно». И строго так добавляет: «Гляди, муку не просыпь! И помни, что больше одной капли в день давать нельзя: очень сильное снадобье!»

Я вернулась домой, свёрток развернула и ахнула: там кроме лекарства, ещё и брусок замороженного сливочного масла, и маленькая баночка мёда…

В тот день тесто на моих слезах было замешано, – печально улыбнулась бабушка Седа. – Я всё боялась, что просыплю драгоценную муку: так сильно тряслись у меня руки. Но с того самого дня Сона на поправку пошла. Не знаю уж от того снадобья, что Рузанна мне дала, или от гаты ли… Но несколько дней Сона не ела ничего, не принимало тело еду. А тут кусочек гаты съела и чай с мёдом попила, уснула, а как проснулась, ещё кусочек съела. Так за неделю на ноги и встала. Кашель ещё долго держался, но с каждым днём всё меньше и меньше становился, и в школу Сона пошла как положено. Вот такая история, Гаяне…

Девочка сидела, широко раскрыв глаза. Перед внутренним взором мелькали картинки истории, которую только что рассказала татик Седа. И мама в коротких гольфах, и неулыбчивая соседка Рузанна, и бабушка на коленях с золотой чашей…

Сколько они так просидели – неизвестно. Бабушка думала о своём, всё плавая в тумане воспоминаний, цепляясь то за одну историю, то за другую. Наконец, она положила руку на коленку внучки:

– Никогда не осуждай людей за их поступки, Гаяне, если не знаешь, почему так поступил. Я ведь с той Рузанной потом подружилась, ну насколько это было возможно, конечно: она ведь

– Получается, золотая чаша – не это, – девочка кинула на золотой сосуд в руках бабушки Седы. – А сам человек.

Старушка улыбнулась:

– Всё ты правильно поняла, моя милая. Не всё золото, что блестит, говорят в народе. А то золото, что внутри каждого. Только оно подчас и незаметно. Живёт человек рядом, а ты и не знаешь, какая душа у него большая, и что за его поступками таится, тоже не догадываешься. Поэтому не осуждай, покуда не знаешь, что в его мире происходит. Может, там такое творится, что ему самому помощь нужна… Поговори с Анаит. Ну ведь не ссориться из-за конфеты!

– Хорошо, татик Седа.

– Устала я, помоги лечь. Да и тебе уже бежать пора… Только эту историю не забывай, Гаяне! Помни, самое дорогое золото не то, что ты в руках держишь, а то, что внутри у человека. Вот свою чашу золотом и надо наполнять. И от каждого по золотой песчинке – и мир золотом заблестит!

Кот высшего воинского звания

Когда Зайцевы решили завести кота, друзья шутили, что это верный знак, что скоро и ребёнка заведут. Те отмахивались: мол, какой ребёнок, мы месяц как поженились, друг другом не насладились. Вот пару-тройку лет поживём, денег подкопим, а там и о детях подумаем. А кота завели просто потому, что оба любим хвостатых.

Кота выбрали красивого, породистого, с гордостью рассказывали всем его абиссинскую родословную. Назвали ни больше ни меньше – Генералиссимус. Правда, быстро сократили до Мýса, но это не изменило командирского характера кота. А командирские замашки проявились не сразу, а спустя месяца три, когда из маленького рыжего милахи кот превратился в жилистого, длиннолапого кота-подростка.

В тот вечер супруги поссорились. Из-за ерунды, конечно. Но так как оба были уставшие, голодные, то маленький спор перерос в громкую ругань. Мус, не видавший ранее хозяев в таком неприглядном виде, молча сидел у дверей в кухню, где шёл ожесточённый бой, и наблюдал, переводя взгляд с одного на другого.

Через 15 минут громкой словесной перепалки, он подошёл к хозяину и ощутимо стукнул по ноге лапой. Без когтей, но весьма неожиданно. Лёша даже замолчал на секунду, чем тут же воспользовалась Аня:

– Видишь, даже Мус на моей стороне! – крикнула она.

Но тут и ей досталось от кота.

– Вот так тебе и надо! – заржал в ответ Лёша. – Ни фига он не на твоей стороне, и вообще, как мужик сказал, так и будет!

– Знаешь что, дорогой… – договорить она не успела: кот ударил её ещё раз, уже с когтями. Аня взвизгнула, а на ноге появилась царапина.

– Ах ты засранец! – обрушила она гнев на кота. – Ты чего это расцарапался?! Я тебе сейчас! – она сняла тапок.

Но кот, изогнув спину дугой и издав громкий рык, прыгнул на подоконник и принялся ругать хозяев.

Супруги тут же забыли, о чём спорили, потому как повод действительно был пустяковый, и ошарашенно смотрели на Муса, который ну никак не походил на игривого, ласкового кота. Это же дикий зверь, а не домашний кот.

К тому моменту, когда Генералиссимусу исполнился год, супруги ещё несколько раз сильно ругались. И опытным путём установили, что их кот не выносит ругань и распускает лапы, стоит им повысить голос. Как только ссора прекращается или они переходят на привычные тона, кот успокаивается и теряет к орущим людям интерес.

Ходить с царапинами Зайцевым не нравилось. А ругаться шёпотом, согласитесь, никакого удовольствия. Ну не выходить же в подъезд, чтобы скандалить! И супруги просто перестали ругаться, а научились договариваться.

Не сразу, конечно, вышло, но как только кто-то повышал голос, в комнату заходил Мус, а это был знак убавить громкость. Даже гости Зайцевых были предупреждены, что ругаться в их доме нельзя – кот не разрешает. А приказы нарушать – под трибунал можно попасть, и ходить потом с царапинами.

Это кто тут посмел орать? (Коллаж автора by Canva)

Вскоре Аня забеременела и у супругов возник вопрос: как поведёт себя Мус, когда малыш начнёт плакать? Неужели кинется на него с когтями?

Беременный мозг подкидывал Ане варианты развития событий, и она то и дело предлагала решение проблем, которых ещё не возникло: удалить коту когти; надеть на лапы ботинки; ну или отдать Муса кому-то. Она даже рыдала целый вечер, оплакивая расставание.

Благо беременный мозг был только у неё, Лёша спокойно прокомментировал:

– Будем решать вопросы по мере их поступления. Тем более не факт, что они будут.

И как в воду глядел. Генералиссимус обнюхал нового члена семьи, осторожно потрогал лапой пелёнку, сказал короткое, одобрительное «мяу» и вышел из спальни. На плач малыша даже ухом не поводил. Но за родителями, которые из-за непривычной усталости вновь вздумали кричать друг на друга, следил внимательно. Когти всегда были наготове, и если откровенно, то пару раз Зайцевым влетело от кота.

Непредвиденное случилось, когда Никите было уже полгода. Аня оставила малыша на кровати, и убежала на кухню: закинуть картошку в суп. В этот самый момент услышала пронзительное:

– М-Я-Я-Я-УУУУ!

Бросив крышку от кастрюли, Аня кинулась в спальню и за эти 10 секунд, что мчалась в комнату, попрощалась и с сыном, и с котом и со всем миром. Залетев в комнату, увидела, что сынуля, ставший в последнее время очень активным, несколько раз перевернулся со спинки на животик и обратно и оказался в шатком положении на краю кровати. Перевернись он ещё раз, неминуемо плюхнулся бы прямо на пол. Рядом с сыном сидел Мус и отчаянно орал, несомненно, призывая беспечную мать вернуться к своим прямым обязанностям.

Если было бы звание выше генералиссимуса, то кот, безусловно, получил бы

Как только Никита начал перемещаться по квартире спокойная жизнь у кота кончилась. Мус забирался на книжную полку и сверху следил за ребёнком. Если Никита оказывался в опасности, например, под угрозой прищемить пальцы, Мус своим стройным телом закрывал путь к опасности, отталкивал мальчика, тыкал мордой. Ни разу при этом не выпустив когтей и даже не замахнувшись лапой. Если уловка не срабатывала, включал сирену:

– М-Я-Я-Я-УУУУ!

И Аня мчалась спасать сына, каждый раз мысленно, а порой и вслух благодаря кота за бдительность.

Стоит ли говорить, что Мус стал лучшим другом Никиты: его покровителем, наставником, товарищем. Несколько раз они ели из одной миски, пока Аня не заметила и не пригрозила лишением пайка. Любую еду Никита предлагал старшему по званию, но тот не любил конфет, отдавая предпочтение белковой пище охотников.

Засыпали они вместе, и кот стойко терпел панибратское складывание маленьких ножек на командирские бока.

Когда Никита уходил на боевое задание в детский сад, Мус скучал, но, и чего скрывать, отсыпался. С точностью до секунды он знал, когда друг вернётся, и пулей срывался ещё до того, как будет слышно, что лифт остановился на их этаже.

Ругать Никиту не разрешал. Как и прежд, е Ане с Лёшей доставалось когтистой лапой, позволь они себе повысить голос.

Но иногда Мус воспитывал и Никиту. Например, когда тот закатывал беспричинные истерики, подходил к нему, толкал лапой и тёрся о ноги. Если это не помогало, начинал громко мяукать, грозя разжаловать до обычного человека.

Лет с шести Никита стал ездить на дачу к бабушке и дедушке. Кот тосковал, отказывался от еды, приносил к двери игрушки. Супруги отвезли и его на дачу. С таким охранником им было спокойно: Мус Никиту в обиду не даст.

И действительно, на даче он неотступно ходил за мальчиком, расслабляясь только ночью. Генералиссимус был городским котом, к тому же лишённым некоторых мужских радостей, и особого восторга от других хвостатых не испытывал. В первый же день истошным воплем он известил местных, что на их участок лучше не ходить. Один раз поймал мышь, но скорее всего для того, чтобы показать её Никите, ну или у котов свои ценности: завести хозяина, поймать мышь…

Мус и Никита как родные братья неразлучны. Спят, играют, едят – всё вместе. Кот даже проявил интерес к мультфильмам, смотрел вместе с хозяином.

Когда Никите плохо, он прятал лицо в кошачью шею и рассказывал свои детские горести, а тот слушал и успокаивающе урчал… Если мальчик подхватывал простуду, то кот неизменно спал рядом, на его подушке, или грел ноги, когда мальчика знобило. Своих не бросают!

Глядя, как сын делает уроки, а под настольной лампой греет бока кот, Лёша сказал:

– Ань, может, сестрёнку Никите родим? Или братишку? Мне, кажется, Мус справится с двумя. Как думаешь?

– Конечно, справится. С таким котом сразу двойню можно родить. Не понимаю, почему раньше не додумались…

Новая жена

Время, конечно, – хороший целитель для сердца, не получившего ответа в любви, а разлука помогает еще больше. Но ни время, ни разлука не могут заглушить тоски о потерянном друге или же успокоить сердце, не знавшее счастливой любви.

Томас Майн Рид

– Мне сегодня Давася приснился, – сообщил Никита, макая сырник в варенье.

– Да? И как он там? – оживились присутствующие за столом.

– Говорит, всё хорошо. Сказал, что женился и теперь счастлив, – хохотнул Никита.

– Женился? – поперхнулась чаем мама.

– Ага, – не переставая жевать, ответил Никита.

– Ну, может, он просто нашёл родственную душу, – предположила бабушка. – Кто же знает, что это означает там, – она многозначительно посмотрела наверх.

– Жену-то хоть показал? – беспечно поинтересовалась сестрёнка, размазывая по сырнику сгущёнку.

– Ага! Такая мелкая, деду едва до плеча доходит. И рыжая, как лиса.

– Прикольно! – констатировала сестрёнка.

Никто не обратил внимания, что бабушка при этих словах побледнела, на мгновение застыла, словно услышала что-то страшное. И к чаю с сырниками больше не притронулась. Хотя всю неделю хотела именно их, и только когда дети с внуками приехали, нажарила целую гору – вся семья любит. А она любит баловать их.

Давася – именно так называли дедушку Василия и мужа Надежды Павловны. Когда Никита был маленьким, ему, попеременно указывая то на одного дедушку, то на второго, объясняли:

– Это деда Вася, а это деда Коля.

Малыш сократил «деду Васю» до Даваси. Так дедуля им и остался, что ему очень нравилось: необычно, весело, да и второго такого нет. И с Никитой Давася был, что называется, на одной волне. Оба весёлые, находчивые, за словом в карман не лезут. Но, ежели грустят, то никого в свой мир не пустят – уходят в одиночку зализывать раны.

Когда год назад Василий Валентинович скоропостижно скончался, Никита переживал больше всех, хотя утрата оставила рану в сердце каждого в семье. И именно к Никите, а не кому-то другому, дед приходил во снах.

– Давася приснился, – сообщил он на третий день после его ухода. – Будто сел на спину гигантской птицы и улетел высоко-высоко. Только рукой мне помахал…

– Деда чего-то волнуется, прямо как я перед соревнованиями, – сказал Никита на девятый день.

На сороковой день все были уверены, что Никита обязательно сообщит «новости оттуда». Так и вышло:

– Давася стоял на горе и радовался. Сам такой довольный и как будто молодой. Я бы не узнал, но вот понимаю, что это он. И сказал, что всё у него хорошо.

Никита был словно приёмник, соединяющий две страны, а точнее, два мира. Хотя в дальнейшем сны с дедом ему снились редко, но всё же иногда он говорил:

– Давася приснился. Ничего не помню, но у него всё ровно.

– Давася приходил. Смеялся, про какой-то чемодан говорил и смеялся.

– Бабуль, дед сказал, чтобы ты кабачки возле забора не сажала – соседский пёс пометит, – и уже от себя добавлял: – Вот ему там заняться нечем, как про кабачки думать! Тем более на дворе февраль. Ну, Давася!

Удивительно, но на годовое число дедушка внуку не приснился. «Занят, наверное! – вынес вердикт подросток. – Или просто я сон не помню: вырубился вчера после басика».

А вот сегодня вдруг приснился, да ещё не один, а в компании с женой! Как шутили за столом: некогда Давасе сниться, он за молодой женой ухаживает.

Любовь там, по ту сторону бытия, не воспринималась как измена.

Как ни крути, но иной мир не принимается до конца, потому как неосязаем живыми. «Не видел, значит, этого нет». И даже если вера в существование параллельного мира была, то уверенности в точности «перевода», доходящей информации, не было. Кто же знает, что означают эти птицы, горы и новые жёны? Наверное, придёт срок, и каждый сам узнает.

Семья позавтракала. Один за другим, с шумом отодвинув табуретки, убежали дети. За ними и взрослые отодвинули тарелки.

– Мам, твои сырники – это преступление. Прощай талия – это, а не сырники. Спасибо!

– На здоровье, милые. Оставь, я сама прибегу, мне ещё бульон надо поставить вариться. Ты лучше клубнику подкорми, пока солнце не начало припекать.

– Хорошо.

* * *

Когда дочь и зять вышли из кухни, Надежда Павловна принялась убирать со стола, быстро перемещаясь от стола к холодильнику. Хоть тело и совершало привычные действия, но мыслями женщина была не здесь, не у себя на кухне. Пристроив последние вазочки с вареньем на полке холодильника, она села на табуретку, подперев подбородок рукой. О чём-то задумалась, а потом решительно достала телефон из кармана передника.

– Дарья, приветствую! Что-то давно тебя не слышала, дай-ка, думаю, справлюсь о твоём здоровье. – Надежда Павловна набрала подругу детства.

Дарья с детства обладала уникальной способностью всё обо всех знать. Кто женился, почему развёлся, у кого корова отелилась, к кому родня приехала. Эдакая программа «Новости» местечкового масштаба. При этом не наблюдалось за ней тяги к злому сплетничеству, осуждению кого-то, навешиванию ярлыков. Нет, женщина просто знала, что происходит в родной деревне.

Поговорив немного о бытовых делах: кто что успел посадить, какое ожидается лето, взошла ли та или иная культура, Надя, старясь казаться беспечной, спросила:

– Дарья, у тебя случайно телефона Ольги нет? Ну, Ольга Киселёва, Марьянова по мужу. Нет номера?

А Дарья сообщила, что номер у неё есть, да вот только самой Ольги больше нет.

– Умерла же она! На днях сороковины справляли, – сообщила подруга.

– Как сороковины? – искренне удивилась Надежда.

Ольга жила в соседнем селе, но так как оно находилось всего в двух километрах от родной деревни, то были они как два сообщающихся сосуда. Новости перетекали из одного в другое. Люди переезжали то туда, то сюда. А новые дома, потихонечку появляющиеся с обеих сторон, давали повод предполагать, что вскоре это будет одно большое село.

– Да вот так, Надя… Оля болела же, рак. Только очень поздно обнаружили, сгорела за три месяца.

– М-м-м… Грустно-то как…

– И не говори! Жить и жить ещё, а, видимо, у каждого свой срок. Я на похоронах не была: с давлением лёжкой лежала. Но кто ходил, говорили, вся сморщенная, постаревшая лежала в гробу. Видать, рак этот изнутри поедает, живого места не оставляет. Жалко, хорошая она была.

– Хорошая, – согласилась Надежда. – И как человек, и как ветврач хорошая. Я как раз по этому поводу и хотела у неё спросить кой-чего.

– Понятно…

Поговорив ещё о ветеринарных врачах, о жизни в целом подружки попрощались.

Надежда весь день ходила сама не своя. То сон Никиты покоя не давал, то думы о том, что Ольга преставилась. А то и шальная мысль, что и её черёд скоро – вечных нет.

Наполнив день бытовыми хлопотами, женщина постаралась думать об этом меньше. Но ночью, когда в окно заглядывал молодой месяц, а запах яблонь слышался из открытой форточки, она своим мыслям была уже не хозяйка.

И уносили они её далеко-далеко, в годы беспечной юности. С Васей они учились в одном классе. Незаметно детская дружба переросла в первую любовь. Вася, хоть с виду и не был красавцем, но всё перекрывала его харизма, жизнелюбие. Сверстники тянулись к нему. А когда он вернулся из армии, так и вовсе было не узнать: возмужал, окреп, и как будто стал на голову выше. Всё так же ходил гулять с Надей, дарил ей охапки полевых цветов, провожал с танцев. Никто не сомневался – сватовство не за горами.

Наденька была статной девушкой, с иссиня-чёрной косой, которую она скручивала наподобие венка. Её высокая, упругая грудь вздымалась при каждом вдохе, норовя оторвать верхние пуговицы платья. Девушка приманивала своим спокойствием и кажущимся высокомерием, которое таковым не являлось. За Надей пробовали ухаживать ребята из деревни, но всех она со смехом отваживала – в её сердце было место только для Василия.

Понятное и предсказуемое будущее вдруг покрылось рябью, как гладь речки во время ненастья. В тот вечер Надя не пошла на молодёжные гуляния: вдруг к вечеру плохо себя почувствовала. Вася пошёл один, пообещав, утром заглянуть и справиться о здоровье.

Слово своё он сдержал – пришёл утром. Но девушка сразу почувствовала неладное. Вроде бы тот же Василий, шутит, заботливо наказывает беречь себя. Но что-то не то. Что-то изменилось в нём за вечер. Девушка несколько раз спросила про вчерашние гуляния, Василий ответил, что было всё как обычно: весело, шумно. Распрощались, условившись вечером гулять идти вместе.

А вечером Надя сразу увидела причину своей тревоги: невысокая, можно даже сказать мелкая, девушка с копной рыжих волос. Надя её раньше не видела, чья это дочка-внучка, не знала. Но подружки просветили: Ольга – внучка бабы Шуры Киселёвой. Приехала из города в деревню три месяца назад, вроде как за прабабушкой приглядывать, и здесь же десятый класс будет оканчивать. Рита Ерохина, живущая с Киселёвыми через два двора, с ней сдружилась и пригласила вечером с ними погулять.

Надя исподтишка всматривалась в девушку. Щуплая, будто тринадцатилетняя девочка. Нос острый, тонкий. Так и кажется, что сейчас на него Колобок усядется, а она его съест острыми зубками. Глаза тревожно бегают – неуютно ей в незнакомой компании. Хотя над шутками смеётся, песни поёт со всеми вместе.

Поглядывала Надя и за Василием. Тот по обыкновению был в центре внимания, шутковал, веселил молодёжь. Несколько раз Надя замечала, как после очередной шутки он внимательно смотрел на рыжеволосую, словно ожидая оценки. К самой Ольге не подходил, но Надя чувствовала ту незримую нить, что пролегла между ними. И её робкий и одновременно восхищённый взгляд тоже замечала.

Сердце стучало набатом. Она больше, чем раньше, давала понять, что Василий – её жених. И когда было уже совсем поздно, нарочито громко позвала любимого:

– Вася, провожай меня, что ли… Устала я.

Потянулись тягостные дни. Надя замечала, что Василий всё чаще ходит в соседнюю деревню. То к Ерохиным ему надо, с братом Риты

Василию было не легче. Ему было в сто крат тяжелее, чем Наде. Он сам не понимал, что происходит. Чтобы «увидеть» Наденьку ему потребовалось несколько лет. С первого класса учились вместе, а то, что она красавица, что по характеру его человек – понял не сразу. Хотя и немудрено, всё в своё время. В детстве ценится может ли друг бегать так же быстро, как ты и готов ли с тобой лезть на поля за колхозной кукурузой. А в юности замечаются другие моменты, притягивает иное. В Надю он влюблялся постепенно, можно сказать, на протяжении всей своей жизни.

А Оля… Едва увидел её, как его словно пронзило молнией. Его тянуло к ней безудержно, и ничего с этим он не мог поделать. Он мучался и метался. Как быть? Бросить сейчас Надю – подло по отношению к ней. Они четыре года гуляют, она дождалась его из армии, и он несколько раз говорил о них как о будущей семье. Вопрос, казалось, решённый. И мать говорила, что ближе к Рождеству поедут свататься. И ещё два месяца назад он не хотел ждать так долго. Но сейчас соглашался: надо бы решить несколько бытовых вопросов, чтобы было куда привести молодую жену, и деньжат к свадьбе подкопить.

Он начал искать повода встретиться с Олей. И те редкие встречи, что случались, будто фотокарточки, запечатлевались в сердце. Василий не смел позволить себе лишнего. Он даже за руку её не брал, но чувствовал, как трепещет под сарафаном её худое тело. Видел, как дрожат её губы и глаза смотрят жадно и открыто. Эти десятиминутные встречи были для него самыми лучшими, самыми долгожданными.

Однажды он увидел её, возвращающуюся домой поздно вечером. Догнал и предложил проводить до дома. Не сговариваясь, они пошли длинной дорогой – той, где трудно кого-то встретить и можно дольше провести вместе время. Шли, смеялись, что-то обсуждали. Василию казалось, что они понимают друг друга не то что с полуслова, с полумысли. Он не успевал подумать, как Оля уже продолжала его мысль. У них были похожие взгляды на жизнь. И, несмотря на то что Оля была на пять лет младше, ему с ней было интересно. А ведь сестрёнку, ровесницу Ольги, он дразнил мелкой да глупой и говорил, что на гулянья ходить ей ещё рано. Именно в этот тихий осенний вечер, когда с берёз прямо под ноги, кружась, падала листва, он поцеловал Ольгу. И сомнений в нём не осталось – это его человек, та половинка, о которой поют песни. Она его часть. Он часть её. Они неделимы.

Прощались в тот день долго, сладко. Он сказал напоследок: «Я всё устрою…» И действительно был настроен решительно. Пусть его осудят! Пусть родня Нади проклянёт его, да и от своих ничего хорошего ждать не придётся. Но он жить без Оленьки не сможет. Рыжая копна её волос, в которую хочется зарыться носом. Милые веснушки на носу. Тонкие белые пальцы. Её звонкий, словно колокольчик, голос. Всё ему было мило и родное.

Он шёл к Наде, полный решимости поговорить, объясниться. Ну не виноват он, что так сложилось! Не хозяева мы своему сердцу! Ногой хотим пошевелить – шевелим. А вот заставить любить или не любить нет, не можем!

А Надя… Надя встретила его в тонком, просвечивающемся платье. Да таком, что он глаз не мог отвести от тёмных, чуть выпирающих сосков. Он и сам не понял, как она увлекла его за собой, и на пьяняще ароматном сеновале подарила ему себя.

Сколько раз он добивался её, сколько раз она била по рукам: только после свадьбы! Он был настойчив – она охлаждала пыл. А сейчас…

Сейчас он не мог поступить, как последний подлец и бросить её. Опозорить. Выставить на осуждение. Поставить на ней клеймо. И он это понимал. И она это знала.

– Не могла больше ждать, – шепнула она ему после всего случившегося. – Люблю я тебя, Вася. И твоей вся целиком быть хочу.

А он только обнял её покрепче да уткнулся в белоснежное, мягкое плечо – только бы она не заметила выкатившейся из глаз слезы.

Он пришёл к Оле ночью. Осторожно постучал в окно. Она, кутаясь в шаль, вышла. Не сколько говорили, сколько молчали и плакали оба.

А дальше… Дальше была жизнь. С её горестями и радостями. С заботами и весельем. С бедами и счастьем.

Ольга окончила школу да так и осталась в деревне. Прабабушка умерла, оставив ей свой старый домишко. Где она спустя два года и начала семейную жизнь. Отучилась в техникуме на ветеринарного врача. Подарила мужу двоих сыновей. В деревне любили её за внимательность, отзывчивость.

Василий же всегда говорил, что жена у него самая лучшая. Неясно, за что дарована ему небесами. У них родилось трое деток. Всех поставили на ноги. Дом, что называется, полная чаша. Семья, достойная подражания!

И только Надя видела, каким взглядом он смотрит на Ольгу Киселёву (Марьянову по мужу). И только она знает, как в самые тяжёлые времена, ворочаясь во сне, он шептал: «Всё будет хорошо, Оленька…». Только она знает, как сковывало от страха сердце всякий раз, когда муж ходил к ней с ветеринарными вопросами: то корова отелиться не может, то вдруг коза чешется до крови. Всякий раз она думала, что он не вернётся к ней. И всякий раз тихо плакала и благодарила бога за то, что он вернулся. А он… он словно оживал после таких встреч. Глаза светились, как в молодости.

Только Надя замечала, каким взглядом она смотрит на её мужа, ежели доведётся встретиться в клубе или на каком-то мероприятии. И что если случится быть в одной компании, то они могут позволить себе поговорить при свидетелях. Только Надя чувствовала, что за всеми словами есть ещё и другой смысл, только им двоим понятный.

Всю жизнь Надя прожила, чувствуя, что занимает чужое место. И если в доме и в постели ей это удавалось… То место в сердце так просто не завоевать. Да и любил её Василий. По-своему, но любил. Уважал, ценил. Но… Всегда это «но». Рыжеволосое, с веснушками на носу, с худощавой фигурой…

А как прожить жизнь правильно? Подсказал бы кто…

Старушка с бужениной

Алексей Егорович никуда не спешил. Возможно, впервые за последний год. Хотя, кому врать? Наверное, впервые за всю жизнь, а прошло её ни много ни мало 60 лет.

В детстве торопишься вырасти. В молодости спешишь жить. Мир яркий, добрый, хочется всё попробовать. И не замечаешь, как бесшабашное время перетекает во взрослость. Появляются семейные вопросы, и будто бы на тебя начинает нарастать кора, через которую не замечаешь ни красок, ни музыки, что были в юности. А ведь они никуда не исчезли, просто ты их перестал замечать. Так и живёшь, с каждым годом кора уплотняется, и вскоре сквозь неё ничего не видно.

Просыпаешься однажды утром и обнаруживаешь себя пенсионером.

Как? Когда это произошло? Вчера только в двенадцать палочек играл, а сегодня уже будильник не заводишь – некуда спешить.

Неделю назад внучка сказала Алексею Егоровичу:

– Дед, жить нужно здесь и сейчас! Осознанно проживать каждое мгновение. Понимаешь?

Алексей Егорович кивнул: конечно, понимает. Понимает, что девчонка начиталась интернета и говорит то, что нынче у всех с языка не сходит. А как жизнь обстоит на самом деле, откуда ей, одиннадцатилетней, знать?

Но всё же какое-то зерно раздумий Настасья своими словами в деда посеяла. Потому как начал он задумываться о том, как день прошёл и что он из него помнит. Что понравилось и запомнилось. Что было самым ярким. День стал представлять собой калейдоскоп: вкусно позавтракал – одна деталька, встретился с бывшим коллегой и отлично побеседовали – ещё деталька. Из таких деталей узор дня складывается. Правда, иной раз сплошное пятно серое. Это когда он принялся за уборку, да затянул так, что возненавидел сам себя.

Алексей Егорович десять лет жил один – с женой развелись, едва им исполнилось по пятьдесят. Второй раз жениться не хотел, не видел в этом смысла. Хотя иной раз очень хотелось на кого-нибудь ногу во сне закинуть. Или чтобы кто-то приготовил завтрак и накрыл на стол так, как могут только женщины: вроде и простенько, но в то же время красиво, а не хлеб на салфетку и яичница в сковороде. Можно и самому сделать красиво, но что-то не хочется…

Каждое Восьмое марта Алексей Егорович с лёгкой завистью смотрел на мужчин, перепрыгивающих через мартовские лужи с букетом мимоз и тюльпанов.

Вот и весь сказ. В остальном мужчина считал себя вынужденно-убеждённым холостяком, переставляя слова в зависимости от контекста.

Сегодня Алексей Егорович вышел из дома с целью купить продуктов к Новому году. Через две недели в магазинах начнётся толкотня: задержишься возле полки, того гляди, кто-то тележку угонит или самого затопчут, пока срок годности разглядываешь. Мужчина этой суеты не любил, поэтому долгохранящееся решил купить заранее.

Возле магазина заметил, что шнурок на ботинке развязался, отошёл в сторону, наклонился. И за ту минуту, что приводил себя в порядок, пошёл снег. В одно мгновение начался снегопад. Словно там, на небе, кто-то тумблер переключил. Разогнулся Алексей Егорович, а на него крупные снежинки сыпятся. Улыбнулся мужчина и в одну секунду понял, что значит «жить здесь и сейчас». Вот прямо сейчас он живёт, потому что ощущает каждую снежинку, приземлившуюся на лицо. Чувствует, как воздух пахнет прохладой и выхлопными газами. Видит людей, спешащих по делам. Слышит, как заливается шавка, ища что-то в снегу возле дерева. Всё это он почувствовал так ярко и остро, словно откусил кислого лимона после пресной еды. Словно видел только один цвет и вмиг начал различать краски. Это было так неожиданно приятно и в то же время естественно, как дышать.

Он не знал, сколько так простоял, глядя на снегопад и улыбаясь своим мыслям. Неожиданно его взгляд выхватил из контекста старушку, спускающуюся со ступенек. Вернее, пытающуюся спуститься. Ярко-красный берет чуть сдвинут на бок. В тон ему – красный шарф. На вид Алексей Егорович дал бы ей восемьдесят пять, не меньше. Худенькая, вокруг губ старческие морщинки, впалые щеки с возрастными пятнами на коже. Но всем своим видом она излучала… достоинство и гордость. Другие слова Алексей Егорович не мог подобрать. Она была похожа на постаревшую приму балета или театра, но не гонящуюся за молодостью, а несущую свой возраст с достоинством.

Прима стояла наверху, держась за перила и не решалась сделать первый шаг. По центру снег на ступеньках был почищен, а ближе к краям налип сугробиками и напоминал скорее горку.

Старушке было сложно спуститься по центру – ей нужно было держаться за перила. Но, держась за перила, она оказывалась на горке. Сложный выбор!

Алексей Егорович поспешил к бабушке:

– Вам помочь? – любезно взял за локоток.

– Ах, будьте добры! – воскликнула та, неожиданно звонким голосом.

Мужчина забрал у старушки пакет с продуктами.

– Держитесь за перила и второй рукой за меня.

– А мне так буженинки сегодня захотелось! Вы не представляете, – объявила старушка, ухватившись за руку Алексея Егоровича. Тот машинально отметил красный лак на ногтях. – Проснулась утром и словно поймала аромат чесночка и лаврового листа, вперемешку с красным перцем. Вы знаете, что буженину в старые времена называли «вуженина» от слова «вудить»? Что означало коптить или вялить. И готовили её не только из окорока молодой свинки, но и птицы.

– Нет, не знал. Я как-то деликатесами себя не балую. Осторожно, держитесь крепче…

– Да? А вот это вы зря, молодой человек, – мужчина улыбнулся, когда его назвали «молодым», хотя для неё, возможно, это и так. – Жизнь нужно ощущать всеми возможными способами. И знаете, в нынешнее время, когда на прилавках есть всё, что душа пожелает, это становится ещё важнее.

– Почему? – заинтересовался Алексей Егорович.

– Потому что соблазн слишком велик, выбрать становится сложнее. Представьте: перед вами россыпь драгоценных каменьев, и вам необходимо найти самый лучший для вас. Хочется и тот, и этот, и при этом не прогадать, выбрать истинно свой.

– Какая связь с бужениной?

– Ах, молодость! Буженина слишком прекрасна, чтобы баловать себя ею каждый день. Но чтобы в полной мере ощутить её нежно-ароматный вкус, необходимо отказаться от подделок. Понимаете, о чём я?

– Вы про колбасу с добавками?

– И про это тоже…А ещё и про поддельные отношения, дружбу, любовь. Некачественный кофе, в конце концов!

Они давно спустили на землю, но Алексей Егорович не спешил отдавать старушке пакет с заветной бужениной. Ему определённо нравился этот разговор и дама в красном берете. Интересно, дожив до её возраста, он тоже будет так философски рассуждать или ограничится комментарием происходящего на экране телевизора?

– Какой

– Кофе? Да кто ж его упомнит! Коллега приходил в гости, принёс пачку растворимого, вот его и пью. А как называется, не помню. Да я и не фанат кофе.

– Ах, какая несерьёзность! Важно знать, какой кофе вы любите, а если не любите, важно не пить, только от того, что кто-то презентовал. Как же люди расплескивают жизнь на нелюбимые дела! Непростительно!

– Больше не буду, обещаю, – улыбнулся мужчина.

– А вот это хорошо, – серьёзно ответила старушка, не ответив на улыбку. – А мой любимый мужчина утром засыпает зёрна колумбийской арабики в кофемолку, крутит мельничку, и знаете, кофе получается отменный. Он варит его для меня в маленькой турке, добавляя щепотку кардамона и мускатного ореха. А кажется, словно примешивает щепотку волшебства…

– О, у вас есть любимый мужчина?

– А как же? – воскликнула старушка. – Мир без любви пуст и сер.

– А если некого любить?

– Да что вы такое говорите? Оглянитесь вокруг, посмотрите, сколько людей, – она взмахнула рукой с накрашенными ногтями. – Всем нужна любовь! Дарите её и получайте взамен. Откройте сердце.

– Я попробую, – улыбнулся Алексей Егорович, – Найти бы среди них свою любовь.

– А вы готовы? – она внимательно заглянула в его глаза, словно пытаясь уличить его в неискренности.

– Да, думаю, да. Вот смотрю на вас и немного завидую. Мне некому нести буженину, и никто не измельчит для меня зёрна поутру.

– Ах, какие ваши годы! – улыбнулась старушка. – Впрочем, что-то заболталась я с вами. Она достала из кармана красные варежки, забрала у Алексея Егоровича пакет с деликатесом. А потом, совсем как юная дева поднесла ладонь к губам, звонко поцеловала свою ладошку и отправила воздушный поцелуй мужчине.

– Всё у вас будет, молодой человек. Держите сердце открытым!

Повернувшись к нему спиной, медленно пошла по заснеженной дорожке. Алексей Егорович с улыбкой провожал её взглядом. Какая прелесть эта дама! И как ему захотелось вдруг буженины. Он вообще пробовал её хоть раз в жизни? Что-то не припоминается. Надо обязательно купить и смаковать, вспоминая эту старушку.

– Вы не поможете мне? – позвал кто-то совсем рядом, и Алексей Егорович нутром почуял – его. Обернулся.

Невысокая женщина, примерно его возраста, пыталась открыть дверь соседнего магазина с вывеской «Всё для сладкого сна».

– Ключ заело, не могу открыть.

– Давайте попробую, – он поднялся на крыльцо магазина, повертел ключ, подтолкнул плечом. Минут через семь у него всё получилось.

– Спасибо вам огромное! – воскликнула женщина. – Я так намучилась с этой дверью. Мастер приезжал, говорит, замок надо поменять, а я всё забываю купить. Он сказал, здесь абы какой не подойдёт.

– У меня сын занимается хозтоварами. Давайте я его попрошу, он подберёт.

– Правда? А это удобно? Его не затруднит?

– Думаю, нет.

– Хотите, я вас кофе угощу?

Алексей Егорович только открыл было рот отказаться, как вспомнил очаровательную старушку в красном берете.

– А давайте. Только растворимый я с сегодняшнего дня не пью, – хитро улыбнулся он.

– Бог с вами, какой растворимый? Сейчас измельчу зерна в кофемолке и сварю в турке. Я, знаете ли, кофейный маньяк, я и дома исключительно в турке варю, и сюда купила электрическую турку. Пить так с удовольствием.

– Полностью с вами согласен!

Женщина посмотрела на часы.

– Ещё десять минут до открытия магазина. Я успею угостить вас кофе.

– А я пока сфотографирую замок и дверь, отправлю попозже сыну.

– Вам со сливками?

– С любовью! – неожиданно выпалил Алексей Егорович и сам удивился своей наглости, почувствовал, как щёки стали горячими.

Женщина улыбнулась и ничего не ответила. Через десять минут они сидели за небольшим столиком в подсобном помещении.

– А как же покупатели? – поинтересовался Алексей Егорович.

– На двери колокольчик, он дзынькнет, едва дверь откроется. Но, по моим наблюдениям, люди в десять утра не ищут постельное бельё и пижамы. Разве, что на подарок.

– Я вообще никогда не думал, что люди их специально ищут. Какая разница, в чём спать?

– Э, нет. Это очень тонкий момент. Ложась спать, человек остаётся наедине с самим собой. Даже если он разделяет постель с другим человеком. Но, по сути, он обнажён: женщины смыли с себя косметику, сняли бюстгальтер, простите мне интимную подробность, убрали в шкатулку украшения. Пижама или сорочка прикасаются к обнажённому телу всю ночь, так же, как и постельное бельё. Поэтому важно выбрать то, что нравится, то, с чем готов провести восемь часов. – Женщина улыбнулась, и Алексей Егорович невольно повторил её улыбку, а она продолжала. – Люди чаще выбирают постельное бельё неосознанно, а я могу предугадать, кому что понравится. Молодая семья чаще выбирает поплин или перкаль, им нужен только один пододеяльник и контрастный рисунок. Они возьмут в дополнение подушечку в виде сердечка или мягкую игрушку. Уйдут хохоча и обнимаясь. Чета среднего возраста всё чаще выбирает бамбук, мако-сатин. Им нравится рисунок на всей поверхности, а не только по краям. Могут взять комплект с двумя пододеяльниками. Выбор чаще всего делает жена. Если человек перфекционист, то его выбор падёт на жаккард, и он не возьмёт ничего в дополнение. Одинокие женщины среднего возраста выбирают лён, благо выбор его сейчас велик. Вот такая премудрость.

– А одинокие мужчины что выберут?

– Одинокие мужчины сюда заходят редко и чаще всего берут на подарок. А для себя они выберут бязь, но у меня практически нет постельного белья из бязи. Для случайных одиноких мужчин лежит четыре комплекта, причём уже давно лежат, никто за ними не приходит, – она вновь улыбнулась нежной улыбкой.

– А что выберете вы?

Она звонко засмеялась, поправив чёлку:

– А я люблю старый, добрый сатин.

– И кто же вы по вашей квалификации?

– Я выбиваюсь из статистики: обычно такие, как я, выбирают лён, а я люблю сатин. Он гладкий, приятный на ощупь.

– Значит, вы одна? – смутившись, спросил Алексей Егорович, но не задать этот вопрос он не мог.

– Да, – беспечно ответила она. – Дети выросли, разлетелись. Сын когда-то купил это помещение, у него здесь был зоомагазин, но потом они переехали в другой район и магазин пришлось закрыть: неудобно по пробкам добираться. Помещение продавать не захотел и предложил мне попробовать. А я, знаете, всю жизнь работала с тканями, я их люблю. Что мне на пенсии делать? Дети помогли с первой закупкой, а дальше я сама. Сейчас всё есть в супермаркетах, но ценители качества знают, что настоящее качество именно в таких магазинчиках.

– Вы так хорошо рассказываете, что мне непременно захотелось выбиться из статистики и купить себе сатиновое постельное бельё.

– Давайте я вам покажу, что есть, а вы выберете.

– А давайте!

Через

– Ал-ла… Ал-ла…

А ещё он пригласил её на ужин, объявив, что хорошую буженину едят исключительно в компании, чтобы было с кем поделиться эмоциями и обсудить вкус. Теперь он радовался, что не так давно навёл дома порядок и знает, где купить качественный деликатес.

Он вспоминал сегодняшнее утро и улыбался. Сперва очаровательная старушка в красном берете, потом Алла… Как прекрасен мир, если держать сердце открытым!

Грымза Зинаида Львовна

Рита придирчиво посмотрела на своё отражение, скривилась и достала из шкатулки вульгарно-красные бусы, приложила к толстой, морщинистой шее, поджала и без того тонкие губы.

– Ты куда такая нарядная? – хохотнул муж.

– У тёти Зины день рождения. Эта ерунда, – она потрясла бусами, – её подарок. Не наденешь, точно спросит где.

– Я если что в командировке! – вскочил с постели муж.

– Отмазала уже, не переживай, – Рита вернулась к себе зеркальной, состроила несколько елейно-постановочных улыбок, заколола седой локон уродливой заколкой в цвет бус. Взяла коробку, увенчанную красным бантом, и вышла из комнаты.

* * *

Олег вздрогнул от резкого писка – сработала напоминалка. Не отрываясь от ноутбука, разблокировал смартфон, покосился на экран. «ДР грымзы Зины» – извещала надпись. Он с досадой бросил аппарат на стол, набрал внутренний номер:

– Катя, букет этих, как там… Ну да, гладиолусов готов? Корзинку из супермаркета привезли? – Услышав ответ, с силой положил трубку на рычаг, как будто она в чём-то виновата. Опять весь вечер улыбаться и изображать заботливого родственника. Бесит-то как! Ладно, не впервой справится.

* * *

– Шампанское? По какому поводу? – Виктор взял из рук жены холодный бокал с пузырьками по стенкам и сделал глоток.

– Балую себя в честь самого ужасного дня в году, – хмуро ответила Дана.

– Ммм?

– У бабки Зины сегодня денюха, а там такое кислое общество собирается. Без пары бокалов до торжественного застолья я не выдержу, – супруги чокнулись бокалами.

– А, вон оно чё! Эта ваза на пороге для неё что ли? Я-то думал, на фиг нам такое уродство.

– Купила со скидкой, ей сойдёт. Налей ещё шампусика, – Дана расслабленно откинулась на спинку кресла, закинула ногу на ногу: шампанское делало своё дело.

– Это точно, ей сойдёт! – муж протянул спасительный напиток.

Дана опустошила второй бокал, облизала губы, встала с кресла, поправила юбку и, небрежно взяв вазу, отправилась на ежегодный мучительный праздник.

* * *

– Дима, Лиза, давайте быстрей! – крикнула с кухни в дверной проём Ксения.

– Ма-а-ам, ну можно мы дома останемся? – заныли дети.

– И я можно останусь? – вторил им муж.

– Нет уж, дудки! Одна мучиться я не буду! – злилась Ксения.

– Скажешь, что нас свалил ОРВИ. Ну, Ксе-е-нь, мы ужин приготовим, уроки проверим, – не терял надежды муж.

– В прошлом году у вас уже было кишечное расстройство. Старуха мне весь мозг исклевала вопросами, где вы. Спросит, забудет, опять спросит, – женщина с грохотом составляла тарелки в посудомойку, – Так что давайте шустрее, не мне одной это надо!

– Ладно, – вздохнул муж и достал рубашку из шкафа, – Надо так надо. Дети, поторопитесь!

Где-то на разных концах города (коллаж автора by Canva)

Зинаида Львовна достала из холодильника пузатую бутылку вишнёвой наливки. Она её терпеть не может, но ежегодно покупает на свой день рождения. Потому что её родня ненавидит этот дешёвый напиток алкoгoликoв. Ненавидит, но терпит, чтобы сделать ей приятное.

Она криво улыбнулась, представляя сегодняшний вечер.

Ритка опять напялит уродливые бусы и станет убеждать, что это её любимое украшение, не удосужившись стряхнуть с них прошлогоднюю пыль.

Олег притащит вульгарный букет гладиолусов, в дешёвой прозрачной упаковке и корзинку с продуктовым набором «лучших деликатесов». Хотя она любит герберы и из продуктовой корзинки больше половины ей нельзя по состоянию здоровья.

Дана придёт уже под мухой и заверещит, как они с мужем мечтают о наследнике, но пока нет жилья.

А Ксюха притащит всё семейство и заставит бедных деток смиренно сидеть за столом. А всё ради чего? Я ещё покажу им, почём фунт лиха! (фото Канва)

Ради шикарной четырёхкомнатной квартиры в центре Петербурга, которую родственнички мечтают получить в наследство. Эх, хотела бы Зинаида увидеть их физиономии, когда они узнают, что жилплощадь она завещала Зульфире, своей квартирантке, уроженке Узбекистана.

«Внимательная» родня даже не замечает, что Зуля снимает комнату уже четвёртый год. На официальном празднике женщина не бывает, но Ксения, заходившая раз в месяц, могла бы заметить следы. Нет, не замечает, потому что ничто её не интересует кроме кончины тётушки.

Зульфира о завещании не знает, но помимо платы за комнату исправно прибирается, натирает сантехнику, пылесосит. Ухаживает за ней, даже в больницу провожает, чего от «заботливой» родни не дождаться. Варит супчики и паровые котлеты, балует узбекским пловом. Слушает её стариковские истории, некоторые, наверное, по десятому кругу…

Бескорыстно помогает, потому что добрая, а не жадная. Потому что жизнь её потрепала, и в обществе Зинаиды Львовны она чувствует себя в безопасности.

Эх, жалко, не увидит она кислые рожи родни… Но завтра они обсудят этот вечер с подружкой, под дорогущий коньяк, бесподобную долму и песни Магомаева.

А пока Зинаида Львовна нарезала сторублёвую колбасу и зловеще ухмылялась.

Странные соседи

В квартиру 222 дома 8, что по улице Маяковского, заселились новые соседи. Супружеская пара лет пятидесяти с небольшим. Оба невысокие, худощавые. Он носит бороду и серое пальто. Её часто можно видеть в длинной юбке и цветастом берете. Вежливые, в лифте улыбаются и придерживают дверь, если случится нести тяжёлые сумки. И что немаловажно при нынешнем строительстве домов – тихие.

Но это только сперва так казалось, чуть позже, примерно недели через две, Смирновы из 221-й и Казаковы из 223-й услышали новых соседей весьма отчётливо.

И это стало темой для их семейных разговоров за ужином.

* * *

Вот что говорили у Смирновых, которым было по 40 и половину своей жизни они носили общую фамилию.

– Ты видел наших новых соседей?

– Да, вчера в лифте вместе ехали.

– Как они тебе?

– Да нормальные вроде, обычные. А что?

– Такие любвеобильные оказались…

– В смысле?

– Днём, как вы все разъезжаетесь, в квартире тихо становится. И слышно всё. Так вот, они уже третий день игры устраивают. Э-э-э, взрослые…

– Серьезно?

– Ага, да ещё и с фантазией. Прям кино,

– Ха, прикольно!

– Услышишь как-нибудь сам, и поприкалываешься. Но, мягко говоря, раздражает, и работать мешает.

– Да ладно, не будь ханжой, людям полтинник, а они «играют».

«Не то что мы», – подумал он про себя, но вслух, конечно, не сказал.

В выходные и глава семейства стал невольным слушателем соседских игр. На этот раз разыгрывалась «классическая» сцена садовника и хозяйки. Смирновы слушали и краснели.

* * *

«А с виду приличные люди», – думала Вера Смирнова (фото из открытых источников, обработано автором в Canva)

А вот какие разговоры велись у Казаковых – самой молодой четой на лестничной площадке. Им было почти по 30, женаты пятый год, ожидают первенца.

– Костя, ты видел новых соседей?

– Ага, вчера в подъезде столкнулись. А что?

– Такие интересные они. Она ему постоянно вкусную еду готовит, как в ресторане. А он её подарками заваливает. Ни дня без подарка.

– Откуда знаешь?

– Я на прогулку каждый день выхожу, из их квартиры так пахнет – закачаешься! А несколько раз я его с цветами встретила, один раз с пакетом подарочным. И домой бежит как на свидание.

– Хм.

– Может, они и не женаты совсем? Может люб@@вники?

– Не знаю… Живут-то они вместе.

– И на кухне они воркуют, если посудой не греметь, то слышно очень хорошо: хи-хи-хи да ха-ха-ха. Прям как молодые.

– Ясно. Новости начались, пойду, посмотрю.

А в пятницу Казаков Костя столкнулся с соседом у лифта. Тот был с цветами, бутылочкой красного и явно ожидал много от сегодняшнего вечера.

* * *

Время шло. Вот уже месяц живут странные соседи в квартире 222.

В 221-й уже привыкли к звукам за стенкой. А те, кажется, никак не наиграются. Каждый день у них что-то новое, или просто сладкие вздохи да скрип матраса. Как последний день живут, насладиться друг другом торопятся.

Однажды вечером Вера Смирнова, отводя глаза, говорила супругу:

– Ходила сегодня в торговый центр, и занесло меня в отдел нижнего белья. Смотри что купила – она распахнула халат.

Глаза Смирнова Николая вспыхнули, он непроизвольно провел языком по нижней губе.

– А я, – говорит, – на днях в магазин заезжал. Для взрослых. Смотри что взял, не знаю, понравится ли тебе.

– Ну, не попробуешь, не узнаешь, – покраснела Вера.

* * *

– Пошёл процесс, – прошептал сосед из 222-й, стоявший у стены, приложив ухо к смежной со Смирновыми стене.

* * *

Константин из 223-й решил в обед сходить в ювелирный. Кажется, давно он не баловал жену подарками. А раньше, помнится, каждую неделю чем-нибудь радовал. Куда ни зайдёт, ищет, чем бы её удивить. Хотя бы просто шоколадку её любимую всегда для неё в портфеле держал.

Неожиданно увидел знакомую куртку.

– Оксана! – окликнул он жену. – Ты здесь что делаешь? До дома далековато же.

– Да так, прогуляться решила, – смутилась жена – А ты?

– Да вот, сережки тебе купил. Держи – не удержался Казаков.

Оксана расцвела:

– Спасибо, милый, – поцеловала мужа, – а я пасту карбонару с креветками решила приготовить на ужин. Помнишь, раньше готовила? А здесь самые лучшие креветки.

– Помню! Аж слюнки потекли, как вкус вспомнил.

– Ты не задерживайся сегодня, я к 19 приготовлю, чтобы не разогревать.

– Хорошо, – ответил Константин, а про себя подумал: цветов ещё не мешает купить.

* * *

– Ну что там? – спрашивает мужчина из 222-й.

– Готовит что-то необычное, – улыбнулась женщина, – и у этих процесс пошёл.

* * *

У Казаковых начался второй медовый месяц (фото из открытых источников)

Ещё через месяц Смирновых было не узнать. Помолодевшие лет на десять. Друг на друга не насмотрятся. Только и ждут, когда выпадает возможность вдвоем побыть.

А порой уезжают от детей, снимают гостиницу и никак насытиться друг другом не могут.

И темы общие для разговоров появились, и дела спорятся.

* * *

У Казаковых вот-вот первенец появится, а они на свидания заново ходить начали. То в кино, то в ресторан, то на выставку. Оксана старую книгу рецептов нашла. А Константин жену подарками балует каждую неделю, да и так, в портфеле хоть шоколадка да найдётся для жены. Не помнит, когда новости вечерние смотрел.

* * *

– Ну, как там у них? – спросила женщина из 222-й.

– Нормально. Скрипят матрасом потихонечку. Видно, дети дома. А вообще, гораздо веселее стало, я их постоянно слушаю, что б наверняка всё.

– И у вторых всё хорошо. Воркуют на кухне как голубки, смеются. Да и пахнет из их квартиры, как из ресторана.

– Ну и чудненько! Уложились в три месяца. Ещё пару неделек поживём, для закрепления результата.

– Хорошо. Кто там следующий?

– Симонова, 4, квартира 65. В 66-й бытом поросшая семья, забыли, как зовут друг друга. В 64-й как обычно: дела в спальне наладить и порядок!

– Понятно. Ну ладно, я пока твои кассеты убирать не буду, ты пошуми ещё немного. И доставку из ресторана отменять не буду. Ароматные масла ещё не кончились. Кстати, те розы, которым ты упаковку неделю менял, завяли. Придётся ещё один букет купить.

– Куплю. Помни' мне поясницу, пожалуйста, да спать ляжем…

Мокрые трусы

Среди наших ходит слух, что рано или поздно те, кого забрали, возвращаются. Не знаю пока, так ли это – я тут новенькая. Стою пятый день, приглядываюсь ко всему, много размышляю. Местные пророчат, что я здесь надолго, мол, такие как я не в моде. Популярны стройные блондинки, такие как Ева. Но я, конечно, надеюсь, что, когда хозяин попробует меня, э-э-э… в деле, то не захочет со мной расставаться. Об этом втайне мечтает каждая, но большинство хорохорится, убеждая, что им и так хорошо.

– Сегодня один, завтра другой, а послезавтра вообще иностранец, – хохочет Лин.

Но куда страшнее возвращения сюда – мужские трусы!

Альпин шептала на днях, что с этих мокрых тряпиц, которые бросают нам на плечи и даже не всегда расправляют и в местах складок они сохнут дольше, всё обычно и начинается. Вначале тобой пренебрегают и вешают мокрые трусы, потом не замечают вовсе, а дальше – аривидерчи! И ты снова оказываешься здесь, среди знакомых и незнакомых подруг.

Редко кому везёт, и хозяин оставляет у себя навсегда. Но рыженькая Ева говорила, что её соседку так забрали, хозяин приходил и рассказывал, какая она чудесная, как им хорошо вместе. Евка сама слышала.

Я надеюсь, меня ждёт такая же счастливая судьба. Вот, например, этот мужчина кажется настроен решительно, и сегодня одна из нас уедет с ним. Хоть бы я. Хоть бы я.

Ура,

– Она сама подстроится под вас! Кладёте руки вот сюда, и плечи расслаблены, а если вам нравится с руками, то нажмите эту кнопку. Если вам нравится быстрее или медленнее нажимаете сюда… – это меня расхваливают!

Мужчина решил попробовать, осторожно залез на меня. Ох, тяжёлый! Потрогал тут и там, погладил и, наконец, решился! Остальные смотрят с завистью.

– Удачи, – шепчет Лин.

Жду не дождусь нашей встречи, он у меня первый! Хозяин ставит одну ногу, вторую, я с непривычки тяжело охаю и начинаю стонать.

– Оуу-оуу-оуу, – постанываю в такт скрипящим пружинам.

– Пыф-пыф-пыф, – пыхтит сверху Хозяин.

– О-о-о-о-о, – наращиваю темп, и он коротко пыхтит:

– Пф-пф-пф.

Наконец, всё! Нам обоим нужен отдых. Хозяин обещал завтра с утра прийти опять. Я счастлива.

* * *

Через три недели я поняла, что скоро мы расстанемся. Хозяин стал приходить всё реже: я ему надоела. Хотя я делала всё, что он любит, даже чуточку больше. Но девчонки были правы. – Ну что, он вешал на тебя мокрые трусы? – интересуется Альпина, поправляя ремни.

– Нет, только полотенце, – ответила я и добавила про себя: «Плавки после бассейна не считаются».

Тяжела жизнь беговых дорожек в прокате с возможностью выкупа. Ох, как тяжела! Сколько трусов на них вешали, а всё из-за того, что заниматься спортом не хотят.

Я тебя загадала

– Машка, ты чего, какая смурная?

– Настроения что-то нет. Как-то всё надоело.

– Что именно?

– Всё! Знаешь, я как та Катерина из «Москвы слезам не верит». Помнишь, она говорила: когда всего добьёшься, больше всего волком выть хочется… Вот примерно так я себя и ощущаю.

– Ну, та-а-ак… – Арина многозначительно посмотрела на подругу, не озвучивая тему, которая уже до костей ими обмусолена.

– Ну, а как? – таким же образом Мария ответила подруге.

– Ну да, с Гошами, Гогами и даже Жорами нынче беда…

Марии было сорок два. Красивая, стройная, ухоженная. И неглупая вовсе, и лёгкая в общении. Но вот с мужчинами не везло. Первый брак – студенческий, когда в животе бабочки, в голове пыльца. Незапланированная беременность, аборт, и как результат – что-то пошло не так – детей она иметь не сможет. Молодой муж, не выдержав её бесконечных истерик, сменяющихся провалом в депрессию, сбежал. Маша и сама к тому моменту уже не хотела его видеть, поэтому вздохнула с облегчением.

Подружки потихоньку вернули её к прежней жизни. И снова жизнь встала на знакомые рельсы: институт, диплом, карьера. Тут и появился второй муж. Но и с ним не сложилось. Прожили вместе пять лет, и он понял, что отчаянно нуждается в наследниках, а Маша дать их не могла. А его будто заклинило на детях. Так бывает, когда не можешь получить желаемое. Маша предлагала взять малыша из Дома малютки, но… снова развод. И винить тут некого: каждый имеет право на то, что считает счастьем.

Мария с головой ушла в работу. Пока другие сидели в декретном, она уверенно поднималась по карьерной лестнице. Заработала репутацию хорошего аудитора, и теперь репутация работала на неё.

И не сказать, что за это время у неё совсем не было романов. Были, конечно. И даже замуж звали. Но то кандидат не устраивал, то устраивал, но оказывался уже несвободным.

До последнего времени её это не тяготило. Но, видимо, кризис среднего возраста накатил девятым валом, снеся всё, на чём стоял жизненный фундамент. Она сама не понимала, что ей хочется. Съездить в отпуск? Нет, даже мысль о чемодане навевала тоску. Сменить деятельность? Свою работу Мария знала хорошо, любила и не представляла себя в другой трудовой роли. У неё уже был небольшой штат помощников и постоянные клиенты. Найти новое увлечение? Не хочется, ничего не хочется. Мария ощущала себя зайчиком из рекламы батареек: вот её завели, и она стучит по барабану, пока есть силы, а потом просто потихоньку остановится. Именно таким представлялось ей будущее. Безликим.

А ещё за окном было начало марта – самое нелюбимое время. Когда днём весна, а вечером снова зима. И под ногами каша, и сапоги всё время грязные, словно она марш-бросок по болотам даёт. Женщина понимала, что её раздражает сейчас абсолютно всё, и месяц в календаре здесь ни при чём. Даже если это март. Наступит май – будет так же раздражать. В таком состоянии найти повод – плёвое дело.

Месяцы сменяли друг дружку. Мария всё так же ходила в подавленном настроении. Нет, внешне это было незаметно – всё так же шутила и улыбалась. Но внутреннее ощущение не изменилось – словно липкая паутина мешала жить.

– Машуль, приезжай ко мне, – позвонила мама.

Мама у Марии была заядлой дачницей. С мая по октябрь она пропадала на любимых сотках. Отец периодически уезжал в город, жил в цивилизации неделю-другую, а потом приезжал к жене. Но маму выгнать с дачи мог только мороз.

– Отец вернулся в город, Валера в отпуск собрался, попросил сменить его на месяцок, – продолжала Людмила Борисовна. – А мне здесь скучно одной. Приезжай хотя бы на выходные.

И Маша подумала: а почему бы и нет? Тем более сейчас у неё завершается проверка одной фирмы, и следующую она брать пока не планировала – хотелось отвлечься от цифр. Она записала, что надо купить, и следующим вечером уже пила чай под навесом, который соорудил папа.

– Знаешь, здесь ночью слышно, как поют соловьи, – поделилась мама. – Раньше не было их, а сейчас заливаются.

– Понятно…

– Говорят, век у них короткий. В конце июня уже петь перестают почти – птенцов растят. Так что слушай их утром и вечером, – мама посмотрела на часы. – Вот как раз скоро должны запеть. Мне бабуля в детстве говорила, что соловьи поют, когда любятся. И что ежели хочешь любви, то слушай соловья. Соловей птица вольная, но верная. Эх, жалко, что тогда я не слушала её, столько всего интересного ведь рассказывали старики. А нам казалось, что жизнь длинная и некогда сидеть и истории про соловьёв слушать, всё успеется, думали мы.

Мария слушала маму и наслаждалась спокойствием. После шумного города здесь был поразительно вкусный воздух и ласкающая слух тишина.

Спать решила лечь пораньше – свежий воздух тому способствовал, да и проснулась она сегодня ни свет ни заря. Укрывшись одеялом, смотрела в окно на луну, и уже закрыв глаза, услышала пение соловья. Улыбнулась и мысленно попросила: «Соловушка, а подари мне любовь. Свободную и верную, и такую же красивую как твоя песня». Не успев додумать,

– Тёть Люда-а-а, тёть Люда-а-а… – послышался звонкий голосок.

Мария удивлённо подняла голову, а мама улыбнулась:

– Это Семён… Иду, Сёма!

Маша оторвалась от медитативного рыхления помидоров и направилась вслед за матерью: любопытно, что это за Семён такой.

У калитки стоял мальчуган лет шести. Отросшие вихры взлохмачены, щёки и нос в пыли, на коленях царапины. Загорелый, каким бывают дети, возвращающиеся домой только поспать.

– Здрасте! – звонко сказал мальчишка. – Я тут мимо проходил, дай-ка, думаю, спрошу, не завозили ли чего, – по-деловому сказал он.

– Конечно, завозили, – так же серьёзно ответила мама, – Печенье вчера свежее привезли. Сейчас вынесу.

Мария, улыбнувшись, наблюдала за их игрой. А мама зашла в домик и вышла через несколько минут с пакетом в руках.

– Я вот тебе в пакет положила, а то руки небось опять грязные.

– Ну да, я же только что машину чинил, колесо пробило.

– Да ты что! – всплеснула руками тётя Люда. – Починил?

– Конечно, я же мужчина!

– Ну, держи тогда, мужчина, – она протянула ему пакет с тремя печеньями.

– Сколько стоит?

– Как обычно, семь рублей.

Мальчик засопел и вытащил из кармана смятые листья подорожника. Шепча, отсчитал семь штук и протянул женщине.

– Пересчитайте.

Людмила Борисовна, сохраняя на лице серьёзность, пересчитала.

– Всё верно.

– Спасибо! Пойду я, мне ещё колесо накачать надо.

– Приходи ещё.

Мальчик ушёл, Мария вопросительно посмотрела на мать:

– Что за чудо такое?

– С восьмой аллеи мальчишка. Семён. Родители на заработках в городе, а его на всё лето к бабушке привезли. Ему дальше нашей аллеи ходить не разрешают, вот он и прибегает ко всем по очереди. Хороший мальчишка, смышлёный. Я его конфетами было угощала, а он заявил, что просто так брать не будет, что надо купить. Вот сейчас иногда приходит «отовариваться».

– Забавный.

– Он иной раз начнёт рассуждать, так заслушаешься. До чего же милый! Сегодня, видимо, смутился тебя увидев. Обычно он подольше со мной болтает.

В следующий раз Мария встретила Семёна возле дачного магазина.

– Привет. За сладостями пришёл?

– Нет, бабулю жду. Она велела с ней идти, чтобы сумку потом нести.

– А-а, это хорошее дело. А в магазин почему не заходишь?

– Бабуля сказала, что у меня там глаза разбегаются, а у неё денег нет, чтобы всё купить.

– Понятно. Приходи сегодня к нам, я тебя угощу вкусненьким. Ты что любишь?

– Я всё люблю! – гордо заявил мальчик. – Бабушка говорит, что я проглот!

Мария засмеялась.

– Приходи на чай.

– Ладно. Ты же у тёти Люды живёшь?

– Да, верно.

– Приду! – Мальчик по-деловому засунул руки в карманы шорт.

Мария, улыбнувшись, зашла в магазин.

Семён стал приходить на дачу к Людмиле Борисовне каждый день. Он нашёл в лице Марии слушателя. Нет, его слушали все, но тётя Маша по-особенному – как взрослого. И разговаривала с ним так, будто ему уже десять лет.

– Бабуля называет меня егозик! – объявил он однажды. – Говорит, таким, как я, в школе двойки ставят.

– Ну-у, двойки за это, пожалуй, не поставят. Но если будешь много ёрзать, то прослушаешь урок, не решишь задание, а вот за это уже двойку могут поставить.

– Ясно, – насупился мальчик, решая в голове какую-то задачу.

– А ты когда в школу, Сёма? В сентябре?

– Нет, в сентябре опять в садик. На следующий год в школу пойду. Мне ещё только шесть.

– А выглядишь на семь.

– Потому что я витаминов много кушаю. Огурчики там всякие. Морковку люблю, только она ещё не выросла.

– У меня есть. Хочешь, дам?

– Давай!

Марии нравилось общество Семёна. Серьёзным тоном он заявлял такие вещи, что ей хотелось расхохотаться, но она старательно держала себя в руках. Вчера он заявил, что вырастет и будет работать кондуктором в трамвае, потому что «они продают билетики, а они всем нужны, поэтому у кондуктора много денег».

А сегодня пришёл сказать, что в выходные не придёт, поэтому пусть она, тётя Маша, не покупает конфет. На вопрос, почему он вдруг пропустит свои визиты, объяснил, что приедет папа, и в выходные они будут «что-нибудь чинить. Бабуля же постоянно что-то ломает».

– А мама не приедет? – спросила Мария. Мальчик неопределённо пожал плечами.

В выходные Мария сама собиралась возвращаться в город – недельный отдых подходил к концу.

Но, вернувшись в город, вдруг поняла, что её тянет обратно на дачу. Хочется тишины, размеренной жизни, зелени прямо с грядки, птичьих трелей по утрам. Словно услышав её желание, ближайшие аудиторские проверки перенесли на осень. Какие-то дела она сама отодвинула – успеется, а лето скоротечно. Тем более, многие вопросы она сможет решить онлайн, ну или съездит в город.

Очень часто душевную тоску человек пытается заглушить, нырнув в гущу событий, загрузив себя работой, придумав себе новые задачи. Но иногда тишина – лучший лекарь. Побыв наедине с собой, с природой, словно обнуляешься. Мария чувствовала, как депрессия потихоньку уходит. Возможно, всё, что и было надо, так это выспаться и надышаться свежим воздухом, перезагрузиться. А возможно, этому способствовала простая и понятная деятельность. Вот грядка – её надо прополоть, а вечером полить. Сделал – и уже видишь результат. Это успокаивало.

В понедельник прибежал Семён:

– Привет, тётя Маша! Я тут для тебя кое-что смастерил, – он протянул ей деревянный брусок, на который были прибиты тонкие рейки.

– О, как интересно. Это что, мельница?

– Да! Я сам сделал! – гордо заявил мальчик.

– Ты большой молодец, Сёма. Мне очень нравится твой подарок! – растрогалась женщина. – А у меня тоже для тебя есть кое-что. В нашем магазине такого не продают, я из города привезла.

Семён подпрыгнул от нетерпения. Через несколько минут разворачивал обёртку фигурной конфеты.

– Ух ты! Сова. У меня сова! – звонко вскрикнул он.

– А у меня собака, – протянула свою фигурку Мария.

– А у меня зайчик, – похвасталась Людмила Борисовна.

Они сидели под навесом, спрятавшись от полуденного солнца, и пили прохладный домашний морс. На яблоне спорили о чём-то воробьи, где-то далеко заливалась собака, с соседнего участка слышался запах дыма – жгли спиленные ветки. Было до того спокойно и легко, что не хотелось даже разговаривать.

Мария, откинувшись на спинку садового кресла, прикрыла глаза и смотрела на Семёна сквозь опущенные ресницы. Он что-то рассказывал Людмиле Борисовне, привычно ёрзая и жестикулируя. Мария даже не вникала в его слова, просто наблюдала. Вдруг словно ниоткуда появилась мысль: «Мне надо усыновить ребёнка!»

Она даже села, распахнув глаза. Бывает, приходят такие мысли и идеи, когда ты точно знаешь – так и должно быть. Мысль про усыновление была именно такой. И пусть она сейчас страшила, казалась невозможной и вообще абсурдной. Но именно так начинаются самые

Ночью, лёжа в постели, она читала информацию о возможности усыновления ребёнка одинокой женщиной. И информация эта была обнадёживающей – всё возможно, шансы её достаточно высоки.

Через несколько дней мысль об усыновлении «приросла» прочно. Мария помнит, как в детстве отец прививал деревья. И спустя некоторое время привой срастался с подвоем, и дерево составляло единое целое. Так же было и сейчас. Мысль привилась.

Одним из вечеров она поделилась ею с мамой. Та сперва взмахнула рукой в удивлении. Начала приводить аргументы, но Мария легко крошила их в пыль.

– Машунь, ну а вдруг ты ещё встретишь хорошего мужчину? И у него будут детки… Лучше ведь растить почти своих, чем вот так вот совсем чужих.

– А если не встречу, мам? А если детки уже взрослые и во мне как матери не нуждаются? Мам, мне скоро сорок три! Очень маловероятно, что судьба пошлёт мне мужчину с малыми детками. В таком возрасте, как минимум уже подростки. Да и вообще, надеяться на это… как-то ненадёжно.

– А как ты с малюткой справляться хочешь? А работа?

– Я не хочу брать совсем малыша, не готова. А вот такого, как Сёмка… Он ведь уже большой, с ним можно поговорить и договориться. И с самого начала он будет знать, что я по крови ему не мама… Это избавляет от сложных разговоров.

– Машунь…

– Мам, – перебила её женщина, – ты посуди сама. Шансов родить у меня нет вообще, иначе я пошла бы на это. Встретить мужчину – достаточно туманный вариант, маловероятный. Даже если всё так, как ты говоришь – гарантий нет, а время идёт. Я не хочу жить всё время одна, и даже не говори о том, чтобы завести собаку или кошку. Нет и ещё раз нет.

Людмила Борисовна промолчала, не зная, что ещё сказать. Конечно, она понимала дочь и не желала ей одиночества. Но ведь чужой ребёнок – это всегда сюрприз. От своих кровиночек-то люди иногда такие сюрпризы получают, что волосы дыбом. Но с другой стороны – уйдут они с отцом (бессмертных-то не бывает), а Машенька одна останется…

Поговорив ещё немного, они разошлись по комнатам.

Утром, разливая по чашкам душистый травяной чай, Людмила Борисовна как бы невзначай спросила:

– Ну а ты кого хочешь-то? Девочку или мальчика?

– Девочку, – растянула губы в улыбке Мария.

И на душе сразу стало легче. Конечно, она знала, что мама не станет препятствовать – это не в их семейных правилах, но всё же заручиться поддержкой близких с самого начала было очень важно.

* * *

Впервые Мария взяла такой длительный отпуск – до конца июля. Небольшие заявки у неё были. Некоторые вопросы требовали её присутствия. Несколько раз женщина съездила в город, а потом возвращалась на дачу. Во время таких поездок она съездила в Управление социальной защиты и начала движение в сторону осуществления задуманного.

То лето выдалось знойным, засушливым. Город накрывал смог, асфальт плавился. Мария радовалась тому, что живёт сейчас на даче. Единственное, чего ей не хватало, так это речки или озера – очень хотелось окунуться.

Семён всё так же приходил, «покупал» у неё сладости, подолгу болтал. Однажды к ним пришла его бабушка – справиться, не докучает ли он им – слишком уж зачастил, даже к другим соседям почти не ходит. Людмила Борисовна и Мария убедили, что ждут его прихода каждый день и скучают по выходным, которые он проводит с родителями.

Однажды мальчишка прибежал в субботу, удивив их:

– Привет! Папа спрашивает, вы поедете купаться?

– Купаться? – Мария не была готова к такому вопросу. В голове сразу возникла мысль-ликование – как быстро порой исполняются желания. И тут же следующая – купальника-то у неё нет.

Семён продолжал:

– Папа сказал, тут есть речка, и мы туда поедем. Я ему говорил, что ты тоже хотела купаться, вот он и предложил тебя позвать. И тётю Люду тоже.

– Я не поеду, я и плавать не умею, и не хочется мне, – тут же отозвалась Людмила Борисовна. – А ты поезжай, Машунь, ты же хотела…

– У меня купальника нет, мам.

– Хм… надень спортивные шорты да топик синий. Ну, почти что купальник. Никто же тебя не узнает, а таким предложением грех не воспользоваться.

– Хорошо. Жди меня, Семён, я сейчас быстро соберусь.

Через пятнадцать минут они шли по аллее в направлении дачи Семёна. Мальчик доверительно держал Марию за руку, и от этого на душе у женщины становилось теплее. Она шла и воображала, что скоро будет так же держать за руку маленькую девочку. Её немного пугал факт выбора ребёнка. Как это происходит вообще? Ну ведь это не товар в магазине… Но в социальной защите её успокоили: всё пройдёт хорошо. Главное – пройти курсы и получить все необходимые разрешения.

Мария увидела машину возле дачного участка бабушки Семёна. Рядом высокий мужчина, склонившись над открытым багажником, что-то делает.

– Папа, мы пришли! – звонко крикнул Семён и выдернул ладошку из её руки. – Тётя Люда сказала, что не поедет, потому что плавать не умеет, – доложил он.

– Здравствуйте, – мужчина выпрямился. – Андрей.

– Мария. Очень приятно.

– Сёма, ты положил мячик? Всё взял, что хотел?

– Да, я готовый. Залезаю?

– Залезай. Садитесь, я сейчас только вещи принесу и поедем, – обратился мужчина к Марии.

Женщина села на заднее сиденье, рядом с Семёном.

– Давай помогу пристегнуться.

– Не надо, я сам!

Мария посмотрела сквозь тонированное стекло на отца мальчика. Было что-то в них схожее. Например, густая, чёрная как смоль шевелюра. И прямая широкая линия бровей. Но всё же ей казалось, что отцовских черт в мальчике немного. Андрей шёл чуть ссутулившись, что часто присуще высоким людям. Оттого казалось, что он пригнулся под грузом тяжёлой ноши.

– Сёмка много рассказывал о вас, – сказал Андрей, садясь в машину. – Спасибо, что находите время поболтать с ним. Правда, у меня сложилось ошибочное мнение: я думал, вы гораздо старше.

– Он у вас очень интересный и самостоятельный. Всё сам делает.

– Только машину я водить не умею, – встрял в разговор Семён, – Ноги-то до педалей не достают. Но скоро вырасту и научусь. Да, пап?

– Конечно, – ответил мужчина, подмигнув сыну в зеркало.

Дальнейшую часть пути отец с сыном что-то обсуждали, а Мария смотрела в окно, радуясь тому, что в машине прохладно благодаря кондиционеру, и прислушивалась не к словам отца и сына, а больше к интонациям и эмоциям.

* * *

– Я и не знала, что здесь есть речка, – выходя из машины, сказала Мария. – Очень

– Я и сам случайно обнаружил её, когда однажды смотрел карту на навигаторе. Видите, она достаточно узкая, и берег здесь не самый удобный для спуска. Но вон там подальше есть что-то похожее на пляж, только там машина будет под солнцепёком. Поэтому припарковался здесь, а туда дойдём пешком.

Семён уже побежал в том направлении, куда указал отец. Пока они дошли, он уже стянул шортики и футболку.

– Я пошёл!

– Только осторожно! Мы здесь уже были, – пояснил он Марии. – Дно безопасное и пологое. И он далеко не уплывёт.

Вдоволь наплескавшись, они сидели на покрывале и ели смородину и вишню, которую собрала для них бабушка Семёна. Отец Семёна был немногословен, и чувствовалась в нём некая отрешённость и усталость. Ей тоже не хотелось разговаривать. Семён тараторил за троих, вытаскивая на разговор то Марию, то отца. Женщина видела, что сын привязан к отцу. Постоянно залезает к нему на плечи, вовлекает в игры. Иногда вместо ответа Андрей просто обнимал сына и прижимал к себе.

Мария легла на покрывало, прикрыла лицо козырьком кепки и задремала.

– Мама! – громкий крик Семёна поставил её на ноги за считаные секунды.

Она не успела прийти в себя, как Андрей уже бежал туда, откуда послышался крик. Мария оказалась там минутой позже. Семён зацепился ножкой за торчащий из земли корень и упал голыми коленями прямо на камни.

– Тихо-тихо, – приговаривал Андрей, усадив сына на колени и разглядывая раны. – Ничего страшного, это просто ссадина.

– Больно-о-о, – завывал Семён.

– Давай я подую, – присела возле них Мария и тихонько подула. – У сороки боли, у вороны боли, у Семёна заживи, – откуда-то из недр памяти всплыла поговорка, которой мама в детстве «заговаривала» боль.

– О-очень бо-оль-но-о-о… Мамочка, как же мне больно! – продолжал плакать мальчик.

– Сейчас обработаем ранку, у меня в машине есть аптечка, – Андрей поднял сына и понёс на расстеленное покрывало.

Потом они долго слушали плач Семёна о том, что ему очень щиплет, режет и колет одновременно. О том, что он теперь никогда не сможет нормально бегать. О том, что он истечёт кровью. Наплакавшись, Семён задремал, и Андрей аккуратно переложил его на покрывало, укрыл своей футболкой. Потянулся, растягивая затёкшие плечи.

– Может, стоило позвонить маме? Сёма несколько раз её звал, может, по телефону она смогла бы его быстрее успокоить?

Андрей посмотрел на неё долгим взглядом, прежде чем ответил тихо:

– Нет у него мамы. Умерла…

– Как? – распахнула глаза Мария.

– У неё обнаружили опухоль. Сгорела за год. Семён не знает, – скупо отвечал Андрей.

– Боже! А он не задаёт вопросов? Он же такой почемучка…

– Вначале постоянно спрашивал. Последнее время Ольга почти всё время проводила в больнице, там же и умерла, – мужчина протяжно вздохнул. – Да и я тогда почти не бывал дома. Сёмка привык, что мы всё время «на работе». А потом… Потом у меня просто не хватило духу сказать ему об этом. Он вроде бы спрашивал, я отвечал, что мама в командировке, вот-вот вернётся… Каждый раз обещаю себе, что скажу, но слова словно застревают внутри, не могу выдавить их из себя.

– Мне очень жаль, – Мария не знала, что сказать, как поддержать мужчину. – Давно она… ушла?

– В январе.

Мария положила на его руку ладонь и легонько сжала.

– Вы очень сильный человек, Андрей. Вы справитесь. Придёт время, и вы расскажете ему всё. Возможно, это правильно, что он сейчас не знает. Может быть, потом будет легче.

– Знаете, что интересно, – мужчина поднял на неё взгляд. – Он никогда не вспоминает её в обычное время. Не спрашивает, когда приедет, не просит позвонить ей. Но вот когда что-то случается, как сегодня, или он испугается чего-то, он всегда зовёт маму. Всегда. Мне кажется, связь между ребёнком и матерью невозможно порвать. Она вечна, пусть и незрима.

– Думаю, да. И мама Семёна всегда рядом с ним.

– Дай-то Бог…

Несколько дней Мария переваривала эту историю. Представляла, как тяжело Андрею, и что чувствует Сёма. Закончились выходные, Андрей снова уехал в город. Семён всё так же прибегал развлекать их разговорами и угощаться лакомствами.

– Папа сказал, если будет такая же жара, то опять поедем купаться. Ты поедешь, тёть Маш?

– Поеду, Сёма, спасибо. Вот только спала бы эта жара лучше. Дождик не помешал бы.

– Ты что?! Тогда мы купаться не поедем, а мне понравилось. У меня и ранка зажила, теперь не щиплет совсем.

– Зато дождь нужен растениям. Смотри, у смородины все листочки скрючились – пить хотят.

– Так поливайте чаще! – авторитетно заявил мальчик.

– Поливаем, Сёмочка, но природная вода всегда лучше.

Жара продержалась долго, и они не единожды ездили купаться. Марии казалось, что Андрей потихоньку оттаивает. Стал более разговорчивым, хотя оставался всё таким же немногословным. Но это была черта характера, а не нежелание разговаривать. Из взгляда уходила беспросветная боль, и он чаще улыбался, обнимая сына. Мария видела, как он всеми силами старается дать мальчику как можно больше любви.

В первых числах августа, наконец, пошёл дождь и шёл три дня кряду. Стало заметно прохладнее и свежее. Смена погоды совпала с планируемой датой отъезда Марии – дела уже не терпели отлагательств. И позвонили из социальной защиты, сообщили, что совсем скоро начнутся курсы, необходимо явиться для получения направления.

Мария шла из магазина, когда её окликнул Андрей.

– Привет. Свежий хлеб привезли? – спросил он, поравнявшись с ней.

– Да, я как раз купила. Где Сёма?

– Наказан за то, что нагрубил бабушке. Сидит на кресле и думает над своим поведением.

– О, сидеть на одном месте – худшее из наказаний для него, – засмеялась женщина. – Не будь таким суровым.

– Надо иногда, не всё же сюсюкать. Пацан растёт.

– Да, наверное. Я сегодня уезжаю. Зайду попозже попрощаться с ним, отпусти уж, ладно?

– Уезжаешь? – словно не расслышав, переспросил мужчина.

– Да, дел много накопилось. Невозможно же отдыхать всё лето, увы, каникулы имеют свойство кончаться.

– Семён расстроится… Маша… – Андрей смутился и спрятал взгляд. – Может, поужинаем как-нибудь? Только ты не подумай ничего, ладно? Просто… Ну не знаю…

– Конечно, поужинаем.

* * *

Городская жизнь затягивает моментально. Мария успела отвыкнуть от того, что телефон постоянно звонит и приходят сообщения. Словно он тоже был в отпуске и большую часть времени молчал. А в городе встрепенулся, и посыпались сообщения, вопросы, предложения. Через неделю ей казалось, что и не было этого размеренного отдыха на родительской даче.

Когда до сентября оставалась неделя, позвонил Андрей и пригласил на вечернюю прогулку на теплоходе. Мария с радостью согласилась.

Он много рассказывал о Семёне, о том, что скоро надо

Пока в городе царствовало бабье лето, они несколько раз встречались в парке. Марии нравилось наблюдать за отцом и сыном. Андрей не сюсюкал, не давал поблажек, но и не был слишком строг.

Иногда они встречались и без Семёна. И Мария чувствовала, что Андрей к ней неравнодушен, она ему нравится. Но также она понимала, что его душа ранена ранним уходом жены. Сейчас он может легко выдавать желаемое за действительное. Может тянуться к ней только из-за того, что она проявила сочувствие и участие в его жизни.

Ей и самой нравился Андрей. Чувствовалась в нём сильное мужское начало, про которое обычно говорят «как за каменной стеной». Но она решила, что не будет торопить событий и позволит ему сделать первый шаг, если он этого действительно хочет. Ведь вполне возможно, и она сама выдаёт действительное за желаемое.

Сколько бы человеку ни было лет, но в сердечных вопросах он может ошибаться. Потому что они часто идут вразрез со здравым смыслом и логикой. Не поддаётся душа точным математическим расчётам.

А ещё оставалось совсем немного времени, чтобы получить заключение на усыновление. Мария очень волновалась, потому что информация на форумах была настолько противоречивой. Кто-то писал, что в детских домах в основном дети с трудными диагнозами и плохой генетикой, поэтому они ждут своих деток по году и больше. Кто-то делился вдохновляющими историями, когда буквально через несколько дней после получения разрешения находился свой ребёнок. Одни истории пугали, другие вселяли надежду.

Однажды она поделилась своими опасениями с Андреем. До этого она ни разу не говорила о своём желании стать приёмной мамой. Мужчина удивился и восхитился одновременно:

– Это очень смелый поступок, Маша! Растить чужого ребёнка – это подвиг.

– Да ну, брось…

– Я серьёзно. Иногда со своим-то не знаешь, что делать. А тут нести ответственность за чужого. Ну и вообще, это очень хорошее дело – спасти ребёнка от одиночества.

– Кто кого ещё спасёт… – тихо ответила Мария, и Андрей посмотрел на неё с удивлением.

И тогда Мария вдруг высказала всё, что на душе. Что она устала от одиночества. Что порой кажется, что жизнь её – пустая трата времени, и она занимает чьё-то место. И что иногда, находясь среди толпы, она ощущает пустоту.

– Не зря говорят, что человеку нужен человек. Может, у мужчин как-то иначе устроено. У вас вся энергия направлена на достигаторство, покорение вершин. Женщине всё-таки важно быть кому-то нужной. Какой бы самостоятельной она ни была, эта потребность остаётся. Наверное, это древние инстинкты.

– У мужчин так же, Маша. Нам не нужны достижения и вершины, если они не имеют ценности для другого. Нам тоже важно быть нужным кому-то.

– Серьёзно?

Андрей кивнул.

– Думаешь, люди создавали бы семьи, если им проще быть одним? Нет, древние инстинкты есть и у мужчин, и у женщин. И, наверное, поэтому люди тянутся друг к другу. Ведь если было бы проще одному, то зачем всё это? Одному, может быть, и проще, но и… холоднее, что ли. Не нужно ничего, если ты один.

– Ты не один, у тебя есть Сёмка.

– И не только он, – Андрей взял её за руку и посмотрел в глаза.

Маша не двигалась, но сильнее сжала его ладонь…

Человек прячется в раковину, защищаясь от боли, предательств. С каждым разом панцирь всё толще и крепче. Но случается так, что, зажмурив от страха глаза, человек делает шаг в неизвестность и обнажает перед другим свою душу. Искренность – берёт города.

Искренность может уберечь от ошибок и неправильного выбора.

Искренность – наше оружие.

Но искренность – и ахиллесова пята.

* * *

Проговорив в тот вечер несколько часов кряду, Андрей и Маша решили не спешить, не торопить события, а дать друг другу время и выбор. Минула годовщина смерти Ольги – мамы Семёна. И только спустя это время они стали по-настоящему близки. Не строили планов, не обсуждали официальную регистрацию отношений, но всё чаще Мария оставалась ночевать в квартире Андрея и Сёмы.

Договорились и рассказали Семёну правду о том на какой «работе» его мама. Мальчик воспринял новость спокойно, будто до конца, не понимая значения слов. Возможно, этому способствовало время – мальчик просто привык к отсутствию матери. Нет, он не забыл её. Находил фотографии в телефоне отца, даже несколько раз спросил, когда она вернётся. Но для него словно стало само собой разумеющимся то, что она не рядом.

Иногда он видел, как в фильме кто-то умирал. Тогда он замирал и смотрел на экран, о чём-то думал. Потом спохватывался и возвращался к своим делам.

– Мне кажется, если бы не было тебя, то он переживал бы сильнее, – сказал Андрей.

Мария пожала плечами. История не терпит сослагательного наклонения. Никто не знает, что было бы узнай мальчик правду раньше. Равно никто не знает, как сложилась бы жизнь, если бы Маша не приехала в тот день на дачу к родителям. Жизнь как кровеносная система состоит из вен, артерий и капилляров. И даже самая маленькая артериола играет роль в общей системе. Так и каждая встреча, любое решение или поступок не проходят бесследно.

Апрельским днём Мария решила прогуляться. Всё сегодня манило, звало, влекло на улицу: яркое солнце, звонкая капель, птичьи трели. И даже брызги, которые поднимали проезжающие мимо машины, не портили настроения, хотя некоторые почти долетали до прохожих. Зима – время выдыхать и принимать мир таким, какой он есть. Весна – время вдыхать в себя жизнь, пробуждаться и менять этот мир под себя. Именно так чувствовала себя сейчас Мария – меняющей свою реальность.

Неожиданно она остановилась как вкопанная. На снежном бугорке, подложив под себя картонку, сидела девочка и ела пирожок. Чумазая, со взлохмаченными светлыми волосами и большущими глазами, которые из-за худобы казались ещё больше. Иногда Маша встречала детей-попрошаек, но часто они были восточных кровей, с тёмной кожей и, протягивая руку, бормотали что-то не на русском. Они были ухоженными, хотя и просили милостыню. А эта девочка была явно из остро нуждающихся.

– Привет, – Мария подошла к девочке, – Ты почему здесь сидишь?

– Кушаю, – просто ответила девочка, не прерывая трапезы.

– А где твоя мама?

– Там, – она неопределённо махнула рукой.

Мария присела

– Как тебя зовут?

– Кира.

– Красивое имя. А мама почему не с тобой?

– Некогда ей, у неё гости.

– Понятно… Ты подожди немного, я сейчас зайду в магазин и куплю тебе ещё пирожок, хорошо?

Девочка кивнула. Мария покормила девчушку, поговорила с ней немного и пошла дальше по своим делам.

Но образ Киры оставался с ней весь день, и, засыпая, она думала о ней же. Мария была почти уверена – Кира именно тот ребёнок, которого она ждёт и ищет. Но, скорее всего, у неё есть родители или опекуны. Она же сказала, что у мамы гости, а значит…

Значит, надо попробовать что-то о ней разузнать!

На следующий день Мария вновь пошла этой дорогой. Но девочку не увидела. Тогда она зашла в магазин, в котором накануне покупала пирожок. Мимо продавцов супермаркетов ежедневно проходят тысячи людей, и большинство из них они не помнят. Но продавцы магазинов шаговой доступности ещё сохранили привычку общаться с покупателями, многих знают по именам. Некоторые люди ходят в такой магазин пообщаться, а не запастись продуктами. Так и продавец магазина смогла рассказать о Кире:

– Да, знаю я их… Непутёвая мамаша у девчонки. Мне кажется, наркоманка она, потому что алкоголем от неё не несёт, а ведёт она себя странно. Глаза будто чумные. Раньше сюда они не ходили. Видимо, в остальных магазинах отвадили – воруют. Вот и ходят сюда, а здесь, видите ничего не украсть: прилавки везде.

– А где живут, знаете?

– Точного адреса не знаю, но видела их несколько раз выходящими из одного подъезда. Здесь рядом…

Некоторые задачи кажутся нам неподъёмными, требующими времени и неимоверного приложения усилий. Человек стоит перед такой задачей словно перед дремучим лесом. Но стоит только сделать шаг в нужном направлении, как ветви деревьев раздвигаются, открывая путь.

Так и произошло у Марии и маленькой Киры. Стоило только начать.

Мария нашла дом, где живёт девочка, расспросила соседей. Оказалось, что мама Кирочки – наркоманка, устроила из квартиры притон. Соседи постоянно жалуются на шум, бесконечную вереницу «гостей», грязь в подъезде. Несколько раз приходила опека, и вот наконец-то непутёвую будут лишать родительских прав.

Мария тут же пошла в социальную защиту. Информацию о лишении родительских прав подтвердили, а также сообщили, что отца у девочки нет, бабушка с дедушкой тоже были не самыми благополучными и умерли из-за любви к алкоголю. Кире шесть лет, в детский сад не ходит. Через шесть месяцев после лишения матери родительских прав можно говорить об удочерении, но… советуют подумать: да, девочка здорова, но наследственность – страшная вещь. Здесь и алкоголизм, и наркомания.

Но Мария знала: Кира – девочка, которую она ищет. Её доченька.

Она стала навещать малышку в детском доме, куда её определили после суда. Кира привыкала к ней, ждала. Она вообще была общительным ребёнком, быстро приспосабливалась к любым ситуациям: жизнь научила. Но каждый раз, когда Мария приходила, спрашивала:

– Ты маму мою видела? Когда она за мной придёт?

Незримая нить от матери к ребёнку не исчезает никогда. Мама – это мама. В этих четырёх буквах спрятан сакральный смысл, который словами не объяснить.

Но Кира больше маму не увидела. Передоз.

– Я не знаю, как ей об этом сказать, – делилась Мария с Андреем. – Она так ждёт маму, каждый раз спрашивает. Я говорю, что у мамы дела и она пока не может прийти. А вчера позвонили из опеки…

– Не говори пока, Маша.

– Я не знаю, правильно ли это. Может, пусть поплачет, но будет знать. Тем более, ей могут сказать воспитатели детского дома. Я вчера растерялась и не спросила ничего.

– Всё делается к лучшему. Ты когда к ней пойдёшь?

– Послезавтра.

– За это время ты и сама успокоишься и поймёшь, как правильнее. И, прежде чем идти к ней, поговори с воспитателем или психологом. Они посоветуют.

– Да так и сделаю…

От Киры не стали скрывать правду. И когда Мария пришла к ней, ей пришлось успокаивать малышку. Девочка капризничала, не слышала слова, которые ей говорили, плакала. Но потом, обессилев, села на пол и грустно спросила:

– Ну и кто теперь будет мне вместо мамы?

– Я, – тихо ответила Мария.

Кира кивнула, легла прямо на пол и уснула. Мария перенесла её в кроватку и сидела рядом до тех пор, пока девочка не проснулась.

* * *

– Ну и что ты там будешь делать? – поджав тонкие губы и уперев ладошки в боки, спрашивала девочка.

– Как что? Учиться! – авторитетно заявил Семён. – Мне папа купил рюкзак, там гоночная машина, и в темноте она светится. Пап, покажи фотографию.

– Мне не нравятся машины, я бы выбрала с единорогом.

– Конечно, ты же девочка. У нас в группе тоже всем девчонкам единороги нравятся, а ещё котята.

– А когда я в школу? – спросила Кира у Марии.

– На следующий год. Тебе надо ещё чуть-чуть подготовиться.

– А почему Сёма сейчас идёт? Мне же тоже семь лет! – сморщив носик, спросила девочка.

– Сёма идёт подготовить школу к твоему появлению, – улыбнулся Андрей. – Вас двоих одновременно она не выдержит. Поэтому Семёна отправляем первым, в разведывательных целях. Чтобы все знали, что у тебя есть брат во втором классе.

Заканчивался июнь. Мир наполнился яркими красками. Всё вокруг цвело, зеленело, и казалось, что воздух наполнен искрящейся жизнью. Вечерело.

– Тихо! – чуть вскрикнула Мария, и все замолчали. – Слышите? Это поёт соловей. Он очень маленький, как воробушек, но поёт красиво. Слышите? – она перешла на шёпот.

Дети послушали минуту, а потом вскочили и убежали по своим делам: слушать птиц им некогда.

– Мама сказала, что соловей – птица вольная, но верная. Год назад я загадала соловью встречу. И вот встретила, – Мария сжала ладонь Андрея. – Встретила Сёму, Киру и тебя…

Мужчина провёл ладонью по её волосам, хотел что-то сказать, но громкий детский крик в секунду поставил их на ноги, и вот они уже несутся к детям.

– Мама-а, я упала-а-а, – плакала навзрыд Кира. – Я платье порвала-а-а. У меня ручка боли-и-ит…

– Смотреть надо, куда бежишь, – авторитетно заявил Семён.

– Я смотрела! А-а-а-а-а…

Мария усадила девочку на колени:

– Ранка заживёт, здесь просто царапинка. А платье зашьём, не переживай, – голос её дрожал. – У тебя теперь их столько, что каждый день новое надевать можно.

Прошло всего несколько минут, девочка успокоилась, и дети снова убежали. От Кириных слёз не осталось и следа. Андрей протянул Марии руку, помогая встать.

– Она впервые назвала меня мамой, – всхлипнула женщина. – Помнишь, ты говорил, что в трудный момент Семён всегда зовёт маму?

Андрей

– Она позвала меня…

– Потому что ты и есть мама. Знаешь, я иногда думаю, что материнская любовь настолько безгранична, что когда они уходят на небеса, они находят замену себе, чтобы ребёнок меньше страдал.

Мария благодарно уткнулась ему в плечо.

– Маша, давай поженимся? Ты только не плачь, но Сёма у меня вчера спросил, а может ли тётя Маша стать ему мамой, раз уж она Кире стала… Я вот думаю: а почему бы и да?

– Как долго я тебя ждала… – прошептала женщина.

– Что? – не понял Андрей.

– Вспомнилась Катерина из «Москва слезам не верит», – сквозь слёзы улыбнулась Мария.

Она уже не помнила, что чуть больше года назад говорила совсем другую цитату из этого фильма.

Жизнь непредсказуема. Никогда не знаешь, что ждёт тебя за очередной встречей, случайным разговором. Наверное, самое главное – жить по велению сердца и держать его открытым. А ещё немножко колдовать и загадывать желания, верить в лучшее и делать шаги к тому, что считаешь для себя счастьем.

Пахлава. Смыслы

Энн шла и думала о том, что заблудиться на улицах Стамбула – скорее удача, чем повод для грусти. В век компьютерных технологий, геомониторинга, онлайн-карт, найти нужное место на карте не составит труда: надо только забить нужный адрес в телефон, и тут же появится выбор: такси, городской транспорт, пеший маршрут. Заплутать в чужом городе (и даже стране) не становится приключением. Разве только при этом потеряешь телефон или он разрядится в самый неподходящий момент. Тогда да – это будет происшествие, о котором можно потом со смехом и приукрашивая рассказывать друзьям.

А сейчас, осознав, что свернула не туда, Энн просто улыбнулась сама себе: что же, так прогулка будет интереснее. В конце концов, именно ради этого я и приехала сюда – гулять.

Под ногами – отполированная миллиардами шагов брусчатка. Улочки вьются, как запутанные мысли, когда думаешь об одном и не замечаешь, как мысленно переключился на что-то вовсе далёкое. Так и дорога: порой идёшь по крутому склону, поднимаешься и неожиданно видишь перед собой Мраморное море, и кажется, что это просто голубое небо упало в расщелину. Иногда улочка удивляет тупиком из высокого забора. А случается и так, что выводит к небольшому фонтану, который никак не ожидаешь встретить здесь, среди домов жилого квартала.

Здания разношёрстные. Вот рядом с домом из потёртого временем камня стоит нарядный и совсем недавно отштукатуренный дом. Но, присмотревшись, можно увидеть, что в некоторых местах штукатурка облупилась и виден предыдущий цвет. Он словно напоминает о себе, не хочет уходить в небытие, хочет, чтобы его историю помнили.

Улочки старого Стамбула пропитаны жизнью. И находясь здесь, понимаешь, что настоящий Стамбул – это не только величественные мечети и дворцы, а ещё и каменные его артерии, и вены старых улочек, хранящих тайны города.

Энн решила отдохнуть. Выбор пал на неприметное кафе на пересечении двух улиц. Из посетителей там была только воркующая парочка. Энн села в другой конец зала и с удовольствием вытянула ноги. В ожидании заказа разглядывала интерьер помещения. Здесь не было такой помпезности, как в центре города, но был уют и чувствовалось желание угодить посетителям. Взгляд Энн рассеянно блуждал от одного предмета к другому, не фокусируясь ни на чём. Неожиданно она обратила внимание на приоткрытую дверь подсобного помещения. Она была открыта ровно настолько, сколько требовалось для того, чтобы разглядеть мужчину средних лет, стоявшего за старым деревянным столом. На нём был широкий поварской фартук, голова повязана банданой. Никаких сомнений – он что-то готовит. Энн с интересом наблюдала: ещё никогда ей не доводилось быть свидетелем национального волшебства. Почему она была уверена, что готовит он именно национальное блюдо – неизвестно. Скорее всего, так действовал колорит окружающей среды. Просто немыслимо было готовить что-то европейское здесь, в скрытом от глаз туристов сердце Стамбула.

Мужчина, тихо напевая, месил тесто в широкой медной миске. Его длинные пальцы то исчезали за её бортиками, то появлялись вновь, сжимая эластичное тесто. Движения напоминали работу массажиста, и Энн показалось, что она даже чувствует силу его пальцев, их нажим. Через несколько минут он удовлетворённо кивнул, отложил тесто в сторону и укрыл пищевой плёнкой. Наклонился и достал откуда-то снизу стеклянную банку с орехами. В это мгновение его взгляд встретился со взглядом Энн. Девушка смутилась, а мужчина подмигнул ей, словно старой знакомой. Это приободрило её, и она продолжила наблюдать за ним.

С помощью большого ножа мужчина быстро-быстро мельчил грецкие орехи, рассыпанные по разделочной доске. Энн завороженно наблюдала за движением его рук: уверенными, ритмичными. Он пересыпал дроблёные орехи в небольшую плошку, добавил пару ложек чего-то белого, похожего на муку, и корицу, аромат которой донёсся до Энн даже через разделявшие их метры. Перемешал плоской деревянной ложкой.

Девушка многоо раз видела, как готовят еду, но впервые процесс заворожил. В движениях мужчины было что-то захватывающее внимание, магическое. Возможно, из-за уверенных движений, а возможно, из-за того, что мужчина явно наслаждался процессом. Он отставил плошку в сторону, достал тесто и, с улыбкой глядя на неё, кивком головы пригласил поучаствовать.

Энн растерялась, но быстро взяла себя в руки, и вот она уже в небольшом подсобном помещении.

– Что вы готовите? – спросила она по-английски.

– Пахлаву.

– Вы разрешите мне посмотреть?

Мужчина кивнул, задумался на несколько секунд и указал ей на раковину в дальнем углу подсобки. Что это если не приглашение участвовать в волшебстве?

Они поочерёдно отщипывали от большого куска маленькие частички и формировали круглые шарики. Энн насчитала двадцать четыре кружочка.

Под длинной скалкой, похожей на посох дервиша, шарики стали увеличиваться в диаметре и становиться тоньше. Совсем скоро от кругляша осталась тонкая, плоская лепешка. Мужчина протянул плошку с орехами Энн и пальцем обозначил место, куда сыпать. Затем ловко накрутил тесто на тонкую палочку, похожую на палку для суши, и, не вытаскивая её, собрал получившийся рулетик гармошкой, сдвигая края рулета к центру. Только после этого вытащил палочку и переложил рулетик на противень.

Положил на доску следующий шарик, предложил Энн повторить его движения. Волнуясь, девушка сделала всё точь-в-точь, как мужчина. И вот перед ними не шарики, а рулетики, которые мужчина смазал сиропом и убрал в разогретую духовку.

Так же жестом пригласил её выпить кофе.

– Вы испачкались, – улыбнулся он.

– О, ничего страшного, – отряхивая руки от муки, улыбнулась она в ответ.

– Это ваше кафе? Вы часто печёте пахлаву для посетителей?

– Нет, – для убедительности он помотал головой. – Я здесь не работаю.

– Дантист? – воскликнула Энн.

Мужчина засмеялся.

– Да. Кафе занимается мой старший сын и жена. А я делаю улыбки людей красивыми.

Он говорил по-английски медленно, и девушка подстроилась под его речь. Хотя в этом кафе время словно замерло. Кажется, как будто можно провести целую жизнь с чашкой кофе и раскатывая тесто для пахлавы.

– Это ваше хобби?

– Можно и так сказать. Это моя душа.

– Почему тогда вы не печёте её всегда? Ведь её любят во всём мире!

Мужчина задумался, подбирая слова, поправил бандану и всё так же улыбнувшись, ответил:

– Тогда она потеряет для меня смысл.

– Как это? Я всегда думала, что самое лучшее делать то, что нравится, и получать за это деньги.

– А я это и делаю!

– То есть лечить зубы вам нравится так же сильно, как печь пахлаву?

– Да. И косить траву на заднем дворе. И подбирать пломбу под цвет эмали, и заваривать чай для гостей, и ремонтировать сломанную технику, и писать короткие стихи и выкладывать их в свой маленький блог. Мне всё это нравится, но не обязательно это всё должно приносить мне деньги. Смысл не в этом.

– А в чём?

– В удовольствии, получаемом от работы.

– Но ведь не всё в жизни приносит удовольствие! Так не бывает!

– Согласен. Я вот ненавижу мыть посуду, – мужчина картинно поёжился, как будто перед ним раковина с грязной посудой.

– Но моете?

– Да, иногда приходится, даже если сопротивляюсь, – мужчина рассмеялся.

По смуглой коже разбежались морщинки.

– А какой тогда в этом смысл? Ни удовольствия, ни денег.

– А какой смысл тратить несколько часов на пахлаву, которую съедят за тридцать минут? – вопросом ответил мужчина.

– Она вкусная!

– Всё, что делает человек с душой, по-своему вкусно, если оно наполнено смыслом.

Мужчина вернулся в подсобку, открыл духовку, достал противень.

Энн прошла за ним следом, чувствуя, что он не договорил.

– Если человек будет думать только о том, что приносит деньги, то вся его жизнь превратится в зарабатывание. И потеряется вкус.

Продолжая говорить, мужчина густо смазал рулеты растопленным сливочным маслом и, убавив температуру духового шкафа, снова поставил в него противень.

– Разве нельзя совместить? – Энн готова была спорить.

– Я думаю, что в этом и есть смысл.

– Совмещать?

– Да, делать невкусное вкусным, вкусное – профессиональным, профессиональное – любимым. Сотворить из разных ингредиентов своей жизни вкусную пахлаву.

– Как красиво вы сказали! Как философ, а не дантист.

Мужчина рассмеялся:

– А может быть, я и есть философ?

– Я уже не удивлюсь.

Энн возвращалась в гостиницу, держа в руках коробку сладкой пахлавы. В лучах уходящего солнца румяные рулетики блестели медовым цветом. Девушка подумала, что этот блеск похож на волшебную пыльцу. И сам день казался волшебным.

Утром она выходила из гостиничного номера и думала о том, чем хотела бы заниматься. Готова ли посвятить жизнь юриспруденции, которую сейчас изучает? Ей очень нравилось, но она боялась, сможет ли посвятить этому всю жизнь, не наскучит ли.

И ответ на этот вопрос, полученный от случайного знакомства, казался чудом. Оказывается, можно заниматься любимым делом, но не обязательно ограничивать себя одним.

Только сам человек выбирает ингредиенты своего дня и всей жизни. И пусть не всегда получается, можно же попробовать «испечь пахлаву» по-новому рецепту!

Блины. Доброта

– Даня, а может я дома останусь? Поработаю… – робко предложила молодая женщина.

– Не говори ерунды!

– Я стесняюсь, – смутилась женщина. – Там столько людей будет!

– Там все свои. А ты почти моя жена, так что знакомиться всё равно придётся. У нас все простые, вот увидишь. Тем более родителей ты уже знаешь!

– Всё равно волнительно…

– Анюта, я рядом, – Данил поцеловал любимую женщину.

Через десять минут они сели в машину и поехали в деревню к бабушке Данила. В их семье это было традицией – ежегодно встречаться в деревне. Официальный повод – день рождения бабули Лиды. Но Данил пояснил, что это уже больше, чем день рождения. Это день, который все планируют так, чтобы обязательно приехать. Можно сказать, семейный Новый год. Иногда на таких встречах принимаются важные решения или сообщается о новости. Но чаще всего это просто повод обнять близких.

В прошлом году Данил и Анна только познакомились и начали встречаться. Сейчас, когда их отношениям уже было больше года, и месяц назад Данил сделал Ане предложение, он настоял на том, чтобы любимая поехала с ним. Заодно официально объявят о предстоящем событии.

Аня действительно переживала зря. Она поняла это, едва зайдя в дом. Её встретил смех, доносящийся из большой комнаты, и пробегающая мимо девчушка с золотистыми волосами остановилась на минутку, внимательно посмотрела на неё, выдала:

– Красивое платье! – и, топая пяточками, убежала.

– Это наша Катарина, – пояснил Данил. – Самая настоящая принцесса. Её интересуют только короны и платья, – пояснил Данил.

– Ясно, – улыбнулась девушка.

В эту же минуту встречать их вышли родители Данила и другие родственники. Лица у всех доброжелательные, улыбающиеся, радостные. Аня чувствовала, что с каждой минутой скованность тает.

– Простите я всех не запомню, – улыбалась она, когда её познакомили с очередным членом семьи.

– Не переживай, скоро ты будешь знать всех не только по именам, но и изучишь их повадки, – успокоил жених.

– Ты ещё бы это голосом Дроздова сказал, – заметил собеседник.

– Ну, о некоторых особях только так и можно рассказывать. Анюта, знакомься – это Егор, мой двоюродный брат и фанат настольных игр.

– Очень приятно, – улыбнулась молодая женщина.

Пока Данил показывал невесте дом и сад, знакомил со своими близкими, наступило время садиться за стол.

– Как на свадьбе! – ахнула Аня, удивляясь количеству людей.

– Теперь ты понимаешь, почему я хочу просто расписаться и улететь на море?

– Просто ты жмот, – встрял в разговор Егор. – Но мы же придём на регистрацию! Мы потребуем продолжения банкета!

– У нас будет тайное венчание.

– Точно жмот. Не выходите за него замуж, Анна!

Разговоры текли как весенние ручьи: поздравляли бабушку Лиду, смеялись шуткам, делились новостями. Даже подростки оторвались от гаджетов и вступили в общую беседу. Только самые маленькие гости предпочитали носиться по дому, играть и периодически плакать.

Это было не просто застолье. Это был акт единения. Глядя на большую семью, становилось понятно, почему родословную принято изображать в виде дерева. Старшее поколение – столпы, опора. Их дети – ветки деревьев, тоже уже не молодые, заматеревшие, крепкие и надёжные. Более тонкие ветки – те, кто помоложе. И даже листья отличаются. Вот более темные и жёсткие – это подростки, а вот нежные и мягкие –

Семейное дерево шелестело на разный лад, и каждому здесь было место, каждый был услышан.

Спустя много-много поздравлений бабушки Лидии, Данил и Анна объявили о своём решении создать семью. Новость была воспринята восторженно, и Аня, уже не стесняясь, сказала, что будет рада стать членом такой большой семьи.

Ещё чуть-чуть, и все постепенно начали выходить из-за стола. Женщины прибрали посуду, наводили порядок за столом, кто-то вышел в сад и нашёл себе там дело. Малышей увели спать. Пожилые решили чуть-чуть отдохнуть.

В доме стало заметно тише, спокойнее. Анна помогла перемыть посуду, побродила по саду, пообщалась с будущими родственниками и вернулась в дом.

В уютной тишине было слышно, как отсчитывают время старые настенные часы. Казалось, дом тоже расслабленно выдохнул и прилёг отдохнуть. Аня знала, что этот дом сравнительно новый. Его построили вместо старого и маленького, в котором и выросла бабушка Лидия. Несмотря на бревенчатые стены и дощатые полы, окна были современные, пластиковые. Этот контраст тоже подчёркивал то, что здесь собираются люди разных поколений. У дальней стены – резная лавочка: как раз для того, чтобы вместить всех гостей. Таких лавочек не встретишь в городе. А вот планшет, который лежал на ней – запросто. Новый диван в модной однотонной расцветке заботливо укрыт покрывалом: так привыкли делать люди старшего поколения. Напротив окна от угла и до дверного проёма – стенка. Сквозь стеклянные дверцы шкафчиков видны корешки фотоальбомов, хрусталь и фарфоровые статуэтки. Казалось, что сам дом уважает каждого присутствующего, независимо от возраста и интересов, и даёт ему место под своей крышей. Но Анна понимала, что это не дом «виноват», а люди.

Она услышала шаркающие шаги из дальней спальни: бабушка Лида встала. В кухне загремела посуда. Молодая женщина поспешила туда.

– Вам помочь? – спросила она бабушку Лиду, достающую с нижней полки большую фаянсовую миску.

– Блинов собираюсь напечь, – вместо ответа сообщила бабушка.

– Стол и так ломится от еды! Лучше отдохните.

– Милая, для блинов у них всегда найдётся место, – она улыбнулась, и морщинки-лучики стали ещё глубже.

– Тогда я вам помогу. Говорите, что делать.

– Вон там под столом стоит бочонок с мукой, достань его. И сито тоже. Вот сюда всё положь…

– У моей бабушки тоже было такое сито, – улыбнулась Аня. – Давно таких не видела.

Деревянным совком бабушка насыпала две большие горсти муки в сито и принялась быстро-быстро передавать сито из одной руки в другую. Белая пыль взметнулась, на несколько мгновений стала облаком, а затем послушно сыпалась в миску, образуя горку.

– Чтобы блины получились вкусными, муку надо просеять. Но прежде, чем браться, надо просеять все мысли в голове. Дать им больше воздуха, убрать всё лишнее. Думать о хорошем, добром. Тогда и блинчики получатся вкуснее, – продолжая просеивать муку, поясняла бабушка.

Пальцами в синих узелках вен сделала углубление. Сухим щелчком о край миски разбилась скорлупа, и желтки яркими солнышками легли в кратер мучного вулкана.

– Молоко добавлю потом, – пояснила бабушка. – В каждой семье свой рецепт блинов. Моя свекровь муку добавляла в последнюю очередь, а я привыкла начинать с муки. Достань-ка из ящика венчик.

Аня открыла верхний ящик стола и достала старенький венчик с деревянной ручкой. Проволока на нём уже изрядно прогнулась, ручка рассохлась и на ней появились глубокие трещины. Но избавляться от него явно не спешили. Аккуратно, по кругу бабуля Лида размешивала тесто и казалось, что венчик – продолжение её руки. И замешивала она не просто тесто, а само время, воспоминания о всех «блинных» встречах, о всех, кто дорог и кого сейчас нет рядом.

– Самое важное в жизни – доброта, – аккуратно вливая струйкой молоко, сказала бабушка. – Кто бы к тебе ни постучался в дом, будь добра к нему, покорми тем, что есть у самого.

Анна видела, что бабуле Лиде некоторые действия даются с трудом – шутка ли, восемьдесят шесть лет?! Но сейчас, замешивая тесто для блинов, она словно помолодела, сбросила с плеч тяжёлую шаль времени. Даже глаза стали ярче, а может, это от стоявших в них слезах. О чём она думала, замешивая тесто? Бабушка Лидия, словно прочитав её мысли, ответила:

– Я в эту семью попала случайно… Когда фашист к нам пришёл, мне третий год был. Малáя была, ничего не помню. Меня и брата моего здесь приютили. У мамы Зины своих четверо было, но она и для меня, и для Саши нашла уголок, как в избе, так и в сердце. Кормила, как своих, обнимала… Я родную маму-то и не помнила. Война ведь шла, время страшное, бомбёжки, огонь… Говорят, память блокируется, чтобы страшное с ума не свело. Вот и я родную маму только потом вспомнила… Во сне она ко мне приходить начала. Но тогда я мамой уже другую называла. Сперва мамой Зиной, а потом просто мамой… Сашка постарше был, он помнил… А я что? Мне тепла надо было материнского. Потом уже, как война кончилась, папа Лёша вернулся. Искали они наших настоящих родителей, запросы отправляли, да так и не нашли. Я помню разговоры про детский дом и как кричала мама Зина, и папа Лёша спорил с председателем. Только потом узнала, чего они так на него ругались, мама рассказала, когда я подросла.

Старушка посмотрела в окно так, словно кого-то видела в голубом небе. Её руки ни на миг не прекращали движений.

– Миром правит доброта… – сказала она медленно. – Никогда мама Зина не была к нам злой. Строгой – да, спрашивала со всех одинаково. Но и любила всех на равных. Сейчас иной раз доброту с попустительством путают… А доброта она всякой бывает. Иной раз осадить, приструнить тоже проявление доброты. А вот потворствовать капризам – не доброта вовсе, а вредительство.

На плите ждали своего часа четыре блинных сковороды. Бабушка проверила каждую на жар каплей воды: зашипела, значит, можно печь. Две женщины разных поколений, вооружившись лопатками, пекли блины, поочерёдно наливая тесто каждая в свои сковороды.

Тесто с мягким шипением ровно растекалось по чёрному кругу сковороды, схватывалось по краям ажурной каймой, с каждым мгновением становясь всё крепче. Пузырьки на поверхности блина лопались, образуя идеальную пористую поверхность.

– У вас блинчики идеально круглые! – восхищалась Аня, глядя на свои блины с неровными местами краями.

– И у тебя такие будут, милая. Блины ведь, как сама жизнь: с каждым разом всё ровнее получаются, всё меньше ошибок делаешь. Недаром говорят, что первый блин всегда комом. Но чем старше, тем

Бабушка ловко перевернула блин, и тот зашипел, встречаясь непрожаренной стороной с горячей сковородкой.

– И научиться вовремя переворачивать свои «блины» тоже приходит с опытом, милая. Когда надо сделать решительный шаг, поменять что-то, отпустить… Всё это понимаешь, только прожив много лет. Вначале ведь все заглядываешь под блинчик, смотришь, как он там, пропёкся или нет. Всё сомневаешься… Это потом уже чутьё тренируется, и действуешь без промедления. Всё опыт, милая, всё опыт… Не зря говорят: как бы молодость знала, как бы старость могла… Не под силу уже многое. Только тем и живём, что вашим успехам радуемся, да опыт свой передаём…

– Как вы просто всё объясняете, – улыбнулась Аня.

– А жизнь она чаще всего и есть такая: простая. Люди ведь сами усложняют её, придумывают, подумывают. Вот блин, он и есть блин. Основа у него одна: яйца, молоко, мука. А начинки всякий по вкусу выбирает. Только без правильной основы и начинка не нужна будет…

– А какую основу надо?

– Любовь, доброта, честность… Щепотку смелости, пол-ложки терпения, да смазать всё верой… Вот и получится румяный блин. А начинка – это то, чем день свой наполняешь.

Анна аккуратно переворачивала свои блинчики и думала о том, что не поступи тогда незнакомая ей бабушка Зина по-доброму, не пусти чужих, по сути, детей под своё крыло, и может, не разрослось бы семейное древо, не шелестели бы ветка к ветке в унисон. Вот, значит, поступать по-доброму. Сквозь века доброта просачивается, сквозь поколения жизнь меняет. Но меняет только к лучшему, только к светлому. И что это, если не чудо: из простой основы сотворить себе счастье?

Краковский сырник. Ритуалы

В доме пахло сушёными яблоками, хризантемами и временем. Маятник старинных настенных часов мерно перебирал минуты, словно бусины чёток: с одной стороны, на другую. Пылинки лениво танцевали в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь белые кружевные занавески. Пани Агнешка – хозяйка дома – не признавала других. Много раз ей предлагали сменить их на практичные, цветастые с рисунком: на них меньше заметна пыль, они не желтеют. Но и тогда, и тем более сейчас она не соглашалась. И пусть говорят, что кружево на окнах уже не модно, но Агнешка как никто другой знает, что всё немодное ныне вернётся в свой срок.

Когда она развешивала (последние годы не без помощи соседки) отбелённые, идеально выглаженные полотна, ей казалось, что ажурные переплетения похожи на застывшие морозные узоры. А иной раз – на страницы старого письма, где узлы и кружевные розетки складывались в замысловатую паутину воспоминаний. И утром, когда солнце светит особенно ярко, вся её жизнь написана кружевом на поверхности стола.

Агнешка жила не одна. Её подругой и полноправной хозяйкой второго кресла была Мура – кошка неопределённых лет и столь же неопределённого окраса. Нечто среднее между цветом ствола старого дерева и дождевой тучей. Глаза цвета янтаря меняли оттенок в зависимости от освещения и настроения хвостатой. Но, если попытка назвать окрас Муры одним цветом обречена на провал, то хвост у неё запоминающийся: будто собран из колец контрастных цветов.

Манеры, как водится у кошек, не имеющих в доме конкурентов, были царские. Горделивая походка, плавный поворот головы, строгий взгляд и короткое «миу». Но Агнешка знала, что это больше игра на публику (по большей части отсутствующую). Её подруга была ласковой, в меру игривой и до известных пределов ленивой.

Каждое утро начиналось в доме одинаково: Мура осторожно ступала на хозяйскую подушку, трогала тёплыми подушечками лапок лицо Агнешки, словно говоря:

– Просыпайся. Солнце уже пишет ажурной вязью твой день на кухонном столе.

Но один день в месяце неизменно отличался от остальных. День, последующий тому, когда в их дом стучался солтыс. Он приходил утром, едва Агнешка успевала допить травяной чай и сполоснуть щербатую фарфоровую миску Муры. Он приносил Агнешке какие-то бумажки и ставил на приготовленный заранее стул холщовую сумку. Они о чём-то нестерпимо долго разговаривали, Мура теряла терпение и поочерёдно тёрлась то о ногу хозяйки, то о ботинок солтыса. Потом ей это надоедало, и она начинала коротко мяукать. Солтыс ухмылялся в усы:

– Пойду я, пани Агнешка. Твоя кошка меня уже прогоняет. Отнести сумку в кухню?

Хозяйка всякий раз отказывалась, чему Мура тоже радовалась: ритуал соблюдён. Она крутилась рядом, пока Агнешка медленно разбирала сумку, откладывая в сторону самое важное: сметану, сливочное масло, творог. Каждый раз она говорила Муре, что врачи не рекомендуют ей много жирного, но один раз в месяц она же может позволить себе краковский сырник?

Мура согласно мяукала: конечно, может. Уж она-то, Мура, лучше всяких врачей разбирается в том, что можно. Приносит радость, значит, можно! А краковский сырник, несомненно, одна из самых приятных вещей в их общей жизни. А о том, что она от того так приятна, что бывает раз в месяц, смышлёная Мура не задумывалась.

Янтарными бусинами кошка наблюдала за волшебством.

Вот хозяйка натирает холодное масло на тёрке, и то сыпется в миску тонкой стружкой, смешивает в кастрюльке с белыми цветами на пузатых бортах сахар, муку и какие-то другие порошки из пакетиков. Мура не знает названий, но пахнут они так сильно, что иной раз она чихает. Руки Агнешки в паутинке морщин и синих прожилок уверенно и плавно замешивают тесто. По кухне она передвигается, как планета по раз и навсегда заданной орбите. Гремит чайником, замачивая в горячей воде изюм. Достаёт из духовки противень и смазывает маслом. Движения плавные, медитативные. Не спеша – а куда ей торопиться – наслаждаясь процессом, Агнешка доходит до финальных штрихов. Осторожно смешивает творожную массу с белой пеной взбитых белков. Режет красивым ажурным ножом-колёсиком полоски из теста, аккуратно укладывает их на творожную массу. И словно драгоценность несёт к духовке. Мура даже дышать перестаёт. Каждый раз ей кажется, что Агнешка споткнётся – бывает иногда такое с хозяйкой – и тогда прощай лакомство. Но, видимо, хозяйка относится к краковскому сырнику трепетно, так же как Мура.

Мура садится возле духовки и смотрит, не моргая, на лампочку внутри, чувствует, как сильно греется один бок.

– Боишься, что забуду и он подгорит? – улыбается хозяйка.

А сама готовит самый что ни на есть последний компонент: смешивает сметану и сахарную пудру, чтобы потом

После наливает любимице жирных сливок (хотя врач не запрещает делать это каждый день). Мура не притрагивается, она ждёт, когда хозяйка положит на блюдце тёплый, липкий и до невозможного вкусный краковский сырник.

На часах полдень, и всё готово для того важного, что бывает каждый месяц: чаще врачи не разрешают. Первый кусочек всегда достаётся Муре, она урчит, нахваливая, и смакует, совсем как двуногие. Доедает до последней крошки, хотя в обычной жизни изюм не признаёт.

Агнешка садится за стол. Перед ней дымится большая чашка чёрного кофе, а на белоснежной тарелке – румяный и аппетитный краковский сырник. И в эту минуту нет ничего важнее этого. Стирается время, вспоминаются слова и лица, пространство наполняется смыслом.

Ритуалы – то, что делает нашу жизнь понятной и предсказуемой. Они – наш личный якорь. Невидимыми нитями они связывают нас с самим собой, с теми, кто нам дорог, с нашей историей. Но нити эти не сковывают движения, они дают опору под ногами. Будущее непредсказуемо, прошлое быстро становится историей, и только маленькие привычные действия добавляют в жизнь «сейчас», позволяя её почувствовать, прожить и насладиться. Ритуалы скрепляют крепче цементного раствора. Сила ритуалов – в их повторении, в передаче их смыслов тем, кто останется после тебя. Это тихий диалог с самим собой, который напоминает: чтобы ни случилось, в твоём мире остаётся что-то незыблемое, тёплое и надёжное. Твой «краковский сырник».

Якква. Мечты

Ночь перестала темнеть. Небо постепенно превращалось из чёрного в чернильно-синее. На востоке, там, где краешек неба прикасался к земле, появилась тонкая, словно лезвие бритвы, полоска света. Пока ей сложно было присвоить какой-то определённый цвет. Нечто среднее между перламутром и серебром. Постепенно расстояние между небом и землёй увеличивалось, словно кто-то невидимый снимал с земли одеяло. Полоска становилась шире и приобретала золотисто-красный окрас. Прошло совсем немного времени, а небесный холст почти утратил свою темноту, сдавшись нежно-голубому цвету. Облака, ещё недавно бывшие бесформенными тенями, превратились во флотилию белых кораблей с розовой каймой, создаваемой лучами солнца. Новый день уже начался, но пока мир замер в рассветной тишине, которая случается каждое утро. Казалось, сама жизнь затаила дыхание и наслаждается ею.

Хёна любила утра. Ей нравилось приезжать в пекарню первой. Даже в повороте ключа было что-то волшебное, интимное. Каждый раз ей казалось, что она заходит в волшебный замок, наполненный ароматом ванили, корицы и лимона. Воздух пекарни был так сладок, словно сахарная пудра навсегда поселилась в щели между плиткой. Но при этом не ощущалось приторности, а только волшебная пыльца. Стеклянные баночки с печеньем дремали, в ожидании первых покупателей. Но пока было слишком рано и кроме аромата в помещении находилась только тишина, а теперь и Хёна.

Хёна проходила, не включая ламп: было достаточно неонового света невыключенных витрин на противоположной стороне дороги и утреннего солнца. Проходя мимо прилавка, она внутренним взором видела вчерашних покупателей: смышлёного мальчишку и его серьёзного отца; пожилую женщину, приходившую каждый вечер за пирожком на завтрак – после восемнадцати часов они были со скидкой; высокую женщину, похожую на модель, но Хёна знала, что женщина – массажист. Женщина улыбнулась, проведя узкой ладонью по гладкой поверхности столешницы.

Она налила в большую чашку сикхье[3], поставила на стол вазочку с печеньем. Из рюкзака, что положила на стул рядом, вынула блокнот для скетчбука. Неспешно пила сикхье и разглядывала карандашные рисунки, переворачивая плотные листы блокнота. Круассан, девушка с собакой, яхта в море, мотоциклист в шлеме, мчащийся по улицам мегаполиса. В каждом рисунке Хёна видела свою жизнь.

А затем, словно спохватившись, взялась за карандаш и принялась рисовать. Её рука двигалась быстро, как будто женщина писала контрольную в школе и до конца урока оставалось пять минут. Она практически не останавливалась, выводя штрих за штрихом, линию за линией. Невесомые паутинки, оставляемые карандашным грифелем, кажутся просто набором полос, но каждая из них находится ровно на том месте, где ей положено находиться. Не проходит и пяти минут, как Хёна меняет наклон карандаша. Теперь она использует не остриё, а боковую сторону грифеля. Несколько размашистых, энергичных движений – и вот на листе появляются тени. Ещё несколько мгновений, и Хёна откладывает карандаш в сторону. Отодвигает скетчбук и смотрит на то, что у неё получилось. Воздушный шар, парящий высоко над городом.

Хёна ещё минуту посмотрела на рисунок и встала. Пора приниматься за работу!

Она переоделась в форму, убрала под шапочку волосы и тщательно вымыла руки. Нарисованный воздушный шар прислонила к стене, чтобы он всегда был в поле её зрения. Вчера До-юн – владелец небольшой экскурсионной компании – сделал заказ на яккву[4]. Его фирма, помимо традиционных экскурсий по Сеулу, угощала гостей национальной выпечкой и чаем. Хёна знала, что днём в пекарне справятся без неё – у неё работали душевные и точно так же, как она влюблённые в своё дело кулинары, поэтому приехала пораньше, чтобы собственноручно приготовить лакомство для гостей.

Женщина выставила на большой разделочный стол всё, что ей может понадобиться: муку, кунжутное масло, рисовое вино, мёд, специи и кедровые орехи. Готовить яккву она любила, несмотря на то что это происходило в несколько этапов и занимало большое количество времени. Но, раскатывая для неё тесто, Хёна всегда вспоминала слова бабушки: «Счастлив и свободен тот, кто каждое своё действие выполняет с удовольствием».

В большой миске смешала венчиком пшеничную муку и кунжутное масло. Рецепт она помнила наизусть и уже не задумываясь увеличивала количество ингредиентов в зависимости от нужного количества печенья. Тесто получилось рассыпчатое, влажное, с комочками. Оно тонко пахло кунжутным маслом. В отдельной кастрюле приготовила сироп. Некоторые использовали для него виноградный уксус, но Хёна всегда придерживалась традиционного рецепта – только рисовое вино. Янтарная жидкость с яркими нотками хереса и нежным фруктовым ароматом, подчёркивающим, но не перебивающим вкус печенья.

Хёна убрала венчик за ненадобностью. Идеально замешивают тесто только руки, что тоже любила повторять бабушка. Соединяя тесто и сироп, женщина то и дело поглядывала на нарисованный воздушный шар. В последнее

Она давно заметила, что все её рисунки словно оживают. Два года назад она мечтала о своей пекарне, но это казалось чем-то немыслимым. Желание было настолько осязаемым, что она выплеснула его на бумагу. Вон оно нарисовано на третьей страничке скетчбука. А круассан – одно из самых популярных блюд в её пекарне, которую она смогла открыть по счастливой «случайности».

Яхта в море – мечта детства. Они с отцом тысячу раз играли в мореплавателей. Хёна выросла на этой игре-мечте и не задумывалась о том, чтобы воплотить её в реальность, но нарисовала. В прошлом году они с родителями вышли в открытое море на яхте.

Мотоциклист на улицах Сеула – братишка, уехавший в длительную командировку. Она скучала и в один из вечеров нарисовала его. Хёна не знала, что он купил мотоцикл, но однажды он вернулся домой на нём.

Рисование и выпечка – секрет исполнения её желаний. Медитативная кулинария успокаивает ум, позволяет сосредоточиться на главном, не позволяя беспокойному разуму сомневаться в получении желаемого. Замешивая тесто, украшая пирожные, дробя орехи, она думала не о том, как сильно чего-то хочет, а о том, чтобы людям, отведавшим её выпечку, было вкусно. Она хотела, чтобы они насладились вкусом и эстетической подачей. Чтобы вкус получился в меру сладким, но мог оправдать ожидания любого посетителя. Любовь была главным ингредиентом её выпечки и двигателем мечты. Глядя при этом на свой рисунок, её душа наполнялась теплотой.

Хёна раскатала тесто. Часть нарезала квадратиками, вторую – формочкой в виде ромашки. Одни будет посыпать рубленными кедровыми орешками, вторые – кунжутом. Пожарила всю партию печенья во фритюре и разложила на бумажные полотенца для удаления излишков масла, а сама занялась приготовлением сиропа. Став старше, она поняла, почему бабушка называла яккву «лечебным печеньем»: здесь и имбирь, который Хёна предпочитала натирать на тёрке, а не использовать готовый порошок, и кунжутное масло, и кедровые орешки, и мёд.

Она подумала о том, что мечта – это тоже семя, как кунжут. Только мечта – семя из ничего, без материальной основы. Но именно мечта способствует физическому проявлению в мире. Мечта похожа на шёпот, который подхватывает ветер других измерений и ищет по миру людей, способных помочь в её осуществлении. И каждый человек невольно «замешан» в исполнении мечты другого, подчас не осознавая это. Так же как каждый ингредиент, используемый ею для приготовления якквы несёт свою важную роль и помогает людям почувствовать то тепло, которое она передаёт им через выпечку. Как же тонко переплетены незримые материи мира, и как прекрасно Хёна чувствует себя, соединяясь в них.

Пекарня давно жила своей жизнью: пришли сотрудники, потёк ручеёк постоянных покупателей и новичков. День был в полном разгаре. Хёна дождалась До-юна, и вручила расфасованные по бумажным мешкам печенья.

– А это тебе, До-юн, – протянула Хёна небольшой кулёк. – Устал, наверное, весь день возить туристов. Отдохни, выпей чаю.

– Благодарю! А у меня для тебя тоже кое-что есть, забыл вчера отдать, – мужчина поставил бумажные пакеты с якквой на табурет и достал из нагрудного кармана рубашки сложенный вдвое флаер. – Вот, мой коллега устраивает полёты на воздушном шаре, дал мне билет на субботу. А я к брату приглашён, не могу пойти. Ты ведь не занята в субботу? Поедешь? Вернее, полетишь?

Вместо ответа Хёна счастливо улыбнулась: семя из ничего дало свои всходы.

Чак-чак. Целое

Осень захватила мир постепенно. Неспеша, мягкой лисьей поступью, прокралась по жёлтому ковру, который сама же и соткала. Озолотила макушки деревьев, раскрасила багряным кроны, нанесла штрихи оранжевого. Осенний цвет насыщенный и густой, совсем как туман, который ночью опускается на землю и рассеивается к обеду. А в оврагах и вовсе может продержаться весь день, создавая призрачные озёра. Туман похож на дыхание самой земли – влажное, прохладное и уставшее. Осень полна противоречий: с одной стороны усталость и отход к зимнему сну, с другой – нарядность и пиршество природы. Но всякий знает, что у осеннего бала есть своя «полночь», когда мир окончательно уснёт, и только где-то глубоко под толщей снега будут нетерпеливо ворочаться во сне семена однолетних. А весной всё вернётся к нам новыми оттенками, сочными, пророчащими жизнь.

Салим третий день бродил по лесу, потому что других занятий у него почти не было. Каждую осень он привозил маму в её родную деревню на стыке Татарстана и Башкирии. Официально деревня была татарская, но Башкирия была всего в паре километров, и граница эта была скорее географической условностью. Сами жители шутили, что они уже давно башкиротатары или татаробашкиры. Диалекты смешались, словно две крупы, и отсортировать их не представлялось возможным. Черты лица, цвет кожи – всё стало чем-то средним для и без того похожих наций.

В этой деревне, некогда большой, со школой и детским садом, родилась его мама. Вот здесь был большой магазин, за углом жил председатель колхоза – смешливый такой, в вязаном жилете, который, казалось, ни летом, ни ночью не снимал. Все эти истории Салим слышал множество раз. И то, как во времена расцвета мексиканских сериалов бегали в соседний башкирский аул и сперва смотрели серию по башкирскому времени, а потом смаковали детали по московскому. Деревня мельчала, новых деталей не появлялось, а старые покрывались пылью. Но всё же деревня жила. Здесь по-прежнему игрались свадьбы, собирали детей в школу, и, уезжая на работу за сорок километров, всё же возвращались домой. Мама приезжала каждую осень: прибрать могилы близких, сходить в гости ко всем родственникам и друзьям, надышаться родным воздухом. Каждый раз Салим предлагал ей остаться ещё на неделю, но она отказывалась: «Там мой дом теперь, я уже соскучилась по нему». Но и не приезжать сюда не могла: родная земля, родная кровь звали.

Салим приезжал сюда, как в отпуск. Отоспаться, наесться натуральных продуктов, отдохнуть от городской суеты, насладившись тишиной. Но в этот раз ехать ему не хотелось: в городе накопилось много дел, и эта поездка словно выбивала из привычного ритма. Ещё он расстраивался от того, что забыл ноутбук дома, а некоторые вопросы можно решить оперативно только при его наличии: на экране телефона слишком мелко. Утром он отвозил маму в очередные

А ещё ему хотелось приступить к выполнению одной задумки, но пока всё это было на уровне идеи, которая не давала спать и занимала его мысли. Ему казалось, что здесь, в деревне, он не может приступить к задуманному, хотя ответа на вопрос: «С чего начать?» у него тоже пока не было.

Сегодня он привёз маму к её двоюродной сестре, вытащил пакеты с гостинцами и уже собирался уходить – сесть в машину и уехать поближе к речке, побродить там. Но вдруг его внимание привлекла женщина, замешивающая тесто. Салим сам не понял, что такого необычного было в ней: он тысячу раз видел готовящих женщин (да и мужчин тоже), но что-то в её действиях было завораживающе-умиротворённое.

Она посмотрела на него, улыбнулась и пригласила выпить чаю. Салим не отказался.

– Сейчас я только оставлю тесто отдыхать.

Она ещё чуть-чуть присыпала мукой комок жёлтого теста, слегка примяла его ладонью, перевернула и повторила с другой стороны. Сформировала из теста большой шарик и укрыла полотенцем.

– Колобка спать уложили, – пошутил Салим.

Женщина улыбнулась, отодвинула кулинарные принадлежности на край стола, освободив место для чаепития.

– Что вы готовите? – спросил мужчина.

– Чак-чак. В выходной приезжают сватьи, – пояснила женщина.

– Понятно… Можно я посмотрю? Ни разу не видел, как готовят чак-чак.

– Конечно.

Они ещё недолго посидели, поговорили на общие темы, и женщина вновь взялась за приготовление. Вынула из-под полотенца отдохнувшее тесто, с нежностью погладила его по бокам. Салиму казалось, что она мысленно разговаривает с ним. Он удивился, что привычные дела можно делать с такой любовью. Обычно человек перестаёт замечать ежедневные ритуалы. Это как получать удовольствие от чистки зубов. Он был уверен, что женщина не впервые готовит чак-чак, но всё же видел, что это доставляет ей некую радость.

Она разделила тесто на четыре части. Из каждого комочка сформировала ровный, круглый колобочек. Салим наблюдал, как быстро и уверенно её пальцы водят хоровод вокруг жёлтого теста, как выглаживаются его и без того гладкие бока, и вот уже идеально гладкий шарик спрятан под полотенце и безмятежно дремлет. Четвёртый колобок ждала иная участь. После того, как он стал таким же идеально ровным, как его братья, его положили на доску, припудренную мукой, и принялись раскатывать скалкой. Сперва женщина нащупала центр комочка, приплющила его, обозначая центр, и мягким, но уверенным движением начала движение скалкой. Салим наблюдал, как тесто становится шире, тоньше. Всего несколько минут энергичных движений и вот перед ним не колобок, а лунный диск.

Так же быстро, но без суеты, а скорее от того, что движения выверены годами, женщина нарезала тесто на полоски, каждую разрезала поперёк, и получились практически одинаковые «лапшинки». Подошла к плите и вылила в казан щедрую порцию масла, зажгла огонь.

Салим не решился мешать и не стал подходить слишком близко, но ему было хорошо видно, как женщина опускает в казан желтые полоски теста, а достаёт шумовкой золотистые, блестящие колбаски.

Расправившись с первым колобком, женщина взялась за второй, третий и, наконец, четвертый. Салим наблюдал, и было в её действиях что-то успокаивающее, не хуже леса. Что-то медитативное, правильное, настоящее.

– А вы часто готовите чак-чак? – спросил он, когда четвёртая порция теста была пожарена, и женщина взялась за приготовление медового сиропа.

– Наверное, раз в месяц, на какие-то события, когда приезжают гости или приглашают нас, – подумав, ответила женщина.

– Но ведь это занимает так много времени! Сейчас можно купить готовый. Они тоже очень вкусные. Если убрать упаковку, то я, наверное, даже не отличу домашний от магазинного.

– Чак-чак – это прежде всего душа и руки, – улыбнулась женщина. – Так говорила моя бабушка: именно она научила меня его готовить. Может, от этого мне так нравится. Каждый раз у неё были разные истории. Она говорила, что каждая горошинка – это день в твоей жизни. Они непохожи друг на друга, но все вместе – твоя жизнь. А ещё говорила, что лапшинка – это человек в твоей жизни. И получается, как будто каждый сам по себе, но одновременно с этим объединён с другими.

Она подняла ложку с золотистой жидкостью, наблюдая, как она стекает обратно в кастрюлю, ещё несколько раз перемешала содержимое и удовлетворённо сняла кастрюлю с плиты.

– А ещё чак-чак – это семья, это поступки, это планы и мечты. Чак-чак не зря такого же цвета, что и солнце, потому что он как сама жизнь.

– Целая философия, – улыбнулся Салим.

– Да, пожилые – мудрые. Только мы, молодые, не хотим в своё время слушать, всё куда-то спешим, торопимся. А когда созреваем до того, чтобы задать вопросы, то и задать их уже некому.

– Ну вот вам рассказала бабушка, а вы рассказали мне. Знания никуда не делись. Обещаю передать их своим детям, – улыбнулся мужчина.

Он подумал, что его идея, к реализации которой он никак не мог подступиться, – это тоже чак-чак. И для того, чтобы она получилась, ему просто необходимо создать каждую из «печенюшек» и объединить «сиропом» – целью. Он достал блокнот и последовательно записал все «ингредиенты» своего желания. Теперь, когда мысль приобрела структуру, казалось, что выполнить это не так и сложно.

Салим посмотрел на золотистый комочек лакомства и улыбнулся. Чак-чак – это сама жизнь. Это люди, вокруг тебя – «пережаренных» не стоит брать в своё блюдо. Это твои поступки – иногда большие, иногда незначительные. Это твои мечты и смелость их осуществить. Это маленькие частички тебя, создающие единое целое.

Нет большего счастья, чем знать, что ты, дорогой читатель, читаешь эти строки. Кофе, сваренный с любовью, имеет особое, волшебное свойство – возрождать к жизни. Смею надеются, что мои «Кофейные романы» имеют такое же свойство, потому что они написаны с любовью. С любовью к людям, событиям и судьбам.

Я не люблю осуждать: он изменил жене! она плохая свекровь! Я стараюсь показать, что у каждого поступка есть начало, поскольку искренне считаю, что в нашем мире ничего не бывает «просто так». Каждая мысль, каждый наш шаг имеют какую-то причину. Иногда эти причины лежат на поверхности,

Я благодарна каждому человеку, который так или иначе был (или есть) в моей жизни. Благодарна тем, с кем мы прошли мимо друг друга, едва соприкоснувшись рукавами. И благодарна тем, кто сыграл (или играет) в ней большую роль. Отдельная благодарность моей семье – моей опоре. У меня крепкие, сильные корни, семья, о которой можно только мечтать. А ещё у нас самые лучшие веточки-детки, которые ежедневно дают нам стимул становиться лучше.

Мои подписчики самые лучшие, и я не устану это повторять! Я благодарна им за искренние и тёплые комментарии, поддержку. Работая над этим сборником, я практически забросила ведение блога. Но их слова: «Айгуль, мы вас подождём столько, сколько потребуется» разливались теплом в моей душе. Мне часто пишут: «Я плакала, читая», на что я всегда отвечаю: «Потому что вы живая!» Пока мы плачем и смеёмся, пока мы можем сострадать и протягивать руку помощи, пока мы верим и несём в этот мир свет – мы живём.

Человек – главная жемчужина моих рассказов. Сложные судьбы, преодоление себя, юмор, доброта и смелость – вот главные ингредиенты кофейных романов. Надеюсь, что каждый рассказ, каждый персонаж, встретившийся на страницах сборника, оставит в вашем сердце след. Мне хотелось бы верить, что вам пришлись по вкусу мои кофейные романы и из меня получился неплохой бариста.

Спасибо, за то, что были со мной в этих историях. Хорошего дня и вкусного кофе!

Дорогие читатели!

Ещё больше кофейных рассказов ждут вас по ссылкам

Дзен

ТГ

Мах

ОК

Примечания

1

Бабушка (арм.)

2

Тётя по папиной линии (арм.)

3

Сикхье – традиционный сладкий рисовый напиток в корейской кухне. Из-за вкуса сикхе иногда называют «сладким вином» или «рисовым пуншем».

4

Якква – традиционное корейское печенье, обжаренное во фритюре, пропитанное сиропом на основе мёда, кунжутного масла и рисового вина.