Дженни Эрпенбек

Кайрос

Пролог

Дженни Эрпенбек

Кайрос

Jenny Erpenbeck

KAIROS

Published by arrangement withThe Wylie Agency (UK)

Cover Artwork:Tina Berning represented by KOKO Art Agency, Inc.

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

* * *

Ты придешь на мои похороны?

Она опускает глаза на стоящую перед ней кофейную чашку и молчит.

Ты придешь на мои похороны, снова спрашивает он.

Ты пока как будто вполне жив.

Но он спрашивает в третий раз: Ты придешь на мои похороны?

Да, отвечает она, конечно, я приду на твои похороны.

У того места, которое я себе присмотрел, растет береза.

Хорошо, говорит она.

Спустя четыре месяца, в Питсбурге, она получает известие о его смерти.

В день ее рождения, еще до первого поздравления из Европы, ей звонит Людвиг, его сын, и произносит: Сегодня умер отец.

В день ее рождения.

В день его похорон она по-прежнему в Питсбурге.

В пять часов утра, или в десять по берлинскому местному времени, она просыпается ровно к началу церемонии, ставит свечку на гостиничный столик, зажигает и включает для него музыку из интернета.

Вторую часть концерта ре-минор Моцарта.

Арию из «Вариаций Гольдберга» Баха.

Мазурку ля-бемоль мажор Шопена.

Все эти музыкальные композиции время от времени прерываются на рекламу.

Нового «хендая». Банка, предлагающего кредиты на постройку дома. Средства от насморка.

Вернувшись спустя полтора месяца из Питсбурга в Берлин, она стоит у свежего песчаного холмика, под березой. Розы, которые по ее просьбе положил на могилу один ее друг, уже убрали. Друг рассказал ей, как прошли похороны. Исполнялась музыка.

Что именно? – спрашивает она.

Моцарт, Бах и Шопен, отвечает друг.

Она кивает.

Спустя полгода к ним приезжает какая-то женщина и вручает ее мужу, которого застает дома, две большие картонные коробки.

Она плакала, говорит ей муж, я дал ей платок.

До самой осени коробки стоят у Катарины в кабинете.

Когда приходит домработница, Катарина переносит их на диван, а когда та заканчивает уборку, – снова на пол. Когда ей нужно приставить к книжному шкафу лестницу, она отодвигает их в сторону. Места на полках для двух больших коробок у нее нет. Подвал недавно затопило, так что он тоже не годится. Не выбросить ли их прямо так, со всем содержимым, на помойку? Она открывает верхнюю коробку и заглядывает внутрь. А потом снова закрывает.

У Кайроса, бога счастливого мгновения, согласно мифу, ниспадает на чело локон, за который только и можно его удержать. Но едва бог с его трепещущими на лодыжках крылышками ускользает, как незадачливому смертному предстает его выбритый затылок, совершенно гладкий, ухватиться совершенно не за что. Был ли счастливым тот миг, в который она, тогда девятнадцатилетняя, встретила Ханса? Однажды, в начале ноября, она садится на пол и принимается лист за листом, папку за папкой, просматривать содержимое сначала одной, потом другой коробки. В сущности, перед ней руины прошлой жизни. Первые записи относятся к 1986 году, последние – к 1992-му. Она вынимает из коробки письма и копии писем, заметки, списки покупок, календари на давно ушедшие годы, фотографии и негативы фотографий, почтовые открытки, коллажи, попадаются и газетные вырезки. В руках у нее крошится кусочек сахара из кафе «Кранцлер». Выпархивают хранившиеся между двумя страницами разрозненные листы, к другим страницам присоединены скрепками паспортные фотографии, а в спичечном коробке лежит прядь чьих-то волос.

У нее тоже есть чемодан, полный писем, копий писем и всевозможных сувениров, по большей части «на плоских носителях», как принято называть подобные вещи на жаргоне архивистов. У нее тоже сохранились дневники и календари. На следующий день она взбирается по приставной лестнице и снимает с верхней полки этот чемодан, пыльный снаружи и внутри. Когда-то давным-давно бумаги из картонной коробки и бумаги из чемодана вели разговор друг с другом. А сейчас разговор они ведут со временем. В такой коробке, в таком чемодане, равнодушно покоятся бок о бок в накопившейся за десятилетия пыли конец, начало и середина, покоится то, что писалось как заведомая ложь, и то, что задумывалось как правда, покоится невысказанное и описанное словами, покоится, хочет оно того или нет, сложенное в тесноте, лист к листу, покоятся противоречивые чувства, онемевший гнев и онемевшая любовь покоятся вместе в одном конверте, в одной и той же папке, забытое точно так же пожелтело и помялось, как и то, что еще оживает в памяти, смутно или явственно. Глядя, как покрываются пылью ее руки, перебирающие старые папки, Катарина невольно вспоминает отца, неизменно показывавшего фокусы на ее детских днях рождения. Он подбрасывал в воздух целую колоду игральных карт, а потом выхватывал из них, порхающих вокруг, именно ту, что загадала она или кто-то из других детей.

Коробка I

Весь мир – лишь ты да я: не будет нас с тобой,

И Бог тогда не Бог – и Солнце станет тьмой[1].

Ангел Силезский. Херувимский странник

I/1

В эту июльскую пятницу она подумала: Если он еще придет, меня не будет дома.

В эту июльскую пятницу он работал над двумя строчками, и так убил целый день. На жизнь-то зарабатывать труднее, чем может показаться, подумал он.

И поделом, так ему и надо, подумала она.

И сегодня из рук вон плохо, подумал он.

Может быть, пластинка уже пришла, подумала она.

У венгров наверняка есть Лукач, подумал он.

Она взяла сумочку и куртку и вышла на улицу.

Он потянулся за пиджаком и сигаретами.

Она прошла по мосту.

Он прошел по Фридрихштрассе.

А она, поскольку автобуса еще не было, заглянула на минутку в магазин старой книги.

Он перешел Францёзишештрассе.

Она купила книгу. И стоила эта книга двенадцать марок.

А когда автобус остановился, он вошел.

Деньги она приготовила заранее.

А как раз когда автобус закрывал двери, она выходила из магазина.

А увидев, что автобус еще ждет, бегом бросилась к нему.

И водитель в виде исключения открыл для нее заднюю дверь.

И она вошла в автобус.

Когда автобус поравнялся с Оперным кафе, небо затянуло тучами; когда доехал до Дворца Кронпринцев, разразилась гроза; когда остановился

Двери снова закрылись, автобус двинулся дальше, она схватилась за поручень.

И тут она увидела его.

А он увидел ее.

Снаружи обрушивался на землю настоящий всемирный потоп, внутри от мокрой одежды только что вошедших поднимался влажный пар.

Вот автобус затормозил на Александерплац, Алексе. Остановка находилась под мостом берлинской городской электрички.

Выйдя из автобуса, она остановилась под мостом и принялась ждать, когда кончится дождь.

И все остальные, кто тоже вышел из автобуса вместе с ней, принялись ждать под мостом, когда кончится дождь.

Он тоже вышел из автобуса и принялся ждать.

И тут он увидел ее во второй раз.

И он посмотрел на нее.

А поскольку из-за дождя стало холоднее, она надела куртку.

Она увидела, что он улыбается, и тоже улыбнулась.

Но тут она поняла, что надела куртку поверх ремня сумочки. Решила, что он смеется над ней, и застеснялась. Вытащила сумочку из-под куртки, оделась как надо и снова принялась ждать.

Потом дождь перестал.

Прежде чем выйти из-под моста и отправиться по делам, она посмотрела на него в третий раз.

Он ответил на ее взгляд и двинулся в том же направлении.

Через несколько шагов каблук у нее застрял в щели булыжной мостовой, и он тоже замедлил шаг. Ей быстро удалось вытащить каблук, и она пошла дальше. Он тотчас же снова двинулся за ней, в том же темпе, что и она.

Теперь они оба шли улыбаясь, не поднимая глаз.

Так они и шли – вниз по лестнице, по длинному туннелю, потом снова наверх, на другую сторону улицы.

Венгерский культурный центр закрывался в шесть часов вечера, то есть он опоздал на пять минут.

Она обернулась к нему и сказала: Уже закрыто.

А он ответил: Пойдем выпьем кофе?

И она сказала: да.

Вот и все. Все произошло так, как должно было произойти.

В тот день, 11 июля 1986 года.

Как ему отделаться от этой девицы? Что, если его с ней здесь кто-то заметит? И сколько же ей лет? Кофе я буду черный, думает она, и без сахара, тогда он примет меня всерьез. Развлеку ее светской беседой, а потом быстренько сбегу, думает он. Как ее зовут? Катарина. А его? Ханс.

Спустя десять предложений он понимает, что однажды уже видел ее. Она оказалась той самой маленькой девочкой, которая на первомайской демонстрации много лет тому назад кричала, хватаясь за руку матери. Точно, это же дочь Эрики Амбах. Она упоминает о «косе», которую ей тогда только что «отрезали», и отпивает маленький глоточек черного кофе. Ее мать, в ту пору аспирантка, работала в том же академическом учреждении, где размещалась и первая исследовательская лаборатория его жены. Вы женаты? Да-да. Вот теперь он точно вспоминает коротко стриженную девчонку, которая перестала кричать, только когда мать посадила ее себе на плечи. Изменение перспективы ее тут же успокоило. Он запомнил этот фокус и потом не раз поступал так со своим сыном. У вас есть сын? Да. И как его зовут? Людвиг.«Людвиг – изверг и злодей, он гроза других детей!»[2], произносит она, надеясь, что он рассмеется. Он смеется и добавляет: А мое любимое – про зайцев:«“Ах, кто это меня обжег?” – и ложку в лапке уволок». В подтверждение этих слов он поднимает собственную кофейную ложечку. Всего-то лет десять тому назад мать еще садилась на краешек ее постели и читала ей «Степку-растрепку», пока она не засыпала. Он откладывает ложечку в сторону и берет сигарету. Вы курите? Нет. Отрезанную косу она еще помнит, помнит и демонстрацию, и как ей было стыдно в таком виде появиться на людях. Однако она забыла, что мать в утешение посадила ее на плечи и пронесла мимо трибуны. Странно, размышляет она, в памяти чужого человека все эти годы обитала частичка моей жизни. А сейчас он мне ее возвращает. А глаза у нее голубые или зеленые? Мне пора, говорит он. А она понимает, что он лжет, что сегодня его не ждут ни жена, ни сын? Его сыну четырнадцать, значит, ей лет восемнадцать-девятнадцать. Ведь уже в семидесятом его жена перешла в другой НИИ, а через год забеременела. Девятнадцать, произносит она и все-таки бросает кусочек сахара в черный кофе. А волосы с тех пор отросли. Да, слава богу. На вид ей шестнадцать с половиной. Не больше. Значит, вы еще учитесь в институте? Я учусь на наборщицу, в государственном издательстве, а потом хочу поступить на факультет прикладной и промышленной графики в Галле. Значит, выбрали что-то связанное с искусством. Ну да, если сдам профильный экзамен по рисунку. А вы? Пишу. Романы? Да. Настоящие книги, которые продаются в книжном магазине? Ну да, отвечает он и думает, что сейчас она спросит его фамилию. Ханс? А фамилия? – и вправду спрашивает она, и он называет ей свою фамилию, она кивает, но явно никогда прежде ее не слышала. Вы моих книг точно не читали. Откуда вы знаете, спрашивает она, и все-таки тянется за сливками. Когда вышла его первая книга, она только появилась на свет. Ходить он научился при Гитлере. Зачем девочке вроде нее читать книгу, речь в которой об умирании и смерти? Она думает, что, по его мнению, она из тех, кто читать не любит. А он думает, что ему страшно показаться ей стариком. А чем теперь занимается ваша мама? Работает в Зоологическом музее. А ваш отец? Профессор, уже пять лет преподает в Лейпцигском университете. Что? Историю культуры. Вот как. Произносятся еще несколько имен, упоминаются друзья ее родителей, ее друзья и их родители. Ему ли не знать все эти старые истории, у каждого с каждой что-то когда-то было, сначала они были молоды, потом сплошь обзавелись друг с другом детьми, переженились и снова развелись, снова влюблялись, ссорились, дружили, сближались или разрывали все связи с прошлым. Вечно одни и те же лица на праздниках, в кабаках, на вернисажах и на театральных премьерах. В такой маленькой стране, выехать откуда не очень-то просто, все неизбежно превращалось в подобие инцеста. Выходит, он сейчас сидит в кафе с дочерью этой Амбах. Солнце поблескивает в зеркальных окнах Паласт-отеля. Как в Нью-Йорке, произносит он. А вы там бывали? Да, по работе. Я в августе, может быть, поеду в Кёльн, говорит она, если получу разрешение. Родственники на Западе? Моей бабушке исполняется семьдесят. Кёльн – ужасная дыра, говорит он. Ну а как же Кёльнский собор, он уж точно не ужасный. Что такое Кёльнский собор по сравнению

А теперь нужно поторопить официанта, чтобы он побыстрее принес счет.

Выходя, он решает не подавать ей руку на прощание и только говорит: Увидимся.

Три шага, отделяющие их от улицы, они еще проходят вместе, потом он кивает ей, поворачивается и уходит. Она тоже уходит, в противоположную сторону, но выдерживает только до светофора. Там она останавливается. Его фамилия ей известна. Адрес наверняка узнать нетрудно. Бросить письмо в почтовый ящик или дождаться его у подъезда. Звенит трамвай, машины летят по лужам, на светофоре зажигается зеленый свет, потом опять красный. Эта тоска отдается у нее болью даже в кончиках пальцев. Она все еще стоит, не двигаясь, на светофоре снова зажигается зеленый, потом опять красный. На влажном асфальте автомобильные шины то ли чавкают, то ли целуются взасос, такой получается звук. Ей никуда больше не хочется идти без него. Увидимся, сказал он. Увидимся. Даже не подал ей руки на прощание. Неужели она так ошиблась? Но внезапно он произносит, почти прикасаясь губами к ее затылку: Или все-таки проведем этот вечер вместе? Жена с сыном уехали с ночевкой к подруге в деревню.

От Алекса они едут на метро до района Панков, оттуда еще три остановки на трамвае, потом переходят площадь наискосок, под деревом с отпиленными ветвями. Странная у него прическа, у этого дерева, говорит он, она улыбается, но поскольку она и так уже все время улыбалась, разница незаметна, потом они входят в дом и поднимаются на пятый этаж.

В квартире пахнет духами. В передней ковер и сундук, на стене теснятся картины, рисунки, фотографии, «петербургская развеска», говорит он, она кивает и осматривается. Мы живем здесь уже двадцать лет, говорит он, заходите, я вам все покажу. Она вслед за ним доходит по узкому коридору, который поворачивает налево, до распахнутой двери. Кухня, говорит он, перед ней буфет, раковина, кухонный стол, покрашенный синей краской, и деревянная угловая скамья и за ней окно во двор. Даже нет ни единого дерева, говорит он, но каждое утро дрозд заливается, кто знает, почему ему именно здесь так понравилось. В раковине стоит кастрюля и несколько стаканов. Со стола еще не убрана посуда, оставшаяся после завтрака, и банка меда, на тарелках лежит яичная скорлупа, стоит белый эмалированный чайник, три чашки. Там спальня, говорит он на ходу, показывая куда-то во тьму, в глубине коридора, а здесь ванная, стучит он костяшками пальцев в маленькую дверь возле кухни. Напротив, на другой двери, висит написанная от руки табличка «Вход воспрещен». Это комната Людвига, говорит он и берется за ручку, но дверь не открывает. А потом назад, мимо петербургской развески, и дальше, на другую сторону квартиры. Дом же угловой, говорит он.

В большой комнате, куда он ее теперь приводит, стоит круглый деревянный обеденный стол и шесть стульев, все разные. На спинке одного висит дамская вязаная кофточка. В углу горка в стиле бидермайер, с чашками и тарелками мейсенского фарфора. Он подходит к окнам и широко открывает. Если распахнуть окна, кажется, что мы тут наверху почти как на небесах, говорит он. По широкому коридору слева он проходит в комнату, явно служащую гостиной, на полу ковер с синими узорами, стены белые, кожаный диван на шатких ножках, слева рядом с ним печка, справа торшер. Дизайн Лутца Рудольфа, говорит она, у нас дома такой же. Мы с ним дружим, говорит он, открывая окна и здесь тоже. Она стоит на пороге, прислонясь к дверному косяку. Надо запомнить, какая она красивая, когда стоит вот так, в небрежной, расслабленной позе. Он возвращается, проскальзывает мимо нее, стараясь не слишком уж приближаться, потом обходит обеденный стол, толкает пожелтевшую двустворчатую дверь, за которой оказывается другой коридор, ведущий направо. В глубине виднеется маленькая комнатка с книжными полками до потолка, умельца из меня не выйдет, кивает он на кое-как свинченные доски. Она подходит ближе. А книг со временем все больше и больше, говорит он и показывает на стопки, лежащие то тут, то там на полу. Вместе с ней он заглядывает в свою собственную комнату как в чужую. Письменный стол в эркере. Вы тут пишете? Вообще-то редко. У меня есть еще кабинет на улице Глинки, люблю работать не дома. А, произносит она. На улице Глинки хранятся и все мои материалы для работы на радио, там я официально служу. В каком качестве? Любопытная какая, а когда вот так спрашивает, становится похожа на белочку. В качестве автора передач – это называется «штатный свободный сотрудник». «Штатный свободный сотрудник»? За год я должен написатьоднупередачу, за остальные мне платят дополнительно. А какие передачи? Она снова становится похожей на белочку. Бывает, на исторические темы, когда на стадии предварительных исследований для книги вдруг обнаруживаю что-нибудь интересное, говорит он, а так о музыке, о композиторах, о музыкантах. Я же изучал музыковедение, вам это, наверное, не так интересно. Я люблю Баха, говорит она, и задумывается, а не слышала ли она какую-нибудь его передачу по радио. Я тоже, говорит он. Красного вина? – спрашивает он. И она отвечает: С удовольствием.

Пока он отправляется в кухню за вином, она на несколько шагов заходит в комнату и осматривается. На полках с книгами стоят маленькие фигурки и жестяные игрушки, к книжным корешкам прислонены почтовые открытки, к доскам приколоты кнопками фотографии: маленький мальчик верхом на пони, очевидно сын, безлюдный пейзаж с облаками, красивая женщина на качелях под навесом, вероятно жена, она улыбается фотографу, то есть, возможно, ему, Хансу, своему мужу, но теперь, навечно запечатленная на снимке, улыбается всякому, кто посмотрит на фотографию, а значит, и ей, гостье своего мужа. За ее спиной он звенит бокалами, он держит оба в одной руке, а в другой – бутылку, хотите, послушаем музыку? – спрашивает он и направляется в гостиную. Да, отвечает она и идет за ним следом.

Пока он выбирает первую пластинку, надевает очки, чтобы прочесть на обратной стороне конверта, какую по счету композицию поставить, затем вынимает черную пластинку из полиэтиленового пакетика, кладет на диск проигрывателя, смахивает щеточкой пыль с дорожек и ставит головку звукоснимателя точно в промежуток между двумя композициями, у нее

А теперь он ставит ей экспромт ля-бемоль мажор Шуберта, хроматическую фантазию Баха, сюиту ми минор и третью часть фортепианного концерта си бемоль мажор Моцарта. Иногда он покачивает головой в такт музыке, иногда произносит: Как же хорошо, ведь правда? Иногда она произносит: Чудесно. Иногда она спрашивает: Кто исполняет? Тогда он называет имена пианистов: Артур Рубинштейн, Гленн Гульд, Клара Хаскил. Между Бахом и Моцартом она сходила в туалет и увидела в ванной висящие на веревке вельветовые штаны его сына. А у зеркала стоял флакончик духов, которыми так приятно пахло в квартире, «Шанель № 5». И три зубные щетки в одном стаканчике. А на табурете ночная рубашка его жены, небрежно брошенная и забытая за повседневными делами.«Сойди к нам, май зеленый, цветами все усей»[3], призывает фортепиано в самом конце, но сейчас уже июль, за окном летний вечер сменился летней ночью, красное вино выпито. Хотите есть? Да. Тогда пойдем куда-нибудь. Да.

Как хорошо идти рядом с ним, думает она.

Как хорошо идти рядом с ней, думает он.

Двадцать минут пешком, в ночной тьме. Он прекрасно знает этот ресторанчик, бывал там неизвестно сколько раз, официант как обычно посадит его за столик, отводимый завсегдатаям.

Она знает, что, прежде чем приступить к еде, салфетку нужно положить на колени, она знает, что, прежде чем отпить вина, нужно аккуратно промокнуть губы, она знает, что суповую тарелку нужно наклонять не к себе, а от себя, она знает, что нельзя ставить локти на стол, она знает, что нельзя резать ножом картофель. От любых страхов, от любых надежд, от всего, что нельзя предугадать и чего не хочется предугадывать, спасает знание о том, что нож и вилку после еды следует класть параллельно, расположив ручки с правой стороны тарелки. Глядя на этого человека, который во время ужина кажется ей необычайным счастьем, несчастьем и загадкой, она осознает: сейчас началась жизнь, а все прошлое было только подготовкой к ней.

А он думает: как она красива, даже когда жует.

А теперь?

А потом они, не сговариваясь, снова направляются домой. «Домой» и для нее теперь означает: назад, к нему.

Снизу они поднимают глаза на по-прежнему ярко освещенные окна.

Может быть, он вышел вместе с ней из дому только для того, чтобы вернуться. Чтобы предаться иллюзии, будто все, что ему так хорошо знакомо, привычно и ей тоже. Она уже совершенно уверенно, не дожидаясь его, первой направляется в гостиную, пока он идет в кухню за второй бутылкой вина. Когда он приходит в комнату, она стоит у окна. Подоконник такой низкий, что запросто можно выпасть, думает она. В доме напротив тоже кто-то еще не спит, говорит она. Наш друг, говорит он, художник. Она наверняка замечает, что он сказал «наш». Ничего, думает он, пусть знает, во что ввязывается. Она оборачивается к нему. Он держит в руке пластинку, в уголке рта у него свисает сигарета.«Да вынь же из пасти трубку, мерзавец и негодяй!»[4] Вот это «Реквием». Наверное, он сейчас не очень подойдет, говорит она. Сейчас, сказала она. Мертвые, которые покоятся в земле, не спят, они ждут. Хорошая музыка всегда подходит, говорит он и вынимает изо рта сигарету. Тогда да, говорит она. Он вытаскивает пластинку из полиэтиленового конвертика и осторожно проводит щеточкой по бороздкам, а потом кладет на диск проигрывателя.

И тут все гробницы становятся прозрачны для взора, и они переносятся на усыпанное могилами кладбище, и остров живых оказывается не более чем клочком земли у них под ногами. Пока она снимает с него очки и откладывает в сторону, а он впервые заключает ее в объятия, человечество молит ниспослать ему покой и вечный свет. Она берет его лицо в ладони и целует, едва-едва касаясь. Тут к небесам возносится одинокий юный голос, он славит Господа, ведь если он восхвалит Господа, то Господь, быть может, пощадит его. Какое же гладкое на ощупь нагое девическое плечо, как точно оно входит в его ладонь во время этой молитвы, он до конца своих дней этого не забудет.«К тебе придет всякая плоть»,да, именно так, еще успевает подумать он, а потом погружается в забытье. Поцелуи, хоры, ее волосы, миг перед самым концом Вступления, настойчиво повторяемая мольба живых о мертвых:«Даруй им свет вечный!»[5] – затихающая под сводами пустой церкви. Ответ люди должны дать себе сами, мрак по-прежнему царит там, где живут они, их желания бессильны. Он прерывисто дышит, и она прижалась к нему щекой и тоже прерывисто дышит.

Но вот призванные в гробницах пробуждаются, стягивают на груди саваны, дабы прикрыть свои кости, которые вот-вот вознесутся к небесам, kyrie eleison, смилуйся, Господи, шепчет она ему и улыбается, а потом впивается зубами ему в плечо, она что, хочет вырвать кусок мяса, безумная? Мертвые воспаряют к небесам в своих клубящихся одеяниях, а два человеческих тела превращаются в единый ландшафт, который нельзя узреть, можно лишь осязать ладонями, в нем существуют бесчисленные пути и дороги, вот только бежать из него нельзя, ты же знаешь, говорит он, сейчас начнется «Dies irae», День Гнева, нет, говорит она и

Когда является Господь Сил, он вновь на миг приходит в себя, «rex tremendae majestatis»[8], призывает Его хор, взгляд его падает на сигарету, которую он отложил в прошлой жизни, она превратилась в длинную палочку белого пепла. Рядом лежат наручные часы, когда это она успела их снять? Мы не должны принести друг другу несчастье, говорит он и тянется к ее лону. Она улыбается: вот до чего мы уже дошли. «Salva me, salva me»[9]. Ты должен со мной переспать, говорит она. Тут он берет ее за руку и ведет из комнаты, через столовую, через переднюю, в самую темную глубину коридора, мимо зеркала, в ту комнату, которую он ей еще не показал. Воспомни, Иисусе сладчайший, что это ради человека Ты принял крестные муки. Воспомни, как устал и измучен был Ты при конце пути Своего. Если сейчас Ты отвергнешь меня, все это было зря. Воспомни.

В супружеской постели он ложится с той стороны, где обычно спит его жена, оставляя девушке свою собственную. Ни с одной своей возлюбленной он еще не спал в супружеской постели. Кажется, говорит он, у меня не стоит, я слишком много выпил и слишком возбужден. Не важно, говорит она и берет его в руку. В гостиной, где небесные воинства и судимое Господом человечество остались теперь наедине, между тем совершается распределение: с левой стороны ожидает грешников пылающий адский огонь, с правой стороны уготовано блаженным будущее, в котором непрерывно длится один, непрекращающийся день и никогда не наступает ночь. «Voca me cum benedictis»[10], поют призрачные голоса на черной пластинке, все еще вращающейся. Тот, кто теперь в последний раз обернется и из непреодолимой дали бросит взгляд на землю, увидит, как долог на самом деле путь от могилы до ответа на небесном суде. Почти две октавы он возносился ввысь медленно, полутонами, сквозь плотную массу надежды и страха.

Когда воздыхания и ропот сменяются безмолвием, оба тела, неподвижно вытянувшись, застывают рядом во тьме. Никогда больше не будет так, как сегодня, думает Ханс. Так теперь будет всегда, думает Катарина. Потом сон стирает все мысли, и то, что произошло с ними, записывается им на кору головного мозга, пока они спокойно дышат, лежа друг возле друга.

I/2

В ресторане «Ганимед» на Шиффбауэрдамм жена когда-то сказала ему, что беременна. В «Ганимеде» он со своим издательским редактором отмечал окончание работы над первой рукописью. А теперь он стоит у ресторана и ждет девятнадцатилетнюю девочку.

Девятнадцатилетняя девочка вчера и сегодня, на протяжении всего рабочего дня, помнила, какие у него глаза, нос, плечи. Но как он выглядит в целом, она, возможно, уже забыла. Нетерпеливо идет она навстречу своему воспоминанию.

Ханс еще помнит, какая у нее улыбка и какие у нее груди, но как она выглядит в целом, он, возможно, уже забыл. Но вот же она, сворачивает вдалеке на Шиффбауэрдамм, он сразу же ее узнает. На ходу она покачивает сумкой, она с головы до ног в черном, и когда она подходит ближе, он видит: волосы она зачесала назад, собрала в хвост и завязала черным бархатным бантом. Какое беззащитное у нее лицо, думает он. Сегодня он хотел быть с ней честным, а сейчас понимает, что честным быть с ней должен. В этом сосредоточена вся его стратегия защиты. Кивнув, они проходят мимо стоящих у дверей двоих официантов в длинных белых фартуках, которые играют во Францию, чтобы угодить французским солдатам из Западного Берлина, любящим дешево поужинать в дорогом «Ганимеде» в Восточном Берлине.

Он осмотрительно выбрал столик побольше, к нам еще придет друг, сказал он старшему официанту. Он уже посвятил ее в подробности своего замысла, и теперь они время от времени посматривают, не идет ли запоздавший друг. На закуску, объявил он ей, здесь непременно нужно заказать бульон с бернским соусом, ведь его подают с перепелиным яйцом. Вот они оба и едят бернский масляный бульон, вылавливая ложкой перепелиное яйцо и с удивлением разглядывая это чудо. «Вахтеляй», «вахтеляй», говорит он, делая ударение на последнем слоге, и выжидательно смотрит на нее, поймет она шутку или нет[11]. Она улыбается ему в ответ. Так появляется первое слово в их совместном лексиконе. А еще он принес ей в подарок одну из своих книг, чтобы она знала, что он пишет. Его

Мы будем видеться, говорит он, только изредка, время от времени, но каждая встреча, как в первый раз, будет праздником. Она внимательно слушает и кивает. Свидания со мной будут для тебя роскошью, говорит он, ведь я женат. Я знаю, говорит она. Может быть, тебе этого будет недостаточно, говорит он, и ты имеешь на это право. Она не стесняясь смотрит ему в лицо, ее зрачки окружены желтым кольцом, замечает он. Я не только женат, у меня еще роман с одной женщиной, моей коллегой. И даже если у тебя будет тысяча женщин, говорит она, мне важно только то время, котороемыпроведем вместе. Как он может отказать ей хоть в чем-нибудь, если она ничего от него не требует? Черный бархатный бант, с которым она похожа на ученицу элитной закрытой школы, кажется ему бесконечно трогательным. Если он прямо сейчас не скажет то, что должен, будет поздно. И нам нельзя никому рассказывать о наших отношениях: я о них знаю, ты знаешь, и этого достаточно. Хорошо, говорит она и улыбается. Там, где обсуждаются условия, речь идет о чем-то прочном и долговечном. Вчера и сегодня, весь день, она боялась, что он снова вычеркнет ее из своей жизни.

Ее мама этим утром задала ей всего три вопроса и сразу увидела, как счастлива дочь, и, хотя та не назвала имя возлюбленного, все-таки, задав всего три вопроса, поняла, кто это. Да, он хорошо выглядит, сказала мама, и он умен. Но у него всегда были подружки. Смотри, будь осторожна.

Наша звезда, говорит он, не должна опускаться в атмосферу земли, а то она тотчас же сгорит. Значит, звезда еще в небе, крепко приколотая канцелярской кнопкой, как фотографии на его книжной полке, с облегчением думает она. Она кивает. Она говорит «да». Он знает, что специально все усложняет для нее, чтобы она сказала «да». «Бессмертные жертвы»[12], называется песня, которую он при этом вспоминает. Тот, кому даровано право принести жертву, принадлежит к избранным.

Он подливает ей белого вина к форели и украдкой подмечает, что она знает, как правильно есть рыбу. Она видит лежащие на столе его футляр для очков и пачку сигарет марки «Дуэт» и думает, что никогда больше не захочет сидеть за столом, на котором не лежат его футляр для очков и его сигареты.

Какие красивые даже косточки у такой рыбы, говорит он, кивая на тарелку с рыбьими костями, похожую и на оссуарий, и на большой зал Зоологического музея, где выставлен гигантский скелет динозавра.

В детстве дедушка научил меня ловить рыбу на удочку, говорит она.

На минуту перед его внутренним взором возникает она, болтающая ногами на мостках, с удочкой, опущенной в воду. Какой же властью обладает одна такая фраза, думает он. В сознании сразу появляется зримый образ, хочешь ты того или нет.

Теперь они могли бы перейти к темам более приятным, но последнюю мысль все-таки надо высказать.

Когда-нибудь, говорит он, когда-нибудь ты выйдешь замуж за молодого человека – и я подарю тебе на свадьбу букет роз. Он видит, что она улыбается и качает головой, как он и ожидал. Однако эти слова он произнес более для себя, чем для нее. Он не должен забывать, что когда-нибудь ему придется от нее отказаться. Он не должен забывать, что ему это известно лучше, чем ей, лишь улыбающейся сегодня его словам. Чтобы пережить падение в бездну, он должен носить в душе мысль об этом неизбежном конце все то время, пока они будут вместе, не важно, долгим оно окажется или коротким. Эта неудобная, громоздкая мысль должна возвышаться, как утес, среди всех размышлений о счастье, любви, желании, среди всех впечатлений и воспоминаний, которые, возможно, они разделят, и он должен собрать все свои силы, чтобы выдержать это неизбежное падение в бездну, рано или поздно обреченное случиться и грозящее его уничтожить. Правда грозящее уничтожить? Официант уносит пустые тарелки. Пианист ударяет по клавишам, его смена начинается в восемнадцать часов, попурри из Моцарта. Его жена недавно, когда он был здесь с ней, сказала, что пианист похож на Хайнера Мюллера. И она права, пианист действительно похож на его собрата по перу Хайнера Мюллера. Вероятно, все дело в очках. Еще в мае Ханс написал жене любовное письмо.

Мы будем вместе столько, сколько ты захочешь, говорит он.

Она кивает. Если только она сможет с ним встречаться. Как можно чаще и как можно дольше. Все остальное ей безразлично.

Отныне, думает он, только она решает, продлятся наши отношения или нет. Он должен защитить себя от себя самого. А что, если она стерва? Он хочет подготовить меня к тому, что мне будет тяжело, думает она. Он хочет меня защитить. Он хочет защитить меня от меня самой, он предоставляет мне право решать, какими будут наши отношения.

Пока она хочет быть со мной, все правильно, все хорошо, думает он.

Если он все предоставит мне, то я открою ему, что значит любовь, думает она.

Она потом поймет, на что сейчас согласилась, думает он.

Он вверяет себя мне, думает она.

Все эти мысли посещают их в этот вечер и, взятые вместе, составляют сложную, многомерную правду.

Официанту они говорят: к сожалению, наш друг не пришел. Он расплачивается, снова прячет в карман футляр для очков и сигареты марки «Дуэт», ее куртка висит в гардеробе рядом с его летним плащом, они соприкасаются рукавами, льнут друг к другу складками. Святая двоица, говорит он, указывая на их обнимающиеся вещи, прежде чем гардеробщица протягивает одежду им через бортик и он подает девушке куртку. Это второе понятие их совместного лексикона.

И вот они идут по мосту Вайдендаммербрюкке, мимо железного орла, уже давно утратившего свое предпоследнее государство. Ханс невольно начинает насвистывать сквозь зубы мелодию «Прусского Икара» Вольфа Бирмана, еще не успев осознать, что за песня ему вспомнилась. Бирман спел ее на одном из своих концертов на Западе, и после этого правительство ГДР лишило его гражданства, с тех пор прошло уже десять лет. Лишить гражданства – нацистское наказание, и оно рикошетом ударило по тем, кто его назначил. Многие друзья Ханса с тех пор эмигрировали. Даже он, Ханс, чуть было не подписал тогда «Протест тринадцати»

Катарине вспоминается фотография, на которой она сняла ровно три года тому назад именно здесь, на мосту, своего первого друга Гернота. Он всегда носил шляпу, даже в школе во время перемен, во дворе и, разумеется, в шляпе запечатлен на снимке. Она берет Ханса под руку и замечает, как тот хотя и вынимает руку из кармана, но держит ее как-то странно, не сгибая. Да ладно, не надо, говорит она. Он соглашается, снова опускает руку в карман и принимает такой вид, будто это ей положено за него цепляться, и только. Она с радостью берет ответственность на себя. Разве она всего три дня тому назад не прошла этой же самой дорогой, совершенно ни о чем не подозревая, чтобы встретить его в автобусе? При мысли о том, что все могло бы сложиться совсем иначе, выйди она из дому на каких-нибудь десять минут позже или не приготовь она заранее в книжном магазине мелочь, у нее начинает кружиться голова.

«Навеки крылья распахнув, без ропота и похвальбы…»Чтобы отказать ей в этом прикосновении на глазах у всех, благоразумия ему опять-таки недостает. Если так пойдет и дальше, все его благоразумие растает без следа. Подумать только, желание сохранить контроль над ситуацией столь же сильно, сколь и жажда его утратить. Чертовски запутанный узел. А каждый конкретный человек – лишь поле, на котором с переменным успехом ведется эта битва. Победы тут не бывает. «Не воспарив и не упав, застыл он волею судьбы». Мелодия приятная, там есть свои подводные камни, но как же без этого, Бирман ведь тоже очень и очень умен. Хансу лучше всего запомнилось, как он вел себя на концерте, когда забывал строчку или брал не тот аккорд. Он сидел перед миллионной публикой со своей простенькой гитарой и обращался ко всем как к друзьям у себя дома. Он тогда еще не научился продаваться и потому-то и продавался на ура. Такова была диалектика. Три года тому назад ее первый друг, Гернот, неоднократно пытался лишить ее девственности. Ей каждый раз бывало так больно, что она боялась остаться девственницей навсегда. В постели он шляпу не надевал. Обманчивый финал на слове «Шпрее», которым как будто завершается баллада, невозможность нащупать в музыке почву под ногами, – все это сделано умело. На чужбине Бирман пел для своих соотечественников опосредованно, по телевидению, и так из-за своего пения лишился собственной страны. Тоже диалектика. Не удивительно, что во время концерта он иногда на миг забывал те самые слова, которыми отрезал себе путь назад. С неуверенностью сомнамбулы Бирман словно рухнул в бездну, изгнав себя из своей страны. После одной из таких попыток она вернулась домой на трамвае номер сорок шесть. Вечером она потом заметила на трусиках капли крови и поняла, что это наконец-то произошло.

Возле отеля «Линденкорсо» переминаются неприкаянно с ноги на ногу несколько беспомощных туристов и по-английски обращаются к Хансу: For God’s sake[13], скажите, где, мол, они находятся? В Берлине, отвечает Ханс, yes, yes, in Berlin, but East or West?[14] Катарина смеется. Ну, вот же Бранденбургские ворота, ну, как можно не понять, в Восточном вы Берлине или в Западном? East[15], говорит Ханс. Американцы явно нервничают и начинают что-то обсуждать. Неужели они и вправду попали на Восток, сами того не подозревая, просто перешли границу, и все? И как они теперь отсюда выберутся, for God’s sake? Вдруг так здесь навсегда и останутся? Что, если их в следующую секунду схватит Штази и бросит в коммунистическую темницу? Они снова торопливо втискиваются в два своих драндулета, припаркованные на обочине, и уезжают. Ханс и Катарина хором хихикают и переходят улицу Унтер-ден-Линден, он хочет показать ей свой кабинет на улице Глинки, откуда он вышел в пятницу, чтобы сесть в автобус пятьдесят седьмого маршрута.

Там все в пыли. На полках стоят бобины. Пластинки. Кассеты. На столе громоздятся бумаги. Окна немытые. Вид из окна так себе, говорит Ханс, показывая на открывающийся за стеклом задний двор, где как раз меняют асфальт и проход закрыт. Потом он предлагает Катарине сесть на стул у письменного стола, надевает ей два больших наушника и нажимает кнопку. «Он мир от спячки пробудил словами ярче молний»[16]. Ничего подобного она никогда прежде не слышала, она сидит, держась очень прямо. Он стоит у окна, смотрит на то, как она слушает, курит. Ему нравится, как она выглядит, когда сосредоточивается. Эрнст Буш, говорит Ханс, снова снимая с нее наушники. Певец пролетариата. Боец испанской Интербригады. А его записи на оригинальных лентах эти идиоты с радио стерли. А пластинки, которые еще были в продаже, уничтожили. Когда это случилось? В 1952 году. Он умер шесть лет тому назад, с тех пор его имя снова разрешено упоминать. Дед Катарины тоже сражался в Испании, она еще помнит черный берет, который тот всегда носил зимой. А больше она почти ничего о нем не знает, ей было семь, когда он умер. Ханс берет с полки две маленькие пластинки и подает Катарине. Это мои личные, я их взял для передачи. У Буша была собственная фирма по производству пластинок, он сам выпускал эти сорокопятки, к каждой прилагался буклетик с текстом и картинками. Катарина читает, раскладывает книжечку, читает то здесь, то там, переворачивает странички. Последние годы он провел в психиатрической клинике, говорит Ханс, он якобы все повторял, что в подвале его дома захоронены трупы. Поет он с излишним пафосом, но не лжет, говорит Катарина. Вот именно, говорит Ханс.

Перед уходом Катарина обнаруживает на письменном столе фотографию Ханса. Можно взять? – спрашивает она, и он отвечает ей вопросом на вопрос: это что, средство против фантазии? Это чтобы, когда поеду завтра в Будапешт и буду сидеть в поезде, помнить, что мне все это не приснилось. Ты едешь уже завтра? Да. Пока она держит фотографию в руке, он обнимает ее сзади и целует в затылок. Только когда он ее отпускает, она снова открывает глаза и аккуратно убирает фотографию в сумочку, пряча между страницами книги, которую как раз читает. Ах, боже мой, твоя книга. Надеюсь, она так и лежит в «Ганимеде». Теперь все сменяется в обратном порядке, как на пленке, которую перематывают назад: Унтер-ден-Линден, «Линденкорсо», Вайдендаммербрюкке, Шиффбауэрдамм. Вот по-прежнему стоят у входа двое официантов в длинных белых фартуках,

Ты проводишь меня домой? И вот прежней дорогой, которой до того, покачивая сумочкой, пришла к нему она, идет теперь вместе с ней и он, но уже назад, вдоль Шпрее, за угол, и еще раз за угол, доходный дом, напротив бункер времен Второй мировой войны, вдали виднеется Немецкий театр. Вот там, на четвертом этаже, моя комната, говорит она, третье и четвертое окна слева. Он останавливается рядом с ней и смотрит вверх. Она живет прямо на Райнхардтштрассе, на пересечении с Альбрехтштрассе, на перекрестке ночных дорог, которыми он так часто ходил в юности. И каждый раз, идя в театр, проходил мимо ее дома, не подозревая, что она здесь живет. Что там виднеется в окне? Открытка с репродукцией Эгона Шиле. Как хорошо, говорит он, пытаясь представить себе, как выглядит ее комната. Я уезжаю всего-то на неделю, говорит она. А он говорит: вспоминай обо мне. И одновременно думает, зачем бы ей о нем вспоминать. Он и сам не знает, может быть, лучше было бы ему о ней забыть, как можно скорее. На улице, у всех на глазах, они не целуются на прощание, просто глядят друг на друга.

I/3

Et lux perpetua luceat eis![17]

Цитата из «Реквиема», вот какое посвящение вписал он ей в книгу. А вместо имени поставил только букву «Г» с точкой. Книга называется «Разворот». Она еще не может поверить, что ей выпало такое счастье. Она целует букву «Г» с точкой. И не забудь подарок Агнес, кричит мама из коридора. Нет, кричит она в ответ, и ей на память приходит, как он морщит нос, когда какая-нибудь музыкальная композиция ему особенно нравится. И его черные очки. Да, кричит она в ответ и на миг закрывает глаза, вспоминая, как он только что в кабинете обнял ее перед самым уходом. И поцеловал в затылок. Слушай, поторопись, говорит мама, заглядывая в комнату и замечая, что дочь с книгой в руке стоит у окна и глядит в темноту, вместо того чтобы укладывать вещи. Тебе по крайней мере было хорошо? Да, очень, отвечает Катарина. Мама кивает. А когда поезд? В шесть двадцать восемь. С вокзала Остбанхоф? Да. Ну, ладно, тогда поторопись. Хорошо, что большую часть вещей она уложила еще вчера. Отпуск с подругой детства Кристиной Катарина запланировала давно. Задолго до того, как в пятницу села в автобус номер пятьдесят семь. У нее уже были планы на лето, но оно обернулось совсем иным. Вы уже решили, где остановитесь на первую ночь, прежде чем придете к Агнес? Нет, но что-нибудь придумаем.

Со своей подругой Кристиной Катарина семь лет сидела в школе за последней партой у окна и качалась на стуле. Перестаньте качаться. Перестаньте болтать. Когда темным зимним утром в окне сине-белой «клетчатой» новостройки напротив – в двенадцатом ряду снизу, в крайнем слева, – не загорался вовремя свет, она звонила, чтобы разбудить подругу. На переменах она пересказывала Кристине фильмы, которые показывали накануне, потому что у ее семьи не было телевизора. Иногда она ночевала у Кристины, иногда Кристина у нее, и каждый раз они болтали в постели до полуночи. А когда мама одной или другой заходила посмотреть, что они делают, они сразу притворялись спящими. То у Кристины, то у нее самой случался тогда приступ безудержного смеха. Вместе они пекли пироги, наряжались на маскарады, рыли пещеры, собирали макулатуру, ночью подавали карманным фонариком из окна в окно сигналы азбуки Морзе, играли в четыре руки на пианино, лакомились пудингом с фруктовым соком. Когда Кристина хотела поцеловать ее на ночь, что это было? Лучше было просто пожелать друг другу спокойной ночи без всяких поцелуев. Спокойной ночи. Но они всегда-всегда доверяли друг другу все свои тайны. Думаешь, я ему нравлюсь? Судя по тому, как он на тебя смотрит, да. А еще он вчера передал мне записку. Правда? Они делились друг с другом всем. Да угомонитесь вы, наконец! Или хотите спать порознь? Хотите, чтобы я вас развела по разным комнатам? Но потом, когда им было по четырнадцать, Кристина перешла в другую школу, год спустя поменяла школу и Катарина, а вскоре с мамой и ее вторым мужем Ральфом переехала в квартиру побольше. С прошлой осени Кристина изучает медицину в Дрездене. В последнее время они виделись все реже и реже, жаль, конечно, почему-то, может быть, их дружбу еще можно спасти? У Кристины всегда были белокурые волосы и веснушчатое лицо, вот и сейчас, в вагоне номер сорок три, в восьмом купе, на пятом месте, она совсем такая же.

Катарину от ее собственного детства в это утро отделяет целая вечность.

Десять лет тому назад у Ханса случился роман, почти столь же страстный. Завершился он одной июльской летней ночью в Будапеште. А что, если ее отъезд именно в Будапешт – дурное предзнаменование?

Проехав Прагу, они ненадолго остаются в купе одни, тогда Катарина закрывает окно, чтобы не мешал врывающийся ветер, и наконец рассказывает Кристине, что кое с кем познакомилась. Ах, ты опять влюбилась? – спрашивает Кристина. Нет, теперь это другое. И, пока Кристина звонко смеется, вспоминает субботнюю запись в дневнике, над которой, как заголовок, поставлено его имя, обведенное рамочкой. Он – писатель, говорит она, вынимает книгу из бумажного пакетика с бледными буквами. «Хорошая покупка доставляет удовольствие!» Кристина хватает книгу, и вот уже оттуда выпархивает фотография, которую ее влюбленная подруга вложила между страницами. Она нагибается за снимком, разглядывает его и произносит: А он не староват немножко? Ну да, отвечает она себе самой, у тебя всегда был оригинальный вкус. Лицо Кристины усыпано веснушками, как и раньше, и так, вероятно, будет всю жизнь. Без особого интереса она листает книгу, его книгу, книгу Ханса, еще до того, как сама Катарина без помех успевает ее открыть и посмотреть. Фотографию Кристина при этом держит в левой руке, возможно, слегка помяв. Наконец она отвлекается от перелистывания, вкладывает снимок обратно, возвращает книгу Катарине и спрашивает: А где же мы сегодня будем ночевать? Катарина убирает книгу в бумажный пакетик и тщательно прячет в рюкзак. Только потом она говорит, что ей дали вот какой совет: зайти в какую-нибудь

Опять ты со своими безумными фантазиями, говорит Кристина.

Два года тому назад на летних каникулах Катарина и ее первый друг Гернот на вокзале в Братиславе разложили на полу свои надувные матрацы в уголке, чтобы поспать. Когда к ним подошел следивший за порядком на вокзале полицейский, они перебрались на улицу, на скамейки у входа. Гернот улегся спать, закрыв лицо шляпой, и стал похож на мертвеца. Рано утром по пути на работу мимо них проходили молодые люди с портфелями под мышкой. Катарину это очень позабавило.

А где мы найдем такую многоэтажку?

Разыщем как-нибудь.

Когда его жена уходит к подруге, а Людвиг – побродить по городу, Ханс не выдерживает и трижды выкрикивает ее имя, эхом прокатывающееся по пустой квартире. Все четыре слога.

Дверь на крышу оказывается заперта. Когда Катарина, недолго думая, собирается разложить матрац в подъезде, а Кристина говорит, что ни за что тут ночевать не будет, рядом с ними открывается дверь квартиры, и на площадку выходит пожилая женщина. Вероятно, она услышала спор девушек и обращается к ним по-венгерски. Старушка понимает, что они обе устали. Она качает головой и, как гусей, жестом загоняет юных глупышек в квартиру. Там она перестилает им свою вдовью постель, а сама уходит спать в гостиную на диван.

Так и получается, что Катарина ложится рядом со своей подругой детства Кристиной в чужую супружескую постель, возле ночного столика с иконой и будильником, напротив лакированного платяного шкафа, и, глядя в темноту, снова принимается рассказывать о Хансе. Все снова будет как прежде, когда каждый разговор с подругой одновременно превращался в акт самоутверждения. Поэтому она и хочет начать свою историю с самого начала. С книжного магазина, с автобуса пятьдесят седьмого маршрута, с грозы. С того, как она остановилась под мостом, чтобы переждать дождь. Как потом вышла из-под моста, как у нее застрял каблук. А еще надо упомянуть о туннеле, о закрытом культурном центре, о том, как они пошли пить кофе в кафе «Тутти». Как хотели было разойтись, распрощаться, но потом он повернулся. Внезапно она осознает, что и его книга называется «Поворот». Ну хорошо, дальше. О дереве со странной прической, о коридоре, об огромной квартире. Как слушали музыку, как пошли ужинать в ресторан «Оффенбахштубен», как потом снова слушали музыку. Только, что это был «Реквием», она подруге не рассказывает. А потом они занимались любовью, говорит она.

Как, спрашивает Кристина, ты в первый же день с ним переспала?

Да, отвечает Катарина.

И насколько он старше, я забыла?

На тридцать четыре года, говорит Катарина.

Ты и правда спятила, говорит Кристина.

Неделю тому назад ее еще не существовало, по крайней мере, в том мире, где обитает он. Неделю тому назад в этом городе не было ничего, что могло бы оставить его одного. Но теперь она оставила его одного на целую неделю. Он должен работать, но единственное, о чем он сейчас может думать, – это она. И при этом он даже не знает, кто она такая. Уже вечером во вторник он пишет письмо и отправляет его до востребования на главпочтамт на улице Тухольского, так они договорились перед ее отъездом. Он пишет, что любит каждую ее ресницу, каждый ее шаг, каждый поворот ее головы, каждую ее улыбку. Может быть, «ресницу» – уже чересчур, может быть, это вычеркнуть? Он оставляет ее, но потом превращает точку после «улыбки» в запятую и печатает дальше: «но только не Твою душу, ее я еще не знаю». Обычно он пишет только строчными буквами, но в послании Катарине выбирает традиционную орфографию, чтобы не смущать. В среду у него совещание на радио, и на обратном пути он ненадолго выходит на вокзале Остбанхоф, он просто не в силах удержаться, и наносит визит платформе, с которой полтора дня тому назад ушел ее поезд на Будапешт. В четверг звонит его бывшая возлюбленная с Радио–1, он говорит, что на этой неделе у него нет времени. В пятницу с наступлением вечера он то и дело бросает взгляд на часы: ровно неделю тому назад, минута в минуту, они сели в автобус номер пятьдесят семь, вот сейчас, ровно неделю тому назад, они вышли из автобуса, вот сейчас прошли по туннелю, вот сейчас сидели в кафе, вот сейчас поехали на трамвае к нему домой. В кухне, куда она в тот день заглянула, он сейчас сидит за ужином со своей женой, Ингрид, и с сыном. Жена рассказывает о своей лаборатории, о спорах по поводу должности партийного секретаря, занимать которую никому не хочется, в том числе и ей. Теперь они перешли в гостиную и стали слушать музыку. Я схожу к друзьям, ладно? – говорит Людвиг. Хорошо-хорошо, откликается Ингрид, а Ханс кивает.

Агнес, подруга матери Катарины, говорит на странном, мягком немецком. Она освободила девушкам комнату своих уже взрослых дочерей и сказала: теперь вы – мои дочери. В комнате дочерей одна кровать стоит у правой стены, другая – у левой, и это вполне устраивает Кристину, которая не может забыть, что ее когда-то лучшая подруга недавно повела себя как шлюха. Вполне устраивает это и Катарину, которая вечером лежит в постели и читает книгу Ханса.

И хорошо он пишет?

Да, отвечает она подруге.

Но больше не говорит о нем ни слова.

Воспоминание Катарины о двух днях, проведенных с Хансом в Берлине, покрывает все, что она увидела и пережила в Будапеште, словно песок в старину – свежие чернильные записи. Шагая по площади Вёрёшмарти-тер, она думает: вот так же я, всего-то неделю тому назад, шагала по Александерплац и нежданно-негаданно набрела на собственное счастье. Глядя на Цепной мост через Дунай, она тотчас вспоминает, как на мосту Вайдендаммер взяла Ханса под руку. Он не вынул руку из кармана, однако у всех на виду они гуляли как влюбленная пара.

Мне надо готовиться к переводному экзамену по медицине, когда мы вернемся, а то каникулы уже почти кончились.

А у меня вообще нет каникул, говорит Катарина, только отпуск, шестнадцать дней в году.

Но раз твой новый друг все равно женат, то это не так уж и страшно.

Я подала документы на поездку в Кёльн, в августе бабушке исполняется семьдесят, говорит Катарина, не глядя подруге в лицо, усыпанное веснушками.

Правда? – спрашивает Кристина и на миг умолкает. У Кристины нет родственников на Западе, она никогда не получала посылок с «Нутеллой», стиральным порошком и колготками. Раньше девочки забавлялись, вычерпывая «Нутеллу» из Катарининых посылок ложкой прямо из банки, вместо того чтобы

Думаешь, тебе дадут разрешение?

Понятия не имею, говорит Катарина, это я узнаю, только когда вернусь в Берлин. Что такое Кёльнский собор по сравнению с церквями московского Кремля, слышит она голос Ханса.

Я и правда не могу поверить, что они отпустят на Запад девятнадцатилетнюю девицу, говорит Кристина.

Ну, посмотрим, говорит Катарина. Если мне разрешат съездить в Кёльн, то придется еще раз с ним расстаться, думает она.

Может быть, там все как здесь, говорит Катарина.

Может быть, соглашается Кристина.

В Венгрии каждому позволено открывать частное предприятие. Поэтому даже на задних дворах полным-полно лавочек, где продается одежда и аксессуары, которые дома, в Берлине, днем с огнем не сыскать. Например, широкие пояса. Рубашка бирюзового цвета. Платье с глубоким-преглубоким вырезом сзади. Если у тебя вот тут соскользнет лямка, останешься с голой грудью, говорит Кристина. Катарина покупает его, чтобы надеть на свидание с возлюбленным, но этого не говорит, а говорит только: Да ничего, что-нибудь придумаю. Могучий Дунай разделяет части города Буду и Пешт, но что, если Ханс за эту неделю передумает и решит с ней расстаться?

Агнес спрашивает вечером: где вы были, что посмотрели? И Кристина рассказывает. А Катарина тем временем ложится отдохнуть, она устала. Она уже забыла, как называются все эти улицы и площади, где она побывала с подругой.

Рано или поздно неделя заканчивается и в Будапеште.

Накануне отъезда домой Катарина покупает на большом крытом рынке овощи, каких никогда не видела ни в одном берлинском магазине, – padlizsánok, «падлижанок»; это баклажаны. Она приготовит их Хансу, как показала Агнес: нарежет кружочками, обваляет в сухарях и поджарит в масле. Вначале Катарина считала оставшиеся до встречи с ним дни, потом часы. А теперь, в поезде, время, которое ей предстояло выдержать без него, измерялось минутами.

Сначала Ханс считал дни, потом часы, а теперь, когда она, наверное, уже сидит в поезде, несущем ее обратно, в Берлин, он считает минуты. Однажды ему стало так плохо, что он не выдержал, поехал на Александерплац и заглянул в окно того кафе, где они побывали в первый день. За их столиком никого не было. Он решил, что именно так и должно было быть, но в то же время почему-то загрустил. Неужели он ожидал увидеть там самого себя вместе с ней, как если бы он одновременно сидел внутри и стоял на улице, словно разглядывая собственное изваяние в кабинете восковых фигур? Каждую четверть часа, которую он провел тогда вместе с ней, он вспоминает снова и снова, точно каждая из них – последняя. Что он будет делать, если она к нему не вернется? Как можно скорее уложит в постель другую, и снова превратит это воспоминание, которое с каждым днем, пока ее не было рядом с ним, все более завладевало его мыслями, в пустую, незначительную мелочь. Впрочем, как все сложится, он и сам не знает. Да и не хочет знать.

I/4

О том, что он ждал ее так же, как она его, она узнает уже вечером, сразу после возвращения из Будапешта, у окошка почтамта на улице Тухольского. «Я хочу взять тебя в руки, пишет он, когда ты снова будешь со мной. Ты ведь снова со мной?» Да, она снова с ним, а он снова с ней. Он просит ее позвонить ему на следующее утро, в десять часов, на это время, как он уже знает, приходится ее перерыв. А вот то, что ей для этого нужно будет просить разрешения у герра Штерца, он не знает. Герру Штерцу не понравилось, что недавно ее бывший друг Гернот, которому разрешили выехать из страны, позвонил ей на служебный номер из Вупперталя, чтобы рассказать, какая там канатная дорога. А еще герру Штерцу не нравится, что иногда она со своей подругой Сибиллой опаздывает, возвращаясь с обеда, потому что выпивает бокал джин-тоника в баре на первом этаже в Доме советской науки и культуры. А иногда и два. Герр Штерц, можно мне сегодня позвонить в десять часов? Это очень-очень важно. Ну, если очень важно, тогда звоните. Если герр Штерц на нее донесет, то к бабушке на Запад ее наверняка не выпустят. Можешь прийти ко мне домой в шесть часов вечера? Конечно. На этом телефонный разговор заканчивается. Большое спасибо, герр Штерц. Но имейте в виду, это исключение. Конечно-конечно, я понимаю, говорит она, наливает кипяток из кружки-кипятильника в чашку с пакетиком чая и на протяжении всего завтрака сидит, потягивая мятный чай и никуда не отлучаясь, на своем месте возле герра Штерца, который уже развернул бутерброды. Сахар? Да, спасибо.

Ей нравится вид на пустую приграничную полосу у Стены и стаи птиц, которые осенью учатся летать в небе над невозделанным полем. Вчера у ее мамы был день рождения, и она вместе со своим мужем Ральфом, как и каждый год, устроила праздник. Как и каждый год, Ральф приготовил суп-гуляш, а мама – берлинские котлетки с картофельным салатом. Из примерно пятнадцати гостей больше половины тоже знакомы или даже дружат с Хансом, это она знает с того первого разговора за кофе в кафе. Однако она никогда не сможет упомянуть его имя в этом кругу и никогда не сможет пригласить его на такую вечеринку как своего друга. Отныне они, если можно так выразиться, пребывают на нелегальном положении, в подполье. Но, с другой стороны, зато она теперь избранная, думает она и вспоминает песню пиратки Дженни из «Трехгрошовой оперы». Пластинку с Лоттой Ленья она заиграла чуть ли не до дыр, так часто подпевая ей таким высоким, тоненьким сопрано, что от Ленья ее почти уже нельзя было отличить:«Я стаканы мою вам здесь, господа,/ И я стелю вам потом постели,/ И вы пенни мне даете, – вы в расчете со мной, —/ И, мои лохмотья видя и такой трактир дрянной,/ Как вам знать, кто я на самом деле?»[18] Впервые в жизни ее любит взрослый мужчина. Впервые в жизни случилось так, что с каждой встречей это чувство захватывает ее все более и более. Хотела бы она знать, почему любовь, которую надо от всех скрывать, может сделать тебя еще счастливее, чем та, о которой дозволено говорить. А то, что это действительно так, она вчера среди всех ничего не подозревающих друзей своей мамы ощутила всем телом. Возможно, дело в том, что тайна не растрачивает себя попусту в настоящем, а набирается сил, готовясь к будущему? Или причина в той власти разрушать

Но, прежде чем Катарина успевает додумать эту мысль, из столовой на цокольном этаже возвращается ее коллега Хайке. Эй, ученица, чего сидишь, пялишься в пустоту? Короткий перерыв закончен, и Катарина, стажер-печатник и наборщик, возвращается к работе над макетом «Карманного календаря пожарной команды на 1987 год».

В шесть часов вечера Ханс чуть было не забывает закрыть входную дверь, так торопится он заключить Катарину в объятия. И все-таки по счастливому стечению обстоятельств они опять могут провести вместе целую ночь, и он решает не спешить. Да и она после приветственного поцелуя не снимает серебристую переливающуюся курточку. Он наливает кофе по-турецки, шампанское он поставил охлаждаться уже два часа тому назад. Эти две чашки и два бокала немногим позже стоят у них в изголовье на полке с книгами, когда они ложатся на застланную супружескую постель, которую он называет не супружеской постелью, а широкой кушеткой. Поначалу они только целуются, не более, они пьют шампанское, пьют кофе, обнимаются, она извивается от его прикосновений, но он по-прежнему не снимает с нее серебристой курточки. Он хорошо научился ждать за последнюю неделю. Я едва не умер, пока тебя ждал, говорит он, но под конец даже радовался, что мне так больно. Она привлекает к себе его голову и целует. Вчера утром я заказал в «Шинкельштубе» столик на сегодня, вероятно, чтобы заставить богов вернуть мне тебя.

Плановая экономика – отличная мысль, говорит она и снова целует его.

Мне страшно, говорит он.

Мне тоже, говорит она, теперь уже совершенно серьезно.

По дороге от дома до трамвайной остановки, совсем коротенькой, их застигает врасплох сильный ливень, настоящий всемирный потоп, но начиная с позапрошлой пятницы, вот уже две недели, дождь для нее – лучший друг. Вода затекает им в уши, в рот, ведь они смеются и болтают без умолку, мокрые до нитки вбегают они в «Шинкельштубе», хорошо, что мебель там из чугуна. Знаешь квинтет Эйслера «Четырнадцать способов описания дождя»? Нет? Я тебе поставлю потом, когда придем домой. «Домой» произнес он как нечто само собой разумеющееся, даже не заметив. В ресторане людно, но они наедине друг с другом, постепенно высыхают их волосы. Ему ни минуты с ней не скучно, даже когда они молчат и просто смотрят друг на друга. А когда они произносят какие-то слова, важнее этих слов оказывается то,какони их произносят, даже паузы между словами. Она рассказывает ему, что предприятие, на котором работает ее тетя, поставляло лампы для Дворца, и с этими словами тычет пальцем вверх, ведь ресторан «Шинкельштубе» находится в цокольном этаже, а лампы висят наверху, в зале, а еще столовые приборы! Наверху висят столовые приборы? Нет, столовые приборы тоже произведены на тетином предприятии, специально для Дворца Республики, они веселятся и радуются, и да, действительно, на ложке выгравировано «Д. Р.», а вот ей интересно, история, которую он рассказывает в своей книге, автобиографичная она или нет; и да, и нет, отвечает он, но ему понравилось, что она об этом спросила, самое важное в человеке, говорит он, – это любопытство. Эрнст Блох благодаря любопытству дожил до девяноста одного года. А кто такой Эрнст Блох? – спрашивает она, доказывая тем самым, что у нее есть все задатки дожить до девяноста одного года. А потом они складывают год его рождения и год ее и выясняют, что вместе тридцать три плюс шестьдесят семь составляют сто. Выходит, все это было совсем не случайно! И вообще, говорит она, как нам повезло, что мы встретились в одном веке. Мне становится не по себе, говорит он, как подумаю, сколько раз на протяжении истории человечества мы могли разминуться. Когда приносят счет, он допивает последний стаканчик корна из трех, что он заказал, расплачивается и аккуратно сохраняет чек: в память о нашей встрече после твоей поездки в Венгрию – счет отправится в музей.

На обратном пути, в трамвае, он замечает, какие взгляды бросает на нее стайка подростков, пытающихся понять, что связывает его с этой хорошенькой девушкой, которой больше подошло бы сидеть у них на коленях, чем рядом с таким стариком. Ох уж эти долговязые типы, у них еще и борода-то не выросла, только пушок на подбородке пробивается, а уже его соперники. На мгновение его охватывает паника, но потом он спасается воспоминанием о круглой «сотне», которую составляет только он с ней, а она – с ним.

I/5

Четырнадцать способов погрустить с достоинством – якобы так назвал в одном интервью Ханс Эйслер свою композицию. А Катарина все еще остается в своей серебристо поблескивающей курточке, когда Ханс ложится вместе с ней на синий ковер, чтобы послушать музыку. Вообще-то это музыкальное сопровождение к фильму о дожде, который снял режиссер Йорис Ивенс. Она закрывает глаза и видит, как машины, поднимая фонтаны брызг, выезжают из-под моста на Александерплац и как прохожие прячутся там, ожидая, когда же закончится дождь. Как он сначала стоит чуть впереди, а потом делает полшага назад, чтобы поравняться с ней. Он сознательно отступил? Как от струй дождя взбухают пузыри на брусчатке за краем моста. И как он и она замечают эти пузыри, воспринимая один и тот же зрительный образ, но еще чужие друг другу. О том, как взгляды их обоих привлек третий, совершенно посторонний, внешний, предмет, она вспоминает сейчас как о чем-то глубоко интимном. Еще до того, как они взглянули друг на друга. Или они впервые посмотрели друг другу в лицо, еще когда выходили из автобуса? Ее расстраивает, что уже сейчас она не может воскресить в памяти точную последовательность событий. В июне 1941-го Гитлер напал на Советский Союз, говорит Ханс, когда снова наступает тишина. А в сентябре 1941-го Эйслер начал работу над этим квинтетом. В своем нью-йоркском изгнании. А завершил в ноябре, незадолго до того, как Красная Армия остановила Гитлера под Москвой.

Она не отвечает, возможно, он требует от нее слишком многого.

Эйслер написал также наш национальный гимн.

Да знаю, знаю, откликается она и начинает насвистывать мелодию.

«Поднимаясь к новой жизни,– мысленно подпевает он, вспоминая текст, который еще не был запрещен, когда ему самому было столько же, сколько ей сейчас. –Побеждая зло и тьму,/Будем мы служить отчизне,/И народу своему»[20]. А дальше там упоминается единое отечество. Мечтать о единой Германии Запад перестал в 1952 году, заключив Парижский договор. А потом волей-неволей перестал мечтать и Восток. И вот стоит себе такая маленькая пионерка сперва с синим, а

И притом, говорит он, словно она могла подслушать его мысли, притом Бехер специально написал текст так, чтобы метр и ритм подходили и к варианту Гайдна, а Эйслер написал музыку так, чтобы перевести дыхание нужно было в тот же миг, что и людям с западной стороны границы[22]. Чтобы, если угодно, не забыть, что мы дышим в унисон, до той поры, пока не будет преодолен вызванный войной раскол.

И вот они вместе пробуют пропеть:

«Поднимаясь к новой жизни»,– на мелодию не Эйслера, а Гайдна.

Это совсем не то, говорит он, что«На земле всего превыше/ Лишь Германия одна»,и кивком требует ее согласия.

Но в новом гимне теперь поется«Дружно, немцы, стройте, сейте»,поправляет она.

Да, говорит он, только вот желание дружить осталось лишь в тексте гимна. Аденауэр продал Восток за членство в НАТО.

То есть как это «продал»?

Русские, говорит он, даже хотели провести во всей Германии свободные и тайные выборы, только одного они не допускали: вступления объединенной Германии в военный блок, направленный против Советского Союза.

А-а-а, говорит она.

Да это и понятно, говорит он, притом что Советский Союз потерял в этой войне двадцать семь миллионов. Они даже сами пробовали подать заявку на членство в НАТО.

Кто? Советский Союз?

Советский Союз. Но Запад на это, разумеется, не согласился. Антикоммунизм возобладал повсюду, начиная от Гитлера и западных союзников и заканчивая нынешней Федеративной республикой. Но Гайдн, говорит он, в любом случае в этом не виноват. Он-то как раз останется в веках, как и любая хорошая музыка, говорит он и для полноты картины затягивает старинный императорский гимн Австрийской монархии«Императора и землю/ Нашу да хранит Господь».

Тем временем она успела положить голову ему на живот, и он чувствует, как она смеется.

Собственно, странно, говорит он, обращаясь не столько к ней, сколько к самому себе, что гимн социалистической страны начинается со слов вроде бы христианских:«Поднимаясь к новой жизни,/ Побеждая зло и тьму».

А по-моему, ничего странного, на самом деле так и бывает, подняться к новой жизни можно, только борясь со злом и тьмой, воскреснуть можно только после полного разрушения.

Возможно, отвечает он.

Она хорошо помнит, какие горы мусора громоздились на крупной стройке, когда они с мамой въехали в первую многоэтажку на Лейпцигерштрассе. Бомбардировки мало что оставили от местности, которая прежде была частью симпатичного городского пейзажа. Все свое детство она перебиралась через эти мусорные кучи. А когда наконец был возведен новый квартал с четырьмя совершенно одинаковыми высотками, двумя школами и тремя торговыми центрами, а еще с широкой торговой улицей с жилыми домами и магазинами, они переехали: в дом старой постройки.

Она задумчиво обвивает прядь волос вокруг пальца. Он смотрит на нее сверху вниз и думает, что она не только хороша собой, но еще и умница. Что же получится, если все так пойдет и дальше?

Я сейчас поставлю тебе песню, которая, по-моему, лучше всего подошла бы для гимна, говорит он и порывается встать. Он хочет найти для нее пластинку, на которой Эйслер сам поет сочиненный Брехтом и положенный им на музыку «Детский гимн». Она поднимает голову, отодвигаясь в сторону, и отпускает его. Кстати, говорит Ханс, их текст тоже ложится на музыку Гайдна. Чтобы лучше вслушаться, она невольно опирается на локти, она ловит каждое слово, не отрывая при этом взгляд от ковра.

Силы юности прекрасной

Без остатка все отдай,

Чтобы край расцвел германский,

Как любой счастливый край.

Чтоб соседи не боялись,

Что войной на них пойдет,

Чтоб охотно с ним братались,

Уважали наш народ.

Чтобы жил народ свободно, —

Не захватчик, но не раб! —

Между Одером и Рейном

И от Балтики до Альп!

Все отдать стране готовы,

Чтобы нам земля своя

Всех прекраснее казалась,

Как другим – свои края[23].

Он прямо отсылает к нацистскому тексту, говорит Ханс, с его идиотским национализмом. Помнишь,«Вся от Мемеля к Маасу/ С Бельта к Эчу сплочена»[24]. Нет, она не помнит. Правильно, тебя же тогда еще на свете не было, радуйся. Спустя десять дней после того, как я пошел в школу, немцы вторглись в Польшу. Недаром «Бельт» в старом гимне рифмовался с «Вельт», «миром», «Вселенной».

Эйслер хрипит, но это намного интереснее, чем исполнение профессионального певца. Заметно, что в свое пение он вкладывает особый смысл.

Да, потому что важно ему не «благозвучие», не просто наслаждение, а мысли, которые вдохновили его на создание этой музыки. Радоваться надо, когда думаешь, а не когда отключаешься и забываешь обо всем на свете.

Но иногда, возражает она и, поднимаясь с пола, меняет тему, отключиться тоже приятно. Снимая наконец свою серебристую курточку, она поворачивается к нему спиной, и теперь он видит, что спина ее обнажена почти до самых ягодиц в этом платье, которое она в Будапеште купила специально для него.

Специально для меня?

Да, говорит она.

Я хочу тебе верить, произносит он. Целует ее и добавляет: Я хочу верить тебе во всем.

Она еще размышляет об этом странном словечке «хочу», но он уже, едва касаясь, спустил бретельки ее платья и развернул ее к себе, платье соскальзывает по ее узеньким бедрам на пол, и она оказывается перед ним в одних только маленьких беленьких трусиках. На широкую кушетку они отправляются, держась за руки, по темному коридору, и на мгновение замирают перед большим зеркалом.

А что, если такое зеркало запоминает всех, чей облик в нем когда-либо отражался?

Может быть, отвечает он, но я – я в любом случае навеки сохраню в памяти то, какой ты предстала в этом зеркале.

Я тоже, отвечает она.

А потом они идут дальше.

I/6

Прощаясь с ним ранним утром, она поручает ему купить перца и панировочных сухарей. «Padlizsánok», говорит она, не переводя это слово, пусть то, что она принесет, станет для него

Придя ближе к вечеру на улицу Глинки поработать, он обнаруживает записку от Катарины, просунутую в дверную щель, на ней нет ни слова, только бледно-розовый отпечаток ее губ, а под ним буква «К» с точкой. На миг его бросает в жар, радость так проявляется или страх? Эта девушка уже вошла в его жизнь и ведет себя в ней так, словно она принадлежит ей. Наверное, она заглянула сюда во время обеденного перерыва, ведь издательство, где она работает, совсем рядом, за углом.

Поняв спустя два часа, что не в состоянии придумать ни единой разумной фразы, он выходит из дому и по пути к метро медленно шагает вдоль Дома советской науки и культуры, вдруг она сидит с подругой в баре на первом этаже за бокалом джин-тоника? Но там никого нет.

Вечером, после того как Ингрид ложится в постель, он снова садится за письменный стол в эркере своего кабинета и начинает писать Катарине. Передаст ли он ей это письмо, он не знает, но если бы ему удалось сформулировать, что с ним прямо сейчас происходит, он, может быть, сумел бы вновь подчинить себе это чувство, завладевшее не только его телом, но и разумом. Письмо он кладет в конверт, потом возвращается в прихожую и запускает руку в карман висящего там плаща. Правильно, вот записка с отпечатком губ, а в кошельке еще лежит позавчерашний счет. Оба этих свидетельства того, что едва успело начаться между ними, – какое имя дать этому чувству, он пока не придумал, – ложатся в конверт, а конверт этот, ненадписанный, он прячет под другими бумагами в нижнем ящике письменного стола.

По пути в постель он заходит в гостиную выключить свет. Но, прежде чем наступить наконец на выключатель торшера, он еще раз бросает взгляд в коридор, ведущий в гостиную: там она прислонилась к дверному косяку, думает он, и она возникает в дверном проеме прямо у него на глазах. Потом он со щелчком выключает свет, и ее образ исчезает. Когда он ложится на широкую кушетку, вновь превратившуюся в супружескую постель, Ингрид уже спит. Постель с его стороны все еще пахнет Катариной.

Неужели ей никто не откроет? Только позвонив, Катарина замечает записку, просунутую в дверную щель, там значится: «Спустился посмотреть, как ты идешь». Она невольно оборачивается. Но только теперь внизу открывается входная дверь, и вот она уже слышит шаги Ханса на лестнице, она пытается вспомнить, как шла сюда и как при этом выглядела. В сетке для покупок, которую она держит в правой руке, болтаются два баклажана, которые она купила в Венгрии, чтобы приготовить в Берлине вместе с Хансом, как будто она его жена. И как я выглядела, пока к тебе шла? – спрашивает она Ханса, все еще не выпуская его записку из рук, пока он поднимается к ней. «Прекрасно, ты была прекрасна», но, когда она хочет его поцеловать, он едва заметно качает головой, косясь на соседскую дверь. Только внутри, наконец укрывшись от всего мира, он шепчет ей на ухо, что ему подумалось несколько минут тому назад, когда он за ней наблюдал: как он по ее походке понял, что она радуется предстоящей встрече с ним. И только я один знал, куда ты идешь. Когда он это произносит, его губы приближаются к ней настолько, что он касается ее словами.

И вот она стоит у него на кухне, и он говорит ей, в каком отделении хранятся большие тарелки, в каком – маленькие, какой нож самый острый и где лежат спички, чтобы зажигать газ на плите. Он смотрит, как она разбивает яйца о край миски, и думает, что домашнюю работу она выполняет играючи.

Он думает, что этими простыми жестами и движениями она сейчас уподобляется и ему, и его жене. Неужели они, все трое, сольются воедино?

Так выглядела бы нормальная жизнь с ней, думает он. Удивляет вот эта нормальность, на следующей неделе она, может быть, еще раз воцарится на день-два, когда Ингрид с сыном уедут на Балтийское море, условившись, что он присоединится к ним позже, но потом, и надолго, эта нормальность снова сделается недостижимой.

Ты уже знаешь, разрешат тебе выехать на Запад или нет?

Пока не знаю, говорит она, и рубит чеснок мелко-мелко, как показала ей Агнес.

Вообще-то, говорит он, кто-то должен рано или поздно написать книгу о жестах и движениях, из которых состоит наш быт.

Неужели он может расслышать даже то, о чем она едва успевает подумать? Она бросает на него через плечо беглый взгляд, но его уже занимает другое: какой же опыт, какие размышления скрываются за таким простым жестом. С какими чувствами выполняет она эту простую работу: с усилием ли, с ощущением автоматизма, сложившимся за целую жизнь, с заботливостью, может быть, даже с любовью, вдохновляющей эту работу, или с равнодушием, а то и со скукой.

Прислонясь к подоконнику, он курит, потому что ему строго велено не мешать. Она сначала обмакивает баклажаны в яйцо, потом в смесь из чеснока, соли, перца и панировочных сухарей.

В третьем классе, говорит она, нам задали сочинение на тему «Как я помогаю дома по хозяйству?». Я написала, как вытираю ножи, ложки и вилки. А одна моя одноклассница написала, что стирает белье для всей семьи.

Ты была избалованным ребенком.

В тот момент я тоже это осознала.

Но вот масло на сковороде уже разогрелось, и она кладет в масло баклажаны.

А учительница написала мне на полях, что полотенцем ножи нужно вытирать вдоль тупой стороны, а не вдоль лезвия. Я, конечно, это знала, но забыла упомянуть в сочинении.

Потому что тебе казалось, что это и так понятно.

Потому что мне казалось, что это и так понятно.

Сделать понятное и само собой разумеющееся новым, необычным и загадочным – вот истинная цель искусства.

Вероятно.

А не говорил ли он сейчас назидательно, как учитель? Его сын вот уже год или два с трудом выносит разговоры с отцом, Ханс замечает, что

Катарина перекладывает уже поджарившиеся кружочки баклажанов на большое блюдо и опускает в масло следующую порцию. С сигаретой во рту Ханс ставит на стол две тарелки и два винных бокала, кладет рядом ножи, вилки и салфетки, а потом стряхивает пепел.

Она ставит посередине блюдо с первым кушаньем, которое для него приготовила. Он тушит сигарету. Откидывает волосы со лба. А потом они садятся за стол.

I/7

Ей нравится жест, которым он отводит волосы со лба. Впервые она заметила это движение, когда протискивалась мимо него в автобусе к задней двери. Не тщеславен ли он? То мгновенное наблюдение, сделанное в первый день знакомства, может быть, ее и не обмануло, но сейчас она уже думает: ну и пусть, даже если и так. В последние две недели ей кажется, будто любовь ее растет и прибывает с каждой подмеченной ею маленькой слабостью, которую он бессознательно обнаруживает, – больше, чем с каждым из многочисленных его талантов, способностей и умений. Узнать кого-то в полной мере и в полной же мере принять – о таком она не мечтала никогда прежде. Если она его нарисует, то непременно с этой прядью волос, то и дело падающей на лицо. Еще и потому, что эта прядь отбрасывает тень и тем самым подчеркивает контур.

Он дает ей лист писчей бумаги, книгу, чтобы под этот лист подложить, и садится на стул к окну, куда она указывает.

Где ты научилась рисовать? – спрашивает он, пока она водит карандашом по бумаге.

В кружке рисования в Доме юных талантов.

В ДЮТе? Людвиг там какое-то время пел в хоре.

Помолчи чуть-чуть, я как раз дошла до твоего рта.

Несколько минут слышится только шорох карандаша по бумаге.

Вот теперь можешь встать, если хочешь, говорит Катарина, но продолжает штриховать. Ханс встает, подходит к ее стулу сзади и заглядывает ей через плечо. Там, где на рисунке Катарины прядь волос бросает тень ему на лицо, все черным-черно.

Правда странно, говорит он, что мы невольно добавляем то, что нельзя увидеть.

По-твоему, это плохо.

Нет, совсем наоборот, говорит он. А почему ты, собственно, хочешь поступать на промышленную и прикладную графику, а не на живопись и рисунок?

У меня нет достаточного опыта.

Откуда ты знаешь?

Она пожимает плечами.

По-моему, портрет и правда хорош, говорит он.

Ну да.

Нет, серьезно.

Она улыбается, кладет лист на пол и встает. Теперь у нее освободились руки, и она может дотронуться до лица, которое только что зарисовала.

Она сомневается в себе, думает он, но одновременно это означает, что она не в силах полностью раскрыть свои способности. Может быть, ему удастся пробудить ее честолюбие.

Хочешь посмотреть, что Пикассо подарил мне на день рождения, спрашивает он.

В тот самый день, когда ты родился?

Да, он выполнил три эскиза именно в тот день, когда в провинциальном немецком городишке я сделал первый вдох и закричал.

И вот они сидят рядом, склонившись над раненым Минотавром, а вместе с ними с трибун на арену, где погибло чудовище, глядят глаза нарисованных художником женщин.

Он умирает с улыбкой, говорит Катарина.

Странно, правда?

На рисунке виден нож, но не показан тот, кто убил Минотавра.

Об этом мир узнает только три дня спустя, говорит Ханс и переворачивает страницу.

На другом рисунке перед Катариной предстает юный Тезей, почти мальчик, вонзающий получеловеку-полузверю нож в бычий затылок.

Руку Пикассо здесь нарисовал по-другому, говорит она, перелистывая страницы назад.

Да, говорит Ханс, в мой день рождения Минотавр еще облокачивается на руку, а там, где Минотавр распростерт у ног Тезея, это уже рука трупа.

Тут он уже не борется, он уже готов умереть.

И женщины, заплатившие за право увидеть этот спектакль, тоже готовы насладиться таким зрелищем.

Только одна, вот здесь, хочет ему помочь, она протягивает ему руку.

Может быть, это Ариадна.

Та самая, давшая нить Тезею?

Она – единоутробная сестра Минотавра.

Ах вот как, понятно.

Ее мать своему супругу, отцу Ариадны, предпочла быка. К сожалению, второй ребенок оказался очень похож на него. Ариадна умолила отца сохранить жизнь маленькому чудовищу, однако спустя несколько лет открыла своему возлюбленному Тезею тайну, как найти и убить ее брата.

Малоприятная история.

Да уж, времена меняются.

Какое-то время Катарина молчит, сравнивая рисунки столь сосредоточенно, что на лбу у нее, пока она разглядывает страницы, невольно залегают морщинки. Снова и снова перелистывает альбом. Жаль, думает Ханс, что я не смогу увидеть, какой она будет в старости.

Вообще-то, говорит она, на первых рисунках эта сцена изображена так, будто Минотавр заколол себя сам, а потом выронил нож. Смотри, говорит она, вот здесь он еще держит его в руке.

А зачем бы ему закалывать себя на арене?

Он хочет предстать интересным в глазах публики.

Но ничего не выходит, зрительницы скучают.

На последнем рисунке, говорит Катарина и показывает трех женщин вверху с краю, они даже на него не смотрят.

Выходит, он умирает напрасно.

Его гибель – лабиринт, в котором он заточен.

Так всегда и бывает, говорит Ханс, кто бы изначально ни был твоим противником, умирать ты все равно будешь в одиночестве.

Тут звонит телефон, Ханс идет в коридор, до Катарины долетает его голос, но что он говорит, она не понимает. Десять минут она тихо листает альбом Пикассо, пока он не возвращается и не произносит: Это была Ингрид.

Жаль, говорит Катарина, что я больше не могу спросить у своего дедушки, не сражался ли он с фашистами в Гернике.

Перед Второй мировой на стороне Франко там воевал легион «Кондор», отвечает Ханс, указывая кивком на огромную репродукцию, занимающую целый разворот альбома, который лежит у Катарины на коленях.

Кричащие женщины с неестественно длинными шеями лежат у нее на коленях. Умирающий воин лежит у нее на коленях. Зашедшаяся в приступе отчаянного ржания лошадь, которая вот-вот упадет наземь, лежит у нее на коленях. Множество умирающих, целое бомбоубежище, лежит у нее на коленях.

Катарина осторожно закрывает книгу и отдает Хансу.

Всякий разумный человек тогда придерживался левых убеждений, говорит Ханс и идет к себе в комнату снова поставить Пикассо на полку.

Катарине опять вспоминается берет, который ее дедушка всегда носил осенью и зимой. Как и другие участники войны в Испании, которые из года в год во время первомайской демонстрации

Спустя пять минут Ханс лежит рядом на диване, запустив руку ей в трусики. Он не позволяет ей никаких ласк, только он будет к ней прикасаться, и потому она сначала замирает, а потом уже не в силах сдерживаться. Только после этого он раздевает ее донага, она расслабленно закидывает голову на подлокотник дивана, и снова манит его к себе. Но он не заключает ее в объятия, он раздвигает ей ноги и лишь глядит на нее.

Знаешь, я еще никогда так не делал.

Как «так»?

Не смотрел вот так на лоно женщины.

Правда?

Правда.

Говоря с ней отстраненно, сохраняя ясное сознание, он открывает ей что-то более сокровенное, чем все, что когда-либо делил с другими женщинами, которых сжимал в объятиях.

Во время завтрака Ханс говорит: Ингрид и Людвиг приезжают сегодня тринадцатичасовым поездом.

Допивая до капли чай и намазывая медом вторую половинку булочки, Катарина следит за тем, как Ханс встает, моет и ставит в шкаф тот из вчерашних винных бокалов, на котором еще виден след ее помады, как он моет и убирает ее вчерашнюю тарелку, а потом, когда она доедает завтрак, ее освободившуюся тарелку и столовый прибор, она идет за ним в гостиную и смотрит, как он относит на свой письменный стол и прячет в выдвижном ящике карандаши, которые давал ей для рисования, как он возвращает на полку листы писчей бумаги, которые она не использовала. Ее рисунок он поднимает с пола, кладет в папку и говорит: Мне кажется, лучше тебе это взять с собой. Стул, сидя на котором он позировал ей у окна, он ставит обратно к обеденному столу, вешает на его спинку вязаную кофточку своей жены именно так, как она висела там вчера. Потом он выходит из комнаты, и до нее доносится его возглас: ты забыла зубную щетку. Из длинного коридора он выходит ей навстречу с полотенцем в руках, которое подстилал вчера ночью, когда они занимались любовью. Забирая у него зубную щетку, она замечает, как он бросает вчерашнее испачканное полотенце в корзину с грязным бельем.

Потом они сидят за столиком высоко над крышами города, смотри, говорит Ханс, косясь на грустного официанта, у бедняги такой вид, будто его завербовала Штази. По крайней мере, здесь хотя бы дождь не моросит, вставляет Катарина. Пожилая пара за соседним столиком требует раздельный счет, и, видя это, она презрительно фыркает. После этого весь внешний мир снова становится неважным. Настоящее блаженство, говорит Ханс, и добавляет, что почти никогда ему не удавалось разделить с другим человеком этот уход из окружающего мира в себя, в свою внутреннюю, сокровенную суть. Так сказать, совершить внутреннюю эмиграцию. И с этими словами осушает стаканчик корна. А теперь еще по кофе, а ей, если она захочет, еще персиковый пломбир «мельба». Она не возражает.

I/8

В понедельник она находит в почтовом ящике разрешение на поездку в Кёльн, отъезд назначен на четверг. Она сразу же звонит бабушке, ой, надо же! Катринхен и вправду будет у меня в Кёльне, говорит она и добавляет: я уже отложила сто двадцать пять марок, тебе на покупки, испеку миндальный медовик, но все, умолкаю, а то я так уже сколько ваших денег-то извела на разговор с заграницей, отбой, отбой!

До сих пор жизнь Катарины проходила с видом на полосу отчуждения у Стены, на птиц, которые свободно пересекают границу между двумя странами в обоих направлениях. Проходя по решетке вентиляционной шахты, она слышала грохот западноберлинского метро, доносившийся у нее из-под ног, а иногда даже ощущала тягу, поднимавшуюся из шахты и растворявшуюся затем в социалистическом воздухе. Сколько продлится перемена на школьном дворе, она первые восемь классов узнавала по часам на здании западноберлинской газеты «Моргенпост», большим и светящимся, хорошо различимым над Cтеной, а когда ей случалось забыть ключ от квартиры, время до возвращения мамы коротала, подсчитывая из окна подъезда на верхней лестничной площадке двухэтажные автобусы, останавливавшиеся за Cтеной у небоскреба медиамагната Акселя Шпрингера, цитадели классового врага. Неужели весь Запад пахнет так же, как посылки, приходившие от бабушки и тети: стиральным порошком, мармеладными мишками, кофе? Совсем недавно она на прогулке слышала, как стучат молотками рабочие на стройке за Стеной, казалось, западный мир рядом, только руку протянуть. А теперь она впервые увидит его собственными глазами.

Когда она звонит Хансу, он говорит, что у него гости и разговаривать он не может.

На следующее утро герр Штерц протягивает ей трубку: Сегодня вечером я зайду за тобой после работы, хорошо? Еще как, ведь у них остается всего два дня. Когда она выходит из издательства, Ханс сидит на ступеньках и курит. Покажешь мне, где ты выросла? И вот они идут по гладкому довоенному асфальту, на котором она в детстве всегда каталась на роликовых коньках, как здесь тихо, в центре Берлина, где заканчиваются все улицы, она показывает ему свою школу, торговый центр и детскую площадку, где она спряталась в деревянном вигваме, после того как отец объявил, что уезжает в Лейпциг, ей тогда было двенадцать.

На канале Купферграбен они перегибаются через перила и заглядывают в бурные воды между Центральным комитетом партии и зданием Государственного Совета, и тут Ханс спрашивает ее: А ты не ищешь отца? Чушь, отвечает она со смехом. А ты, вдруг тебе нужна дочь? Ни в коем случае. Если слишком долго всматриваться в такой водоворот, может закружиться голова, говорит Ханс. В этом-то вся и прелесть. Ну да, откликается Ханс, а я не умею плавать. Почему? Мне в воде всегда было слишком холодно. Катарина качает головой, ей не верится, неужели поэтому? – спрашивает она. Нет, на самом деле нет.

Он никогда никому не рассказывал, что его тело почти полвека спустя все еще помнит, как однажды на Балтийском море мать окунула его в воду, надеясь, что он поплывет, едва перестанет чувствовать дно под ногами.

И сколько тебе тогда было? – спрашивает Катарина.

Лет шесть-семь.

Когда он стал цепляться за мать, а она – отрывать его от себя, на крик внука с пляжа прибежала его спасать бабушка.

Тебе повезло, что она оказалась рядом.

Не будь ее, моя мать наверняка проявила бы настой-

чивость.

Она потом не раскаивалась?

Она сказала, что моя истерика просто смешна, особенно для мальчика. Да так и

Ты сам в это веришь?

Она часто рассказывала эту историю. Для собственного удовольствия. При посторонних.

Каждые семь лет клетки его мозга обновлялись, как и прочие клетки организма, и только замечание матери до сих пор они так и не отторгли, словно приклеенное клейстером его стыда.

Но нельзя же для собственного удовольствия делать такие вещи.

Это как посмотреть.

Странная у тебя мама.

По-своему она была права. Сейчас умел бы плавать.

Катарина негодующе качает головой, возмущаясь глупостью взрослого, который так и не изжил в себе мальчика.

На волнах водопада кружатся деревянная доска и кусок пенопласта.

Неодушевленные предметы холодная вода не пугает, думает Ханс. Идем, сходим в кафе «Аркада».

По дороге Ханс увлекает Катарину под арку каких-то ворот и надолго сжимает в объятиях. Вот только сегодня и завтра она с ним, потом она уедет. Потом то, что сегодня еще называется «сейчас», пройдет. Ожидание на ступеньках издательского здания, асфальт, по которому можно кататься на роликовых коньках, детская площадка, разговор над беспокойной водой, а теперь и объятия: шаг за шагом, квартал за кварталом прошел он вместе с ней по ее детству. Шаг за шагом, квартал за кварталом, создавал он их общие воспоминания. Неприкосновенный запас воспоминаний на неделю, которую ему предстоит провести в одиночестве.

Когда его еще не восстановили, говорит Катарина, показывая на Немецкий собор в лесах, меня там впервые в жизни поцеловал мальчик.

И как его звали?

Йенс.

И кем он стал?

Столяром.

А…

Интересно ли ему это? Вообще-то нет. Французский собор справа уже отреставрировали, на углу за ним только недавно открывшееся кафе, где наименее вероятно встретить кого-нибудь из тех его приятелей, с кем он последние тридцать лет сидел в подобных местах. Фасад сложен из одинаковых бетонных блоков, выкрашенных в зеленый: хотели сделать что-то с потугами на югендштиль, говорит Катарина, но не смогли. Правда, не смогли, откликается Ханс, но внутри очень красиво.

По ступенькам они поднимаются на галерею верхнего яруса, круглые столики там из мрамора, когда они усаживаются, официант вытирает пятна, оставленные предыдущими посетителями. Ханс достает сигареты марки «Дуэт», закуривает, Катарина опирается запястьями на холодный камень и смотрит, как он курит, два кофе и два бокала шампанского.

Счастье, которым мы успели запастись, у нас уже никто не отнимет, говорит Ханс, и Катарина откликается: И правда, никто. Даже если бы я прямо сейчас умер, говорит он, все это осталось бы с тобой навсегда. Но ты же не умираешь. Нет, говорит он, затягиваясь сигаретой, я жив. А он вообще знает, какой он красивый, когда вот так курит? Но стоит мне подумать о будущем, говорит он, как я впадаю в меланхолию. Значит, не думай о будущем, говорит она, предавайся воспоминаниям. Предавайся воспоминаниям, говорит эта девочка именно ему, он едва удерживается, чтобы не рассмеяться. Так и делаю, так и делаю, говорит он и кивает. И, отпив глоток шампанского, добавляет: только если бы у всего этого было двойное дно, мы бы и вправду были обречены. На это она ничего не отвечает, просто берет его за руку. И тут он забывает, что вокруг люди, которые, возможно, знают его или его жену, и не противится, и довольно долго они сидят вот так, в тишине, не говоря ни слова, наслаждаясь тем, что они вместе, в кафе «Аркада».

Через два часа они идут домой из кино. Фильм был так себе, но он любит ходить в кино, она тоже, а вот и сорок шестой трамвай подходит, он опускает в прорезь автомата для продажи билетов четыре монетки по десять пфеннигов, она поднимает ручку и отрывает от рулона часть ленты, примерно соответствующую билетам на двоих, кстати, а она видела фильм такого-то и такого-то, да, один видела, а другой, к сожалению, еще нет; трамвай, рывком, двигается с места, он чуть не падает, а почему ты не держишься? – неизвестно кто хватался за эти поручни, больше всего ей нравятся фильмы вот этого, да, он согласен, пойдем, вон там два места, слава богу, они уже сидят, когда трамвай поворачивает, скрежеща тормозами, вот там на углу Катарина раньше покупала солому для своей морской свинки, его звали Мориц, кого? – ну, морскую свинку, а вот трамвай уже проезжает мимо экспресс-ателье, где поднимают спустившиеся петли, она туда свои колготки в починку сто раз возила, если бы я тогда знала, что ты живешь поблизости, да, тогда бы ты наверняка стала показывать мне свои стрелки, а как же иначе, говорит она, но вот они уже приехали, трамвай останавливается, и они выходят на тихую ночную улицу. Они уже почти дошли до дома Ханса, и тут на другой стороне улицы раздается какой-то шум, распахивается дверь, и наружу вырывается женщина в белом утреннем халате, босиком перебегает через улицу, не говоря ни слова, пролетает мимо них и исчезает за углом. Как странно, произносит Ханс, смотря ей вслед. Эта дверь, говорит Катарина, открывается один раз в сто лет.

Год его рождения в сумме с годом ее рождения дает как раз сто.

Потом, наверху, когда Ханс уходит на кухню за бокалами и вином, она замечает на синем ковре два белокурых волоса, оставшиеся от ее последнего визита, их Ханс, уничтожая в воскресенье следы ее визита, наверное, не заметил. Сейчас его жена с сыном уже на Балтийском море. Однако Катарина нагибается, подбирает волосы и бросает их, медленно опускающиеся в воздухе, в корзину для бумаг. Я что, единственная, кто здесь убирает? – слышит она голос мамы. Нет, мама, отвечает она, но мама уже захлопнула за собой дверь, и до Катарины доносится ее плач. Мама плачет, мама подолгу спит, когда приходит домой с работы, и по выходным тоже. Конечно, Катарина может достать из кухонного шкафа тарелку так, чтобы посуда не звенела, так, чтобы вообще не издавать ни звука, даже бесшумно прокрасться к себе в комнату с тарелкой и пачкой печенья. Только у себя в комнате она надрывает упаковку, и тут пищит Мориц, морская свинка, так как думает, что это ему принесли что-то вкусненькое. Отец был в Лейпциге, Мориц у себя в клетке, а Ральф появился на сцене только два года спустя. Эти два года мама чувствовала себя очень несчастной, и Катарина достигла немалых успехов в искусстве быть неслышимой, а лучше всего и невидимой. Возвращается Ханс, ставит бокалы на стол и разливает вино. Почти весь песок уже просочился в нижнюю колбу часов, думает он. Осталось еще всего несколько песчинок. Завтра утром она пойдет за визой,

Встретимся завтра вечером еще раз на Алексе?

Ты хочешь сказать, под мостом?

Да.

Еще раз пройдем той же дорогой, что и три недели тому назад?

Да.

В то же самое время?

Да.

Давай, соглашается она.

На следующее утро она уже открывает входную дверь, как вдруг он останавливает ее: Подожди! И еще раз бросается к книжным полкам. Возвращается он с маленькой книжкой и, быстро перелистав, находит место, которое искал. Он кладет книгу на сундук в коридоре, одной рукой прижимает страницы, а другой осторожно вырывает нужную. Она бросает взгляд на вырванную страницу, но он говорит: Прочитаешь позже. Но едва она доходит до первой лестничной площадки, и он машет ей еще раз, а потом закрывает дверь, как ждать ей надоедает. Медленно спускаясь дальше по ступенькам, она держит лист в руках и читает.«Давно ли вместе так летят они?/ Недавно. А расстанутся ли? Скоро./ Вот так любовь для любящих – опора»[25]. Он уже вернулся в комнату и снова поставил книгу на полку? Страница будет вырвана из нее навсегда. Это пустое место, думает она, – первый след, который она оставила в его реальности.

Визу она получает в том же здании, где подавала заявление на поездку. Мимо этой виллы она часто проезжала на автобусе, когда ее отец еще жил на окраине Берлина. А вот там, на кладбище в Панкове III, покоится ее прабабушка. Но что в этом огромном старинном здании находится отделение полиции, она узнала всего два месяца назад. Оно высится в углу запущенного участка, от высоких деревьев вокруг него темно, у входа бдит на постаменте замшелая гипсовая красавица. Катарина ни разу не видела, чтобы кто-нибудь входил сюда или выходил отсюда. Но внутри потрескивают неоновые лампы в длинных коридорах, пахнет линолеумом, хлопают двери, как и в других учреждениях. Интересно, чтó за эти недели, с тех пор как Катарина подала заявление, они проверили и кто именно эти «они»? Ей дали разрешение, потому что ее дедушка сражался во время гражданской войны в Испании на стороне антифашистов? Или поскольку господин Штерц хотя и напускает на себя строгий вид, но кажется довольным, когда во время перерыва она пьет чай рядом с ним? Или потому, что всем известно, что она никогда не бросит маму? Или потому, что ее отец – профессор в Лейпциге? Или просто потому, что ее до сих пор считают ребенком? Полицейский за письменным столом листает ее маленькое синенькое удостоверение личности. Когда она фотографировалась на паспорт, то еще ходила в школу, и у нее были длинные волосы, расчесанные на прямой пробор. Полицейский перелистывает документ, в 1983 году она выезжала в Венгрию, потом в 1984-м и в 1985-м и, наконец, в этом году, две недели тому назад: государственный банк каждый раз ставил штамп, когда Катарина меняла марки на форинты. В конце концов полицейский подвигает ей по столу визу вместе с удостоверением личности. Маленький дополнительный листочек, по которому завтра утром, примерно в пять пятнадцать, ее пропустят через границу на обычно недостижимый Запад. Дверь, которая открывается раз в сто лет, думает она, и вспоминает давешнее явление призрака. Когда она выходит, на улице по-прежнему лето.

Она опускает десять пфеннигов в «кассу, основанную на доверии» и снимает с крючка одну из помятых леек, на которой красной краской выведено «Панков III», только потом осознает, что никогда не найдет без мамы на огромном кладбище могилу прабабушки, и вешает лейку обратно на крючок.

Без пяти шесть Катарина и Ханс, как и три недели тому назад, еще раз встречаются под мостом на Алексе. Сейчас не идет дождь, и каблук у Катарины не застревает между булыжниками, однако так же, как тогда, они идут по туннелю в Венгерский культурный центр, и он, как и тогда, только что закрылся, Катарина, обгоняя Ханса, подходит к двери, он, как тогда, отстает на два шага, она оборачивается к нему, шаг за шагом они тщательно и точно воссоздают хореографию своей совместной истории, словно хотят навеки выучить ее наизусть. В кафе им снова везет, столик, за которым они сидели в тот раз, оказывается свободен. Тогда, говорит Ханс, вон там, в глубине зала, сидели твои подружки, и ты им кивнула. А ты заказал водку, потому что корна не было. А я радовался, что нас скрывает перегородка и потому нас не сразу увидят вместе. А я пила кофе без сахара, потому что боялась, что иначе покажусь тебе совсем маленькой девочкой. А я смотрел на твои руки.

Так они повторяют друг другу и самим себе все, что испытали три недели тому назад, при первой встрече. Кое-что помнят оба, кое-что или он, или она забыли, кое-что он или она тогда не заметили, кое-что он или она тогда только подумали, но вслух не произнесли, и потому то, что было настоящим каких-нибудь три недели тому назад, этим вечером растет, пускает корни в глубину, меняется, но вместе с тем сохраняет свой облик, свои очертания, по которым они его и узнают.

Только одного Ханс в этот вечер ей не рассказывает, а именно как он, пока Катарина была в Будапеште, заглянул в окно кафе и увидел, что столик, за которым они снова сейчас сидят, пуст.

I/9

Заходил Филипп за своим свитером, говорит мама, когда Катарина возвращается домой, чтобы собраться в дорогу. Филипп? Только теперь Катарине вспоминается рассеянный друг, которого она ждала в пятницу, три недели тому назад, прежде чем вышла из дому и встретила Ханса. Весной она время от времени с ним виделась, ходила к нему в его комнату в новостройке, они спали друг с другом под Боба Дилана. Ты отдала ему свитер? Ну, конечно. Хорошо. По этому Филиппу она не тосковала ни секунды. Он по ней, вероятно, тоже не особо, иначе не пришел бы только сегодня. А еще ты должна позвонить отцу. Позвоню. А еще собиралась зайти Сибилла, передать тебе деньги, чтобы ты ей что-то там привезла из Кёльна. Само собой. Папа, я влюбилась. И в кого же? Он старше на десять лет. Тоже неплохо. Нет, ты не понял, на десять лет старше тебя. Ах вот как, произносит отец, и на мгновение на том конце провода воцаряется тишина. Что ж, поговорим об этом спокойно, без спешки, когда вернешься из Кёльна, ладно? Она точно знает, как

Когда он сегодня, снова инсценировав первую прогулку, заключил в рамку эти три недели, что-то изменилось. Бо-о-ом! Вас приветствует Первый канал Немецкого телевидения, в эфире Новости. Ханс сидит у себя на кожаном диване и смотрит, как сменяются на экране картинки из западной жизни, особо их не воспринимая.

Переход количества в качество, вот как описывал один из основных принципов диалектики Гегель, а вслед за ним Энгельс, а вслед за ним Ленин.

Все было новым в эти три недели, что он провел с Катариной, новым для него, новым для нее, новым для них обоих: он впервые привел ее к себе в квартиру, впервые слушал с ней свою любимую музыку, впервые ходил с ней в ресторан, впервые увидел ее обнаженной, впервые переспал с ней, впервые уложил подругу в супружескую постель, впервые она вошла в его рабочий кабинет, впервые слушала с ним вместе Буша и Эйслера, впервые она готовила для него, впервые он без отвращения созерцал женское лоно, впервые назвал Катарину своей возлюбленной, впервые признался, почему не умеет плавать, впервые побывал вместе с ней в кино, впервые сводил ее во все те места, где он вот уже тридцать лет проводит вечера: в «Тутти», в «Оффенбахштубен», в «Ганимед», в «Шинкельштубе» во Дворце Республики, в ресторан отеля «Штадт-Берлин», а под конец и в кафе «Аркада». После рождения Людвига тоже было время, когда все казалось в первый раз, когда ребенок, только что появившийся на свет, жил от премьеры до премьеры: сделал первый вдох, издал первый крик, впервые ощутил вкус материнского молока, впервые улыбнулся кому-то, впервые потянулся к игрушке, впервые сам поднял головку, впервые перевернулся на животик, наконец впервые сам встал на ножки и, год спустя, произнес первое слово. Для Ингрид все это было нескончаемым чудом: откуда берется такой ребенок, где он пребывает до того, как появится на свет, часто спрашивала она, разглядывая спящего сына, который лежал между ними, а Ханс тем временем жадно искал в чертах ребенка доказательства того, что перед ним, заново воплощенное, его собственное лицо. Ему по-прежнему кажется, что между ним и его сыном мало сходства, но, может быть, он ошибается.

Почему ты уже испытал так много до того, как меня занесло в твою жизнь, спросила его Катарина, когда они сегодня вечером во второй раз сидели в «Тутти». Занесло, как свежевыпавший снег, отвечал он, чем ее рассмешил.

Диктор-ведущий новостей как раз собирает страницы, с которых зачитывал последние известия, и выравнивает стопку листов, чтобы во всем, что сегодня произошло, вновь воцарился порядок. Ханс выключает телевизор, встает и подходит к книжному шкафу, чтобы поискать один текст Фридриха Энгельса, по поводу которого недавно получил профессиональную консультацию у Ингрид, потому что в химии ничего не смыслит.«О том, какую качественную разницу может вызвать количественное добавление C3H6, говорит наш опыт, когда мы употребляем этиловый спирт C2H6O в той или иной неядовитой форме без примеси других спиртов, а иной раз и тот же самый этиловый спирт, но уже с небольшим добавлением амилового спирта C5H12O, составляющего основную часть печально известного сивушного масла. На следующее утро мы себе в ущерб наверняка заметим это, испытав головную боль, так что, пожалуй, можно сказать, что опьянение и наступившее затем похмелье есть также пример перехода в качество количества, с одной стороны, этилового спирта, с другой стороны, этой примеси C3H6». Да, с тех пор как Ханс во второй раз побывал с Катариной в том кафе, где все и началось, что-то изменилось. С возвращением к началу это начало превратилось в нечто замкнутое, завершенное. И внезапно ощущается теперь как основа чего-то нового. Или он ошибается? Свежевыпавший снег. Сейчас случится что-то новое, или не случится ничего. Если бы только он мог поверить Гегелю, что и в самом деле нет никакой разницы между вещью существующей и несуществующей. Завтра утром он встанет в четыре утра, чтобы проводить Катарину на поезд. Этого он тоже никогда прежде не делал для женщины.

Полицейский, охраняющий датское посольство, стоит в утреннем тумане возле своей будки и смотрит на Ханса. Ханс стоит перед домом Катарины и смотрит на свет в ее окне, он какое-то время горит, а потом выключается. Случайно ли Катарина живет именно там, где пересекаются дороги, которыми он так часто ходил в юности? Вот она прощается с мамой и Ральфом, вот спускается по лестнице, а вот и вправду открывается тяжелая деревянная дверь. На пороге появляется Катарина с чемоданом в руке. Ханс целует ее на глазах единственного свидетеля, полицейского, и берет у нее чемодан. По маленькому мостику через Шпрее совсем недалеко до выхода из этой страны, который одновременно послужит для Катарины входом в новый мир. А в Кёльне попробуй салат «нисуаз», ешь и вспоминай меня. Салат «нисуаз»? С кусочками тунца и яйцом. Салат «нисуаз» с кусочками тунца и яйцом, повторяет Катарина. На прощание Ханс обнимает ее как-то неловко, ее сережка падает на гранитный пол. Мы ведь все правильно сделали? – спрашивает он, когда она вновь вдевает сережку в ушко, и она отвечает: Да. Но потом ей пора идти, времени уже и правда не остается, задерживаться дольше нельзя. Что ж, пока. Пройдя несколько шагов, Ханс все-таки еще раз оборачивается,

Уже в такси Ханс обдумывает письмо, которое Катарина получит до востребования, когда вернется. Только через тридцать пять минут тронется поезд, который унесет ее от него, но первые слова, которые приходят ему в голову, – «Добро пожаловать».

I/10

Избраны лишь немногие, и эти немногие стары. Она одна молодая, но никто не удивлен тем, что и она стоит в этой очереди. А она до сих пор похожа на свою паспортную фотографию? Ей кажется, что нет, но пограничник возвращает ей удостоверение и машет рукой, идите, мол. По туннелю она проходит на платформу и вдруг оказывается по другую сторону стальной стены. Как выглядит эта стена с восточной стороны, она прекрасно знает. Да и как можно не рассмотреть хорошенько эту стену, когда стоишь на восточной платформе и ждешь поездов на Штраусберг, Эркнер, Аренсфельде. Но теперь то, что обычно было внутри, внезапно оказывается снаружи, а то, что было привычным и обыденным, отсечено и скрыто от глаз. Теперь все внезапно повернулось другим боком, все стало иначе, теперь она перенеслась куда-то по ту сторону привычной картинки, которая прежде служила поверхностью недоступного далекого мира. За белую линию, проведенную в полуметре от края платформы, до полной остановки поезда заходить воспрещается, объявляет голос в громкоговорителе. Катарина и остальные будущие ее попутчики выполняют указание, они не заходят за белую линию и даже предпочитают держаться в центре платформы. В торце крытой станции стеклянный экран отделяет верхнюю часть здания от того воздуха, что в принципе еще остается восточным, но, поскольку может выехать с этой платформы на Запад, одновременно приобретает также свойства воздуха западного, а за стеклянным экраном, снаружи, установлена металлическая площадка, и на ней патрулируют границу солдаты с автоматами за спиной, так что можно различить их силуэты. А за стальной стеной, которая проходит параллельно железнодорожным рельсам и с этой стороны тоже представляет собой стальную стену, вероятно, и сегодня, как обычно, поезда хорошо знакомой Катарине городской железной дороги следуют в Штраусберг, в Эркнер, в Аренсфельде. Или нет? Или Восток, который до сих пор был для нее настоящим, в тот миг, когда исчезает у нее из виду, может быть, и вовсе перестает существовать? Неужели она, Катарина, чуть-чуть зайдя на вокзале Фридрихштрассе на другую сторону, уже отринула свое настоящее, навсегда отбросив его в прошлое? Или этой серый вокзал – место, наделенное властью объединять под своей крышей два разных настоящих, два разных времени, две разные реальности, для каждой из которых другая – потусторонний мир? Но где тогда находится она, когда стоит точно на границе? Может быть, ничейная земля называется так потому, что всякий, кто сюда случайно забредает, забывает, кто он?

Как раз когда поезд въезжает в здание вокзала и останавливается, а голос в громкоговорителе объявляет, что теперь за белую линию заходить можно и все готовятся пересечь ее и сесть в вагоны, Катарина внезапно обнаруживает в толпе знакомое лицо: это же Йенс, ее одноклассник, первый поцелуй в ее жизни. Йенс, кричит она и бросается к нему, что ты здесь делаешь? Ведь ей кажется почти чудом, что единственный молодой человек кроме нее, который стоит на этой платформе, – один из ее бывших одноклассников, но Йенс смотрит непонимающе, он, по-видимому, ее не помнит, наконец подает ей руку, но по-прежнему молча. Я еду на юбилей, моей бабушке исполняется семьдесят, говорит она и добавляет: А ты что здесь делаешь? Ты совсем не изменился! Но Йенс все-таки изменился, ведь он молчит и не радуется встрече. А вдруг она обозналась, думает она и невольно бросает взгляд на его руки, но все правильно, у него нет мизинца, его Йенс еще в первый год учебы на столяра отрезал циркульной пилой. Йенс – это Йенс, но одновременно здесь, по ту сторону стальной стены, он и не Йенс. Ну, хорошо, говорит она, кажется, пора садиться. Да, говорит Йенс, кивает ей и уходит от нее в другой конец поезда. Если Йенс теперь какой-то другой, не тот, что был раньше, то, наверное, в той реальности, которая ее до сих пор окружала, происходят невидимые слияния одного мира с другим, думает она, ставя наконец ногу на ступеньку.

И вот поезд трогается, медленно проплывает мимо задворок домов, фасады которых ей хорошо известны: отеля «Альбрехтсхоф», артистического клуба «Чайка», – далеко позади она даже замечает на миг в створе улицы дом, где живет, и окна собственной комнаты, где ее больше нет, наконец, снова вблизи, возникают старые стены клиники «Шарите», потом поезд поворачивает, и перед ней появляются сплошь дома, которых она никогда раньше не видела. А как выглядят дома на Западе? Балконы некоторых новостроек выкрашены в голубой, желтый или даже оранжевый цвет, но герань – совершенно такая же, как у ее мамы на кухонном подоконнике. И все же. Что же именно придает обыкновенной толстухе, развешивающей белье на балконе, особую ауру? А поезд тем временем снова останавливается. Вокзал Зоологический сад. Со своего места у окна она видит людей с чемоданами, старых и молодых путешественников, ищущих нужный вагон, видит киоск, где продается кока-кола, и наконец замечает, прямо перед окном своего купе, совсем вблизи, женщину с ребенком на руках, которая прощается с подругой или с сестрой. А Катарина, никем не узнанная, сидит у себя в купе, посреди западной реальности, женщина с ребенком на руках ничего не знает о том, что на нее устремлены глаза девушки, не являющейся частью этой западной реальности, и не подозревает о том странном состоянии, в котором пребывает Катарина, случайная пассажирка этого поезда, идущего в Кёльн. Катарина внимательно следит за этой сценой, словно только впиваясь взглядом, может различить нечто незримое, придающее этой матери из Западного Берлина ореол святости. Вот жительница Западного Берлина берет ручку своего малыша и машет своей подруге или сестре, садящейся в вагон, что-то говоря при этом. Катарина видит, как шевелятся губы западноберлинской Мадонны. Помаши тете ручкой, наверное, говорит она. И даже не догадывается о прикованном к ней взгляде молодой женщины с

Название острова в Красном море? – вспомнилась ей школьная шутка. Ответ: Западный Берлин. Город этот невелик, и, как только они отъезжают от Стены, поезд еще два часа снова следует по территории ГДР, само собой, без остановки. Разве немцы в пломбированном железнодорожном вагоне, вроде того закрытого поезда, в котором едет сейчас Катарина, не отправили Ленина из швейцарского изгнания в Россию, чтобы он разжег во враждебной стране революцию, которая с Божьей помощью принесла бы победу Германии и Австро-Венгрии в союзе с Болгарией и Турцией?«Из искры возгорелось пламя»– гласил один из заголовков стенгазеты, который Катарина, в бытность свою пионеркой, вырезала из красной бархатной бумаги. Следующие два часа она теперь глядит из окна на ту часть страны, которую хорошо знает, но которая сегодня, из окна этого поезда, кажется ей чужой.«Социализм = мир»,читает она лозунг, растянутый в какой-то деревне поперек улицы над головами прохожих. «Трабанты» стоят у шлагбаумов, старые крестьянки в рабочих халатах без рукавов пропалывают в утренней прохладе свои овощные грядки, на полях полным ходом идет жатва. А потом поезд еще раз останавливается, они проходят последний контроль и пересекают Эльбу.

По ту сторону границы все более ухоженное. Поля аккуратно отделены друг от друга и засеяны до последнего клочка. А еще они меньше. Дома свежепокрашенные или выстроенные из красных кирпичей. В сущности, все, что она здесь видит, уже знакомо ей по рекламе или детективам, которые дома каждый вечер показывают по телевизору. Белье, висящее кое-где на веревках, выстирано «Ариэлем», машины называются «мерседес», «пежо», «фольксваген» или «опель», а краска, которой выкрашены дома, куплена в строительном супермаркете, но и здесь есть старые крестьянки, в рабочих халатах без рукавов выпалывающие сорняки. В конце концов Катарина привыкает к пролетающим за окном видам западного мира и достает дневник. Первую запись она начинает словами: «Я и не знала, что могу так любить».

Ужасная дыра, произносит в памяти Катарины голос Ханса, когда она поднимает глаза на Кёльнский собор, стоящий прямо у вокзала.«Но вот он! В ярком сиянье луны/ Неимоверной махиной,/ Так дьявольски черен, торчит в небеса/ Собор над водной равниной»[26]. Дьявольски черным предстает колосс и в лучах солнца тоже. И вот на нее уже прыгает Зента, огромная собака ее кёльнских родственников, виляет хвостом, бросается ей на грудь, хватит, Зента, слышит она их возгласы, еще до того, как к ней по платформе подходит стайка, состоящая из дяди, тети, бабушки и кузины. Нет, надо же, Катринхен в Кёльне! – говорит бабушка, Катарину обнимают и целуют, сегодня мы специально закрыли магазин пораньше, чтобы тебя встретить! Зента снует то туда, то сюда между ног собравшихся, громко повизгивает от радости, Зента знает ее. Вот только на последнюю Пасху кёльнское семейство навещало их в Берлине, раз-другой в год оно приезжает на несколько дней, отпуск подольше оно себе позволить не может, это слишком дорого, ну, сама посуди, Эрика, двадцать марок в день на человека, ясно же, жалко такие деньги платить. Только Катрин, ее кузина, как несовершеннолетняя при въезде в ГДР была освобождена от принудительного обмена денег и частенько проводила целые недели каникул на востоке с Катариной, каталась вместе с ней на роликовых коньках в тупике Лейпцигерштрассе, пряталась вместе с ней в вигваме на социалистической детской площадке, чтобы выкурить первые в жизни сигареты, ездила вместе с ней на дачу Ральфа на окраине Берлина, и в палаточном кинотеатре, устраивавшемся там каждое лето, позволила поцеловать себя деревенскому мальчишке, который ей нравился.«Мы шли и шли, наконец глазам/ Открылись гигантские формы:/ Зияла раскрытая настежь дверь —/ И так проникли в собор мы»[27]. Ты что, девочка моя, ты хочешь посмотреть собор, прямо сейчас, с чемоданом в руке? Об этом и речи быть не может! На протяжении многих лет Катрин и Катарина переписывались между этими визитами, так же регулярно, как их матери, родные сестры. Дома уже стол накрыт, будем пить кофе! Бабушка тоже с давних пор пишет письма: пока еще жила в Восточном Берлине, – дочери Анни, отделенной от нее Стеной, а теперь, на пенсии, когда переселилась к Анни и ее мужу на Запад, – матери Катарины Эрике на Восток.«Мне пришлось на два часа отвлечься от написания письма, чтобы как следует полить цветы, ведь у нас тут уже четыре дня стоит чудесная погода без дождя, прямо хоть купайся». Вот уже двадцать пять лет обмениваются письмами два, а потом и три поколения, словно такая переписка – нескончаемый разговор. В него Катрин и Катарина включились с детства и делятся подробностями тщательно описываемого быта, как делили одежду, когда то одна, то другая опережала в росте кузину.«Кстати, у нас сегодня фрикадельки с картофелем. Мама сердится из-за того, что одна фрикаделька не влезает на сковородку».

Начался этот заочный разговор вскоре после возведения Стены. Случилось так, что тетя Анни вечером 12 августа 1961 года поехала к своему жениху Манфреду в Западный Берлин и там переночевала. Не принимая решения самостоятельно, на следующее утро она навсегда перебралась на Запад. В сентябре они смогли пожениться, однако родина навеки осталась за Стеной, родина имела вкус голубцов, кёнигсбергских тефтелек и торта с масляным кремом, отныне мамины рецепты приходили по почте:«Добавить мелко нарубленную петрушку, не доводить до кипения, снять кастрюлю с огня, а не то петрушка станет серая. Это все. Приятного аппетита!»

Идем, нам на эскалатор.

Катрин и Катарина никогда не задумывались о том, почему они, хотя и живут так далеко друг от друга, крепко сдружились, подобно тому, как их мамы, Анни и Эрика, зачатые во время отпусков с фронта, никогда не спрашивали, что делал на войне их отец. То, что забыло одно поколение, следующее воспринимало как табу, и то, чего не хватало старшим, осуществляли, сами не зная почему, молодые с пятнадцатилетним опозданием. Они сами распоряжаются собственной жизнью, думают Катрин и Катарина, и с двенадцати лет настаивают на том, чтобы самим вскрывать письма, которыми обмениваются друг с другом, не доверяя ни мамам, ни папам, они делятся первыми тайнами, они ни на секунду не задумываются о том, какой хаос на самом деле царит в их желаниях, склонностях и антипатиях, о том, что в них обитают живые и мертвые и водят их пером: перьевой ручкой

Ты уже решила, что хочешь посмотреть? За покупками непременно иди на Шильдергассе. В Римско-германский музей? Посмотреть мозаику Диониса? Но Катарина не отвечает, она вдруг застыла, вся маленькая стайка тоже замирает, в чем дело? – спрашивает тетя. У лестницы, ведущей вниз, в метро, сидит на полу небритый старик, в двух метрах от него девушка, немногим старше Катарины, но страшно исхудавшая, болезненного вида, рядом с ней двое плохо одетых молодых людей. Все они сидят на голом полу. Старик поставил перед собой табличку, на которой написал кривыми буквами:«Подайте на еду». Один из молодых людей задремал, другой вместе с девушкой ждет перед тарелкой, на которой лежит мелочь. Разумеется, Катарина знает, что на Западе существуют нищие, но одно дело знать, и совсем другое – видеть собственными глазами.«Истина всегда конкретна»,разве не Ленин это сказал? Ханс недавно напечатал для нее эту фразу красным цветом – и подарил ей этот лозунг на их двухнедельный юбилей. Это они от бедности, говорит бабушка. Да какое там, прерывает ее Манфред, просто лентяи, не хотят работать, добавляет он так громко, что те, о ком он говорит, не могут его не расслышать: шли бы работать, вместо того чтобы пить или принимать наркотики. Манфред говорит об этих нищих как о мертвых, как о неживых фигурах, чучелах. Неужели кто-то, у кого есть выбор, и вправду предпочтет сидеть на полу и нищенствовать, вместо того чтобы пойти работать? Катарина невольно достала кошелек, но там только социалистические, ничего не стоящие здесь деньги, нищим они ни к чему. Идем, не задерживайся, говорит тетя, тянет ее за рукав и сводит по ступенькам, пока нищие не исчезают из поля ее зрения. Внизу на платформе Катарина спрашивает: а что они делают зимой, в мороз? Все просто, отвечает Манфред, зимой они лежат на решетках отопления.

Хорошо, что вагон так грохочет и скрипит, и потому во время поездки молчание Катарины не очень заметно. Молчание ее так велико, что без труда заполняет собой те десять минут, пока шестнадцатый маршрут идет сначала под землей, а потом и по земле. Выходит, нищие для тети, дяди и кузины – привычное, само собой разумеющееся зрелище. Сделать понятное и само собой разумеющееся новым, необычным и загадочным – вот истинная цель искусства, недавно сказал Ханс. Неужели у этих людей действительно был выбор и они сознательно решили просить милостыню? Но тут тетя уже нажимает на кнопку открывания дверей, и говорит: Приехали.

Так как же выглядит свобода? Бабушкина квартира располагается в полуподвальном этаже. Хороший квартал, и жилье тут дорогое! – но я хотела быть поближе к Анни. Анни с мужем и дочкой тоже живут в дорогом квартале, но в новостройке, а это еще можно как-то потянуть. Бабушка смотрит из окна гостиной прямо на цветочную клумбу: Разве не красиво? Сквозь цветы она иногда различает ноги людей, которые могут позволить себе квартиры на верхних этажах. Я каждого узнаю по ботинкам! – говорит бабушка, громко смеется и ставит на плиту кофейник. Ну, расскажи, как вы там, просит тетя Анни. Рассказывая, как они там, Катринхен осматривается в комнате. Диван, кресла, книжный шкаф, асимметричный кофейный столик, на нем фикус, на стене картина с латающими сети рыбаками, диванные подушки с вмятиной посередине, нежно-голубой кофейный сервиз на столе – все это Катарина очень хорошо помнит, ведь еще пять лет тому назад бабушка жила в Восточном Берлине. Чтобы в этом удостовериться, Катарина хватает маленькую кругленькую латунную коробочку, с которой так любила играть в детстве, и снимает с нее крышечку, правильно: там, как и раньше, хранятся спички с цветными серными головками. Сейчас она приехала на Запад и одновременно вернулась назад, в собственное детство. Позднее она выходит в туалет и видит в ванной комнате тряпочки, как и раньше, в восточной квартире бабушки Эмми, развешанные повсюду, на батарее, под раковиной, на прищепках на шнуре, протянутом от полочки к стенке, а еще на веревке над ванной. Прямо за домом бабушки Эмми тогда проходила приграничная полоса, и бабушка иногда веселилась, вытряхивая тряпочки с кухонного балкона, так что пыль и крошки, оставшиеся от завтрака, летели вниз, прямо на нос стоящему на посту пограничнику. Раньше бабушка Эмми вытирала своими тряпочками Восток, а теперь вытирает ими Запад.

На завтрак они едят йогурт «Данон». Катрин заезжает за Катариной на мотоцикле. Нищие в пешеходной зоне вокруг Кёльнского собора уже не столь потрясают Катарину. Неужели так быстро привыкаешь к тому, что тебе повезло больше, чем другим? По пути к достопримечательности кузина идет впереди, она следом, и, сделав всего шаг, переносится из настоящего в собор, где времени не существует. В полумраке выделяются серые готические колонны, напоминающие замерзший лес.«В чудовищной бездне царила ночь,/ И холод и мгла, как в могиле,/ И, только сгущая бездонную тьму,/ Лампады робко светили»[28]. По свету Гейне узнал глубину мрака, он не дал ввести себя в заблуждение тому, что было освещено. Как будто предчувствовал, что грядет, думает Катарина. Родись он столетием позже, и в этой Германии его бы прикончили. И как еврея, и как мыслителя.

Когда они выходят из собора, кузина показывает ей башню, пострадавшую во время бомбардировок, тогда пролом спешно заложили кирпичами, чтобы она не обрушилась: заплатку называют «кёльнской соборной пломбой», как будто готическая башня – это зуб. Об этом Катарина должна рассказать Хансу, когда снова вернется в Берлин. Разве он сам не пережил войну еще ребенком? Кристиан ждет их в «Макдоналдсе». Знаешь, сначала папа был против, но теперь Кристиан – член нашей семьи, говорит Катрин, в подтверждение кладя голову жениху на плечо. Неужели в кафе самообслуживания может быть так чисто? С отделяющими столики друг от друга деревянными, выкрашенными в белый цвет решетками, почти как во дворце. Тем временем она узнает, что кузина изучает банковское дело, а Кристиан собирается стать инженером. На собеседовании при приеме на учебу она сказала, что ее идеал – Аденауэр. Аденауэр? Почему именно Аденауэр? Понятия не имею, но это очень помогло, – и мне это подсказал Кристиан. И снова кладет ему голову на плечо. Аденауэр продал восток за членство в НАТО, говорит Катарина. Да? Это ей недавно разъяснил Ханс. Слушай, извини, конечно, возражает ей кузина, но зачем ты связываешься с таким стариком, у подобных отношений нет будущего.

К ужину Катарина возвращается в полуподвальный этаж, ты не накроешь на стол? В условленное время, в шесть часов вечера, телефон на полке

Телефон вечером не позвонил ни разу.

Спит ли Ханс в отпуске со своей женой? Туда-сюда, пока все, что можно продать, тебе практически не навязывают. Хорошие вещи ты выбрала, говорит бабушка, которая отложила деньги на покупки для внучки от своей пенсии, и хвалит: платье, красивые туфли, пять футболок, два легких свитера, один шейный платок, один пиджак, одни шорты и одни штаны. И на все потратила меньше ста марок, подумать только. И это еще даже не включая салат «нисуаз». С невидимым Хансом напротив, за столиком с видом на Рейн.

А вдруг с ним что-то случилось? Ах, деточка, говорит бабушка, да там наверняка просто нет телефона. Катарина бросается к бабушкиному зеркалу, и это опять не зеркало в квартире Ханса.

Вообще-то день рождения у бабушки только завтра, сегодня лишь его канун, и длится он до половины второго ночи: с картофельным салатом, рублеными котлетами и тортом с масляным кремом. Коржи, пропитка, бесцветная глазурь для заливки – все это надо готовить точно по рецепту, тогда получится вкусно. С наилучшими пожеланиями! Жалко все-таки, что разрешение на выезд с Востока никогда не дают нескольким членам семьи одновременно и потому Эрика не может отпраздновать бабушкин день рождения вместе со всеми. Однако Катарина зачитывает мамино письмо: «Мысленно я с вами». Ну как, нравится тебе свобода? – спрашивает дядя Манфред. Собор красивый, отвечает Катарина. Здесь ты можешь открыто высказывать свое мнение, говорит дядя Манфред. Знаю, отвечает Катарина. И покупать все, что пожелаешь. Так она и сделала, так она и сделала, приговаривает бабушка Эмми. А завтра хочешь сходить в музей? – спрашивает тетя. Да. Только представь себе, продолжает тетя, кёльнцы хотели вырыть бомбоубежище и случайно наткнулись на остатки древнеримской мозаики, и прямо на том самом месте построили музей, ведь такая мозаика, в конце концов, не ковер, чтобы свернуть, а потом разложить где-нибудь заново. Кому еще кусочек?

В воздухе идет война, а внизу царит Дионис, бог наслаждения, набранный из крохотных цветных стеклышек. Вверху пылает Кёльн, Colonia Agrippinensis, а внизу обнаженный бог вечно преследует женщин, пирует и упивается вином, его свита музицирует, его окружают прекрасные звери, а крест с неуклюже загнутыми концами, который над землей по воле государства развевается на черно-бело-красном флаге, на дне городской истории по-прежнему всего-навсего вписан в узор, обрамляющий веселую оргию. Жаль, что она не может посмотреть все это вместе с Хансом.

Он и сегодня не позвонит, говорит Катарина вечером бабушке Эмми, пока та нарезает кружочками редиску. Но, деточка моя, он ведь женат. Эмми расставляет на столе масленку, тарелку с ливерной колбасой, банку с маринованными огурцами, хлебную корзиночку, соль и перец. Знаю, говорит Катарина.

Я как-то, говорит бабушка Эмми и направляется к холодильнику, я как-то искала документы, ну, собирала, чтобы пенсию оформить, и в какой-то папке у Карла нашла две фотографии.

Заглядывать в такой холодильник – как смотреть кино, сказал недавно Ханс. В одной руке Эмми сейчас держит блюдо с салатом, оставшимся от вчерашнего праздника, а другой захлопывает дверцу.

На одном снимке он с какой-то женщиной. На другом та же женщина с маленьким ребенком на руках. А на обратной стороне надписи его почерком: на одном «Ставангер», а на другом – «Герти с Петерле».

А что такое Ставангер?

Город в Норвегии, там его часть размещалась во время войны.

Снимай фольгу, и прямо ложкой.

Я двадцать лет прожила с Карлом, двух дочерей ему родила, говорит она, и все-таки не знала своего мужа.

А теперь, когда ты переехала на Запад, ты не пыталась найти эту женщину?

Нет, отвечает Эмми, зачем? Она и ее ребенок мне чужие, меня с ними ничто не связывает.

Катарина пробует представить себе, что у нее в Норвегии есть какой-то дядюшка по имени Петер, но не может вообразить его лица.

А отчего, собственно, умер Карл?

Спился, Катринхен, ему и было-то всего пятьдесят два, говорит Эмми, убирает блюдо с салатом в холодильник и садится за стол.

У всего всегда две стороны, девочка моя, говорит она. И все-таки я желаю тебе счастья.

Поезд, на котором прибыла Катарина, неделю тому назад выехал с вокзала Фридрихштрассе в направлении Западного Берлина и пересек Шпрее, спустя несколько часов он через Эльбу вкатился в Федеративную республику и сегодня, в последний день ее пребывания здесь, для нее совершится и последнее пересечение неких иных границ. Все в этом мире, который Катарина, возможно, видит в первый и последний раз, нужно посмотреть, ее взор должен проникнуть до самого дна свободы, а дно это, без сомнения, располагается здесь: над входом в подземный мир красуется надпись «Секс-шоп», в витрине выставлены фотографии полуодетых женщин.

И тут она вдруг видит все, что когда-либо видел человек.

Видит мужские половые органы, вздыбленные члены с выступающими венами, розовые, светлокожие, смуглые или черные, с поблескивающими головками, видит, как, напряженные и тугие, входят они в отверстия, врываются в рот, проникают между грудями, как их обхватывают руки, видит половые органы женщин, тайную плоть с ее нежными извивами, видит, как она разверзается, поросшая волосами или бритая, влажная, оскверненная, как она сочится, поблескивает, растягивается, видит тяжелые груди, соски с большими темными ореолами, и груди острые, обликом своим напоминающие ягоды малины, видит разверстые рты, раздвигаемые анусы, налитые половые губы, морщинистые яички, все это приникает одно к другому, трется одно о другое, раздвигается, прижимается, сдавливает, осушает одно другое, присасывается одно к другому, извергается одно на другое, здесь, на дне свободы, она видит груди, члены и вагины, видит эрекции и половые губы, увесистые орудия, жадные языки, видит жидкости, исторгаемые яичками, видит жидкости, изливаемые на попы, на груди, в рот, на веки и на языки, видит слизь, сперму, слюну и мочу, видит экскременты. Возбуждение пронзает ее лоно, словно мясницкий нож. Свобода здесь, в подземном мире, учиняет резню и вызывает у нее приступ тошноты. Катарина распахивает непрозрачную дверь и вновь выходит на свет.

Молодая девушка, которая выходит из секс-шопа и просто застывает у двери.

Хочешь, пойдем выпьем чего-нибудь, обращается к ней кто-то.

Он что, рехнулся? Она качает головой и идет куда глаза глядят.

Как у тебя сегодня день прошел? – спрашивает бабушка, когда она возвращается домой. Все хорошо, отвечает она. Но больше ничего не добавляет. Кто бы мог подумать, что ад устлан дешевым ковролином, изношенным и грязным, что у про́клятых, которые целую вечность обречены стоять у полок с видеокассетами, есть только спины, а кнуты, кляпы и собачьи поводки – предметы, которых человек вожделеет более всего на свете? Неужели продавщица с крашеными волосами тоже была когда-то маленькой девочкой? И, может быть, поэтому на стойке – коробочка леденцов, рядом с вазочкой, полной вялых презервативов, Катарина вспоминает маски и скрывающие все тело костюмы, которые видела в магазине. Можно ли быть самим собой, если больше никто не знает, кто ты на самом деле? И если исполнение желаний – здесь вопрос всего-навсего цены, то не превращается ли любое желание в желание иметь побольше денег? Может быть, на самом деле люди стыдились именно этого, именно поэтому они и перевели такой магазин в бедный, неблагополучный квартал и, даже будучи его покупателями, стали скрываться за непрозрачными дверями.

В прихожей телефон примостился на маленькой настенной полке. Катарина хотела бы сказать Хансу, что она достаточно всего насмотрелась, что с нее хватит. Но телефон и сегодня молчит.

Девочка моя, надень тапки, а то простудишься.

I/11

В пансионате «Высокие дюны» есть всегоодинтелефонный аппарат для отдыхающих, и находится он внизу в передней, прямо у входной двери. Выходит, позвонить отсюда Катарине, как он обещал, он не может. На пляже было жарко, слишком жарко, чтобы читать. Ингрид и Людвиг сидят сейчас за столом и играют в шахматы, Ханс читает, до ужина у них целый час. В шесть часов, в условленное время, Ханс откладывает книгу и подвигает стул к окну. С бокалом вина смотрит он оттуда на юго-запад и верит, что Катарина сейчас тоже сидит где-то и вглядывается, вслушивается в даль, надеясь уловить вести от него.

В тишине между двумя ходами у него за спиной Ханс вспоминает, как недавно Катарина в кафе «Аркада» закинула ногу на ногу. Он с трудом удержался, чтобы украдкой не просунуть между ними руку. Не знаю, говорит Ингрид, как выйти из положения. Потом снова наступает тишина. А еще у Катарины круглые колени, ему это так нравится. Возьми слона, говорит Людвиг. На доске передвигают слона, потом коня, потом пешку, потом ферзя. Белые, черные, белые, черные. Внезапно Хансу кажется, будто он ощущает на себе взгляд Катарины, устремленный на северо-восток. Преодолев расстояние в шестьсот километров, его тоска по ней и ее тоска по нему сплетаются друг с другом, словно их не разделяет пространство и время. Черт, а вот это я и не заметила, говорит Ингрид. А что, если бы он стал жить вместе с Катариной? Хочешь переиграть? Нет-нет. У Катарины изящные маленькие ноздри. Крылья носа, когда она возбуждена, начинают подрагивать. Шах, говорит Людвиг. Вставая, чтобы налить себе еще глоток вина, он замечает, как сосредоточенно Ингрид и Людвиг смотрят на доску. Как хорошо им друг с другом. В сущности, думает он, одна любовь ничего не отнимает у другой.

Каникулам положено быть благотворными и скучными, и такими они и выдаются. Ханс лежит на пляже, читает, дремлет, произносит несколько слов, заходит, не умея плавать, в воду только по колено, он пытается совладать со своей тоской и не знает как, ищет тень, читает, дремлет, бросает владельцам мячи, залетевшие из чьей-то игры в его собственное существование, Ханс строит с Людвигом, в сущности еще ребенком, как и, пожалуй, он сам, замок из песка, Ханс снова читает, Ханс не хочет это признать, но тоска и правда болит, вот только где именно таится эта боль, ему непонятно, то ли в диафрагме, где, по мнению древних греков, обитала душа, то ли в сердце, которое уже несколько дней бьется неровно, то ли в легких, откуда дыхание вырывается словно с надрывом? Ханс заставляет себя во второй, а потом и в третий раз отправиться на мелководье, но неизменно, проходя эти несколько шагов, отделяющие его от воды, старается не поднимать глаза, он отказывается замечать мясистые спины и волосатые ноги и руки развалившихся на пляже отпускников, защищая тем самым свой внутренний мир, Ханс утопает в рыхлом песке и видит только этот песок у себя между пальцами ног, он ищет янтарь и не находит, он хочет унестись отсюда куда угодно, он вытряхивает песок из ботинок, но на зубах скрипит по-прежнему. Он идет с семьей в музей, на здешнем берегу отдыхали после набегов викинги, на поле за этим местечком высится курган с могилой такого древнего воина, поблизости сидят на гнездах аисты. В хорошие

Дадим мы новые лодки

Свободной страны рыбакам,

Что будут, надежны и ходки,

Упрямо перечить волнам.

Из стали горячей потоков

Мы выплавим сотни машин,

И нужную технику к сроку

Получит от нас селянин.

Умелым, сметливым крестьянам

Комбайны дадим, трактора,

Чтоб к нам с их усердием рьяным

Пришла урожая пора.

Сольются в едином порыве

Рыбак, хлебороб, сталевар,

В груди ощущая нелживый

Народного дружества жар!

Да уж, это не Гёльдерлин, говорит Ингрид. Само собой, откликается Ханс, это Курт Бартель. Тут Людвигу поясняют, что поэт рабочего класса Курт Бартель кратко именовал себя Куба, однако это занимает его ровно три с половиной секунды. Он словно считает про себя со скучающим видом, ожидая, когда отец замолчит, а потом мимолетно улыбается, опять-таки в угоду отцу.

В сущности, Куба был очень талантлив.

«В сущности» звучит в твоих устах как смертный приговор, вставляет Ингрид.

Ну да, соглашается Ханс. К тому же нелегко отречься от собственного призвания и истинного служения народу ради конкретных сиюминутных целей.

Если бы это давалось без труда, поэтом мог бы стать каждый.

Но зачем тогда вообще писать?

Чтобы познавать мир.

Ах да.

В такие моменты Ингрид не может решить, смеется над ней Ханс или просто проверяет по ее реакции, прав ли он.

Кубе хватало одного желания что-то изменить.

Но неужели ты думаешь, что сталевары, рыбаки и хлеборобы после сооружения фонтана стали вместе ходить по вечерам в кабак?

Может быть.

Чушь. Такие желания искажают результаты измерений сильнее, чем грязная тряпка.

Было время, когда Ханс любил Ингрид за такие фразы.

Вернувшись, он украдкой бросает взгляд на телефон, стоящий в нише у входа в пансионат «Высокие дюны». Несколько раз, отправляясь утром за булочками, Ханс пытался позвонить в Кёльн из телефонной будки, но его так и не соединили.

Ты сказал, что наши отношения продлятся, пока я хочу, а я больше не хочу. Вот что скажет ему Катарина завтра, когда вернется и он сможет позвонить ей, он в этом почти уверен. Слушай, помоги мне, чертова пробка сломалась. Нет, сейчас он не поможет Ингрид вытащить пробку, ему надо изо всех сил сдерживаться, чтобы утаить в душе безмолвное: «А я больше не хочу». Сама вытащишь, говорит он, не поднимаясь со своего места у окна. Он замечает, как тишина в комнате становится более глубокой, но ему все равно, да и его тоска вот уже несколько дней не ощущается как Сороковая симфония Моцарта. И почему это у тебя, собственно, такое плохое настроение? А я больше не хочу. Или телефонный звонок раздастся в пустоте. Что? И почему у тебя такое плохое настроение? Нормальное настроение. А я больше не хочу. Ему приходят в голову от трех до пяти причин, почему так все кончится. А если Катарина вообще не пойдет за его письмом на почтамт? Нет, самое главное, чтобы тебе было удобно. Ему нужно выдержать еще неделю отпуска на Балтийском море, пока девочка будет вновь привыкать к берлинской жизни, в которой ему не найдется места. Слушайте, хватит ссориться, говорит Людвиг. Да мы и не ссоримся, говорит Ханс.

I/12

Еще в поезде, почти у самого Берлина, ее внезапно осеняет: а почему бы ей не поехать на Балтийское море и не удивить Ханса? Каждый имеет право полежать на солнышке, ведь правда же? У нее еще остается два свободных дня, и на что их потратить, если не на то, чтобы с ним увидеться? Неудержимая радость, охватывающая Катарину при мысли о встрече, хочет вырваться наружу, прямо сейчас. Что, если ей непосредственно перед окончательным прибытием поезда еще на минутку выскочить в Западном Берлине, на легендарном вокзале «Зоологический сад»[29], чуть-чуть побродить по запретной зоне и час спустя уехать домой поездом городской железной дороги? Виза ее была действительна только в Кёльне, но один ее приятель, которому разрешили съездить в Гамбург на крестины, продлил, нарушив все правила, свое официальное пребывание на целых три дня, чтобы посмотреть еще Киль и Любек. Они обрадуются, что ты вообще вернулась, сказал он ей. Старое, усталое государство поверило юной девочке и позволило ей уехать, и вот эта девочка, спускающаяся по ступенькам в зал ожидания, чтобы оставить чемодан в камере хранения, внезапно получает право. Право погулять в «мертвом пространстве», где никто ее не видит и даже не догадывается ее искать. Ступенька за ступенькой Катарина меряется силами с государством, которое поступило с ней милостиво и надеется, что и она поступит с ним честно. Ступенька за ступенькой Катарина спрашивает себя, что, если ее отказ возвращаться по расписанию – что-то вроде шапки-невидимки, маски, скрывающего все тело костюма? Остается ли она там, где никто ее не знает, где она – чужая всем и каждому, самой собой?

На полчаса она оказывается за пределами системы, и ее страх не был вызван опасением, а игра не подстегивалась сознанием, что рука ее государства может дотянуться и сюда и что кто-то, возможно, тайно следит за ней и здесь. Она боялась того, с чем одновременно играла: что ее получасовое одиночество грозит перерасти в одиночество длиною в жизнь. Что она полетит из прежней жизни вниз головой, словно в пропасть, в какую-то иную реальность, что она будет исторгнута из своего привычного мира и что ей придется остаться здесь навсегда. Играет она с самой собой, а то, что внушает ей страх, носит ее собственное имя. Не прошло еще и часа – на столько она оплатила ячейку в камере хранения, – как она уже снова получает чемодан и садится в поезд городской железной дороги, идущий до вокзала Фридрихштрассе.

Первыми словами

I/13

Вот его времяпрепровождение. Читает, дремлет, курит, встает с места раза два-три, чтобы зайти на мелководье по колено, возвращается, перебрасывается несколькими словами с женой, с сыном, снова берет в руки книгу. Жена тоже читает, а из песка она взбила себе подушку. К сожалению, она симпатичная, думает Катарина. В какой-то момент она, порывшись в сумке, достает жестяную коробку и предлагает мужу и сыну нарезанные на кусочки яблоки и морковку. Мама Катарины тоже так делает. Неужели и у нее самой когда-нибудь появится семья, которой она вот так будет предлагать яблоки и морковку? У сына рыжие волосы и веснушки, странно, думает она. А Ханс в плавках, это ему не идет. Но Катарина радуется тому, что узнает его, его длинные ноги, его узкие, угловатые плечи, его походку. Примерно полтора часа наблюдает она издали за его летней жизнью. Волнение, счастье, грусть, страх, зависть, сомнение, любопытство, страсть, ярость и тоска стремительно сменяются в ее душе за эти полтора часа, пока она сидит на песке, устремив взгляд на него и на ту часть его жизни, в которой ей нет места. Потом, когда жена и сын уходят купаться, Катарина наконец встает и медленно, очень медленно, несет к нему этот хаос чувств, стараясь ни одного не расплескать. У вас не найдется сигареты? – спрашивает она, и он поднимает глаза от книги.

Я пройдусь немного, говорит Ханс Ингрид, да-да, конечно, говорит Ингрид, вытирая волосы махровым полотенцем. В нескольких сотнях метров к югу, на нудистском пляже, Ханс посыпает обнаженную Катарину песком, и Катарина начинает дышать так глубоко, что песок соскальзывает с ее тела. Ханс не снимает плавки, учитывая, как он говорит, все обстоятельства, и она косится на него, понимает, что он имеет в виду, и улыбается.

Когда я тебя увидел, говорит он, мне показалось, что у меня остановится сердце. Но ты выжил. Да, я выжил, повторяет он, но чуть не умер от радости. Он обводит глазами ее лицо, словно географическую карту. Какая же она юная, думает он, и неиспорченная, у нее еще взгляд совсем детский. При нашем последнем прощании ты даже не обернулась, говорит он, и я счел это дурным знаком, а я, говорит она, решила, что ты меня забыл, ведь ты ни разу не позвонил, а я, говорит он, думал, что ты хочешь уйти. Из всего множества чувств, бушевавших в душе молодой девушки, в этот миг остается только одно: ощущение счастья.

Вечером, когда Ингрид и Людвиг сидят за шахматами, Ханс говорит, мне нужно еще сходить за сигаретами, и Ингрид откликается, да-да, конечно, не поднимая глаз от доски. «Дюны» окружены забором из колючей проволоки, но ни Хансу, ни Катарине колючая проволока не помеха. В Кёльне Катарина составила целый список ласк для своего возлюбленного, а поскольку не знает, хватит ли всей ее жизни, чтобы его ими осыпать, она тотчас же к ним приступает. То, что Ханс уже видел сегодня на южном пляже, он теперь ощущает в темноте под своими руками, он проникает в нее языком, а потом и членом. В то самое время, когда одна булочка стоит пять пфеннигов, когда в Берлине на углу улицы Хельмута Юста и площади Арнима разворачивается стройка, когда железнодорожные вагоны сцепляются таким образом, чтобы в отверстие между листами кровельной жести виднелась улетающая вдаль под полом поезда земля, когда государственная фирма «Реватекс» принимает каждый второй понедельник в стирку грязное белье и развозит чистое, когда пес радуется, если его выводят на прогулку, когда одна женщина месяц за месяцем вклеивает марки в членский билет Общества немецко-советской дружбы, а один мужчина размышляет, какую опору лучше выбрать для томатов, в то самое великое время, когда Катарина выгибается дугой и вот-вот закричит, Ханс зажимает ей рот, чувствуя ладонью трепещущую жизнь.

На следующий день они снова лежат на солнце среди других обнаженных и полуобнаженных на южном пляже, лицом к лицу, сблизившись настолько, что один ощущает дыхание другого. Завтра исполнится ровно месяц с тех пор, как мы вместе. Мне кажется, что мы всегда были вместе. Мне тоже. Это здесь тебя мама затащила в воду? Нет, под Данцигом. Там красиво? Да, чудесная местность, совсем рядом со Штуттгофом. Ханс переворачивается на спину и устремляет глаза в голубое небо. Говорят, если видно столько голубого неба, что из него можно сшить штаны, то будет хорошая погода. Сегодня, куда ни кинешь взгляд, небо голубое, на целую текстильную фабрику хватит.

Рядом со Штуттгофом?

Концлагерем.

Твой отец работал в концлагере?

Нет. Но он втолковал полякам, что такое немецкая культура:

Будь честен, верен слову и цени

Превыше злата, предкам уподобясь,

Простую прямоту, как и они,

В величье духа полагая доблесть[30].

Немецкий мальчик не плачет. Немецкий мальчик не испытывает страха. Немецкий мальчик не делает множества вещей, вообще-то нормальных. Катарина переворачивается на живот и запускает палец в песок, который, если не знать о занимаемой им площади, вполне можно принять и за пустыню.

А ты состоял в гитлерюгенде?

Конечно.

И тебе нравилось?

Да.

Погладить песок пальцами, провести на нем линии, сгрести рукой, так чтобы получился холмик, потом снова все разровнять.

В спорте я особо не блистал, говорит Ханс. Но принадлежать к избранным мне нравилось.

А потом?

Задний двор нашего дома был разделен пополам забором из зеленых досок. Как-то ночью в конце войны, по пути в бомбоубежище, за этот забор мой отец выбросил мою коричневую рубашку, полагавшуюся мне как члену гитлерюгенда, вместе с ремнем и знаками отличия. В темноте.

Песок, кругом песок. И каждая песчинка неповторима.

И сколько тебе тогда было?

Двенадцать.

Песок.

Первые кадры, на которых были запечатлены горы трупов в концлагере, я увидел в тринадцать, на выставке. Меня туда пригласил зайти человек, который в концлагере сидел сам. Вид у него был жуткий.

Песок.

Трупы они сгребали бульдозером.

Песок.

Будь честен, верен слову и цени

Превыше злата, предкам уподобясь,

Простую прямоту, как и они,

В величье духа полагая доблесть.

Как много песка.

Катарина видела съемки, сделанные при освобождении концлагеря Берген-Бельзен. С отцом она побывала в Бухенвальде, с классом в Ораниенбурге. Она не помнит такого времени, когда бы она не знала, что в Германии смерть

А теперь мне пора, а то они еще пойдут меня искать, говорит Ханс.

I/14

Скакуны с фырканьем выдыхают из ноздрей мрак. Утренней заре Эос, солнцу Гелиосу и луне Селене Зевс светить запретил, ибо во тьме нельзя найти волшебную траву, которую вырастила на себе мать-земля Гея, дабы сделать неуязвимыми своих поздних детей, непокорных и неукротимых. Только сам Зевс, Всемогущий, находит эту траву даже на ощупь, во мраке, – и вырывает с корнем. Возьмите мое тело, говорит Гея своим воинственным сыновьям, расчлените его и все его части: горы и реки, рифы и морские побережья, острова – превратите в оружие. Совсем плоской делается Гея, дабы помочь рожденным ею одной, одной лишь древней землей, в борьбе против нового порядка, установленного бессмертными богами. Не сказав ей ни слова в знак приветствия, Ханс берет Катарину за руку и медленно ведет по залу. Несколько раз в жизни она уже стояла здесь, перед этими мраморными фризами, несколько раз уже видела этих извивающихся чешуйчатых чудовищ, воздетые лапы, женские тела и развевающиеся одеяния, мужские тела и разверстые, готовые вцепиться песьи пасти, видела тела богов и гигантов, крылья и исполинских земляных змеев, сплошь застывших и словно вросших друг в друга, окаменевших в разгар боя, но только Ханс по-настоящему открывает ей глаза на истинный смысл этого зрелища. Гея жаждет спасти своих детей, но Афина, ее внучка, повергает ее во прах, изгоняет ее назад, в недра земли, и так разлучает с ее сыном Алкионеем, ибо только отторгнутый от матери, утрачивает он неуязвимость. Триединая Геката со своими тремя ликами, тремя телами и оружием трех видов: факелом, копьем и мечом – бросается на гиганта Клития. Здесь Ханс показывает Катарине уже распростертого на земле воина, который тщетно пытается удержаться рукой за колено той самой Дориды, что только что нанесла ему роковой удар, тут Ханс обращает внимание Катарины на лошадиное копыто Тритона, а там на нежность, с которой бог Эфир заключает в объятия чудище с львиной головой, ломая ему шею. Посмотри, как близки они друг другу, противники в смертельном бою, как равны их силы. Посмотри, как похожи любовь и ненависть. А еще взгляни на сколы, говорит он, на отсутствующие фрагменты, на отбитые лица, на пустоты, они тоже части истории, но истории, разворачивающейся за пределами изображенного на самом фризе. Например, от Геракла, величайшего героя, осталась только табличка с именем. А почему Геракл – величайший герой? – спрашивает Катарина и идет дальше, к Афродите. Пока она задает мне вопросы, ее любовь не угаснет, думает Ханс и произносит: боги выжигают грубое хтоническое начало, обрушивают на него удары, душат, пронзают копьями и клинками, но лишь Гераклу, рожденному смертной женщиной, удается прикончить его своими стрелами, – нужен перебежчик, чтобы положить конец буйству гигантов, нужен смертный, чтобы заразить смертью этих существ, полудраконов, полулюдей. Странно, думает Катарина, что именно Афродита, богиня любви, столь безжалостно наступает на лицо своему юному противнику ножкой, обутой в изящную сандалию. Могу только надеяться, думает Ханс, что вопросы у нее никогда не кончатся. Но сегодня, говорит он, Геракл, наверно, замурован вверх ногами в какой-нибудь стене. Или еще лежит в земле, не отрытый археологами, говорит Катарина. И оба они на миг воображают античного героя, размахнувшегося для удара где-то глубоко в недрах земли в окрестностях Пергама, пока жертва, которую он готовился сокрушить, уже почти целый век выставлена на обозрение в берлинском музее. Знаешь, некоторые из древних греков верили, что Солнце по ночам совершает путь под землей с запада на восток, с одной стороны на другую, через весь подземный мир, пока опять не восходит на следующее утро. Нет, этого Катарина тоже не знала и теперь представляет себе тусклый желтоватый свет, безмолвный и незримый, вдали от людских глаз пробивающийся меж комьев земли. Рядом с Хансом она никогда в жизни больше не будет скучать, думает она. В три часа дня у Пергамского алтаря, никто никогда так не назначал ей свидание. И здесь, где кроме них вокруг одни туристы, он все время держит ее за руку. Позднее, прощаясь, она через несколько шагов снова оборачивается и машет ему. И он тоже остановился, обернулся и машет ей в ответ. Теперь они всегда будут так делать.

I/15

В этом берлинском августе на отреставрированном соборе на Шпрее устанавливают купол, и отныне он отражается в отливающих бронзой окнах Дворца Республики, в этом августе здание, где работает Катарина, неоднократно сотрясают подземные взрывы, производимые по ту сторону приграничной полосы, раньше там когда-то находилась Рейхсканцелярия, а теперь бункер, в котором застрелился Гитлер, а Магда Геббельс отравила шестерых своих детей, наконец сносят, чтобы освободить место для новых строений. В этом августе, кроме тех выходных, когда Катарина уезжала в Лейпциг повидаться с отцом, нет ни одного дня, когда бы Ханс и Катарина не договорились встретиться, хотя бы на полчаса. Интересный человек этот Ханс, говорит ее отец, и к тому же хороший писатель. Ты читала его книги? Конечно. Он подарил мне «Поворот», вставляет Катарина, с посвящением. Да, писать он и вправду умеет. Отец устроил себе в Лейпциге холостяцкую квартирку, а «Биттер Лемон» здесь пьют из двухсотлетних оловянных кружек: Им износу нет. Твой Ханс, говорит отец, понял, что он сам – материал, он мыслит в исторических категориях, ты

В этом августе ее коллега Хайке предлагает ей в те дни, когда по вечерам ее нет дома, встречаться с Хансом у нее в квартире. Я же знаю, каково это, когда ты молод, говорит она. Сколько лет Хансу, Катарина предпочитает не упоминать. В конце августа мама с Ральфом уезжают навестить дрезденских родственников, и Катарина впервые приглашает Ханса к себе.

Она живет прямо на Райнхардтштрассе, на пересечении с Альбрехтштрассе, на перекрестке тех ночных дорог, которыми он так часто ходил в юности. Будь молод, напутствуют мертвые. Брехт. Эйслер. Эрнст Буш. После спектаклей в театре «Берлинер ансамбль» дорога вела в бар «Хайо». В артистический клуб «Чайка». В погребок «Эстерхази». Рано или поздно в такую ночь он проходил одной из этих дорог мимо ее дома, который тогда еще не мог быть ее домом, ведь она еще не родилась. Он сейчас оказался в будущем? Будь молод, напутствуют мертвые. Бар «Хайо» вот уже четверть века как снесен, погребок «Эстерхази» уже четверть века как закрыт, от него осталась только маленькая, незаметная дверца, ведущая в подвал, которая открывается раз в сто лет, на миг в памяти Ханса возникает призрак, явившийся им две недели тому назад, эти сто лет как раз завершились, когда он в кругу других юнцов послевоенной поры учился в Берлине мыслить, надеяться и пить. Юность уже четверть века как снесена. Надежда уже давным-давно упокоилась на кладбище. Лишь мышление да пьянство остались от прошлого и с трудом удерживают позиции. Будь молод, напутствуют мертвые. Легко сказать. Слева на темной боковой улочке до прошлого года располагался старинный театр Фридрихштадтпаласт, зажатый меж двух домов, и, чтобы побыстрее добраться от трамвайной остановки до «Берлинер ансамбль», здесь можно было пройти напрямую. Теперь здесь за строительным забором виднеются одни руины. Во время сноса из-под бетонных стен показался изящный остов огромного крытого рынка. На протяжении столетия здесь сначала продавали и покупали хлеб, фрукты и колбасу, потом здесь приютился цирк, во времена Рейнхардта, в двадцатые годы здесь ставили «Орестею» Эсхила, а через каких-нибудь пятнадцать лет соорудили ложу для фюрера, над которой повесили лозунг«Сила через радость!»,после войны кое-как залатали проломы от бомб, и танцовщицы каждый вечер, выстроившись в ряд, принялись задирать здесь голые ножки, а днем стал выступать клоун Фердинанд. Тем самым вместе с устаревшим храмом развлечений было снесено все, что это здание являло собой на протяжении всей немецкой истории. Был ли такой снос финалом или только превращением? Будь молод, напутствуют мертвые. Брехт лежит в земле. Ты нам еще нужен, сказал Эйслер. Ты должен себя щадить, ты незаменим. Но Брехт не послушался и умер всего-то пятидесяти восьми лет от роду. Столько же исполнится скоро и самому Хансу. Как ты поступишь с настоящим, которое было нашим будущим, вопрошают мертвые. В узком проходе между стенами двух домов, за чугунной решеткой, виднеются в грязи дощатые мостки, рядом валяются бутылка и смятая газета. Напротив дома Катарины – бункер, колосс, который невозможно взорвать, вместо жил у него пути отхода, вместо внутренностей – тяжелый камень. На его карнизах пробиваются березы. Он мертв? Или только притворяется мертвым в ожидании следующей войны? Гигант Паллант окаменел, когда Афина показала ему свой щит с головой Медузы. Его брат Дамастор в поисках утеса, который он мог бы метнуть в богов, случайно схватил своего окаменевшего брата и швырнул им во врагов. Если бы Ханс родился двумя годами раньше, его бы еще призвали во вспомогательный состав противовоздушной обороны. Отсюда до брандмауэра у самой Стены, силуэт которого вырисовывается так ясно, после военных бомбардировок простирается пустое, открытое взору пространство, посреди поля виднеется вход на репетиционную сцену Брехта, на фасаде висит табличка «охраняется государством», а все, что позади, вот уже четверть века как снесено, на детской площадке на переднем плане не колышутся конские каштаны, как и в то раннее утро, когда, чуть свет, Ханс проводил Катарину на поезд до Кёльна. Полицейский, охраняющий датское посольство, охраняет датское посольство и сегодня, в такой погожий денек на исходе лета он прогуливается перед своей алюминиевой будочкой. Старые и новые времена и их неразрешимые противоречия Ханс оставляет позади, отворяя тяжелую, огромную дверь в доме своей возлюбленной, Катарины, столь же юной, сколь и он в свои лучшие годы.

Она надела короткую юбку, чтобы ему понравиться. Сейчас она показывает ему, где живет. Длинный коридор, ведущий прямо в ее комнату. Слева и справа по коридору другие комнаты, кухня и ванная. А почему она вообще все еще живет с родителями? Квартира слишком большая, я не могу претендовать на собственную. Он только на секунду заглядывает в гостиную Эрики Амбах, тогдашней аспирантки, которая никогда его особенно не интересовала. Книги, кафельная печь, кушетка, перед ней низенький стеклянный столик, и, как же без него, красивый торшер, дизайн которого разработал его друг Лутц Рудольф. Присборенные шторы на окнах, выходящих на бункер. Наверное, так мать Катарины пыталась сделать вид на это чудовище частью интерьера, думает Ханс, следуя за Катариной, которая первой направляется в кухню, она испекла для него пирог. В кухне стена вокруг углового диванчика наполовину обшита сосновыми рейками. Ральф очень радовался, когда добыл рейки, говорит Катарина, он все сделал своими руками. А кто Ральф по профессии? Геолог, отвечает она и опять выходит с пирогом и тарелками в коридор. Локтем она поворачивает ручку двери в своей комнате. Ханс следует за ней с кофейными чашками. Пианино, расписной шкаф в деревенском стиле, письменный стол у окна. Принесу еще сахар. Только обернувшись, Ханс видит в углу ее постель, полускрытую распахнутой дверью.

Латунная, с вертикальными прутьями в изголовье и в изножье.

К этим прутьям ее можно привязать.

Привязать.

Эта мысль властно перечеркивает все, что могло бы послужить темой для разговора.

Привязать? – переспрашивает она и смеется. Ну, поиграть, в шутку. И она быстро отыскивает в шкафу несколько полотенец и лент, широких, прочных полотенец, как он посоветовал, чтобы путы не врезались в тело. Ведь он не хочет причинить ей боль. Конечно, он не хочет причинить ей боль, это же и так понятно. Но она должна раздеться донага. Ну, если он настаивает… И вот она уже лежит, белая на белой простыне. Сначала правую руку, потом левую, потом правую ногу, потом левую. Нет физической работы приятнее той, что значит больше, чем несколько простых действий. Много больше. Он несколько раз обматывает путами сначала одну за другой ее руки и ноги,

Однажды, еще в детстве, говорит Ханс, я сидел в коридоре поликлиники, ждал, когда меня вызовут к зубному врачу. В кабинете лечили зубы девочке. Я услышал жужжание бормашины, а потом ее крик. Вот тогда я впервые в жизни и ощутил возбуждение.

Странно, произносит Катарина, размышляя, может ли она поделиться чем-нибудь подобным, но ничего такого не приходит ей в голову.

А сейчас? – спрашивает она спустя некоторое время.

А сейчас, говорит Ханс, я выйду на кухню, налью себе стакан воды и вернусь. Хорошо, говорит Катарина.

Ожидая, когда вернется Ханс, она замечает, что ноги у нее мерзнут и покрываются мурашками. Мама просила ее купить лука, но она забыла об этом от волнения, вызванного предстоящим приходом Ханса. Вообще-то странно, думает она, я голая, а он остался в одежде. Может быть, он стесняется и потому не возвращается ко мне? Снизу долетает рокот мотора, это останавливается, а потом снова трогается с места автобус. С детской площадки доносятся крики играющих ребятишек. Время от времени мимо проезжает машина. Когда она была младше, то иногда, подолгу лежа вечером в постели без сна, зачарованно наблюдала, как скользят по потолку ее комнаты пятна света, отбрасываемого автомобильными фарами. Но для этого пока еще слишком светло.

Наконец, и это продлилось куда дольше, чем нужно, чтобы налить и выпить стакан воды, Ханс снова возвращается в комнату. Что ты там делал? Сидел на кухне и курил, зная, что ты здесь. Зная, что я здесь? – спрашивает Катарина, качая головой. Зная, что я в любую минуту могу вернуться и на тебя посмотреть. Но ты всегда можешь на меня посмотреть. Да, но не так, самое сильное возбуждение вызывается возможностью. Сильнее возбуждения от того, что происходит в реальности? Намного сильнее, отвечает он, ведь только то, что мы воображаем, лишено недостатков, безупречно. Значит, когда я свободна, тебе во мне чего-то не хватает, говорит Катарина и в шутку дергает путы, словно стараясь освободиться. Нет, дело не в этом, говорит Ханс и улыбается ей, однако вид у него при этом рассеянный, будто он думает о чем-то своем. Катарине невольно вспоминается рука гиганта, пытающаяся удержаться за колено богини Дориды, своей противницы в бою. Или, спрашивает она Ханса, ты связываешь меня, просто чтобы я не убежала? Может быть. Значит, я тебя пугаю?

Ханс не отвечает, а вместо этого тщательно распускает путы у нее на ногах, расстегивает ремень и снимает его, а потом говорит ей: Повернись на бок.

Он бьет ее, раз, другой, третий, так что Катарина вздрагивает, и на теле ее проступают красные рубцы. Потом он откладывает ремень и начинает целовать ее в красные рубцы, уже вспухшие.

Только теперь, думает Катарина, она узнала его по-настоящему. Он всецело отдался ей или она ему? Или, если двое искренне любят друг друга, одно неотличимо от другого?

Знаешь, говорит она, когда Ханс развязал ей руки и лег рядом с ней, и голова ее лежит у него на плече, знаешь, мне кажется, я могла бы родить от тебя ребенка.

I/16

Официантку из «Аркады» зовут Барбара. Она красивая, похожа на русскую. Прикажешь к ней ревновать? – спрашивает Катарина, но не спросила бы, если бы до конца была уверена, что Ханс ее высмеет. И все же, с тех пор как он показал ей фотографии со своего пятидесятилетнего юбилея, она не настолько уверена в его чувствах, как в первые три месяца. Зачем он вообще показал ей эти фотографии? С психологом, которая как раз закуривает сигарету, у него был роман, длившийся больше девяти лет. И с хорошенькой ведущей новостей, вот тут слева, которая прислонилась к печке, его отношения продолжались целых три года. Обе они до сих пор прекрасно ладят с его женой, хотя та явно о чем-то догадывалась. А он в свою очередь знал, что Ингрид нравится его коллега Бернд. Что значит «нравится»? Это значит, между ними могло быть и что-то посерьезнее. Судя по тому, как он, танцуя на вечеринке, ее обнимал, изучил он ее просто досконально, сказал Ханс и рассмеялся. Средний палец на правой руке, которой он протягивает ей фотографию, пожелтел от табака. Обручальное кольцо он не носит. Людвиг, говорит он, совсем побледнел, когда увидел, как они танцуют. А когда еще и вот эта, сказал он, поискав среди снимков нужный и ткнув наконец пальцем в короткостриженую головку на фотографии, поцеловала меня в губы, мальчишка выбежал и целый вечер не возвращался. От поведения родителей его в буквальном смысле слова тошнило. Но это я узнал лишь позже. Кстати, недурной фотограф этот Мелис.

На следующий день, вечером, когда Катарина уезжает на костер к друзьям, Ханс сидит один в кафе «Аркада». У красавицы Барбары смена была вчера, и сегодня стаканчик корна и пачку «Клуба» ему приносит рябой официант.

Двадцать три часа. За столом напротив, отделенная большим залом, сидит какая-то компания и что-то шумно обсуждает. Ханс кладет перед собой блокнот в клетку, альбомного формата А5. Что же написать ему Катарине? Он пишет:«за столом напротив, отделенная большим залом, сидит какая-то компания и что-то шумно обсуждает». Сегодня он ощущает себя своего рода эхо-камерой. Как будто ему самому не полагается никакого текста. Зато приходится выслушивать каждую банальность этих незнакомцев, которые ему совершенно не интересны.«отделали бунгало. Звуконепроницаемые потолки нам не нужны. Выложено плиткой»– начинает фиксировать он глас народа. Прибегну к писательской рутине, если больше занять себя нечем.

Если так выглядит брак, зачем он вообще нужен? – спросила у него вчера Катарина.

Без него он не был бы тем, кто он есть.

Она кивнула, но через некоторое время с носа у нее капнула в кофе слеза.

От этого брака ему не избавиться никогда, как от врожденного порока.

Она кивнула.

Это сборище что, не может вести себя потише?«Всегда котел с водой, влажность воздуха, газовое отопление».

А у тебя было что-нибудь с кем-нибудь из тех, кто тебя пригласил на костер?

Да. С Себастьяном и с Андре.

С обоими сразу?

Нет. Промокнула слезы салфеткой и снова улыбнулась.

А почему ты с ними рассталась?

Себастьян мне разонравился, а Андре я всегда воспринимала скорее как друга.

Друга, с которым спала?

Ну, так получилось.

Понимаю.

Барбарой зовут официантку

«Он хотел стать художником и фермером. Завести трех свиней, а так ограничиться курами».

Рябой приносит ему второй стаканчик корна, и тут Ханс все-таки записывает под обрывками чужой болтовни одну фразу, обращенную Катарине:«чтобы у нас появилось будущее, мы должны не только пить кофе и спать вместе».

А потом снова следуют разговоры шумной компании:«дом достанется младшему».

А потом опять его собственные мысли:«ты слишком робкая, и боишься предъявлять к себе высокие требования».

Да, это не интеллектуалы. Но и не рабочие. Вероятно, какие-нибудь служащие Министерства культуры.«Эквилибристика. Не знаю, полезно ли такое окружение молодому человеку».

Костер, думает он и продолжает:«моя любовь останется с тобой, даже если теперь, осенью, я чаще буду занят».

Как только начинаешь фиксировать то, чего не можешь отменить, оно превращается в материал.«Одним махом. Моя дочь хочет стать провизоршей, поступить в техникум, мой муж от этой идеи не особо в восторге».

Ханс пишет:«твоя нынешняя позиция, увы, не имеет никакого отношения к искусству».

Ханс фиксирует:«зарабатывает валюту. Потомства нет».

Барбарой зовут официантку в «Аркаде». Она любезна, и любезность ее кажется искренностью, а не профессиональной маской. Если у вас нет «Дуэта», давайте «Клуб», говорит Ханс, и вот уже Барбара подает ему голубую пачку на маленьком блюдце, на салфетке из гофрированной бумаги.«Наше предприятие государственной торговли желает Вам приятного времяпрепровождения!»

Недавно женщина, которая шла им навстречу по улице, вдруг развернулась и бросилась прочь. Его бывшая возлюбленная с Радио–1, объяснил потом Ханс Катарине. Неужели она еще не поняла, что между вами все кончено? Или не важно, поняла она или нет? Катарина каждый день замечает, что на самом деле они с Хансом не два отдельных существа, а одно, цельное и неделимое. Вот уже несколько недель она, подражая ему, стала писать только со строчной буквы, ни одно слово не должно возвышаться над другим, а решить, что является существительным, а что нет, может каждый для себя, ведь правда же? От своих пластинок с фортепианными произведениями Рахманинова она избавилась, подарив Сибилле, вместе со скрипичным концертом Мендельсона, который раньше обычно слушала, когда ей было грустно. Теперь она понимает: не когда ей было грустно, а когда ейхотелосьпогрустить. Ханс называл это погружением в китч. Тот, кому действительно грустно, говорил он, старается побыстрее вынырнуть из глубины, он не может позволить себе роскошь еще и слушать сентиментальную музыку. Да, она тогда проявляла тщеславие и упивалась собственной грустью. А вот Моцарт другое дело, он не бросает тотчас же своих слушателей в море чувств, каждая его строка проникнута особым смыслом и служит особой цели, она может выражать грусть, конечно, но грусть эта подается как некий процесс для осмысления. Чтобы слушатели спросили себя: Что мы утратили? О чем скорбим? Бах, само собой, поступает так же. Под первую часть Бранденбургского концерта ре мажор она в прошлое воскресенье танцевала как сумасшедшая, когда никого не было дома.

Как такое возможно, чтобы Ханс знал ее лучше, чем она себя самое?

«…а не то наше счастье разобьется вдребезги, мы перестанем понимать, что нас связывает, и рано или поздно расстанемся».

Напротив наконец просят счет, встают, отодвигают стулья.«Желаю на славу поработать, дверь не закрывать?»

Рябой приносит корн № 3.

Безоблачный роман с Катариной продлился ровно три месяца.

Интересно, она на встречу с друзьями принарядилась, накрасилась? А у Себастьяна и Андре появились новые подруги или у них все еще никого нет? А когда она останется ночевать у друзей, у нее будет отдельная постель?

Обычно, когда он бывает с ней здесь, в «Аркаде», и они собираются уходить, он снимает с вешалки и подает ей пальто. Однако она всегда просовывает руки в рукава, стоя к нему лицом, быстро обнимает его, потом вытаскивает руки из рукавов и надевает пальто как положено.

I/17

Знаешь, говорит Катарина своему приятелю Торстену, он даже нарисовал фломастером точку на бокале, чтобы обозначить место, откуда я пила.

А ее приятель Торстен смеется и говорит: да это же старый-престарый фокус. Потом он встает, чтобы подбросить на решетку гриля еще парочку сосисок. Вот уже пять лет в октябре он устраивает такой пикник с костром, когда родители уезжают на остров Хиддензее.

Катарина говорит своей подруге Анне: в ноябре Ханс должен поехать в Австрию, но он не хочет, потому что тогда нам придется расстаться на неделю.

Ему разрешают выехать в Австрию?

Да, на писательскую конференцию.

А у него есть загранпаспорт?

Понятия не имею, наверное, есть.

Он может поехать в Австрию и

Да.

Но он едет?

Конечно, это же официальная командировка.

Ну, тогда беспокоиться не о чем, говорит Анна и при этом смотрит на Катарину так, будто Катарина – это Ханс, а она, Анна, – Катарина и злится на Ханса, она смотрит на Катарину так, как, по ее мнению, надлежит Катарине смотреть на Ханса.

Но он же имеет право говорить, что будет по мне скучать.

Конечно-конечно, соглашается Анна.

Красивый Генри внизу на берегу достает из чехла гитару и начинает петь «Candy says»[31].

Катарина встает и говорит: Схожу-ка я на берег.

В сторонке сидит на скамье Андре и пьет вино. Катарина подсаживается к нему, его она знает лучше всех присутствующих.

«What others so discreetly talk about»[32].

Знаешь, говорит она ему, недавно его бывшая возлюбленная столкнулась с нами на улице и убежала, как только увидела нас вместе.

Ну да, говорит Андре, это тоже тяжело.

Для нее, переспрашивает она, или для меня?

Для вас обеих. Ты теперь та, кем она была когда-то, и, может быть, рано или поздно станешь той, кто она теперь.

Думаешь?

«What do you think I’d see»[33].

Наверное, для тебя было бы лучше, если бы ты не слишком к нему привязывалась.

Думаешь, я для него такая же, как и другие, которые были до меня?

Понятия не имею. Но, даже если нет, лучше не слишком в него влюбляйся.

Катарина знает, что у Андре когда-то тоже был роман с замужней женщиной.

Они всегда делят с нами только часть своей жизни, а для нас они – всё.

Но я думаю, он чувствует то же, что и я.

«That cause the smallest taste of what will be»[34].

Поступай, как считаешь нужным, но береги себя.

По лугу медленным шагом к ним направляется Рут с бокалом вина, спрашивает: Можно? – и садится на скамейку рядом с Андре и Катариной. Рут нравится Андре? Или все дело в том, что Катарина однажды поцеловала Рут? Принесу-ка я себе тоже чего-нибудь выпить, говорит Андре, показывает пустой бокал и тихонько исчезает. Катарина чувствует себя как на качелях, когда вот-вот упадешь. Или как на поле, которое колышет ветер. Поля и возмущения полей. Рут говорит о Горбачеве, потом о своем брате-близнеце, который сейчас служит в армии и у которого там вполне хватает времени писать ей письма. А-а-а, говорит Катарина и добавляет: Странно, и еще: Что он там пишет? А потом: Забавно. Наконец Рут произносит: Раньше ты была какая-то другая.

И какая же?

С тех пор как ты связалась с этим Хансом, ты как-то померкла и больше не светишься.

То есть как это «не свечусь»?

Ах, да какая разница.

Катарина думает, что ей, вероятно, не стоило тогда целовать Рут. А Андре, судя по всему, не вернется.

Я принесу себе поесть, говорит Катарина и встает со скамейки.

В этот вечер ей доводится услышать еще вот какие фразы:

У него есть ребенок? Я возненавидел своего отца, когда он ушел от нас с мамой.

Я бы показала ему свои тексты, может быть, познакомишь нас?

И – как он в постели?

У костра Себастьян ссорится со своей новой подругой Верой. Вера плачет, садится на велосипед и уезжает домой одна.

У костра Штеффена тошнит, и он извергает съеденное и выпитое в темную траву.

У костра танцуют на лугу. Каждый принес по парочке кассет, и потому на поле непрерывно раздается музыка, от «Дайр Стрейтс» до «Квин» и Тома Уэйтса. Но Катарине танцевать не хочется.

Сибилла в этом году впервые пропустила их сборище, якобы потому, что ее сестра как раз переезжает.

На следующее утро Катарина еще раз встречается с теми, кто остался на ночь, в кухне за завтраком.

Разве Торстен не был всегда настоящим, верным другом?

Она часто спрашивала у него совета, когда речь шла о мужчинах: не лучше ли избегать того, кто тебе нравится, никак ему не навязываться? Или все усилия ни к чему, если это касается только внешних проявлений чувства, и важна внутренняя независимость от предмета страсти? Но как этого добиться, если влюбленность в том и заключается, чтобы попасть в недобровольную зависимость?

Теперь, когда ей не нужны никакие советы по поводу Ханса, Торстену не приходит в голову ничего лучше, чем над ней насмехаться.

А как же Анна? С ней, как ни с кем иным, было приятно сидеть в каком-нибудь кафе и наблюдать за людьми, за тем, как они разговаривают, ссорятся, важничают, скучают друг с другом, напиваются или пытаются друг друга соблазнить. Но неужели теперь она сама, Катарина, превратится в объект наблюдения? Как будто она слепа и Анна – единственная, кто знает, какую пьесу играют?

Себастьян всегда потел во время секса, и тогда у него над верхней губой выступала испарина. У него над столом покачивалась красная лампочка, под ней он, если Катарина бывала занята, сидел в красноватом свете и писал ей стихи. А сейчас просит ее показать эти стихи Хансу, своему преемнику.

Рут помнит все до мельчайших подробностей, не забывает ни единой даты, никаких политических событий, никаких обстоятельств личной жизни. Лучше бы я хоть раз о чем-то забыла, сказала она однажды Катарине. И тут Катарина, сама не зная, почему, привлекла ее к себе и поцеловала. Интересно, Рут заметила по ее лицу, что она позавчера плакала? Она больше не светится, сказала ей Рут вчера вечером, Рут, у которой еще никогда не было возлюбленного и которая часто сидит по три часа на лестнице и ждет ее.

Сусанна завела роман с русским, Владимиром, и он два-три раза в неделю тайно выбирается из казармы и едет к ней на свидание, хотя за самовольную отлучку грозит суровая кара. Почему бы Сусанне не спросить и у него, нет ли у него в Советском Союзе жены и, может быть, еще и детей?

Штеффен приходит завтракать последним, он вчера перебрал. Катарина частенько сидела у него на кухне, прихлебывая сваренный им картофельный суп. Штеффен любит фотографировать, и за несколько лет бессчетное множество раз снимал Катарину. Иногда она у него в фотокомнате смотрела, как он деревянными щипцами опускает белый лист фотобумаги в проявитель и, когда на нем проступает изображение, осторожно извлекает. Он держал в руках бесчисленных черно-белых Катарин и в нужный момент вешал для просушки на веревку. Но вчера, может быть из-за выпитого, он внезапно дал волю ревности. Ревности, почти ненависти. Что это на него нашло, почему он заговорил таким грубым тоном и

Для того чтобы все это вспомнить, требуется лишь раз или два перевести взгляд с одного на другого, да еще выпить две чашки чаю с булочкой, яйцом и кусочком огурца. С Торстеном она была не такой, как с Анной, а с Анной не такой, как с Себастьяном, Сусанной, Штеффеном или с Рут. До сих пор ей казалось, что Ханс нужен ей, чтобыжитьв этом мире, но теперь выяснилось, что он нужен ей, чтобыпротивостоятьэтому миру. Она еще помогает убрать со стола, складывает несколько садовых стульев, убирает в сумку свои кассеты с записями «Квин» и говорит друзьям «пока».

I/18

Людвиг выбрал тощую, реденькую рождественскую елочку, потому что ему стало ее жалко. Теперь она торчит там посреди комнаты, как сухостой. До завтрашнего дня, когда елку украсят шарами и игрушками, ветки должны отвисеться, но они такие убогие, что и опуститься едва ли смогут. Ханс нервничает, сам не зная отчего. За последние четыре месяца не прошло ни единого дня, чтобы он не встретился с Катариной, кроме той ноябрьской недели, когда он ездил в Вену. Но сейчас впереди праздники, и у него не будет никакой убедительной причины уйти из дома.

Две недели тому назад Ингрид, сдавая в химчистку его пиджак, нашла во внутреннем кармане паспортную фотографию Катарины и после этого три дня с ним не разговаривала. Катарине он об этом рассказывать не стал. В октябре Катарина впервые расплакалась из-за того, что он женат, в ноябре второй раз, с тех пор он избегает упоминать имя Ингрид. А теперь, когда Катарина временами принимает серьезный вид, он осознает, что она изо всех сил сдерживается, чтобы не заговорить вслух о том, что ее волнует. Что-нибудь случилось? Ничего. Оба стараются обходить темы, которые могли бы расстроить его или ее, и оттого в их отношениях вдруг прочно поселяется грусть. Он ведь достаточно стар, чтобы знать, как конец сначала незаметно, а потом все глубже и глубже пускает корни в настоящее. Не будь я женат, я не стал бы тем, кто я есть. Это он говорил когда-то Регине, ведущей новостей, и Марьют, финке. Они с этим мирились до тех пор, пока он сам не захотел уйти. Что касается Катарины, то эта фраза имеет еще и другой смысл, но, если бы он написал ей: «Не будь я женат, исчезло бы ощущение опасности, необходимость хранить все в тайне, препятствия, из-за которых мы сильнее тоскуем друг по другу, не составляют сущность нашей любви, но подгоняют нас, подстегивают наше чувство», – она стала бы это отрицать. Подгоняют, подстегивают,«…под стать/ той усталой кобылице,/ что летит, не чуя ног, жаждая воды напиться»[35]. Жаждать. Вот еще одно забытое слово. Брак, отказывающий любовной связи в самом праве на существование, есть одновременно питательная почва, на которой эта любовная связь произрастает. Вероятно, и наоборот, должен признать Ханс, если хочет быть честным. Разве не показалась ему впервые за долгое время Ингрид, которая после трехдневного молчания наконец снова заговорила с ним, а потом, в разгар последовавшей затем ссоры, заплакала, когда у нее потекла тушь и она в гневе швырнула из окна во двор первый попавшийся предмет, платяную щетку, разве не показалась ему тогда Ингрид красивее и желаннее?

Тихая ночь. Святой она станет лишь завтра. Бездонно-глубокая, черная как вороново крыло тишина. Однако, зажимая уши, Ханс чувствует шелест бегущей по жилам крови. Ханс беспокоится и сам не знает почему. Целую вечность сидит он за своим маленьким письменным столиком в эркере, зажимает уши и слушает, как целую вечность ничего не происходит. Какое Евангелие читать ему завтра вслух? От Луки или от Матфея? Он берет с полки Библию и закуривает новую сигарету. У Матфея на поклонение новорожденному Иисусу являются волхвы, у Луки – пастухи. Двойственность происхождения Мессии как Сына Господа и рабы Господней бросается в глаза, только когда он сравнивает оба Евангелия, но, если он захочет поделиться своими мыслями, Людвиг и Ингрид, нетерпеливо ожидающие после кофе раздачи подарков, явно долго не выдержат. А ведь только благодаря такому двойственному происхождению пророк и получает свой высокий статус. Двуликий Янус. Или еще лучше: союз двух начал. Рабочие косая черта крестьяне плюс интеллигенция. «Коммунизм есть советская власть плюс электрификация всей страны». Две координаты и ясно обозначенная цель, чтобы представлять себе, чего именно хочешь добиться. Три ножки, чтобы табурет не качался. На него Ингрид каждый день кладет Хансу трусы, рубашку и носки, которые он наденет. Она его одевает, а Катарина раздевает. Выдает носки, подходящие к рубашке, а галстук нет. Ингрид делает из него хорошо одетого мужчину, с которым она может появиться в обществе. Она или Катарина. А он безропотно принимает все ее хлопоты, как дитя. Брак, в котором нет места чувственности. Так уж повелось спустя некоторое время после рождения Людвига. Чем нежнее он с нею на людях, тем тверже она уверена в том, что за ближайшим углом прячется его нынешняя возлюбленная, бросила ему однажды Ингрид, чтобы как-то объяснить свое к нему отвращение. Твои шлюхи, сказала она ему еще как-то. Но все же осталась с ним.

Не будь я женат, я не был бы тем, кого ты любишь. Вскоре придет время, когда Катарина станет ощущать свое горе острее, чем счастье, время, когда ее родители, ее друзья, всякий, у кого она спросит совета, поймет, что он, Ханс, ей больше не подходит и что ей с ним плохо. Наша любовь заживо ляжет в могилу, написал он ей в ноябре, после того как она расплакалась во второй раз. Это случилось, когда он вернулся из Вены и его по праву встретили в аэропорту Ингрид с Людвигом, а не она. Ханс зажимает себе уши двумя пальцами, проверяя, циркулирует ли еще его кровь по телу. Что, если счастье навсегда от него ускользнуло, по тем улицам там, внизу, на которых, кажется, никогда не царила столь глубокая тишина, как сегодня? Сейчас ему снова вспоминается, как Катарина после первой проведенной с ним ночи покинула его дом, как прохладным утром перешла улицу своим быстрым, уверенным шагом. Он тогда стоял у окна здесь, в эркере, и смотрел на нее сверху. Счастье было там, внизу, а страх застыл вверху, у окна. День был новенький, свежий, только что народившийся, и ласточки снова завладели небом.

Неужели год и правда

I/19

Она лежит на кушетке и уже спит. Завтра утром ей опять вставать в половине седьмого, чтобы вовремя прийти в издательство. Завтра утром он будет спать, когда она уже проснется. Она всегда так тихо закрывает за собой дверь, что он не замечает, когда она уходит.

Ханс сидит в квартире друга, который семь лет тому назад уехал на Запад. С паспортом, поэтому квартиру у него не отобрали. А друг, который семь лет тому назад уехал на Запад, получил ее в наследство от того, кто уехал на Запад уже девять лет тому назад. После дела Бирмана Восток осточертел. А теперь приют в этой холостяцкой квартирке нашел Ханс. Двадцать шесть лет прожив в браке, он снова стал холостяком. Вот только для холостяка он уже староват.

Выбросив его на улицу, жена дала ему пятьсот марок.

И теперь он записывает у себя в календаре свои расходы:

5,00 – шурупы

20,00 – шампанское

17,00 – такси

4,00 – сигареты

1,50 – пирожные

2,00 – гардероб

30,00 – «Беролина»

500 минус 79,50 будет 420,50. Как ему распределить деньги, чтобы свести концы с концами? Неужели придется бросить курить? Питаться только дома? А если его жизнь со всеми этими ограничениями станет не похожа на прежнюю, то зачем вообще жить? Больше двадцати лет, чтобы он мог сосредоточиться на творчестве, счетами распоряжалась Ингрид. Что, если теперь выдача содержания прекратится? Если вообще все прекратится?

Три дня тому назад днем, пока Ингрид не было дома, он зашел взять несколько рубашек и свитеров. Прокрался по собственной квартире как незнакомец, как гость. Здесь, в квартире друга, он и в самом деле гость. А иногда, если родители Катарины куда-нибудь уходят, он гостит и у нее. Неужели нет больше места, которое он мог бы назвать своим домом? Неужели он остался в полном одиночестве?

Работать в таких условиях он в любом случае не может. Катарина вчера спросила у него, как он представляет себе будущее, на что надеется. Я надеюсь, правдиво ответил он, что морозы продлятся еще несколько недель. Ведь холодильника в квартире нет, его, вероятно, присвоил кто-то после переселения на Запад квартиросъемщика № 2. Сейчас, в феврале, Ханс может хранить масло, яйца, колбасу, молоко и пиво на балконе, в холоде, но что будет в марте, в апреле или тем более, если он так здесь и застрянет, летом? Надеюсь, что морозы продлятся еще несколько недель.

Прежде чем она закрыла глаза, он, сидя за письменным столом, еще раз кивнул ей, а потом отвернул от нее абажур настольной лампы, чтобы свет не слепил. Квартира в новостройке им досталась крохотная, каких сейчас много; они спят, едят и работают в одной комнате. Но это-то и чудесно, думает Катарина, ведь так, что бы они ни делали, они остаются рядом, совсем близко друг к другу. И у них уже сложился общий быт. Иногда он сидит рядом с ней и, пока она не уснет, читает ей вслух.«Стакан есть, бесспорно, и стеклянный цилиндр, и инструмент для питья»[36]. Здесь они провели вместе в любом случае больше времени, чем длится пребывание в отеле. В эти недели он писал ей о счастье, но также и об опустошительной грусти. И умолял ее, пусть напишет ему, чего она от него хочет. Напишет, чего она от него хочет? Но они же видятся каждый день, они могут просто поговорить друг с другом. Да, соглашается он, но самое важное не выразить словами. Так он поэтому стал писателем? Может, он и прав. Но что ей писать? Она любит его. А пока она не поймет, чего хочет, она будет хотеть его. В августе у нее начинается практика, ей предстоит уехать на год, а потом они вместе снимут квартиру. Почему бы и нет? Счастье, которое она ему приносит, должно перевешивать грусть, она это понимает, а не то он вновь плавно вернется в семейную жизнь, и не на тот год, пока ее не будет рядом, а навсегда. Чего она от него хочет? У них будет ребенок. Еще до того, как Ингрид нашла ее письма и вышвырнула его на улицу, они торжественно поклялись друг другу в этом за ужином в ресторане «Эрмелер-Хаус». И назовем его Иоганн. Или Каспар. А если родится девочка? Не думаю. Наступает время двигаться вперед, но никогда прежде сила, которая влечет его назад, не была могущественнее, чем сейчас, и это она знает. Она знает, что, пока она спит, он, может быть, записывает фразы, которым суждено разлучить ее с ним. В тот миг, когда за все приходится платить свою цену, незадолго до того, как желание сталкивается с реальностью, все пребывает в неустойчивом положении, на самом краю бездны, высоко-высоко, и может рухнуть, и она это знает. Вчера он заснул вместе с ней, тесно прижавшись к ней на узкой кушетке, и ей подумалось, что никогда в жизни она не была так счастлива. Но иногда он сжимает ее в объятиях крепче, чем ей хотелось бы. Иногда он говорит: у меня нервы на пределе – иными словами, пусть выезжает. Но иногда наоборот, им бывает невыносимо хорошо вместе. Чего она от него хочет? Она смеялась до колик, когда недавно за ужином он сказал, что суп «Весенний алфавит» – из пакетика, с макаронами в виде букв – достоин национальной премии. А стоя под душем, он протирает глаза мягкой мочалкой, как ребенок. Может быть, она любит его потому, что он, хоть и старше ее на тридцать четыре года, на самом деле все-таки остается ребенком? Он одержим ею, написал он ей недавно, и тогда она подумала, что она одержима желанием внушать эту одержимость ему. Достаточно ли того, что она собой представляет, чтобы удержать его? Что она такое?

Ханс оглядывается на Катарину, она почти полностью укрыта одеялом, видно только лицо, а голову она положила на согнутую в локте руку. Оглядываясь на нее, он успокаивается, сидя перед пустым листом. Он должен набросать план своей новой книги, но вот уже несколько недель никак не может собраться с мыслями. И даже в маленький календарь, в котором он иногда записывал то, что в текущем месяце казалось ему важным, он со времен своего переезда не хочет ничего вносить. Что, если этот календарь попадет в руки Ингрид, когда он вернется? И что для него вообще теперь важно? 15-го он потратил тридцать марок, а 16-го – семь пятьдесят. Иногда он думает, что занят устройством собственного одиночества в старости. Сколько нужно денег, чтобы выжить? Ему вспоминается его

По ночам я просыпаюсь,

потому что слышу какой-то звук

Я не знаю, что это, он очень-очень тихий

Я выхожу на балкон

На балконе подо мной плачет женщина

Я стою на холоде и прислушиваюсь

Ветер треплет полы моего купального

халата

Женщина плачет подо мной, она думает,

что в это время ее никто не услышит

Но я слышу ее

Я сижу на корточках на полу

и жадно прислушиваюсь

Девять лет тому назад квартиросъемщик № 1 уехал на Запад, прямо из этой квартиры. Он тоже был из тех, кто пишет. На балконе у него стоял телескоп, чтобы наблюдать далекие планеты, и одновременно он сидел на корточках на полу, прислушиваясь к плачу соседки. Звезды и отчаявшаяся женщина были одинаково близки тому, кто пытался понять. Иерархию, дистанцию между так называемым высоким и так называемым низким стирает его интерес. Был ли такой интерес холодным? Или жарким? В любом случае от Запада звезды столь же далеки, сколь и от Востока. А та или иная несчастная женщина и там была столь же близка. 21-го Ханс ходил в магазин и заплатил за продукты шестнадцать шестьдесят, а 22-го ходил с Катариной на выставку и потратил пять марок. Потом правительство прямо-таки навязало паспорт квартиросъемщику № 2, чтобы тот уехал с миром. И, может быть, он когда-нибудь вернется. Ингрид тоже так думает? Ханс в разговоре с Катариной назвал их совместную жизнь «каникулами». Из осторожности. Чтобы она не тешила себя ложными надеждами. На что ты надеешься, спросила она его. Она задает правильные вопросы, вот только ответить на них он не может. И не хочет. Если он и правда вернется в семейную жизнь, то, вероятно, потеряет эту девочку. Он пишет:«мужчина, который любит свою жену, вступает во внебрачную связь с другой. та не подвергает сомнению существование его двадцатишестилетнего брака, так как не предъявляет к нему притязаний и не пытается завладеть им».

В октябре Катарина впервые расплакалась оттого, что он женат. Тем не менее он не исправляет эту фразу.

«связь эта длится в некоей сфере, которая с заключением брака утрачивает всякий смысл, так что лишь память о ней причиняет боль».

Это правда? Или только одна из разновидностей правды? Слово «любовь» в этом маленьком фрагменте ни разу не употребляется, да оно и к лучшему. Он надеется, что эту записку найдет Ингрид? Или что ее найдет Катарина? На что он надеется? Неужели его брак продлился так долго лишь потому, что вот уже больше десяти лет он делит с Ингрид только стол, но не постель? Неужели гармония возможна только в чем-то одном? И точно ли он делит с Катариной только постель? Своей привычкой писать все со строчной буквы в текстах, которые кажутся ему важными, он обязан своему почтению к Брехту. Брехт перебрался от жены на улицу Инвалидов и начал там холостяцкую жизнь. Он на себе испытал и угасание чувств, и ревность. Но потом Вайгель его поняла и простила.

Теперь на балконе вместо телескопа квартиросъемщика № 1 стоит ящик с припасами: молоком, пивом, маслом и колбасой. Стоит и будет стоять, пока позволит температура. На что ты надеешься? Катарина безмятежно дышит, обдавая дыханием правую ладонь, почти касающуюся ее полуоткрытых губ. Он тоже вскоре ляжет тут и заснет.«Так ночная бабочка, после захода общего для всех солнца, ищет света ламп, которые люди зажигают каждый для себя»[37]. До того он читал ей Ленина. А завтра, быть может, почитает Кафку.

I/20

Она сидит на пороге и ждет его. Ждет с полуночи. Напротив мусоропровода. Иногда она слышит, как за углом останавливается на их этаже лифт, автоматически открывается и закрывается, хотя никто не выходит и не входит. Один раз она слышит, как кто-то выходит, удаляются шаги, открывается входная дверь, потом снова наступает тишина. Случалось, она вот так сидела и ждала в новостройке на Лейпцигерштрассе, когда забывала ключ, а мама еще только ехала домой. Из окна подъезда она заглядывала тогда в Западный Берлин и считала двухэтажные автобусы, которые ходили там по своим маршрутам. Но сейчас ночь, Запад разглядеть нельзя, только молочно-белый зал вокзала Остбанхоф мерцает вдали, оттуда отправляются поезда во Франкфурт-на-Одере, в Айзенхюттенштадт и Варшаву. На Лейпцигерштрассе она, пока ждала маму, поставила рекорд, насчитав двадцать три автобуса. И сколько на это ушло времени? Если автобус проходит каждые десять минут, то, значит, двести тридцать минут, поделить на шестьдесят, то есть почти четыре часа, нет, не могла мама задержаться так надолго. Сегодня вечером Ханс хотел поговорить с Ингрид. И не догадывается, что она, Катарина, ждет его здесь. Вот будет ему сюрприз. А он точно обрадуется? Или снова помирится с Ингрид? Или они действительно обсуждают развод и поэтому разговор длится так долго? В таком ожидании заключено все, все, что только можно, все мыслимое благо и все мыслимое зло, и, вероятно, именно поэтому Катарина так бодра, что не засыпает и сейчас, улегшись на пороге поперек двери.

Он сидит в баре отеля «Беролина» и напивается. Ингрид не захотела разговаривать с ним сегодня вечером, может быть, оно и к лучшему, но что ему делать в одиночестве в

Она знает, что внутри стоит букет сирени на стеклянном столике у кушетки, которая днем служит ей и Хансу диванчиком, а ночью – постелью. Кушетка такая узкая, что, когда поворачивается один, приходится поворачиваться и другому. Разве, возвращая потерянный чемодан, не просят владельца перечислить, что лежит внутри, чтобы доказать, что он принадлежит именно ему? Она может сказать, какого цвета у Ханса зубная щетка, и добавить, что маленький столик, за которым они едят и пишут, можно сложить, на самом-то деле это всего лишь узкая доска на двух ножках, закрепленная под окном на шарнире. Справа от балконной двери приколот листок со стихотворением квартиросъемщика № 1«Я сижу на корточках на полу и жадно прислушиваюсь». А вся комната благоухает этой сиренью, которую Ханс два дня тому назад тайком наломал ночью внизу перед домом и принес ей. На одном стуле лежит его светло-голубая рубашка, на другом – ее шелковый платок и серая юбка, которую она сама себе сшила.

Каждый раз, когда она, обратив к нему попку, опирается на локти, он проверяет, выдержат ли ножки, не ее, а ножки импровизированного складного столика. Все в его жизни в это время становится импровизированным. И в мгновение ока может рухнуть. Прежде всего он сам. Переходы требуют сил, иногда бóльших, чем нужно для вступления в новую жизнь. Он знает это. А Катарина еще не знает. В ней новое время – это не что-то с трудом добытое, а чистое, незамутненное состояние. Своими восторгами она делится с ним, однако о грязной почве, на которой они выросли, и об усилиях, потребовавшихся ему для того, чтобы собрать себя из развалин собственного детства и вновь сделаться человеком, она не знает, просто не может знать. Это преимущество? Или то, что объективно разделяет их?

Разве она не слышит сейчас даже через входную дверь, как гудит холодильник, появившийся у них с недавнего времени? Ральф одолжил им тот, что стоял у него на даче, и она, если понадобится, сможет наизусть перечислить, что́ в этом холодильнике: две бутылки пива, одна бутылка тоника «Биттер Лемон», литр молока, початая упаковка сырной нарезки, одна пачка масла, одна банка эберсвальдских сосисок. Эберсвальдские сосиски и мейсенский фарфор – это кратчайшая формула, к которой сводится все, что мир знает о ГДР, сказал Ханс, когда они позавчера открыли эту банку.

Она может перечислить наизусть все мельчайшие подробности своей жизни в доказательство того, что в крохотной квартирке проходит именно ее собственная жизнь, а не чья-то другая. Но Ханс получил от соседки квартиросъемщика № 1 только один ключ.

«страх перед полетом», записывает Ханс на картонной подставке из-под пива, оставшейся от командировочного, который только что встал с барного стула рядом с ним. На прошлой неделе он случайно выбросил в мусоропровод вместе с другими бумагами единственный машинописный текст наброска своего нового романа. Ему пришлось позвонить управдому, чтобы тот открыл подвал, где скапливается мусор с двадцати одного этажа. Там среди гнилых помидоров и окровавленных прокладок, картофельных очистков, сигаретных окурков, объеденных куриных скелетиков и кусков заплесневелого хлеба искал Ханс свою рукопись, страницу за страницей. Самое дорогое, что у него есть, среди всей этой мерзости, оставленной другими. Прогулкой в царство мертвых назвал он этот эпизод, а потом полчаса под душем ожесточенно тер себя мочалкой, прежде чем позволить Катарине заключить себя в объятия.

Командировочный, пошатываясь, удалился к себе в номер, не пора ли уйти и Хансу? Еще один, требует он, поднимая пустой бокал. Кто испытывает страх перед полетом, думает он, воображает не конкретную аварию, а лишь падение, стремительное и неудержимое падение в бездну. И уже всем своим существом заранее ощущает его. С тех пор как он глубоко внизу, под землей, в подвале, порылся в мусоре, Ханс может живо представить себе, что светит любому после такого падения. Да уж, ничего себе «светит», думает он и качает головой. Вообще-то свой спасенный набросок он мог бы назвать потом «Красота плесени». Он несколько недель так с ним мучился, а в тот день, когда обещал представить его в издательство, сам отправил прямехонько в преисподнюю. Редкостный идиотизм. Или знак судьбы? Да нет, чушь какая.

Ее жизнь. Даже если она, считаясь с чувствами Ингрид, не должна снимать трубку, оставаясь здесь одна в квартире. Например, в прошлый понедельник, когда Ханс ушел к окулисту, телефон звонил не переставая. А она сидела рядом и притворялась, что ее нет. И все-таки это ее жизнь. Может быть, она счастлива за счет Ингрид? Или просто счастлива? Всегда ли одно связано с другим, есть ли некий итог, к которому волей-неволей сводится все происходящее? Или на самом деле ничто ни с чем не связано, все само по себе? Вечером, вернувшись домой, Ханс наконец снял трубку и поговорил с Ингрид. Катарина во время их разговора вышла на балкон, однако все слышала. Со своей собственной женой он разговаривал как с посторонней. Вообще-то Катарина могла бы этому радоваться, но ей почему-то стало грустно. Неужели только это и остается после тридцати лет брака? Неужели в старости у нее тоже будет муж, который будет говорить с ней по телефону, пока его возлюбленная стоит на балконе, ожидая, когда можно будет вернуться

«страх перед полетом».Картонную подставку он сует в карман. По крайней мере, никакая мерзость не упала больше ему на голову, пока он пребывал там в преисподней, сам себя примерно наказав. Смрад там царил и правда невыносимый. Он невольно подносит к носу запястье, нюхая рубашку. Последний глоток корна для дезинфекции, и попросить счет.

После двух он является, он не остался у Ингрид, ни сегодня ночью, ни навсегда.

После двух он является, и существо, которое он и вправду находит у себя на пороге, зовется Катарина. Если бы можно было в объятии слиться телами совершенно, словно превратившись в струи воды.

В комнате пахнет сиренью.

Потом они лежат так тесно прижавшись друг к другу, что, когда поворачивается один, приходится поворачиваться и другому.

Так значит, счастье все-таки существует, думает она.

Так значит, счастье все-таки существует, думает он.

I/21

Полгода тому назад, когда они въехали в квартиру, все было покрыто пылью, тут ведь давно никто не жил. И вот теперь квартиросъемщик решил именно послезавтра приехать в гости, так сказать, вернуться в свою прежнюю жизнь. А предупреждает он об этом только сегодня.

Ханс вытаскивает кнопки, которыми приколота к столу оберточная бумага, и сворачивает ее. Она вся покрыта пятнами красного вина, цитатами из работ Ленина и заметками, сделанными им для следующей радиопередачи. А еще там записан адрес магазина «Оптика». Теперь ему нужны очки для постоянной носки. Катарина нашла ему золотую оправу, на следующей неделе очки будут готовы. Когда он снова станет мужем Ингрид.

Позавчерашняя записка еще лежит на столе.«Куда ты пропал?»написала Катарина два дня тому назад и нарисовала внизу сердечко. Партсобрание продлилось дольше, и потому, когда он вернулся, она уже ехала в Лейпциг к отцу. Новый стиль советского руководства внушает им страх. Мы и дальше будем сверять часы, но работать – по местному времени, говорит министр культуры Гофман.«Куда ты пропал?»

Он вкладывает записку в свой календарь.

Катарина завтра первым же поездом вернется из Лейпцига, чтобы помочь ему собрать вещи и освободить жилье.

Он убирает в сумку кассеты с музыкой Бетховена, которые так часто слушал, пока она спала.

Книги, пуловер, зимняя куртка, три бутылки пива.

Заварочный чайник, который подарила ему Катарина, пусть лучше возьмет она. Дома у него чайник уже есть.

Дома.

Если бы Ингрид узнала о планах, которые он строит с Катариной, то, разумеется, не согласилась бы принять его снова. Но все знать ей ни к чему. В сущности, и он не знает, что будет через год.

Живя с Катариной в чужой квартире, он потратил немало усилий, чтобы обустроить ее жизнь. Он основательно снабдил ее всем, что ему близко и дорого и где он чувствует себя как дома. Познакомил ее с Бахом, Бетховеном, Брехтом, Бушем, Робертом Вальзером, Верди, Гойей, Грюневальдом, Джотто, Кафкой, Томасом Манном, Марксом, Моцартом, Неером, Стайнбергом, Хаксом, Шопеном, Эйслером. В алфавитном порядке. Порядок есть страх перед хаосом. А что, если он создал себе из ее юной плоти просто более красивое, гармоничное отражение? Обрел в своем одиночестве кого-то, кто может ему ответить? Или он действительно разделил с нею все это из любви? Так или иначе, именно она стала причиной его изгнания. Любовь, любовь, любовь, негромко произносит он вслух, и внезапно это слово кажется ему пустым, лишенным всякого смысла.

Что, если после того, как они уедут отсюда, эти четыре стены Катарины тоже вдруг рухнут и все, что он с таким трудом пытался в этих стенах закрепить и упрочить, развеется ветром, унесется в пустоту?

Катарина должна теперь методично разобрать на части ту жизнь, которую любила. Должна, и не в силах это сделать. Она не может просто ускользнуть, именно здесь, где она была счастлива, как никогда прежде, ей предстоит вместе с каждой вещью заново отказываться от себя самой, еще раз осматривать каждый предмет, составлявший малую толику ее жизни с Хансом, и решать, что с этим предметом делать. Выкинуть? Или положить в одну из двух больших дорожных сумок, которые она принесла? Она не в силах выбросить пакетик супа трехдневной давности. Последний вечер их совместной жизни. Суп со спаржей, розничная цена одна марка пятьдесят пфеннигов. Ее счастье произведено на государственном предприятии, и дешево: всего-то полторы марки, разогретое на плитке с одной-единственной конфоркой, которая у них здесь была.

Ханс вчера уже начал собирать вещи, а сейчас вышел за покупками со списком, который она заранее ему составила:

Ведро для мусора

Сиденье для унитаза

Чай

Бечевка

Лампочки

Прежде чем они здесь поселились, она иногда ходила с ним за покупками по спискам, которые составляла его жена. Катарина до сих пор хорошо помнит ее почерк.

Сыр (гауда)

Хлеб для тостов

Картошка

Эберсвальдские сосиски

Масло

Неужели теперь опять все будет так? Неужели будущее как две капли воды должно быть похоже на прошлое? Хотя Катарина этим же летом получит собственную квартиру, об этом позаботился ее отец, хотя практика в театре во Франкфурте-на-Одере продлится всего год, хотя Ханс недавно заговорил о разводе, а ребенок, которого они хотят завести попозже, уже получил имя Каспар или Иоганн, несмотря на то что пока не появился на свет, хотя Ханс ей, а она ему в тех случаях, когда она или он в этом сомневались, говорили о своей любви и о том, что это навсегда, – и все-таки прощание с этим импровизированным приютом ощущается как прощание навеки. А поскольку ей не хочется плакать на глазах у Ханса, чтобы не стало еще хуже, еще мучительнее, она, воспользовавшись его отсутствием, плачет сейчас. Плачет, пылесося, плачет, убирая кухню, плачет в ванной, отчищая душевую кабину и раковину, ненадолго перестает плакать, когда спускается вниз отнести бутылки, и снова начинает плакать, едва вернувшись в квартиру, плачет, снимая со стен картины, которые они повесили вместе с Хансом, и вместо этого опять достает из ящика стола и развешивает картины квартиросъемщика № 2.

Сиденье, с которым возвращается три часа спустя Ханс, устанавливает на унитазе она, ведь ей известно, какое отвращение внушает ему все, что исчезает в таком сливе. Крышку унитаза всегда надлежит держать закрытой, выучила она в их совместной жизни: унитаз должен выглядеть как обычный предмет мебели. Вернувшись в комнату, она видит, как Ханс засовывает все громоздкие вещи, не поместившиеся в его чемодан, в две огромные

На следующий день, вновь въехав без помех в супружескую квартиру, он стоит у нее под окном и насвистывает первые такты «Маленькой ночной серенады», мелодии, служащей им условным знаком.

I/22

Сплошь осколки, осколки конца, осколки начала. Две черные сумки, до отказа набитые жизнью последней половины года, Катарина может оставить неразобранными, а спустя несколько дней сразу же перенести в новую квартиру: с окнами во двор, в старом здании, однокомнатную. Она только что побывала в издательстве, теперь ее обучение подошло к концу, она квалифицированный рабочий, успешно завершила курс «Книгопечатание и полиграфическое оформление книги» и теперь пишет заявление об уходе:

«Прошу по обоюдному согласию расторгнуть мой трудовой договор с Государственным Берлинским издательством с 07.07.1987, после того, как получу с 1 июля административный отпуск для организации переезда и воспользуюсь частичным отпуском с 02 по 06.07.1987. В указанный период и далее буду любить штатного свободного сотрудника Государственного радио и писателя Ханса В.».

Последнее предложение она пишет только Хансу. Однако герр Штерц ожидаемо был недоволен.

Коллега увольняется по собственному желанию, поскольку намерена избрать другой вид профессиональной деятельности. Мы сожалеем о ее уходе, однако желаем ей всяческих успехов на новом поприще.

Начало и конец. Вот и завершился целый год с Хансом. Одиннадцатого июля они вновь встретились под мостом городской железной дороги, чтобы отпраздновать юбилей. Там Ханс сфотографировал ее, на снимке она с подаренной им розой в руке стоит на том самом месте, где они впервые встретились. А она между тем стала на год старше, ей исполнилось двадцать, уже не тинейджер. Венгерский культурный центр, кафе «Тутти», недолгое расставание, потом поворот друг к другу. Уже хорошо знакомая хореография их первых сделанных вместе шагов. А потом в ее новую квартиру, еще пахнущую свежей краской. Что будет через год? Начало и конец. То, что будет, должно отражать то, что было, но упорно не хочет и ни на одном отрезке времени не показывает своего облика. Или все-таки показывает? Например, когда Ханс ночью, на второй день рождественских каникул, быстро сбежал к ней вниз и, стоя на морозе в расстегнутой рубашке, договорился встретиться с ней одиннадцатого июля наступающего года. А она вручила ему «купон на сто лет любви». Ведь год его рождения в сумме с годом ее рождения составляли как раз сто. Катарина в меховой шубке, и он в расстегнутой рубашке. Они украдкой простояли две с половиной минуты у двери его дома, вместе пытаясь уловить сетью будущее. Пока он не услышал и не спустился к ней, она до изнеможения насвистывала «Маленькую ночную серенаду».

К черновому наброску новой книги он приступил вечером того же мартовского дня, когда Катарине пришло письмо с одобрением практики. Выходит, несмотря на разлуку, они проведут этот год, и даже не целый год, вместе. Она узнает его по-настоящему. А он сможет увидеть себя словно бы со стороны, ее глазами. Она должна понять жгучее любопытство, которое он испытывает к новому мышлению, стремящемуся стереть, как надпись с доски, больной, старый мир, должна понять его страсть к тому, что, даже оступаясь, обнаруживает больше величия, чем все, что когда-либо создавало человечество. Она с самого рождения плавала в не столь глубоких водах. Силы, необходимой, чтобы отринуть старое, отжившее, она пока лишена, но это не порок, это всего лишь недостаток, который он, может быть, сумеет чем-то уравновесить. Ведь что иначе делать с будущим таким детям нового времени, не распознающим более ту основу, на которой это будущее зиждется? На что ты надеешься, спросила она у него в начале их временного совместного обитания, имея в виду его и ее личную жизнь. На что ты надеешься, мог бы спросить и он у нее, имея в виду совсем другое. Можно ли передать надежду по наследству? Надежду, заслуживающую имени? Надежду, достаточно возвышенную, чтобы превосходить мелкие желания одной отдельно взятой личности? Три года тому назад Хонеккер за миллиардные кредиты, призванные обеспечить социалистическому государству благосклонность его граждан, отдал это же социалистическое государство на милость Запада. Мещанин этот Хонеккер, обыватель. Катарина – одна из тех, кто от синего галстука до учебно-производственного комбината и уроков русского вплоть до поездок на картошку в Вердер прошли все этапы, что приготовило для них социалистическое государство, чтобы превратить их в граждан будущего. И все же расстояние, отделяющее ее от этого государства, огромно. Это именно расстояние, а не противостояние, что-то вроде равнодушия, политическая усталость, жутковатым образом контрастирующая с ее юностью. Словно она даже не понимает, чего стоит искать. И напротив, он до конца войны был пламенным маленьким нацистом. В его случае манипуляция для достижения чудовищной цели удалась куда лучше. Но почему? И всегда ли это только манипуляция, а не способность что-то понять самостоятельно?

В комнате, которая до недавнего времени оставалась ее детской, мама теперь хочет устроить себе кабинет. Мама с Ральфом стоят на улице и машут вслед удаляющемуся фургону, перевозящему ее и ее вещи. Но, едва войдя в новую квартиру, Катарина опять задвигает в угол сумки, которые поедут с ней во Франкфурт. Полураспакованные коробки, нераспакованные коробки. На конец июля, когда Ханс с женой и сыном будет отдыхать на Балтийском море, придется ее первый рабочий день в театре Франкфурта-на-Одере. Только что собиралась изучать прикладную и промышленную графику в Галле, а теперь претендует на место декоратора и костюмера в Берлине и для этого сама организовала себе практику. Ханс давал ей почитать Брехта,

Прощание с Ригой. Огромный корабль. Вместе со множеством людей, которые все без исключения хотят (или вынуждены?) – уехать, он, его мать и отец поднимаются по трапу на борт. Потом они стоят у поручней и глядят вдаль, на свой город, который постепенно все уменьшается и уменьшается. Кто теперь будет жить в нашей квартире? – спрашивает он, шестилетний, и до сих пор помнит ответ матери: Это больше нас не касается. Его детская, соседская кошка и его друзья, с которыми он играл тайком, поскольку отца не устраивало, что они говорят по-русски, по-латышски или тем более на идиш. Это нас больше не касается. Потом прибытие в Готенхафен, торжественный прием, все, кто стоит на берегу, вскидывают в приветствии руки, а в большом зале приготовлено для детей угощение: молочная рисовая каша с сахаром и корицей. Потом он впервые в жизни едет на поезде, они выходят в чужом городе, у здания вокзала им навстречу попадается длинная, безмолвная череда людей с чемоданами и узлами, им еще предстоит плавание на корабле? А потом торжественная встреча? А почему у них тогда такой несчастный вид? Солдаты с автоматами помогают им идти в нужном направлении, не заблудиться. Следующая картинка запечатлевается в той части его памяти, где навеки обосновались детские воспоминания. Он приходит в новый дом, и там есть детская, а в детской – лошадка-качалка. Теперь она твоя, говорит его отец, поднимает его и сажает на лошадку. Воспоминания об отъезде и приезде, навсегда врезавшиеся в память. Ему посчастливилось оказаться на стороне победителей, и удача обретает для него образ этой детской лошадки.«Там, где пробудилось чувство строгой дисциплины и расы, наш народ вновь вернется к расовым ценностям предков и осознает, что именно так начинается процесс исцеления»,пишет его отец за столом, пока маленький Ханс качается на лошадке. Маленький Ханс качается на лошадке. А когда я умру, все равно наступят дни без меня? Почему тогда все равно наступят дни без меня? На это нет ответа ни у отца, ни у матери. Темным февральским днем он вырезает ножом дату на крышке собственного маленького письменного столика, чтобы извлечь и навсегда сохранить хотя бы один день из бесконечного черного моря времени. Увидев испорченный стол, мать не наказывает Ханса, ведь это отцу, когда он придет вечером с работы домой, надлежит дать ему положенное число ударов ремнем, по рукам, по спине или по попе, в зависимости от тяжести проступка.«Большинство из вас наверняка знает, какое зрелище представляют собой сваленные в кучу сто, пятьсот или даже тысяча трупов. Мы выдержали это и, лишь на мгновения уступая человеческой слабости, остались честными и порядочными и, закаленные испытаниями, вписали новую, невиданную и неповторимую, славную страницу в нашу историю». Так, обращаясь к своим подчиненным, говорит рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер в 1943 году в Позене. В 1943 году Хансу исполняется десять лет. Театр, в котором выступает Гиммлер, находится в каких-то четырех трамвайных остановках от их дома.

Быть свободной, делать что хочется, поступать как вздумается. Стиральная машина впервые с грохотом крутит в барабане белье, и белье это она стирает сама, в своих собственных четырех стенах. Кухонный шкаф, который она нашла среди крупногабаритного мусора, вместе с Ральфом и соседом достала из контейнера и затащила к себе в квартиру, она красит в светло-голубой цвет. Она широко распахивает окна и засыпает под шелест большого каштана, растущего на заднем дворе.

У дома, где она совсем недавно жила с Хансом, росла сирень. Но ее шелест до одиннадцатого этажа не долетал.

Во сне ей смутно видятся подростки, которые, когда она в шесть утра вышла из новостройки в короткой юбке и в туфлях на шпильках, приняли ее за проститутку и стали выкрикивать ей вслед мерзкие шуточки, – а ведь в этой стране нет проституток, вот уже сорок лет как нет. Сопляки, кричит им теперь Катарина из своего сна, сама удивляясь этому слову, ведь и сопляков уже сорок лет как днем с огнем не сыскать.

Первого мая они с Хансом занимались любовью, пока внизу, во дворе, жалкий духовой оркестрик, в ожидании своего выступления на демонстрации на аллее Карла Маркса, репетировал на боковой улице песни.«С „Интернационалом“ воспрянет род людской»,гнусаво выдувал оркестрик, пока Катарина и Ханс в своей личной эмиграции катались по узкой кушетке и стонали,«Это есть наш последний и решительный бой»,– дребезжат трубы, врываясь в сон Катарины, которая лежит теперь одна на своей латунной кровати, да и май давным-давно кончился.

Наконец, в полусне под утро по комнате прокрадывается еще та женщина, что несколько недель тому назад, когда Катарина на трамвайной остановке на прощание обняла и поцеловала Ханса, плюнула им под ноги от возмущения. Тогда Ханс посмотрел на Катарину, а Катарина – на Ханса, и вместе они – на эту женщину, как будто только они двое, одни на свете, знают какую-то важную-преважную тайну.

Запомни, что приснится тебе в первую ночь, ведь оно исполнится, сказал ей по телефону отец. Но что делать, если сны ее состояли только из фрагментов прошлого?

Когда она впервые показывала Хансу свою будущую квартиру, собственную, еще пустую и неотремонтированную, соседи, столкнувшиеся с ними в подъезде, приняли его за ее отца.

Что же, интересно, услышат и увидят стены новой квартиры?

Мать только что вытирала пыль,

Дом бабушки в предместье Мангейма не пострадал, но центр города почти целиком был разрушен. По квадратам на плане центра британцы тренировались в прицельном бомбометании. А потом немцы сами в марте 1945-го взорвали мосты, чтобы помешать американцам войти в город. Доконали собственный город, чтобы спасти собственный город. На сей раз торжественного приема им не оказали. Прямо напротив вокзала Ханс прочитал на стене:Мангейм стоит насмерть. А на руинах соседнего дома красовалась надпись:Осторожно! Опасность обрушения!

Кронпринценштрассе перегораживала импровизированная баррикада из развернутого поперек трамвая. В домах справа и слева уже вывесили из окон белые простыни. Воля к победе и капитуляция слились воедино. Война погасила свет, не только на улицах. В памяти Ханса после приезда в Мангейм шесть лет царила тьма, шесть лет царило молчание. Юность на ничейной земле, никто от него ничего не требовал. Никто, ни единая живая душа, как у Кафки. Ханс прогуливает школу. Вылезает из окна и целыми ночами бродит по садам. На Луне виднеются темные пятна, они образуют далекий ландшафт, который он в эти ночи учит наизусть. Взрослые заняты собой.«Мы выдержали это и, лишь на мгновения уступая человеческой слабости, остались честными и порядочными и, закаленные испытаниями, вписали новую, невиданную и неповторимую, славную страницу в нашу историю». Сосед перегоняет шнапс на собственной кухне, задернув занавески. На тысячу американских сигарет мать обменивает семейный фотоаппарат марки «Фогтлендер», иными словами, продает за бесценок. Поэтому фотография десятилетнего Ханса в униформе гитлерюгенда остается еще и в первые послевоенные годы единственным снимком, на котором он запечатлен, и приобретает словно бы сверхъестественные, гигантские размеры. Во дворе за домом инвалид войны поет песню о рыбаках с острова Капри. Отец выходит из тюрьмы и получает приглашение в Гёттингенский университет. Еще один переезд. На память об окончании школы учитель Унцен дарит Хансу исторический атлас Римской империи.

Ковролин она покупала вместе с мамой, красить квартиру ей помогала Сибилла, а собирать полки – Андре. Не дожидаясь расспросов друзей, она объявляла: у Ханса передача, Ханс должен отвезти Ингрид в аэропорт, у Ханса болит спина. Вечером она договорилась отметить с ним новоселье кофе с шампанским. К серой юбке она теперь надевает туфли на высоких каблуках, в которых похожа на суровую госпожу из эротических комиксов, привезенных прошлой осенью из Вены и недавно показанных ей Хансом. Ведь на таком наряде настоял он. Предвкушение, сказал он, еще прекраснее самой любви. Испечь пирог, приготовить салат, поджарить шницель, еще картошку, накинуть платок на стопку нераспакованных коробок и застелить постель. Хорошо бы квартира, теперь отремонтированная и чисто убранная, ему понравилась. Но потом Ханс опаздывает на целых два часа, ведь Ингрид нет дома, а Людвиг не отпускал отца. Мальчик боялся засыпать один. Боялся? Пятнадцатилетний Людвиг? Неудобные туфли на каблуках уже валяются в углу, а шницель остыл. Ханс приглашает ее в «Ратушный погребок», чтобы понадежнее помириться, а еще и потому, что после всех неприятностей ему просто необходим стаканчик корна.

А если на самом деле одно не сменяло другое, если это не волны уносили одного куда-то, а другого – прочь? Что, если все одновременно присутствовало в каждом мгновении, которое мы проживали? Мы или кто-то другой. Только по отдельным биографиям можно было определить, принимает ли пыль, из которой создана история, облик начала или облик конца. Что делал он в тот момент, когда Гиммлер произносил свою речь в Позене? Что делали в тот миг его отец, его мать? Невозможно было понять механику, если он доверял фасаду. Мыслить целостно, собирая воедино все происходящее, всегда преодолевать магию собственной точки зрения, – только так можно постичь то, что случается в действительности. Чувство – это клейстер, который, если потерять бдительность, склеит тебе глаза и мышление. Отделять чувство от себя и класть под микроскоп – вот в чем на самом деле заключалось искусство в этом проклятом двадцатом веке. После всех неприятностей.

I/23

Это же лестница в заштатном театре, а ощущается как трамплин, по собственным неуверенным шагам замечаешь, какая сила тебя подстерегает, норовя сбить с ног и сбросить вниз, а ведь Ханс не умеет плавать. Но ему в любом случае нравится, как она движется за работой: ненакрашенная, в туфлях без каблуков, собрав волосы на затылке. Она бодро показывает Хансу здание театра, уже называя его своим театром, это притом, что и полутора недель еще не прошло, прыгает как козочка и взбегает и спускается через две ступеньки. Это лестница в провинциальном театре, а ощущается как трамплин. Им навстречу идет какая-то толстуха, и от мамочки тебе тоже привет, произносит Ханс громко и отчетливо, а потом умолкает и пропускает эту женщину, похожую на секретаршу из конторы какого-нибудь предприятия. Потом, по дороге к ней в мансарду, она рассказывает всякие местные байки: реквизитором у них, например, работает один тип, от которого уже по утрам пахнет мятными карамельками; так он пытается перебить запах шнапса, выпитого на завтрак, Катарина качает головой, мол, куда там, напрасный труд, и Ханс тоже улыбается. А у костюмерши такая нежная кожа, что на висках просвечивают жилки. А разве практикантке, начинающему декоратору, не положено заниматься совсем другими вещами? Разве здесь не ставят Клейста и Верди?

И от мамочки тебе тоже привет. Катарина не забыла, каким странным и даже жутким взглядом посмотрел на нее Ханс в этот раз на Балтийском море. Целый день провела она в поезде, только чтобы сделать ему сюрприз одиннадцатого августа. Из Берлина бросилась во Франкфурт, чтобы подписать договор аренды этой мансарды, потом кинуться из Франкфурта назад в Берлин, на вокзале Остбанхоф тотчас же пересесть на поезд до Грайфсвальда, с платформы она увидела дом, где еще несколько недель тому назад жила с Хансом, на одиннадцатом этаже, она посчитала этажи сверху вниз и узнала их балкон. Потом из Грайфсвальда автобусом до Аренсхопа, и едва успела к вечеру на пляж. Ханс в плавках, с женой и сыном в придачу, импровизированная подушка из песка, жестянка с нарезанными на кусочки яблоками и морковкой. Ханс погружен в чтение,

В ее франкфуртской каморке только и есть, что матрас, брошенный на дощатый пол, ни дать ни взять третье действие «Богемы», говорит Ханс и садится на это «ложе», пока Катарина заваривает чай. Лишнего ключа для него у нее на сей раз нет. Она торжественно вручила ему ключ от берлинской квартиры, а он без всякой торжественности вернул его несколько дней спустя. Такая нежная кожа, что просвечивают жилки. Уж не восторгается ли она этой женщиной? Именно ее, а не его прихода ждала она, когда он внезапно появился у нее на пороге. На лице у нее изобразилось разочарование, но, как только он начал расспрашивать, она рассмеялась. Твоя подруга? Нет, одна знакомая из Лейпцига, я с ней встречалась у отца. А что, если эта знакомая – на самом деле мужчина? Да нет же, ее зовут Ханна. Ханна в тот день так и не пришла. И все-таки он снял ключ с кольца, отделил от связки и положил ей на стол. И отказался взять его снова, как она ни уговаривала. Что, если теперь, когда она может от души наслаждаться свободой, она станет совсем другой? На чужой почве иногда появляются чужие люди, лишь внешне похожие на тех, которых ты знал прежде. Обходя вместе с ней театр, он чувствовал себя словно на трамплине, простирающемся далеко-далеко над водной гладью. А вода внизу была глубже, чем он мог вынести.

Ночь она провела в кемпинге, она могла бы устроиться и где-нибудь в другом месте, но, поскольку обратный автобус до Грайфсвальда отходил только рано утром, она осталась здесь. Никакого пляжа, никаких дюн. И внезапно любовь ее выросла так, как под силу только любви к чему-то, что угрожает исчезнуть. На следующее утро перед самым ее отъездом Ханс все-таки появился на остановке, и ей мучительно захотелось броситься ему в объятия.

Присутствовать на репетициях ей разрешалось, более того, полагалось, сказал режиссер, милашка в узеньких очках-половинках. Один актер попросил напечатать ему его реплики. А ассистенту декоратора – его зовут Вадим, но он не русский! – она помогает строить макеты. А не будет ли кто-нибудь из этих троих над ним смеяться, когда он опять пойдет с ней по лестнице? Если бы он после полугодичного изгнания не вернулся снова в семью, то в таком случае жертва была бы напрасна. В конце концов не только за его счастье, но и за счастье Катарины платят другие. Его близкие, которые не виноваты в том, что он отпал, изменил. Случается, что Людвиг теперь запирается у себя в комнате и не открывает, когда Ханс стучит в дверь и просит его впустить. Недавно Ханс тайком почитал дневники мальчишки. Катарина хочет завести с ним ребенка, но, в сущности, даже не подозревает, что это значит.

С гордостью показывала она ему свой театр и с гордостью же показывала его своему театру. Теперь он спрятался за маской отца.«Истинно говорю тебе, что в эту ночь, прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от меня». На Пасху они слушали «Страсти по Матфею», и она до сих пор помнит, как они снова и снова перематывали назад и пересчитывали ноты, в которых Петр оплакивает свое отступничество.«Und wei-i-i-i-i-i-i-ne-e-te bi-it-ter-li-ich»[38]. Раскаяние Петра Бах вмещает в пятнадцать нот.

I/24

В пятнадцать сорок восемь приедет Ханс. Они уже тринадцать раз праздновали одиннадцатое число, и сегодня будет как раз четырнадцатый.

Пятнадцать сорок восемь, платформа номер два. Две недели тому назад, когда он впервые навестил ее здесь и они спали вместе в ее мансарде, он чуть было не опоздал на поезд. Как сумасшедшие неслись они по привокзальной площади, чтобы успеть, но сегодня она пришла вовремя, к пятнадцати сорока четырем. В этот день, четырнадцать месяцев тому назад, они оба оказались в автобусе пятьдесят седьмого маршрута, в нужном месте и в нужное время.

Еще два минуты, и поезд прибудет на объявленный путь. Сегодня она все делает вовремя, а вчера позвонила на полчаса позже, чем они условились. Но и он тоже недавно полдня заставил ее ждать своего звонка.

Пятнадцать сорок шесть. Вчера, почти в это же время, она рассказывала Вадиму про Ханса. И только тут она вспомнила про их договоренность и взглянула на часы. Они условились, что она позвонит в пятнадцать тридцать, но, когда она вбежала в администраторскую, было уже две минуты пятого.

Забыла? Мы ездили за город, на велосипедах. Кто «мы»? Мы с Вадимом, ездили на Хелену. Что еще за Хелена? Ну, озеро такое. Вы купались? Да, сказала она, вода же еще теплая. Значит, хорошо провела время. Да, сказала она, неплохо. Представь себе, мы съели двенадцать блинов. Двенадцать блинов? Ну, не каждый по двенадцать, а мы вместе, то есть каждый только по шесть. Каждый только по шесть. Хорошо, хорошо.

Вот и поезд прибывает на объявленный путь. Едва заметив за одной из вагонных дверей силуэт Ханса, Катарина бросается за этой дверью следом, чтобы тотчас же обнять его, как только он выйдет.

Ханс с силой нажимает на ручку двери и выходит.

Ханс стоит на платформе, не сопротивляется, когда она его обнимает, но замирает неподвижно и не трогается с места, дожидаясь, пока не разойдутся другие пассажиры, и только тогда говорит Катарине: этим же поездом я снова уеду назад в Берлин.

Катарина не понимает: Как это «снова уеду назад в Берлин»?

Я должен выкинуть тебя из головы, говорит Ханс.

Катарина не понимает.

Все кончено, говорит Ханс.

И вот он уже снова

Поезд стоит во Франкфурте десять минут, за это время в голове состава отцепляют локомотив, а другой локомотив прицепляют в хвосте, и тогда начало вдруг превращается в конец, а конец вдруг превращается в начало, и тогда поезд, пунктом назначения которого является Франкфурт-на-Одере, поскольку за Одером начинается Польша, снова едет в Берлин.

Кончено? Как это «кончено»?

День в день, ровно четырнадцать месяцев тому назад, они оба в нужное время вышли из автобуса пятьдесят седьмого маршрута, день в день, ровно четырнадцать месяцев тому назад она не опоздала, и он тоже не опоздал. День в день, ровно четырнадцать месяцев тому назад вот этими самыми ногами, на которых стоит сейчас, она забрела в свое собственное счастье. А он в свое. Разве не так?

«Я должен выкинуть тебя из головы», что это значит?

Прежде чем Катарина успевает понять, что это значит, Ханс захлопывает дверь вагона, прежде чем Катарина успевает понять, что это значит, поезд снова трогается, в пятнадцать сорок восемь он прибыл, а в пятнадцать пятьдесят девять снова отправляется с включенными красными огнями на последнем вагоне до конечного пункта назначения – в Берлин. А она просто стоит там, где кончается страна. Линия разграничения по Одеру и Нейсе, линия разграничения по Одеру и Нейсе, шепчет она про себя, спускаясь наконец по тем же ступенькам, по которым только что взбегала, радостно предвкушая встречу, предвкушение же прекраснее любви, ведь правда? – линия разграничения по Одеру и Нейсе, пока не оказывается на ровной земле, а потом не спускается еще ниже, навстречу зловонию мочи и дезинфицирующих средств и зеленому свету неоновых ламп, в самую-самую преисподнюю, в вокзальное чрево, в вокзальную уборную Франкфурта-на-Одере, где нет ни белого дня, ни августа, ни города, ни пейзажа, и где и ей бы хорошо исчезнуть.

Череп Ханса, в прошлом ее родной дом. Сколько составляет сумма чисел пятнадцать и сорок восемь? Вход – десять пфеннигов, так написано на картонке, которую поставил на свой столик человек в белом халате. Но ведь эта молодая женщина не входит, шатаясь, она обрушивается в бездну, как уносимый ветром листок, а дно бездны находится за дверью с надписью «Дамы», в большом, отделанном плиткой помещении, между четырьмя кабинками справа и четырьмя кабинками слева. Прислонившись к холодной стене в конце комнаты, она сползает на пол, начинает громко рыдать и так, продолжая рыдать, корчится на полу. Человек в белом халате вскакивает со стула, заходит на несколько шагов в помещение с надписью «Дамы» и произносит: Девочка, ну, не убивайся так, все еще наладится. И через несколько минут добавляет: Ну не может же быть, чтобы все было так плохо. Но больше он уже не может придумать ничего, чем можно было бы ее утешить, и потому возвращается на свое рабочее место. Входит господин, он хочет в уборную и потому кладет на блюдечко десять пфеннигов. Потом входит дама, потом еще двое господ, потом еще дама и мать с ребенком. То и дело раздается звон монет, потом клиенты в зависимости от пола идут налево, за дверь с надписью «Господа», или, немного поколебавшись, направо, откуда доносятся странные звуки. Когда клиентов нет, человек в белом халате встает со стула, распахивает дверь с надписью «Дамы» и бросает взгляд на юную дурочку, которая все еще корчится на полу, не в силах замолчать, и все рыдает и рыдает.

Но Катарина не замечает входящих, она не видит ни человека в белом халате, ни дам, исчезающих в кабинках, она не видит ни матери, ни ребенка. Она не слышит журчания мочи, не ощущает смрада. Нет, она обхватывает ладонями лицо Ханса и прижимается к нему вплотную, так что они оба, с их губами, носами и закрытыми глазами оказываются словно бы заключены друг в друге, как в темнице из плоти и крови.

А помнишь, спрашивает она его, как мы недавно стояли на балконе с бокалами вина в руках и удивлялись, почему, собственно, мы держим бокал, если могли бы выпустить его из рук?

Помнишь, как я, после того как ты проводил меня домой, снова проводила тебя до трамвая? Как ты сказал: можно бесконечно ходить так туда-сюда?

Помнишь, спрашивает она его, как ты по пути в Вену в самолете написал мне открытку, на высоте две тысячи метров?

Помнишь, как ты читаешь, положив голову мне на колени?

И как я смеюсь, когда ты говоришь со мной на языке опечаток и вместо «головные боли» произносишь «боловные голи»?

Но Ханс не отвечает.

Целый час плачет молодая женщина в вокзальной уборной Франкфурта-на-Одере, пока плач ее внезапно не переходит в смех такой, словно она немного не в себе. Тогда человек в белом халате говорит, что сейчас ей лучше уйти. Он берет ее за локоть, помогает встать и выводит из уборной.

Куда идти той, кому отрезаны все пути? Уж во всяком случае не к себе в мансарду. Там еще стоит на столе пирог, два бокала для шампанского и букет. Сколько составляет сумма чисел четырнадцать и одиннадцать? В кино рядом с вокзалом идет русский фильм. Фильм отличный, говорит ей невидимка-Ханс, русские лучше всех понимают, что такое монтаж, невидимка-Ханс берет ее невидимой рукой за руку и ведет в кино. Полтора часа невидимкой сидит рядом с ней и держит ее за руку. Но потом полтора часа заканчиваются, а вместе с ними и фильм. Катарина выходит на улицу, с тем же неослабевающим ощущением конца. Время кажется таким тягучим и вязким, словно лишилось сил, необходимых для течения. Навеки теперь пирог, бокалы для шампанского и цветы, которые Катарина поставила на стол в своей мансарде в прошлой жизни, так и останутся на столе.

Единственный, кого она знает во Франкфурте, – это Вадим. Когда она является к нему, он впускает ее, предлагает ей стул и спрашивает, не сварить ли ей кофе. Больше он ни о чем не спрашивает. Они пьют кофе. Потом он устраивает ей в углу комнаты подобие постели, и она ложится спать как есть, не раздеваясь.

I/25

Светелка Агаты сделана из папье-маше. Картина, которая висит на стене и которой полагается упасть в начале второго действия, приколота булавкой. Клаус, декоратор, вместе с Катариной и Вадимом заглядывает сверху в эту картонную комнатку, прожектором ему служит карманный фонарик, который он держит в руке. Примерно так, говорит он, опускаясь на колени, сцену увидят из партера. Одним движением руки можно установить стену, убрать стену, погрузить театр в тень или осветить, создать на сцене

Цветы, бокалы для шампанского и пирог, оставшиеся со вчерашнего, черного, дня, еще стоят на столе, когда Катарина вечером возвращается в свою мансарду. Она все убирает, отрезает себе кусок пирога и съедает. Завтра в Берлине в бистро? Завтра в Берлине в бистро. Какая тень омрачила вчера ее жизнь? Что это было? Или совсем ничего не было? Неужели она не может полагаться более на свою память? Спустя день она сидит с Хансом в Берлине в бистро, как всегда. Или как раньше? Ханс выжимает ей в чай лимон, на столе лежат его очки и пачка «Дуэта». «Валентин и Валентина» назывался фильм, который она посмотрела два дня тому назад во Франкфурте. Когда невидимка-Ханс держал ее за руку. Теперь она видит Ханса, он сидит напротив, курит, заказывает еще один корн к кофе и совершенно небрежным тоном произносит: Собственно, я испытал облегчение, когда уехал от тебя два дня тому назад. Облегчение? Да, правда, облегчение. Тут Катарина берет чайную чашку, вытягивает руку, пристально смотрит на Ханса и выпускает чашку из рук, та со звоном падает на пол, и чай превращается на каменном полу в миниатюрный океан с островками-осколками фарфора. И вот уже к ним спешит официантка с тряпкой. И вот уже Катарина встает, просит извинения и отодвигает стул, чтобы помочь официантке.

Мальчишником-девичником назовут они этот праздник задним числом. Назовут день спустя, уже состоя в счастливом браке. Белое летнее платье, к нему фата, сшитая из куска гардины, белые колготки и белые сандалии, которые ее мама носила в шестидесятые и уже собиралась выбросить, а ведь они впору Катарине и снова вошли в моду. Что он скажет, когда увидит ее такой? Предвкушение – еще прекраснее самой любви. В белом летнем платье ожидает она своего жениха, фату она приколола к волосам, на ногах у нее белые сандалии, а еще марш Мендельсона, она торопливо нажимает на кнопку «пуск» кассетного магнитофона, а потом бежит к двери.

Хансу она открывает вся в белом, с головы до ног.

Неужели он ей не верит, не понимает, что его подозрения беспочвенны? Он должен ей верить. В качестве утреннего дара после первой брачной ночи она безмолвно, еще не успев поздороваться, снова протягивает ему ключ от своей берлинской квартиры, так что ему ничего не остается, кроме как этот ключ принять. Потом он поднимает фату и целует свою невесту, потом поднимает ее свадебное платье и снимает с нее через голову, из сандалий она выскальзывает сама, и сама быстро снимает колготки, при этом переступает с ноги на ногу. Теперь в ванне, с белой, свадебной, пеной для купания, он сидит спиной к сливу, чтобы ей было удобнее. Он читал, что у людей с острыми коленями сложный характер, говорит он и показывает на свои колени. Чушь, говорит она, у тебя острые колени, но ты добрый, а у меня круглые колени, и я тоже добрая. Они лепят друг другу на лицо бороды из пены, гонят друг на друга волны, всячески веселятся и выдумывают всевозможные детские забавы, а потом, чистые до блеска, ложатся вместе в постель, брачная ночь поневоле превращается в брачный вечер, полотенце, чтобы защитить простыню от пятен, Катарина, как нравится Хансу, заранее положила под подушку.

И все же, пока она испытывает облегчение оттого, что они помирились, и он испытывает облегчение оттого, что они помирились, и пока она смеется и пока смеется он, и пока она его целует и пока он целует ее, в разгар всей этой радости в условном пространстве, за пределами их плоти, один пласт времени незаметно отделяется от другого. Кошмар, который Катарина в течение часа переживала в уборной на Франкфуртском вокзале, и он, и она обходят молчанием, этот кошмар не вызывает никакого отклика. Ханс не говорит о нем, потому что не может и не хочет о нем знать, а Катарина – потому что не рассказывает о нем Хансу. Слезы умиления выступают у Ханса на глазах от всей этой постановки, которую сыграла ему милая его девочка, однако в этом театральном действе он различает и капитуляцию. Вот только чью, ее или его, он не понимает.

В шесть часов вечера свадьба завершается, Ханс должен вовремя явиться домой на ужин, ведь сегодня приходит в гости Хайнер, да, Хайнер Мюллер. А Катарина опять возвращается во Франкфурт.

I/26

Свадебный спектакль, который сыграла Катарина для Ханса спустя два дня после бурной сцены на вокзале, был вдохновлен ее любовью к нему.

Однако в равной мере он был вдохновлен и ее горячим желанием остаться в театре. Ведь если бы Ханс ей не поверил, то разве не пришлось бы ей навсегда оттуда уехать?

За всю свою жизнь она никогда не видела ничего прекраснее пыли, поднимающейся в свете рампы над черным дощатым полом, когда Фоант говорит Ифигении и ее брату Оресту «прощайте». Катарина стоит в кулисах, созерцая одновременно и превращение, и то, как это превращение создают. Публика плачет, а техники готовятся опустить занавес. Орел, которому надлежит пасть наземь в волчьем ущелье, сделан из настоящих перьев и весит три с половиной килограмма, но для того, чтобы его падение вызвало у публики желаемое потрясение, а не смех, к чучелу прикрепляют леску, а потом медленно-медленно опускают, и тогда орел, паря на глазах у зрителей, пересекает задник сверху вниз по диагонали. Так он кажется могучим и величественным. Правду, говорит Клаус, декоратор, нужно делать как следует, чтобы в нее поверили. Для «Битвы Арминия» фон Клейста весь пол покрывают пахотной землей, актеры вынуждены перемазаться с головы до ног, но для понимания пьесы важно, чтобы грязь облекала их во время спектакля, как вторая кожа. Предательство выглядит в синем свете не так, как в красном, ария во время репетиции, под аккомпанемент одного лишь пианино, воспринимается не так, как в сопровождении оркестра. Труппа из Софии приезжает на трехдневные гастроли, Катарина не понимает по-болгарски ни слова, и все же игра производит на нее глубокое впечатление, после финального спектакля они все вместе сидят в театральном буфете, и пьют, и поют, и

Примерно полгода спустя Ханс и Катарина совершенно точно узнают, что именно 21 сентября Катарина во второй раз, и теперь уже добровольно, осталась ночевать у Вадима. Нет, не добровольно, а потому, что забыла в Берлине ключ от своей франкфуртской мансарды. «Mi chiamano Mimi». Что значит «осталась ночевать»? Она на матраце, а он в постели. Больше ничего. Больше ничего? Да. Правда ничего. Следующий день они провели вместе на развалинах бывшей пивоварни, на солнце, теплом-теплом, под открытым небом. Там она рисовала Вадима и стирала, исправляла и подчищала его взгляд до тех пор, пока не испортила портрет. Тогда она его окончательно смяла и при первой же возможности выкинула. Как он смотрел на нее. А вечером был немой фильм «Нибелунги», ретроспектива Фрица Ланга. Именно потому, что он был немой, она сидела как зачарованная, ни на секунду не отвлекаясь от экрана. Сидела? Или «сидели»?

У нее в календаре это никак не отмечено.

Госпожа стоит с хлыстом в руке, перед нею на полу горничная, она подставляет госпоже обнаженную задницу, но в остальном горничная одета вполне прилично, в фартучке и в чепчике. Ханс принес эти картинки Катарине на месячный юбилей их свадьбы. Серию этих фотографий он скопировал в черно-белом виде и вставил в паспарту, чтобы их искусственность и манерность сильнее бросались в глаза. Черно-белый ландшафт из рюшей служит наготе своего рода рамкой. Он говорит: вот, взгляни. Она перебирает фотографии, он сидит напротив. Смотрит, как она рассматривает картинки. С серьезным лицом перебирает она эти изображения, словно то, что лежит у нее на коленях, – альбом Дюрера или папка с коллажами Пикассо. Госпожа бьет покорную подчиненную, служанка в слезах поднимает глаза на госпожу, госпожа наотмашь бьет служанку хлыстом по упругим грудям и приказывает служанке, взирает сверху на ту, которая должна выполнять все, что ей велят. Ханс видит, как Катарина рассматривает картинки. Он видит, как то, что он ей показывает, прокрадывается в какие-то тайные уголки ее души, не может не прокрасться. Через этот взгляд непристойное проникает в ее мысли. А оттуда никогда уже не выскользнет. Он не испытал бы и вполовину меньшего наслаждения, если бы лицо Катарины не казалось столь невинным.

Катарина пишет Хансу: только когда мы рядом, я чувствую себя счастливой.

И это правда.

Она записывает у себя в календаре: с Вадимом строила макет.

И это тоже правда.

Она не пишет, что по утрам, приходя в театр, сразу же ищет глазами велосипед Вадима. Она также не пишет, что еще дважды ночевала у Вадима в октябре и один раз – в начале ноября. Она не пишет, что ей нравятся его руки, больше всего ей хотелось бы впиться в них зубами, но она этого не делает. Когда она спит дома у Вадима, то лежит теперь вместе с ним в постели, но всегда одетая, раздевать ее и целовать ему запрещается.

Обо всем этом она умалчивает в посланиях к Хансу, но прежде всего не желает признаваться в этом себе самой.

Что не записано, того и не было вовсе.

Как только представится возможность, в ноябре, в декабре она по вечерам уезжает из Франкфурта прочь, в Берлин. Уезжает – или бежит? Встречается с Хансом ранним утром в «Эспрессо», в «Аркаде», в квартале Николаифиртель, чтобы выпить кофе, садится в поезд на Александерплац, и потому в десять часов, ровно к началу работы, входит в мастерскую.

Он и в самом деле испытал облегчение одиннадцатого сентября, когда на платформе номер два тотчас же сел в обратный поезд и вернулся в Берлин. Облегчение и одновременно смертельную печаль.

Теперь все опять так, как было.

Безоблачно. И трудно.

Он хочет и удержать Катарину, и вместе с тем должен ее отпустить, однако сомнения гложут его самого и сопротивляться им неимоверно трудно. В последние недели ему все чаще вспоминается фраза из одной пьесы Хакса:«Бремя добровольной жертвы делается все более тяжким по мере того, как мы его несем». А не приносит ли жертву она, любя его? Как бы там ни было, ее непосредственностью он пожертвовал в тот сентябрьский день на платформе номер два. Когда спустя два дня она разыграла этот спектакль со свадьбой, встретив его в подвенечном платье, то, в сущности, он на неопределенный срок вступил в брак с сомнением. Может быть, все дело в том, что работа над книгой, которую он пишет для нее, дается ему так тяжело.

I/27

Будет ли ее любовь к нему достаточно сильна и, самое главное, продлится ли она достаточно долго, чтобы Катарина не порвала с ним к тому времени, когда он допишет книгу? Она дала ему повод начать этот роман, однако почва, на которой, собственно, произрастает этот литературный труд, не имеет к ней никакого отношения, это он замечает по мере того, как все больше воспоминаний поднимается со дна, из ила забвения. Разумеется, он понимает, что, если катастрофы и надежды прошлого вдруг так тебя заинтересовали, значит, они как-то связаны с катастрофами и надеждами настоящего. А причина, вероятно, в том, что его роман о послевоенном времени вот уже несколько недель никак не продвигается. Он обсуждал это и с Мюллером. Тот, ко всеобщему удивлению, хочет поставить в Немецком театре свою пьесу «Предатель», написанную еще в пятидесятые, премьера состоится в январе. Эта инсценировка должна быть простой, как эпитафия, сказал он.«Ты можешь похоронить прошлое? Нет». Ханс согласился написать текст для программки. В восемнадцать лет он верил, что в конце таится новое начало, а теперь кажется, что все было ровно наоборот. Выходит, вопрос, который тогда поссорил его с отцом, до сих пор ждет ответа. С отцом, который обязан своей карьерой злобе и алчности фашистов.

«Духовную и политическую позицию, занимаемую Позенским Рейхсуниверситетом в сфере исследования и преподавания, пожалуй, лучше всего символически воплощает основанный рейхсмаршалом Германом Герингом Рейхсинститут немецких исследований Востока, включенный в состав университета. Тем самым он также берет на себя задачу духовного контроля и надзора над нашей политической деятельностью на Востоке».По случаю назначения отца на должность профессора родители устроили дома настоящий пир, взрослые пили шампанское, а специально для него экономка приготовила особый померанский пунш, детский крюшон в особом стеклянном кувшине, где кубики льда помещались отдельно, в опущенном внутрь сосуде. «Померанский пунш» – эти слова навсегда осели у него в памяти, хотя таких кувшинов он не видел уже несколько десятилетий. Что «померанского» было в таком пунше, налитом в «померанский кувшин»? Что было внутри? Что снаружи?

Ханс листает и газеты, которые его родители тогда, разумеется, не читали. Читать и не читать. Словно правду можно выбирать по желанию. Вермахт вторгается на территорию Советского Союза, завоевывает так называемое новое жизненное пространство на Востоке и заживо хоронит местных жителей: мама, почему они бросают нам землю в глаза?

Только через три дня земля перестает шевелиться.

Только через три дня перестает дышать последний из заживо погребенных.

«“Возвышенный настрой, ясный взор и твердая рука”, – под таким девизом немецкие ученые и преподаватели приступают здесь к начинанию, которому предстоит стать средоточием духовной культуры нового Востока, которое в очистительном пламени немецкого духа должно сплотить этот нарождающийся народ и указать ему путь в будущее».

Не прошло и десяти лет, как отцу снова предложили профессорскую должность, на сей раз в Гёттингене, ибо его знание истории Востока ценили и в Федеративной республике.

Непрерывность порождает разрушение, сказал однажды Брехт на репетиции. Непрерывность порождает разрушение, записал в своем блокноте начинающий автор Ханс, совсем еще юнец, во тьме зрительного зала.

Мама, почему они бросают нам землю в глаза?

Сколько пройдет времени, прежде чем забудут погибших? Только в Советском Союзе погибших было двадцать семь миллионов. Словно пуповиной, связанных с живыми надеждой на искупление. Всему, будь то молчание его отца или его собственный бунт, служили мерилом эти жертвы. В восемнадцать лет захотел он доказать себе и человечеству, что повел бы себя не так, как отец. Но точно ли он повел бы себя иначе? Или любой человек – всего-навсего сосуд, который время наполняет тем, что взбредет ему в голову? Можно ли было подчинить себе того, кого видел в зеркале? Или преодолеть одно бессилие было возможно, лишь предавшись другому? В любом случае, чтобы признать свою вину, нужно говорить от первого лица, «я». Но это «я» нельзя было купить ни на одной оживленной торговой улице Запада.

Переехав в Восточный Берлин, Ханс принял решение, навсегда изменившее его жизнь, а лет ему тогда было меньше, чем сейчас Катарине. Из Гёттингена с его целыми и невредимыми фахверковыми фасадами, которые стояли там уже лет пятьсот, в том числе и во время существования Аушвица, и после войны, из этого жуткого мира, целого и невредимого, он перебрался в разрушенный Берлин, в сильно пострадавшую столицу немецких убийц, где война еще ощущалась на каждом углу: повсюду виднелись пустыри, руины, проломы от снарядов в осыпающейся довоенной штукатурке, ведущие в никуда трамвайные рельсы на горбатой мостовой. Здесь царило настоящее разрушение, и оно было правдой. Но в восточной части Берлина, на дне этой правды мерцал новый, прежде невиданный свет: чудесный сталинский уголок в большом актовом зале Университета имени Гумбольдта, обрамленный красными лампочками портрет победителя, покрытый красным кумачом стол, на котором портрет стоял. Свет этих лампочек находил в душе Ханса какой-то отклик, они горели для него. Для него разносился из громкоговорителей голос Эрнста Буша, декламировавшего «Левый марш» Маяковского:«Разворачивайтесь в марше!/ Словесной не место кляузе». Здесь Ханс был нужен. Здесь он мог чем-то заняться. Здесь начиналось что-то, заслуживающее имени Будущего. Устанавливается вечный мир, частная собственность на средства производства упраздняется, человечество примиряется с самим собой. Музыковедение преподавал Георг Кнеплер. Ханс Майер, в каких-нибудь двух часах езды на поезде, читал в Лейпциге курс немецкой литературы. А Бертольт Брехт ставил пьесы в театре «Берлинер ансамбль».

У Гойи есть картина «Поединок на дубинках». Ее репродукцию его друг Гриша Майер недавно показал ему в кафе «Эспрессо». Противники по колено увязли в земле, которая служит им полем битвы. Об этой картине он невольно вспомнил на прошлой неделе, когда Катарина в ярости вернулась с концерта панк-группы в Сионской церкви. Туда ворвались неонацисты, вооруженные велосипедными цепями и металлическими прутьями. Долой евреев. Зиг Хайль. Подруга Катарины Сибилла спряталась под алтарем, Катарина бежала через боковую дверь. Панки были запрещены законом, неонацисты были запрещены законом, и те и другие – бледные юнцы, Людвиг вполне мог оказаться одним из них. И те и другие жаждали найти мир, в котором они были бы хоть кому-то нужны, с благими или дурными намерениями. Велосипедные цепи. Металлические прутья. Полиция стояла снаружи, но не пошевелилась, рассказала ему Катарина. Пусть-де они там все друг друга перебьют.«Непрерывность порождает разрушение».

Ты считаешь, что не несешь никакой ответственности за гибель всех этих людей? – спросил он отца, и отец промолчал.

Бледный юноша Ханс выбрал ту часть Германии, где на красных знаменах было начертано слово «антифашизм».

За гибель всех этих людей он нес какую-то ответственность.

Именно цена искупления столь укрепила его надежду на перемены.

Но что, если ответ, сорок лет казавшийся ему единственно правильным, на самом деле был ложным и ненужным, а значит, жертвы, принесенные им с сорокалетним опозданием, были напрасны? И кто осмелится спуститься в бездну и сказать мертвым, что умерли они напрасно?

«Ты можешь похоронить прошлое? Нет».

I/28

А теперь все неудержимо сползает, скатывается, обрушивается вниз, как в бездну, в этот январский день. Теперь одна жизнь оказывается неразрывно и непоправимо связанной с другой. Теперь за свое берлинское счастье Катарина платит франкфуртским, и наоборот. Однако она по-прежнему называет Вадима братом, иногда они стоят в мастерской, прижавшись друг к другу, ничего больше, иногда Катарина вспоминает, как он в тот сентябрьский вечер сварил ей кофе и приютил ее, когда она не знала, куда податься. Утром она прислоняется к чужому плечу, после полудня едет в Берлин, спит с Хансом,

На следующее утро Катарина снова уезжает во Франкфурт.

Поначалу все шло медленно, а потом все быстрее и быстрее, и вот наконец достигает дна, куда обрушилось, наконец низвергается в бездну, сквозь жерло которой и ведет единственно путь в зазеркалье. До полуночи вырезает Катарина бутафорию из картона, Вадим рисует эскиз декораций для новой постановки, сначала они слушают балет «Лебединое озеро» по внутренней трансляции, а когда раздаются аплодисменты, выключают громкоговоритель. Им полагается уйти из театра до того, как вахтер отправится в еженощный обход, но вместо этого, заслышав его шаги, они гасят свет, забираются под стол и затихают. А Ханс тем временем, сидя в своей супружеской берлинской квартире (Ингрид уже спит), начинает письмо к Катарине, каких еще никогда не писал. Пройдет какая-нибудь неделя, и хлыст с легким свистом пролетит по воздуху и звонко ударит по попке этой девочки, которая хочет, чтобы он ее наказал. Они отведут целый день, с десяти утра до шести вечера, чтобы все испробовать хорошенько. В письме, которое начинает Ханс, тридцать четыре раза встречаются слова «член» и его синонимы «орган» и «Он». Пока Катарина впервые позволяет Вадиму поцеловать ее в губы, Ханс в тексте своего письма восемь раз повторяет слово «развратный». Пока она сама снимает с себя свитер, пока Вадим расстегивает на ней блузку, пока она наконец не запускает руки под его футболку и не обнимает его тело, ощущая пальцами гладкую, теплую и упругую кожу, Ханс шесть раз пишет слово «вульва». Шесть раз повторяет слово «бедра», семь раз – слово «влажный». Пока Катарина и Вадим сбрасывают с себя всю одежду, предмет за предметом, и пока они, извиваясь, приникают друг к другу на полу мастерской среди обрезков бумаги и картона и неоконченных декораций, пока под их шелест и шорох Катарина запускает руки Вадиму в волосы и привлекает к себе его голову еще ближе, так что ее уста и его уста смыкаются неразделимо, Ханс три раза употребляет слово «эрегированный» и три раза его синоним «возбужденный», а слова «язык», «облизывать» и «кончик языка» в общей сложности восемь раз, слово «раздвинутые» – два раза, когда Катарина наконец перестает противиться своим желаниям и желаниям Вадима, когда все растворяется и сливается воедино, Ханс сидит в Берлине за своим маленьким письменным столом в эркере и нанизывает одно за другим предложения, в которых двенадцать раз встречается слово «трахать», по одному разу слова «стонать», «сиськи», «сосать», но двадцать один раз слова «попа», «задница» и «сзади». Когда Катарина начинает исследовать тело Вадима

Происходит же это в ночь с 19-го на 20 января еще юного 1988 года.

I/29

В календарь, который он ей подарил, она теперь ничего вписать не может.

Ханс дает своему письму заглавие: «Заметки для святой», – вкладывает его в конверт и кладет этот конверт еще до наступления ее свободного дня на ее постель.