Таш Оу

Карта невидимого мира

Таш Оу

Map of the Invisible World by Tash Aw

Моим сестрам Л. Л. и С. Л.

Юность моя не была ли однажды ласковой, героической, сказочной, – на золотых страницах о ней бы писать, – о избыток удачи![1]

Рембо, Утро

Звук его голоса длился лишь несколько секунд. Мимолетное трепетание воздуха, которое больше не повторится.

Прамудья Ананта Тур, То, чего больше нет

«Мои сны – все равно что ваше бодрствование».

«Моя память, приятель, – все равно что сточная канава»[2].

Борхес, Фунес, чудо памяти

Когда это наконец случилось, обошлось без применения грубой силы и без драматических сцен. Все кончилось очень быстро, и Адам снова остался один. Вот что он видел, спрятавшись в густом кустарнике.

Солдаты спрыгнули с грузовика на песчаную землю. Отряхнулись, опустили подвернутые штанины и заправили в брюки рубашки. Длинные рукава у них были закатаны плотными валиками выше локтей, отчего руки казались худыми и хрупкими, а пояса были такими широкими, что талии будто начинались от самой груди. Они смеялись, шутили и понарошку пинали друг друга. Ботинки у них были слишком большие, и во время бега солдаты напоминали клоунов. Они просто дети, подумал Адам, такие же, как я, только с винтовками.

Подойдя к ступенькам веранды, парни замешкались, переговариваясь. Они находились слишком далеко, и Адам не мог ничего разобрать. Потом двое скрылись в доме, а когда снова появились в дверях, с ними вышел Карл. Наручников на нем не было, он медленно последовал за ними к грузовику своей прихрамывающей походкой, взобрался в кузов и исчез под брезентом. Издалека он выглядел таким же маленьким, как солдаты, – совсем ребенок, только со светлыми волосами и розовой кожей.

Стойте. Адам хотел заорать им вслед, чтобы они оставили Карла. Не уезжайте, хотелось крикнуть ему. Но он промолчал и не двинулся с места, укрытый густой листвой и колючими ветками. Он умел задерживать дыхание и медленно считать от одного до десяти. Он давным-давно научился этому способу держать страх в узде.

Грузовик сдал назад и резко стартовал, взметнув облако песка и пыли; на его борту мелом был грубо намалеван пенис и тут же надпись: «ТВОЯ МАТЬ…» Небо, плотное, низкое и черное, уже несколько дней набухало влагой. Засуха стояла много дней, и вот наконец-то приближалась гроза. Дождя все заждались.

По правде говоря, появление солдат Адама не удивило. Весь месяц надвигающаяся катастрофа давала о себе знать, но, казалось, замечал эти предзнаменования только он один. Море неделями было неспокойным, под ногами все дрожало отголосками землетрясения. Как-то ночью Адама разбудили сильные толчки, и когда он выглянул за дверь, кокосовые пальмы раскачивались, хотя ветра не было; земля ходила ходуном, так что поначалу он даже не понимал, сам он шатается или деревья. Рыже-белый кот, который раньше целыми днями носился по соломенной крыше, охотясь на мышей и ящериц, теперь передвигался еле-еле, словно внезапно одряхлел и потерял былую ловкость, пока однажды утром Адам не нашел его на песке мертвым: шея вывернута под неестественным углом, морда смотрит в небо.

А потом было это происшествие в городе. Один старик приехал на велосипеде из деревни в горах, чтобы купить риса у китайского торговца. Он сказал, что только что вернулся из хаджа и что совершить паломничество почетно, но обходится оно недешево. Весь год урожай был никудышным, засуха продлилась слишком долго, и теперь у него не осталось еды. Он попросил отпустить ему рис в долг, но торговец наотрез отказался. В прошлом году, сказал торговец, было нашествие крыс, в этом – засуха. В следующем будет землетрясение, а еще через год – наводнение. На этом поганом острове всегда что-нибудь да происходит. Денег нет ни у кого, это все в городе подтвердят. Цены высокие, но винить в этом некого, и если тебе нечем заплатить, тут уж ничего не поделаешь. Поэтому старик отнес в ломбард кольцо своей жены, маленький камень в тонкой серебряной оправе – возможно, янтарь. Оценщик-китаец пару секунд рассматривал его через пенсне, а потом вернул. Подделка, сказал он, пожимая плечами, дешевая подделка. Завязалась ссора, переросшая в рукоприкладство; посыпались оскорбления – как личные, так и расовые. А позже, когда наступила душная, густая ночь, кто-то – неизвестно кто – плеснул на дверь ломбарда керосином и поджег ее. Старые деревянные дома на этом острове (которых сохранилось не так много) вспыхивают мгновенно, и через полчаса ломбард уже полыхал. Никто не выжил. Китайские лавки оставались закрытыми три дня, никто ничего не мог купить. Внезапно по всему городу начались драки. Говорили, будто с материка приехали коммунисты, чтобы нажиться на беспорядках. Банды молодежи, вооруженные мачете, бродили и размалевывали стены надписями.Коммуняки СДОХНИТЕ. Китаезы катитесь в ад.

Как будто газетная статья воплотилась в реальность: прямо на глазах у Адама фотографии сходили со страниц и оживали. Обугленные деревянные остовы сгоревших зданий, кроваво-красные надписи на стенах. Пустые улицы. Адам знал, что и в других частях Индонезии неспокойно. Он слышал, что творится какая-то революция, – но не как те революции во Франции, России или Китае, про которые он читал, а нечто неясное, расплывчатое, когда никто до конца не знает, что свергнуть, а что оставить. Впрочем, это были проблемы Явы и Суматры – дальнего края страны островов, разбросанных по морю, как водоросли по берегу. Так считали все вокруг. Только Адам знал, что и тут небезопасно.

Карл отказывался что-либо предпринимать. О том, чтобы уехать, он даже не помышлял.

– Но как же… – пытался возразить Адам. Он читал газеты, слушал радио и знал, что по всему архипелагу творится что-то неладное.

– А зачем?

– Из-за твоего… из-за того, что мы, то есть нет, тыдругой.

Еще не закончив фразу, он догадывался, каким будет ответ.

– Я такой же индонезиец, как и все жители этого острова. Так написано в моем паспорте. Цвет кожи неважен, я всегда тебе это говорил. И если за мной придет полиция, я скажу им то же самое. Я не

И они остались. Они остались, и пришли солдаты. Адам был прав с самого начала – он знал, что за ними придут. Раньше он представлял, как они с Карлом окажутся в тюрьме в Сурабае или где-нибудь еще на материке, может быть, даже в Джакарте, но теперь он был один. Впервые в жизни он был один – по крайней мере, впервые вэтойжизни.

Он долго ждал в кустах после того, как грузовик уехал. Сам не знал зачем, но все равно сидел на корточках и ждал, едва не касаясь задом земли и подтянув колени к подбородку. Когда почти стемнело и с моря снова подул ветер, он вернулся домой и устроился на веранде. Он ждал, пока не наступила глубокая ночь, пока он не перестал различать ничего, кроме силуэтов деревьев на фоне бесконечной пустоты моря, и тогда ему стало спокойнее.

Ночь на островах сгущается быстро, и как только это произошло, вокруг уже ничего не увидеть. Если зажечь лампу, она осветит небольшое пространство, но за пределами кружка бледного сияния как будто нет ничего. Холмы, низкорослые леса, скалистый берег, пляжи с черным песком сливаются воедино, перестают существовать как отдельные формы. И когда Адам неподвижно сидит в темноте, только его неглубокое дыхание выдает, что он все еще здесь, все еще ждет.

Это Адам. Он попал в этот дом, когда ему было пять. Сейчас ему шестнадцать, и он ничего не помнит о своей жизни до приезда сюда.

Иногда он просыпается, содрогаясь – не от кошмара, а от неприятного ощущения, будто он смотрит в огромную пропасть, нечто вроде зияющего бездонного колодца, и эта необъятность поглощает его. Тут-то он и просыпается, потому что не в силах вынести гнетущей пустоты. Сцены из детства не желают вспоминаться, даже когда он закрывает глаза и пытается воссоздать их в воображении. В такие мгновения между сном и бодрствованием, положив голову на подушку, он пытается отпустить мысли на свободу, надеясь, что на сей раз прошлая жизнь наконец прорвется сквозь трещины и воспоминания затопят его сон, как теплая бурлящая вода по весне. Однако этого никогда не происходит – его ночи пусты, и ему совсем ничего не снится.

Редко – очень редко – перед глазами возникнет какой-нибудь образ и, тускло померцав несколько секунд, опять исчезнет: черный мох на голой бетонной стене, расщепившиеся ножки письменного стола, потолок длинной темной комнаты, кусок холста, столешница, настолько густо испещренная червоточинами, словно только из них и состоит, так что пальцы Адама нащупывают сплошные дырочки, а не твердую древесину. Еще, бывает, к нему приходят звуки. По цинковой крыше, как гвозди по стенкам гигантской консервной банки, стучит дождь. Слышно странное бормотание, монотонный тихий гул – и не шепот, и не разговор в полный голос. Все, что получается различить, – шипящие «с» и иногда «ш», будто целый хор взывает к молчанию. Эти звуки раздаются в какой-то большой комнате наподобие общей спальни, и, разумеется, Адам не может себе ее представить. А порой, когда он занят совершенно обычным делом – едет на велосипеде в город, кормит кур или плавает над рифами, разглядывая останки затонувших кораблей, – в голове у него на мгновение, как вспышка, зажигается одно-единственное слово.Ракушка. Пасха. Снег.Он сразу понимает, что это слово из его прошлой жизни в приюте.

Но эти фрагменты слов и образов никогда не сливаются воедино в нечто осмысленное, нечто более сложное, они остаются кусочками разбитой мозаики, которые очень мало что значат. В воспоминаниях Адама, если это можно назвать воспоминаниями, нет ни людей, ни лиц, ни тел, ни даже животных.

Раньше невозможность вспомнить хоть что-нибудь очень мучила Адама. Несколько лет назад, во время подросткового гормонального буйства, когда он был одновременно зол, растерян и немного не в себе, ему захотелось узнать о своей родной семье. Он обвинял Карла в том, что тот лишил его прежней жизни и нарочно скрывает правду. Если приходившие к ним в гости люди спрашивали, как его зовут, он отвечал: «По имени – Адам, а фамилии у меня нет». Тогда он наслаждался молчанием Карла и его неспособностью хоть что-то ответить; Карл не произносил ни слова, улыбка застывала на его лице, а гости притворно смеялись, делая вид, что это забавно. Но сейчас Адам понимает, что поступал некрасиво, и уже ему становится стыдно всякий раз, как он вспоминает этот неловкий период своей жизни. Никаких секретов и не было, теперь он это знает. Он понял, что жить надо настоящим.

Именно это он твердит себе, сидя на ступеньках темного, опустевшего дома. Когда он впервые сюда попал, ему пришлось учиться жить в чужой обстановке. Теперь надо научиться этому заново. Заглядывая в дом, нутро которого снова кажется чужим и далеким, Адам пытается вызвать в памяти свои первые дни здесь, когда Прошлое отделилось от Настоящего и очень быстро потеряло всякое значение. Десять, одиннадцать лет назад – не так уж и много времени прошло. Если припомнить, как он справился тогда, возможно, ему удастся это повторить.

В тот день, когда Карл привез Адама из приюта, его жизнь начала обретать ясные очертания. Образы стали четче, запахи – острее, эмоции – отчетливее, и мутная тьма прошлого медленно отступила.

Первые несколько дней Адам не отваживался выходить из своей комнаты, словно робкий зверек, попавший к новому хозяину (много позже Карл и вправду сравнил появление в своем доме Адама с появлением новорожденного птенца или котенка, и Адаму его слова не понравились именно потому, что были правдой). Слишком многое нужно было осознать, слишком многое было чуждым и непохожим на то, что он видел раньше. Непрерывное потрескивание радио и далекие голоса, говорящие на непонятных языках. Разноцветные корешки огромных книг. Загадочные приспособления, разбросанные по всему дому (вскоре он узнал, что это совершенно прозаические вещи – пишущая машинка или бинокль, – но в то время они представлялись фантастическими, даже пугающими). А главное – этот иностранец, который слегка прихрамывал и, казалось, относился к Адаму так же настороженно, как и Адам к нему. Он не осмеливался подойти слишком близко, хотя улыбался ласково, и в его манере держаться ощущалась неловкость, как будто он боялся Адама. Три раза в день он оставлял еду на столике рядом с кроватью. «Спасибо, сэр», – говорил Адам, и тот уходил, позволяя ему привыкать к

Но однажды этот человек (как успел выяснить Адам, его звали Карл) опустил тарелку на маленький квадратный столик и помедлил. По комнате распространился запах пряного овощного супа, пробудивший в Адаме аппетит. «Пожалуйста, не называй меня сэр, – сказал Карл. – Зови меняотец». И вышел еще быстрее обычного, словно сам испугался своих слов.

Какая глупость, подумал Адам. Он не может относиться к этому человеку как к отцу, онне будетэтого делать. Карл выглядел очень необычно и ничем не напоминал тех людей, которых Адам видел раньше, скорее героя какого-то причудливого мифа – светлая кожа и почти такие же светлые волосы, глаза неопределенного оттенка (иногда зеленые, иногда серые, но всегда какие-то слоистые, будто минерал), до странности резко выраженный нос, розовый румянец на щеках. Адам уже тогда понимал, что эти черты лица характерны для холодного климата. Он отбросил эту мысль и принялся за еду. Нет, Карл емуне отец.

В те первые дни Адам подолгу сидел на кровати, скрестив ноги и прислонившись спиной к стене, и прислушивался к незнакомым звукам нового дома: к шагам Карла, мягко ступающего по половицам, к музыке, доносившейся из гостиной (он не мог припомнить, слушал ли раньше музыку, но даже если и да, то явно не настолько сложную и чуждую для его ушей). Лежа в постели, он прислушивался к настойчивому мяуканью кошки, наблюдавшей за ним со шкафа, но главным образом он прислушивался к далекому, гипнотическому плеску волн о скалы, который его убаюкивал.

Адам понимал, почему оказался здесь. И понимал, что ему повезло. Его забрали, чтобы он мог начать лучшую жизнь. Но в тот момент он не чувствовал себя везучим и не знал, что представляет собойлучшая жизнь.

Перед сном он задумывался, не скучает ли по приюту, не из-за этого ли ему грустно. Но нет, он не испытывал ни ностальгии, ни горечи, его воспоминания о приюте уже стали туманными, подернулись пеленой. Лежа в постели и слушая бесконечный шум волн, он начал понимать, что грусть не будет длиться вечно, это была другая грусть, не похожая на ту, какую он испытывал раньше. Откуда-то Адам знал, что в этом новом доме, с этим человеком, робким и в то же время внушающим робость, он сумеет забыть свою тоску. В его новой жизни было много страхов, но страх больше не казался чем-то огромным, неопределенным и жутким. Его можно было преодолеть. Теперь Адам это осознавал. И с этими мыслями он засыпал. В первые дни он спал очень много.

Мало-помалу он стал исследовать дом, сперва боязливо, выбираясь из своей комнаты только после того, как Карл уйдет. Когда его страх перед незнакомой обстановкой отступил, он начал брать с полок книги и рассматривать картинки. Он не умел читать (пока что), но подолгу рассматривал озера и леса на иллюстрациях, догадываясь, что они находятся где-то в холодных странах, потому что они были совсем не похожи на те, что он видел вокруг. Светловолосые дети на этих картинках – крепкие, тепло и красиво одетые – выглядели счастливыми, в отличие от приютских, которые были не очень-то счастливы. Они были тощими, как и сам Адам, и постоянно уставали, а у тех, что помладше, иногда раздувались животы, хотя они голодали. Наверное, легко быть счастливым, если у тебя есть хорошая одежда, еда и родители, думал Адам, наверное, теперь ему тоже станет легко быть счастливым. Ему нравились эти картинки, потому что он воображал себя таким же, как изображенные на них дети, а не как те, кто жил с ним в приюте. Эти здоровые европейские мальчики казались маленькими копиями Карла, и, наблюдая за тем, как Карл работает во дворе, Адам представлял его катающимся на коньках по замерзшим прудам или гуляющим в сосновых лесах и понимал, что дом Карла тоже остался очень далеко.

Адам нашел и книги с репродукциями картин – портретами женщин, вроде и похожих на индонезиек, но не совсем: фигуры у них были пышные, а глаза яркие, не обезображенные желтухой или катарактой. Они носили за ушами цветы и смотрели прямо на Адама, как бы вопрошая: откуда ты? Ты один из нас или чужой? Эти картины ему не очень нравились.

Постепенно он начал позволять Карлу читать ему вслух. Они усаживались на узкий плетеный диван в последний предвечерний час, незадолго до того, как сгустятся сумерки, и Карл читал волшебные легенды разных островов Индонезии. Адам узнал о храбром маленьком Биваре, который сразил страшного дракона; о неблагодарном Си Танганге, выходце из простой семьи (такой, как наша, пояснил Карл), который покинул родную рыбацкую деревушку, обрел богатство и известность, а потом отрекся от своей бедной матери; о прекрасной Ларе Джонгранг, которую алчный Бандунг превратил в камень за то, что она хитростью избежала брака с ним. Пока Карл читал, Адам смотрел на отлив; в этот час море всегда было ровным, разве что подернутым едва заметной рябью, и во впадинах рифа начинали образовываться гладкие лагуны. Адаму нравились эти легенды – он до сих пор помнит каждую из них, – но больше всего ему хотелось, чтобы Карл прочел что-нибудь про белокожих смешливых детей. В их мире людей не превращали в статуи или животных, а ночные демоны не вмешивались в вековые распри. Там спокойнее, думал он.

И тем не менее ему повезло оказаться там, где он был сейчас. Он знал, что не должен мечтать о большем.

Адам открыл для себя и музыку благодаря проигрывателю, с которым вскоре научился управляться. Маленькая коробка была сделана из дерева шоколадного цвета снаружи и светлого дерева внутри, и Адам поднимал крышку, выбирал (чисто наугад) шесть пластинок и аккуратно укладывал на штырек, торчащий над диском. Каждая композиция заставляла его осознать, насколько его жизнь до попадания в этот дом была лишена музыки. Слушая переливчатый женский голос или веселую мелодию трубы, он пытался припомнить, звучали ли в приюте те народные песни, которые часто мурлыкал Карл, но тщетно: память заволакивало покровом тишины, и пейзаж его прошлого вдруг становился неподвижным и бесцветным, как будто настал один из тех прохладных дней после дождя, когда в тумане не видно ничего, кроме неясных очертаний редких деревьев.

Иногда Карл приобнимал Адама за плечи, это было короткое, теплое объятие, означавшее благодарность за то, что Адам выбрал пластинки и включил проигрыватель; от улыбки в уголках глаз у него разбегались морщинки, и Адаму становилось приятно, будто он сделал что-то неожиданно хорошее. Раньше он и не подозревал,

Адам не помнит, когда именно Карл стал для него отцом, а не инопланетным существом с кожей цвета сухого песка и веснушками на лице и руках. Но, кажется, ему потребовалось всего несколько недель, чтобы освоиться в новом мире, где этот белый человек был уже не чужаком, а тем, кто всегда рядом, кто дает Адаму понять, что его дом – надежное убежище, не связанное с прошлым.

«Меня зовут Адам де Виллиген», – говорил он себе в первые месяцы: это успокаивало. Он повторял эти слова вслух, потому что ему нравились их звучание и ритм, нравились непривычные движения губ. Находя утешение в звуке собственного голоса, он постепенно перестал задумываться о том, какой могла быть его прежняя фамилия. Теперь, когда он слышит свое имя, ему кажется, что Адам де Виллиген звучит как надо.

Goede avond, mijn naam is Adam de Willigen[3]. Видите? Он говорит и по-голландски тоже. Но знает только простейшие выражения, потому что Карл не хочет, чтобы в его доме говорили по-голландски. Он сказал, что это язык угнетателей и что Адам не должен впитывать культуру страны, которая колонизировала его родину. «Теперь мы обрели независимость, – объяснил он, – и нам нужна собственная культура». Компромиссом для них стал английский, Карл считал, что его «полезно знать», и ежедневно занимался с Адамом. В тех редких случаях, когда у них в гостях бывали европейцы, разговоры велись на английском, и Адам, к собственному удивлению, вполне свободно поддерживал беседу. Однако его интерес к голландскому не угасал еще очень долго, только усиливаясь из-за того, что Карл решительно отказывался говорить на этом языке. Однажды к ним неожиданно приехала голландская пара, которая бежала с Флореса и пыталась вернуться в Голландию. Им рассказывали о Карле, и они знали, что найдут в его доме пристанище на несколько ночей, пока планируют отъезд в Джакарту и дальше домой. Они приехали загорелые, запыленные с дороги, с одним-единственным чемоданом. Карл принял их вежливо и уступил им свою комнату, но целых два дня в доме царило напряженное молчание, потому что муж говорил по-индонезийски совсем чуть-чуть (он выучил только флоресский диалект нгада, толку от которого было мало), а жена не говорила вообще, разве что могла обменяться парой слов с кухаркой перед едой. Когда они говорили по-голландски, Адам с восторгом вслушивался в сочные, гортанные фразы, но Карл сухо отвечал по-английски или вообще игнорировал своих гостей. Так вот как это звучит, думал Адам, и вдруг отдельные слова и короткие предложения, которые он запомнил, рассматривая голландские книги на полках, начали обретать смысл. Адама возмущало нежелание Карла говорить по-голландски и вести себя более любезно. Для него оставалось загадкой, почему Карл не может проявить дружелюбие к этим людям, если сам такой же, как они. В те дни он еще не осознавал, что Дом – это не обязательно место, где ты родился или вырос, это нечто иное, эфемерное, что можно обрести на любом краю света. Тогда Адам просто злился на Карла, потому что не понимал ни этого, ни многого другого.

В ночь перед тем, как голландцы должны были уплыть на пароме, Адам увидел, что жена сидит одна на кровати и складывает одежду в открытый чемодан. Заметив Адама, она улыбнулась и сказала: «Заходи». Адам сел рядом и стал смотреть, как она берет из стопки одну тонкую хлопковую рубашку за другой и бережно сворачивает, прежде чем убрать в чемодан. Рубашки были крошечные, на совсем маленького ребенка, украшенные бледными розовыми и красными цветами. Вдруг женщина очень тихо заговорила по-голландски, хотя Адам не мог ей ответить. Он вспомнил здоровых светловолосых мальчиков и девочек из тех книжек с картинками; каким-то образом он догадался, что женщина говорит о детях. Она умолкла, легонько коснулась его щеки и погладила по волосам. Потом прибавила еще что-то и покачала головой, слабо улыбаясь.

– Не понимать? – спросила она по-индонезийски.

И Адам действительно ее не понимал.

–Onthaal aan mijn huis[4], – ответил он. Эти слова он как-то видел в книге и примерно представлял, что они означают.

Она рассмеялась глубоким, теплым смехом.

– Спасибо, Адам де Виллиген, – сказала она, вытирая глаза. – Спасибо.

Эти сцены из Нынешней жизни легко прокручиваются в голове Адама всякий раз, когда ему захочется. Все детали такие же четкие и яркие, как и в тот день, когда происходило то или иное событие; Адам наслаждается своей властью над воспоминаниями, способностью воскресить их в любой момент – хоть во время прогулки по рисовым полям, хоть во время купания в море. Даже сейчас, направляясь в темноте в спальню (ему не нужно включать свет, он прекрасно знает дорогу от веранды), он понимает, что может при желании вызвать в памяти каждый эпизод своей жизни в этом одноэтажном доме из бетона и дерева.

Иногда Адам по-прежнему пытается воспроизвести что-то из приютских времен, собрать воедино фрагменты, всплывающие в голове, но ничего не получается, и он тут же упрекает сам себя – нечего было заниматься ерундой. Он знает, что, как ни старайся, первые пять лет жизни так и будут от него ускользать, что пора прекратить эти попытки и отпустить прошлое. И все же не может устоять перед искушением. Прошлое остается с ним, как глубоко засевшая в коже заноза, которая чаще всего не ощущается совсем, но порой напоминает о себе. И когда начинается покалывание, Адаму хочется расчесывать зудящее место, даже если это не принесет облегчения. В такие тихие минуты, как сейчас, когда ему страшно и одиноко лежать в кровати, он иногда погружается в это вместилище пустоты.

Зачем?

Затем, что в застилающем его память тумане есть один-единственный несомненный факт, образ человека, который точно существовал, и именно это влечет обратно.

У Адама был брат. Его звали Джохан.

Только вот Адам не может вспомнить о нем ничего, даже его лица.

– Как же это все невыносимо, – сказала Маргарет, бездумно листая дневной выпуск «Хариан ракьят», потом выпустила газету, и она вяло упала на стол.

Даже при открытых окнах-жалюзи в комнате было жарко и душно; потолочный вентилятор только легонько трепал газетные листы. Заголовок сообщал: «СТУДЕНТЫ БУНТУЮТ НА ЗАНЯТИЯХ».

– Они всегда бунтуют, – добавила она.

Читать особого смысла не было. Слишком жарко, и новости всегда одни и те же.

Дин поставил на ее стол банку кока-колы.

– Я и не знал, что занятия еще

– А еще может быть, что они лежат мертвые лицом вниз в луже собственной крови, а вокруг стоят полицейские, и тогда вообще никого опознать невозможно. Полиция может убить кого угодно, а мы просто скажем: «Ого, опять труп». Никому и дела нет. Мог и правда быть кто-то из моих. Удивительно, что пока обошлось. Один на днях рассказал, что они в лабораториях делают, на секундочку, коктейли Молотова. И знаешь, что меня больше всего поразило? Не то, что они изготавливают бомбы в университете, а то, что, по их мнению, я посмотрю на это сквозь пальцы, я же на их стороне. Какого черта мы вообще тут делаем, а? Просто слов нет. Я уже на грани депрессии.

Но на самом деле Маргарет не была на грани депрессии. Она никогда не страдала от депрессии и время от времени, когда жизнь казалась особенно невыносимой, утешала себя этим фактом. «У племен в Новой Гвинее нет депрессии, следовательно, иу меняее нет» – вот что она повторяла себе всякий раз, когда чувствовала, что ее придавливает безысходностью. Правда, такое бывало нечасто, но просто иногда на нее наваливалась глубокая апатия, которая полностью лишала сил, надежд и желаний. Обычно это случалось в те пустые часы, которые Маргарет проводила дома после возвращения из университета, перед тем как вечером снова уйти; чувствуя приближение этого состояния, она думала: «Так, с этим надо что-то делать». В последнее время упадок духа сопровождался странным чувством тесноты в груди, из-за чего становилось трудно дышать – всего на несколько минут, но достаточно, чтобы ощутить потребность сесть и перевести дух. Может, всему виной влажность, может, Маргарет превращается в обрюзгшую белую старуху, которая не выносит жару; может, не дай бог, это возраст. Но в конце концов она заставляла себя принять душ и, когда становилось легче, выходила в еще теплый вечер. Нет, это была не депрессия, скорее что-то похожее на скуку, хотя и скучно ей тоже не было. Она и сама не вполне понимала, что чувствует.

– Вечно вы так говорите, – ответил Дин, не отрываясь от газеты. – Так почему бы не распрощаться с этим всем? У вас хотя бы есть выбор.

– То есть признать поражение? Я-то думала, ты меня хорошо знаешь.

– На самом деле не знаю. И я серьезно: почему бы вам не уехать?

Дин так и не поднимал головы, продолжая прятаться за газетой. На последней странице красовался знаменитый бадминтонист: густые черные волосы зачесаны назад, как у американских кинозвезд, улыбка отражается в блестящем кубке. Заголовок гласил: «СЛАВА БОГУ ЗА КУБОК ТОМАСА». По спокойному, монотонному голосу Дина невозможно было понять, что у него на уме. Только по мелким деталям вроде слегка прищуренных глаз (удовольствие) или едва обозначившихся ямочек на щеках (сарказм или презрение) Маргарет могла угадать его настоящие чувства.

– Потому же, почему не уезжаешь ты, – сказала она. – Моя работа здесь еще не закончена. Я не могу просто бросить этих детей.

– Значит, вы все-таки на их стороне.

– Если ты таким образом спрашиваешь, не коммунистка ли я, то мой ответ ты знаешь.

– Извините, я не хотел вас задеть, и вы знаете, что политика меня не интересует. Мне просто интересно, почему вы остаетесь здесь, а не возвращаетесь домой.

– В Штаты? Господи, вот умеешь же ты вывести из себя. Я была зачата на одном континенте, родилась на другом и росла на четырех, а то и пяти, если считать Австралию. В Америке я прожила меньше десяти лет, это даже не четверть моей жизни. Это, по-твоему, дом? Почему бы тебе самому не вернуться домой? Я слышала, в Медане не так уж плохо. Или опять поехать в Голландию. В конце концов, голландцы дали тебе образование.

Дин опустил газету, и Маргарет вгляделась в его лицо в поисках подсказок. Какое-то время оно ничего не выражало, а потом на нем появилась совершенно пустая, нечитаемая улыбка. Маргарет начала замечать это в нем совсем недавно, и ей становилось не по себе. Она всегда гордилась тем, что может угадывать настроение других людей. Это она делала – и делала хорошо – с тех самых пор, как себя помнила, еще до того, как научилась говорить. Ее докторская диссертация (незаконченная) «Чамбули: родство и взаимопонимание в Северной Папуа – Новой Гвинее», которая лежала в запертом ящике стола чуть ниже ее левого колена, начиналась со слов: «Именно невербальное общение между людьми составляет основу всех общественных отношений». Маргарет всегда считала, что люди (ну то есть она) умеют читать между строк, как племена в джунглях, которым не нужен сложный язык. Но таких, как Дин, она раньше не встречала. Иногда она не сомневалась, что он человек западной культуры, в другой раз он казался истинным индонезийцем, в третий – просто дикарем. Маргарет снова подумала о своей диссертации, которая лежала вместе с паспортом под замком в нижней части стола. Она уже очень давно туда не заглядывала.

– У меня не осталось никого на Суматре, а в голландском я никогда не был силен, – сказал Дин наконец.

Маргарет встала и попыталась наскоро навести порядок на столе.

– Ладно, извини. Не надо было мне это говорить. Не знаю, что на меня нашло в последнее время. Просто это так нервирует.

– Что?

Маргарет взмахнула руками, словно хотела обвести все происходящее за окном, но в итоге просто пожала плечами и вздохнула:

– Все. Ты понимаешь, что я имею в виду.

Дин кивнул:

– Думаю, понимаю.

Маргарет отвернулась и посмотрела в окно на приземистые серые здания. Теперь все в Джакарте казалось ей серым. Новые бетонные магазины, хлипкие деревянные лачуги, шестиполосные магистрали, стоячая вода в каналах, некогда белые транспаранты, развешанные по всему городу и быстро потускневшие от пыли, дыма и выхлопных газов. Она не помнила, когда перестала замечать цвета и детали, когда серость начала затуманивать зрение, как катаракта. На стене дома по ту сторону бетонной площади висели плакаты с цветными надписями: «ДОЛОЙ ИМПЕРИАЛИЗМ, СОКРУШИМ МАЛАЙЗИЮ», «АФРИКА – НАШ ДРУГ», «ТОЛЬКО ВПЕРЕД, НИ ШАГУ НАЗАД, ВО ИМЯ АЛЛАХА». Маргарет ощутила внезапный прилив раздражения. Почему в этом городе все пишут прописными

– Что вы сказали? – спросил Дин и наконец-то сложил газету.

– Ничего, – ответила Маргарет. Она взглянула в ясные, слегка влажные глаза Дина и почувствовала себя виноватой за резкость. Пора бы научиться думать, прежде чем говорить. – Давай поужинаем пораньше. Потом можем пойти в «Яву» или еще куда, выпьем чего-нибудь крепкого и яркого, с маленьким зонтиком в бокале. И будем наблюдать за этими нелепыми богачами с их проститутками.

Дин придвинул стул поближе к столу и раскрыл блокнот.

– Еще слишком рано для ужина. – Он снял с ручки колпачок и занес ее над блокнотом, но писать ничего не стал. – Да и в «Яву» меня не пустят. Во всяком случае, не в таком виде. – Он ущипнул воротник своей рубашки большим и указательным пальцами.

– Возражения не принимаются, – сказала Маргарет. Взяла его за руку и потянула к двери. – Ты со мной, так что никто ничего не скажет. Одна из мерзких привилегий, доступных белым. На словах-то все ненавидят выходцев с Запада, но как только в комнату заходиторанг пути[5], тут же кидаются выполнять любой его каприз. Каждый второй бланкито, которого я знаю, нарушает правила и ведет себя как ему вздумается, и сегодня вечером я намерена принять участие в этой тошнотворной оргии.

Они перешли шоссе по мосту. Под ними, как обычно, гудел и ревел нескончаемый поток машин – река помятого, ржавеющего металла, чьи воды текли куда угодно и никуда. Солнце начало понемногу сбавлять жар и помутнело за постоянным слоем облаков. Небо было грязного желтого цвета с серым налетом, после заката оно приобретет мышиный оттенок, а потом почти мгновенно почернеет. Голубым, чистым и ясным оно не бывало никогда.

Некоторое время они шли вдоль дороги, пытаясь поймать такси, но, судя по всему, в этот день такси не ходили, поэтому пришлось довольствоваться бечаком[6], которым управлял древний яванец с лицом настолько бесплотным, что под пергаментной кожей выпирали очертания черепа. Он ехал с удивительной скоростью и проворством, обгоняя мужчин и женщин с тележками, нагруженными арахисом, фруктами и старыми газетами. Встречные торговцы окликали их и предлагали наручные часы, игрушки, журналы, бутылки с бензином. Маргарет то и дело казалось, что они вот-вот с чем-нибудь столкнутся – с повозкой, запряженной лошадьми, или с джипом, от которого остался только голый каркас, или с велосипедом, – но в последний момент водитель невозмутимо огибал препятствие. Каждые несколько минут они проезжали или место аварии, или какое-нибудь разбитое средство передвижения. Машин было немного – во всяком случае, узнаваемых. Все было распотрошено на запчасти, потом собрано заново и в итоге приобрело такой вид, что невозможно было определить, «датсун» это, «фиат» или «шкода». Один автомобиль мог спереди напоминать «мерседес», к середине трансформироваться в «кадиллак», а сзади и вовсе превратиться в грузовик с открытым бортом.

Маргарет посмотрела на Дина, который был, как обычно, очень серьезен. Из-за того, что он постоянно хмурился, его близко посаженные миндалевидные глаза казались еще ближе, а в тонких чертах читалось легкое беспокойство. Он был симпатичен Маргарет и, безусловно, выгодно отличался от тех, кто работал с ней до него, – как правило, это были американские аспиранты, корпевшие над какими-нибудь скучными проектами по экономике нефти или оказанию международной помощи недавно получившей независимость Азии. Все они без исключения оказались феноменально не приспособлены к жизни в Индонезии. Самые стойкие продержались два года, самые слабые – всего три месяца. Ходили слухи, что никакие они не студенты и работают на правительство США, но никаких доказательств этому Маргарет не нашла. Ей действительно казалось странным, что в Джакарту то и дело едет американская молодежь, претендующая на должность ассистента преподавателя, но ничто не указывало на то, что они живут не на щедрые стипендии Лиги плюща, а на средства из более подозрительных источников. Пару раз она как бы невзначай упоминала в разговоре о присутствии в Индонезии ЦРУ, что совершенно не было тайной, но наталкивалась на непонимающий взгляд и меняла тему. В этом городе никогда нельзя было знать наверняка, правда ли человек тот, за кого себя выдает, да и, честно говоря, Маргарет это не волновало.

Дин, впрочем, как будто был очень далек от неприглядных деталей жизни в Джакарте. Надежной опоры в виде стипендии у него не было, и Маргарет чувствовала себя виноватой, потому что не имела возможности платить ему как следует. На самом деле они оба не получили зарплату за последний месяц, и хотя Дин никогда не жаловался, она знала, что даже съем маленькой комнаты скоро начнет ощутимо на нем сказываться. Он говорил, что живет в Кебайоране, но Маргарет не поверила: для него это было бы слишком дорого. Ясно было одно: он хотел, чтобы она считала его не

– Ты не скучаешь по Лейдену? – спросила Маргарет. Они ехали вдоль канала со стоячей черной водой, подернутой жирной пленкой.

Он пожал плечами:

– Да как-то нет.

– Но ты говорил, что тебе там нравилось. Ты хорошо себя проявил – я имею в виду, в учебе.

– Мне не нравился холод.

Иногда Дин бывал и таким – необщительным до угрюмости. Маргарет гадала, не связано ли это с глубоким почтением к субординации, присущим (как она заметила) всем азиатам, так что она, будучи старше его и выше по положению, никогда не сможет завести с ним непринужденный разговор. Мысль, что в ней видят мудрую и суровую мать-настоятельницу, слегка раздражала.

– Я понимаю, – сказала она, решив не настаивать.

Ей хотелось, чтобы Дин почувствовал себя раскованнее в ее обществе, и она начала представлять, как бы прошел этот вечер, будь ее воля. Купили бы какую-нибудь недорогую уличную еду, потом выпили бы, причем немало, и в какой-то момент он принялся бы откровенничать, рассказывать о своей деревенской подружке, о девушках, с которыми был в Голландии; он бы доверился ей, наконец увидел бы в ней равную, а на следующее утро на работе они стали бы друзьями и коллегами, и она больше не чувствовала бы неловкости в его компании.

Сексуального влечения к Дину она не испытывала и хотела четко дать ему это понять. По ее прикидкам, ему было двадцать четыре, может, двадцать пять, и пусть он не на двадцать лет моложе ее, но все равно годится ей в сыновья в этой стране, где у восемнадцатилетних девочек зачастую уже по трое детей. Кроме того, она давно отказалась от мысли о романтических отношениях. Когда-то, во времена безграничных возможностей, любовь маячила перед ней, и тогда все казалось таким простым, таким достижимым, что Маргарет оставалось только протянуть руку и взять ее. Влюбиться было так же легко, как поплавать в теплом соленом море: просто войти в воду, и волны подхватят тебя. Но Маргарет этого не сделала, и море отступило, оставив на берегу бутылочные осколки, коряги и спутанные сети. И она научилась жить в этом ландшафте.

На базаре Пасар-Бару только что зажглось освещение. Воздух наполнился ровным гудением портативных генераторов, и ряды голых лампочек вспыхнули, безжалостно высвечивая лица прохожих. Народу было пока немного, и Маргарет с Дином побродили по рядам несколько минут, прежде чем выбрать, где поужинать.

– Что ты будешь? – спросила Маргарет.

– Что угодно. На ваше усмотрение.

Она знала, что он это скажет, и поэтому уже приняла решение.

– Может, наси-паданг?[7] Раз уж ты с Суматры. Напомнит тебе о доме.

Они выбрали первый попавшийся лоток и сели за раскладной столик, покачнувшийся, когда Маргарет оперлась о него локтями. Дин сел напротив, но смотрел не ей в лицо, а куда-то за ее левое плечо. Вид у него был чистый и опрятный, как и всегда, простая белая рубашка с короткими рукавами не помялась даже к концу дня. Казалось, он вообще не потеет. Очки в массивной черной оправе, которые носил на работе, он снял, и Маргарет порадовалась этому – так она могла лучше видеть его глаза.

– Хорошо, правда? – сказала она. – Первый раз выбрались куда-то вместе.

Еще не закончив фразу, она уже осознала неловкость ситуации: белая женщина и молодой яванец вдвоем на публике. Она знала, что индонезийцы такое поведение не любят. Возможно, именно поэтому Дин держался так скованно. Она быстро огляделась, но других иностранцев не увидела. Подошла молодая официантка; в мешковатой мужской одежде – застегнутая на все пуговицы просторная рубашка и грязноватые штаны с защипами – она выглядела бесполой, взгляд выражал неодобрение. Маргарет почувствовала, как ее декольте, даром что скромное, внезапно стало слишком откровенным.

– Расскажи, что за исследование ты начал в Голландии, – попросила Маргарет, когда они сделали заказ. Разговор пойдет легче, если обсуждать рабочие вопросы, Дину нравилось говорить о работе. – Доисламская религия, правильно?

– Примерно так, – ответил Дин, и направление его взгляда слегка изменилось, он встретился с Маргарет глазами и не отвел их.

Это неожиданное пересечение взглядов привело ее в замешательство, она моргнула и улыбнулась, чтобы скрыть это. Ей не нравилось, когда ее застигали врасплох.

– На самом деле моя тема была немного шире, – продолжал он. – Я собирался написать «Тайную историю юго-восточных индонезийских островов», всей территории от Бали и дальше на восток. Для меня эти острова были как затерянный рай, где все осталось первозданным, скрытым от взоров иностранцев, – в общем, почти невидимый мир. Такая вот дурацкая идея.

– Почему дурацкая?

Он улыбнулся, вдруг снова смутившись.

– Очень большая тема – слишком большая для такого маленького человека, как я.

– А по-моему, это замечательная идея. Не бросай ее.

– Нет, таким, как я, ничего не светит. Глупо было верить, что я смогу сделать нечто подобное. Я ведь не с Запада. – В его словах ощущалась не злость, а отчаяние, такое глубокое, что граничило со спокойствием.

Переубеждать бесполезно, подумала Маргарет, ощутив прилив раздражения.

– Какая ерунда, – сказала она, стараясь, чтобы ее тон не звучал назидательно. – Ты способен на все, если приложить усилия. Я не говорю, что будет легко, но раз уж ты чего-то хочешь, все получится. Не будь таким пораженцем.

Принесли еду – тарелки с водянистым карри из мяса и овощей. Маргарет вгляделась в рис и заметила, что он смешан с маисом.

– Похоже, у нас тут добросовестный торговец, – сказала она. После прошлогодней засухи каждый заказ еды стал лотереей. Иногда рис оказывался рисом, а иногда – грубо смолотой мукой, в соответствии с рекомендациями правительства.

– Может быть, вы и правы, – пожал плечами Дин. Он словно пытался убедить в чем-то самого себя. – Моя идея заключалась в том, что нам нужна история нашей страны, написанная индонезийцем, которая опиралась бы на нестандартные источники, недоступные западным исследователям. Например, на фольклор, местную мифологию или древние рукописи на пальмовых листьях…

– То есть лонтары.

– Да. В случае стандартного подхода, то есть изучения исторических текстов, речь, по сути, идет о западных источниках. Получается, что история Юго-Восточной Азии началась с открытия морских путей из Европы в Азию. А на самом деле к этому моменту уже столько всего произошло. Возникли империи Маджапахит и Матарам, ислам, индуизм, буддизм… Я хотел рассказать про эти острова, потому что у меня есть теория, что их история лежит за пределами понимания иностранцев, – я знаю, вы простите меня

– Прощаю.

– …и поэтому должна быть рассказана не уроженцем Запада…

Дин продолжал говорить, но Маргарет отвлек мальчик, который сел за три столика от них. Это был азиат неопределенного возраста – ему могло быть как четырнадцать, так и двадцать один, – не совсем тщедушный, как большинство из них, но все равно какой-то оборванец. На его грязной белой футболке был логотип с изображением животного (медведя?) под сине-золотой надписью «БЕРКЛИ». Мальчик казался одновременно потерянным и очень сосредоточенным. Это на них он смотрит? Маргарет пару раз покосилась в его сторону, но он все время отводил глаза. Привычка непринужденно ловить чужой взгляд – ошибка многих иностранцев, неправильно истолковывающих поведение азиатов. То, что выражают их улыбающиеся лица, не всегда соответствует действительности; то, что выражает ваше собственное улыбающееся лицо, тоже не всегда соответствует вашим намерениям. На столике перед мальчиком ничего не было, он не заказывал ни еду, ни напитки.

– …И конечно, неизвестная история мореплавателей-мусульман.

– Так почему бы тебе не написать все это? – сказала Маргарет.

Дин мгновенно умолк и погрузился в задумчивость, помешивая лужицу карри, в которой утопил свой рис.

– Никто не согласится финансировать мою работу. Я спрашивал в Голландии, и все отказали. Они думают, что это связано с политикой. А здесь, хоть президент и говорит о крупных проектах, мы же понимаем, что денег никогда не будет. Не для таких, как я.

Маргарет не ответила. Она смотрела на его узкие покатые плечи, пока он бесцельно ковырял рис. Он как-то умудрялся делать так, что порция на его тарелке казалась скудной и почти несъедобной. Тут ничем не помочь, подумала Маргарет, – наверное, пора сдаваться. Наверное, давным-давно пора махнуть рукой на эту страну. Был еще ранний вечер, но она уже устала.

– Давай чего-нибудь выпьем, – предложила она. Надо стряхнуть с себя эту апатию.

Дин слегка нахмурился.

– Нет, спасибо. Я сегодня вымотался. Наверное, просто пойду домой.

Маргарет поставила пустые тарелки друг на друга в знак окончания ужина.

– Всего по бокалу. Получишь удовольствие хотя бы с антропологической точки зрения. Давай. – Она помахала перед торговцем купюрами.

– Это очень любезно с вашей стороны, но в «Яве» я буду чувствовать себя неуместно.

– Чушь. Ты прекрасно проведешь время. Я же говорила, возражения не принимаются. – Она мило улыбнулась, зная, что он согласится: уж если она вбила себе что-то в голову, ей никогда не отказывали.

Когда они собрались уходить, Маргарет обернулась, чтобы в последний раз посмотреть на мальчика в футболке с логотипом Беркли, но его уже не было. Она оглядела ларьки, ожидая, что увидит его за колонной или в толпе, но тщетно. Полминуты назад он сидел за столом, а теперь исчез.

– Ну что ж, будет весело, – бодро сказала Маргарет.

=♦=♦=♦=

Построенный в 1962 году в честь Азиатских игр, отель «Ява» стоял у широкого кругового перекрестка в том месте, который можно было бы назвать деловым центром, если бы в этом городе существовало деление на деловые и жилые районы. Как и в случае с многими бетонными зданиями в стиле брутализма, стремительно появляющимися по всей Джакарте, угловатые линии и слегка индустриальный облик отеля должны были намекать на эстетику Ле Корбюзье и баухауза, интернациональную и практичную. В центре кругового перекрестка располагался идеально круглый неглубокий фонтан, и высокие струи воды низвергались на пару деревенских детей, стоящих на высоком узком постаменте. Отель и фонтан были лишь двумя из многочисленных проектов, призванных поразить гостей уровнем развития Джакарты, и возводили их по заказу самого президента Сукарно (Маргарет называла их «монументами президентской озабоченности размерами»). Всего через два года туалеты в отеле уже пришли в плачевное состояние, несколько лампочек в большой люстре в вестибюле перегорели, и их так и не заменили, ковры были прожжены сигаретами, а скатерти покрыты застарелыми винными пятнами.

– Похоже, размер-то не главное, – сказала Маргарет, глядя на выщербленный край барной стойки.

Она уже выпила два мартини. Первый сразу ударил ей в голову, а второй пролился в желудок слишком легко. Она пыталась растянуть удовольствие с третьим бокалом, но это было трудно – щеки горели, и ей хотелось поскорее допить до конца. Она знала, что уже пьяна, зато снова чувствовала прилив сил.

Дин стоял спиной к залу, опершись локтями о стойку. Он разглядывал ряды бутылок, расставленных вдоль зеркальной стены напротив, словно изучал каждую этикетку. Он взял просто кока-колу, как Маргарет ни старалась его переубедить. Он даже «Бинтанг» не пил. Обычно ей хватало деликатности не нарушать культурные границы, но Дин – особый случай. Да, он мусульманин, но не простой индонезиец из маленького городка – он прожил три года в Европе. Если бы они оба выпили, подумала Маргарет, алкоголь помог бы преодолеть разделяющие их барьеры и они стали бы друзьями.

Играл оркестр, и хорошенькая филиппинка в облегающем белом платье пелаSolamente Una Vez[8] звонким, чистым голосом, выделяя безупречно раскатистые «р» и встряхивая яркими маракасами в такт кубинским барабанам. В баре было немноголюдно, но тем не менее очень шумно, в сигаретном дыму гудели мужские голоса. Мужчин в баре было куда больше, чем женщин, индонезийцев – совсем немного. Из местных, похоже, были только женщины, и почти все проститутки.

– Вот он, весь цвет Запада, – сказала Маргарет. – Видишь вон тех двоих? Несколько лет назад они стали лауреатами Пулитцеровской премии. Предполагается, что они будут освещать одну из самых острых политических ситуаций в мире, а они что делают? Снимают девушек, которые дома им недоступны. А вон тот идиот, да, тот, что тискает батачку, должен был распределять поддержку от Всемирного банка, но, похоже, ему самому понадобится поддержка после такого количества клубничного дайкири.

– Вы здесь всех знаете? – спросил Дин.

– Кое-кого знаю.

В дверях появился крупный мужчина, краснолицый, веснушчатый, с рыжевато-русыми волосами, и направился прямо к Маргарет. С ним была молодая местная девушка, высокая для яванки и довольно светлокожая.

– Как ты, Маргарет? Сто лет тебя не видел – с прошлогодней вечеринки в честь Дня независимости у Лазарских. Кто твой бойфренд?

– Это не мойбойфренд,это коллега из университета. – Она собиралась представить Дина, но обнаружила, что тот незаметно улизнул и уже направляется в сторону туалета. – Как поживает твояподружка,Билл?

– Прекрасно, – ответил он, положив внушительную руку на плечи спутницы, – просто прекрасно. Вообще она Сусанти, но я зову ее Сью.

– Давно вместе?

– Да вроде давно. По крайней мере, это мой самый долгий роман с тех пор, как я тут, – рассмеялся он и похлопал себя по карманам в поисках сигарет.

– Ничего себе. Аж две недели? Мои

Он заулыбался, потом разразился нарочито громким смехом.

– Ты меня с ума сведешь. Все та же Маргарет.

– До встречи, Билл.

В дальнем конце зала освободился столик на двоих – в темном углу, где перегорели лампочки. Маргарет села и предприняла вялую попытку все-таки их включить. Она любила, когда все залито светом, предпочтительно солнечным. Не то чтобы она боялась темноты, она ее просто не любила, потому что ее раздражала невозможность четко видеть. Окна выходили на узкие улочки, вдали от шума и потока машин на большой круговой развязке. Народу там было немного, всего несколько шоферов из посольств, ждавших, пока начальство поужинает. Они стояли небольшими группками, курили и обменивались сплетнями. Большинство было одето прилично – брюки со стрелками и рубашки цвета хаки, – но по некоторым из местных трудно было понять, кто они такие – то ли телохранители, пытавшиеся слиться с толпой, то ли журналисты, подкупавшие шоферов с целью что-нибудь выведать. Маргарет попыталась понять, кто есть кто. Распознавать, что скрывается за непроницаемой азиатской маской, она умела неплохо. Она научилась этому в джунглях, среди племен, которые носили маски в буквальном смысле и пользовались языком тела, недоступным пониманию чужаков, и теперь с большим успехом применяла свой талант по всей Индонезии, даже в городе с населением в три миллиона человек. В Америке и Европе она не добивалась особых успехов, ее локаторы не улавливали нужных сигналов от жителей западных стран. Она не могла толком понять даже своих родителей.

– Так кто этот ваш друг? – спросил Дин, садясь к ней за столик.

– Какой друг?

– Тот американец.

– Ты про Билла Шнайдера? Он мне не друг. Работает в посольстве. Не знаю точно, чем он занимается – чем-то связанным с финансами. Хотя ладно, подозреваю, что он организует движение взяток из нашей замечательной страны в вашу замечательную страну, чтобы воплотить в жизнь все ваши замечательные проекты.

– Как этот отель?

– Наверное. Хотя, думаю, этот отель финансировался скорее за счет японского бакшиша, но это не так уж и важно. Билл и его компания, естественно, и тут поучаствовали. Уверяю тебя, этот человек везде пролезет.

Они наблюдали, как Билл в компании друзей пьет пиво из высокого бокала. Он тушил сигарету неловкими тычками и хлопал окружающих по плечу, чтобы привлечь внимание к своим шуткам. Он много смеялся, и всегда громко. С другого конца зала они слышали только обрывки его реплик:

– …в прошлом году «Янкиз» не повезло, в этом наверстают… Да говорю вам, с таким именем, как Йоги Берра, нельзя проиграть…

– Он хотя бы знает индонезийский, – сказала Маргарет, – и русский тоже, что в этом городе большое подспорье.

Дин кивнул.

– Девушка с ним хорошенькая.

– Еще бы, у него полным-полно очень притягательных для женщин американских долларов. Хочешь еще колы?

Дин покачал головой:

– Спасибо, но мне пора. До квартиры долго добираться.

– Я, пожалуй, тоже пойду. Прости, что вечер получился унылый.

Пока они шли через большой вестибюль, элегантные мужчины в пиджаках в стиле сафари и дорогие женщины в сверкающих платьях оборачивались посмотреть на них. Они помешкали у входа, не зная, как попрощаться. Поцелуй? Об этом не может быть и речи. Объятия? Все еще слишком интимно. Рукопожатие? Слишком официально.

– Ну, увидимся завтра, – сказала Маргарет и неловко помахала.

– Да, – отозвался Дин, и на его лице мелькнула улыбка, но не та нечитаемая, которая выводила ее из себя, а какая-то тонкая и усталая.

Он выглядел непривычно уязвимым, когда быстро шагал по извилистой подъездной дорожке мимо длинного ряда блестящих черных лимузинов, а потом растворился в потоке машин. Из-за огней небо над этой частью города даже ночью казалось бледным и подернутым дымкой.

– Маргарет! – окликнул ее кто-то. Снова Билл Шнайдер. На этот раз девушки с ним не было. – Я увидел, как ты уходишь, и подумал: «Не может быть, что она так быстро нас бросит!»

– Бросаю, Билл.

– Подожди. – Он улыбнулся, обнажив верхний ряд идеальных зубов. – Помнишь, о чем мы говорили в прошлый раз?

Маргарет посмотрела ему в глаза и отвела взгляд.

– Да.

– И?

– И что?

– Ну… – Он сделал паузу. – Нам нужно знать, что ты… думаешь.

Маргарет не ответила. Перед ними тек непрерывный поток лимузинов, от рева двигателей и выхлопных газов ее мутило, а свист швейцаров резал уши и усиливал зарождавшуюся головную боль. Она хотела домой.

Билл молча смотрел на нее. Маргарет уже показалось, что он готов простоять тут всю ночь, ожидая ее ответа, но в конце концов он сказал:

– Извини. Не самое подходящее место для разговоров. Точно не хочешь вернуться и выпить еще пива? Нет, ты устала. Ну конечно. Слушай, приходи ко мне в посольство. В ближайшее время.

Он протянул ей сложенную газету. Она увидела того же улыбающегося игрока в бадминтон, что и днем, половина его лица терялась в сгибе. Билл наклонился поцеловать ее в щеку.

– Приезжай скорее, Маргарет.

– Такси, мадам? – спросил швейцар.

– Нет, спасибо, я немного пройдусь.

Она подошла к проезжей части, остановилась перед бурлящим потоком машин, и на нее обрушились жалобные крики детей-попрошаек и пронзительные вопли мальчиков и девочек, стоявших на другой стороне улицы. Маргарет было тяжело смотреть на них, и она отвернулась, пытаясь притвориться, что эти звуки – что-то механическое, а не человеческое. Город никогда еще не казался таким бесконечным, таким давящим, таким хаотичным, и с каждым днем этот бесконечный давящий хаос только усиливался. Передумав идти пешком, она все-таки поймала такси, насквозь провонявшее дымом кретека[9]. Развернула газету и посмотрела на первую страницу. Почерком Билла – удивительно изящным – там было написано:Стр.5.P. S. Рад встрече. Б.

Маргарет пролистала газету. В Европе очередные протесты против заключения Манделы. Сукарно осуждает Тонкинскую резолюцию. Абебе Бикила – надежда Африки на золото. Брежнев увеличит объемы помощи Индонезии. Употребление наркотиков в Малайзии достигло масштабов эпидемии, Британия не оказывает никакого содействия. На отдаленных островах арестованы коммунисты. Все это казалось Маргарет знакомым – разве она не читала это сегодня утром?

Она вернулась к пятой странице. Под статьей об аресте коммунистов поместили небольшую картинку. В тусклом свете на заднем сиденье такси трудно было разглядеть и без того размытую фотографию – двадцать человек в тюремной камере. Но одно лицо выделялось своей бледностью на фоне остальных: лицо европейца.

В 1841 году китайское судно «Нань Син», шедшее под голландским флагом, отправилось из Кантона в Батавию с грузом фарфора, шелка и

Никто в точности не знает, как остров получил свое любопытное название, которое звучит крайне нехарактерно для (в настоящее время практически мертвого) местного диалекта. По словам французского ученого Гастона Боске, публиковавшего работы о мусульманских сектах восточного архипелага в довоенном журнале «Исламоведческое обозрение», это название произошло от искаженногоpieds d'or[10], что указывает на восхищение первых западных путешественников обувью из золотой ткани, которую носили принцы королевского двора в семнадцатом веке, а также на то, что эти исследователи буквально ступали по залежам золота. Однако в свете относительной скудости ресурсов на острове такие объяснения выглядят крайне неправдоподобными (слухи о золотых месторождениях оказались мифом). Не более вероятна, хотя и немного более романтична, еще одна версия: будто бы в начале шестнадцатого века на скалистом побережье потерпели крушение члены португальской разведывательной экспедиции, как это в последующие столетия произойдет и со многими другими мореплавателями. Застряв в сотнях миль от судоходных путей между Малаккой и Китаем, они назвали это место Затерянным островом, Нуса-Пердо, – название сохранилось и по сей день. Эта теория также объясняет, почему в городе есть три торговца с фамилиями Тейшейра, де Соуза и Менезеш, хотя выглядят они как коренные индонезийцы.

Эти легенды – неофициальную историю Пердо – Адам любил больше всего на свете, изо всех сил цеплялся за них, боясь их лишиться. Он знал, почему они так его успокаивают, они показывали причину его инаковости – возможно, в нем тоже текла иностранная кровь. Вот почему он отличался от других детей, вот почему его ненавидели.

Он часто жалел, что у него не жесткие вьющиеся волосы, как у местных мальчишек, и не такое тяжелое квадратное лицо, – эти черты придавали им почти первобытный облик и позволяли лучше переносить резкие перемены погоды. Бывало, если Адам слишком много времени проводил на солнце, предплечья и колени у него начинали саднить, будто натертые мелким песком, а к концу дня становились чувствительными, обгорали совсем как у Карла, – у него была кожачужака. И тогда он мечтал о темной и толстой коже, как у других детей, чтобы к подростковому возрасту она огрубела и могла защитить его от воздействия солнца и ветра. Он мечтал избавиться от своих прямых волос, узкой челюсти и тонких скул, мечтал не выделяться так сильно.

В течение первого безмятежного года после переезда в новый дом ему не нужно было беспокоиться о других детях – да и вообще ни о чем. Гораздо позже он будет вспоминать этот год со смесью ностальгии и сожаления и испытывать странную томительную печаль, которая считается характерной для жителей юго-востока, хотя Адам и не был оттуда родом. Но правда в том, что его жизнь тогда была простой, блаженной и беззаботной, как бывает только у людей, отчаянно стремящихся к счастью.

Их с Карлом дни протекали идиллически, и они занимались всем, чем мечтают заниматься вместе отцы и сыновья. Мастерили воздушных змеев в форме птиц, которые иногда легко взмывали в небо, но куда чаще после очень короткого полета совершали жесткую посадку, к большому удовольствию Адама и Карла; играли во дворе в такрау[11], и пухлые ступни Адама на удивление ловко били по твердому ротанговому мячу, а Карлу это давалось хуже из-за больной ноги; выдалбливали сердцевину у выброшенных на берег коряг и собирали семена лонгана, чтобы поиграть в чонгкак[12], – эту игру, как объяснил Карл, завезли на эти острова арабские мореходы сотни лет назад; нашли среди вещей Карла старую жестянку из-под печенья, где хранились шахматы, и нарисовали мелом на полу веранды доску, которую приходилось обновлять каждый раз после дождя.

Это, конечно, было спартанское счастье. Карл часто говорил Адаму, что иногда лучше не иметь вещей, особенно ценных, потому что их можно потерять или их могут отобрать, а кроме того, вещи с собой на тот свет не заберешь. Карл не тратил деньги на игрушки и на все, что считал эфемерным и ничтожным. Пару раз Адам застывал перед стеклянными витринами китайского магазина, любуясь яркими машинками и пластмассовыми водяными пистолетами. «Никто здесь не может позволить себе эти игрушки, – говорил Карл, неопределенно махнув рукой в сторону прибрежных деревень, – и тем не менее они счастливы. Нам это тоже не нужно – мы такие же, как все».

И поэтому они обходились более простыми удовольствиями. Адам научился бродить по мелководью, а когда море было тихим, вместе с Карлом заплывал за рифы. Поначалу он держался на воде спокойно, но потом его охватывала паника от необъятности океанского простора и он барахтался, отчаянно пытаясь вернуться к надежному берегу, пока Карл не брал его за руку. Его прежний мир теперь казался пустым и бесцветным, а в этом мире были калейдоскопические рыбы, пурпурные морские ежи и пульсирующие морские звезды; за кораллами таились следы разбитых кораблей, безмолвные остовы, наполненные сокровищами ушедших времен. Позже Карл рассказывал ему о каждом из этих кораблей: один из них перевозил опиум в Китай, другой был списан с британского военно-морского флота, а в самом большом хранились сотни бутылок драгоценного вина из Порту и Мадейры, до сих пор пригодного для питья. Так Адам учил историю Пердо – он узнал об опиумных войнах, католицизме и разрушительной мощи религии, а также о несправедливом завоевании Азии Европой.

Адам решил, что именно этим и будет начинаться и заканчиваться его новая жизнь –

– Почему ты не можешь учить меня дома, пак?[13] – спросил Адам, стараясь подавить растущее беспокойство. – Что еще мне нужно выучить?

– О том, что тебе нужно выучить, в учебниках не пишут. Тебе нужно жить той же жизнью, что и другие дети твоего возраста, быть как все. Нельзя становиться слишком избалованным.

Но Адам уже знал, что он не такой, как все. Именно поэтому он и оказался здесь, на этом острове, который не был его настоящим домом, с отцом, который совсем не был на него похож.

Другие дети.От одного этого словосочетания ему становилось дурно. Уже почти год он не общался с другими детьми. Он видел их в городе, когда ездил с Карлом за продуктами, но не встречался с ними глазами, избегая этих холодных, суровых взглядов, и ни на шаг не отходил от Карла. Он видел, как они сидели на корточках у обочины, щурясь от пыли, когда машина Карла проезжала мимо. А ближе к вечеру, когда море было тихим и тени деревьев на песке доставали до кромки воды, он иногда видел, как они плещутся на мелководье. Их далекие крики звучали пронзительно и угрожающе.

=♦=♦=♦=

– Не волнуйся, ты такой же, как и остальные мальчики, – сказал Карл, провожая Адама в школу в первый день. Его голос был спокойным, но Адам знал, что Карл сам не уверен в том, что говорит. – Тебе понравится общаться с ровесниками, с другими индонезийцами. А если станет страшно, скажи себе: «Я такой же, как все».

Школа представляла собой однокомнатную лачугу на окраине города – приземистое бетонное сооружение с крышей из гофрированного железа. Адам возненавидел его с самого начала, от одного вида школы его затошнило, перед глазами поплыли цветные пятна, как будто он вот-вот упадет в обморок.(Я такой же, как все.)В маленьком классе было восемнадцать или двадцать детей, все мальчики и только одна девочка, чьи коротко подстриженные волосы делали ее похожей на мальчика. Одну сторону ее лица скрывало родимое пятно – багрово-красное облако, тянувшееся от виска до подбородка. Адаму пришлось долго вглядываться, прежде чем он пришел к выводу, что это все-таки девочка, и она показала ему язык и бросила в него шариком из бумаги. Одноклассники окружили Адама и принялись изучать содержимое его новой холщовой сумки: рабочую тетрадь в светло-желтой обложке, карманный атлас и коробку цветных карандашей. Они вырывали страницы из его книг, складывали из них бумажные самолетики и резкими взмахами запускали в воздух. На глазах у Адама по комнате поплыли кусочки его атласа: розово-зеленая территория Соединенных Штатов описывала в воздухе плавные круги, пока не ткнулась в классную доску и не упала на пол, белизна канадской тундры по дуге вылетела за окно, в пыльный солнечный свет, а безмолвная громада Тихого океана, которую Адам так любил, усеянная островами (Фиджи? Таити?), спланировала на потрескавшийся цементный пол и лежала там в ожидании, когда ее затопчут.

В конце первого дня Адаму не хватило сил проделать весь обратный путь на велосипеде, и на последнем отрезке дороги он толкал его по песку, измученный настолько, что не мог даже плакать. Добравшись до дома, он бросил велосипед на землю и сел на ступеньки, наблюдая, как лениво крутятся, замедляясь, педали. На фоне блекло-голубого неба парили орланы, их крылья подрагивали на ветру. Карл сел рядом и обнял его за плечи. Покачал головой:

– Знаешь, это ведь привилегия.

– Что?

– Сама возможность учиться. Ты видел детей в школе? Как думаешь, из каких они семей?

Из ужасных, хотелось сказать Адаму. Из грязных, злых, отвратительных.

– Из бедных. Их родители фермеры или рыбаки, которые не умеют ни читать, ни писать, и все они вынуждены были заплатить, чтобы отправить детей в школу. Они приносят чиновнику из комитета образования немного денег или пачку сигарет и просят внести имя их ребенка в список, а если денег нет, отдают козу, пару цыплят или рис. Места на всех не хватит, поэтому в школу попадают те дети, за кого платят больше. Мне пришлось сделать то же самое, и я заплатил больше всех, потому что я… Ну, им достаточно было посмотреть на меня, и они уже все решили.

– Потому что ты иностранец?

– Потому что я богатый. Или, по крайней мере, они так думают.

Адам смотрел, как Карл поднимает велосипед; руль и педали были все облеплены песком, который отваливался комьями.

– Дело в том, – продолжал Карл, – что никто из этих людей не может позволить себе отправить детей учиться. Они предпочли бы, чтобы дети были рядом, работали в поле или помогали им в море. А теперь придется платить еще и за форму, за обувь, за учебники. Тогда почему же они платят? Потому что хотят, чтобы их дети умели читать и писать, получили хорошую работу в офисе и ездили по Джакарте на машинах. Может, они этого и не осознают, но они верят в будущее Индонезии.

На следующий день он снова отправил Адама в школу.

Учительница объясняла простейшие правила грамматики и элементарную арифметику. Она заставляла зубрить алфавит и показывала новые слова, записывая на доске короткие предложения, которые никто, кроме Адама, не понимал. Казалось, для нее не имело значения, что почти все в классе или спали, или смотрели покрасневшими глазами в окно на травянистые равнины с почерневшими кучами наполовину сгоревшего мусора, в котором копались тощие козы, вытаскивая из золы полиэтиленовые пакеты.

ГРАЖДАНИН. РЕСПУБЛИКА. ПРЕЗИДЕНТ. РЕВОЛЮЦИЯ. ЗАПАДНЫЕ ИМПЕРИАЛИСТЫ.Я гражданин Республики Индонезия. Президент Республики Индонезия – президент Сукарно. Президент Сукарно возглавил революцию против западных империалистов, которые разрушили…

– Жарко, – прошептал кто-то, – и мне надо домой.

Адам обернулся и увидел, что девочка с родимым пятном, разлегшись на парте, вертит в пальцах сухую пластинку листа кокосовой пальмы. Она лениво мазнула листом по спине Адама.

– Твои родители тоже ждут тебя дома?

Адам кивнул. Вблизи оказалось, что темный участок кожи на ее лице – не родимое пятно, а чернильно-красный шрам, почти гладкий, как галька на речном берегу, и испещренный рубцами сосудов. Она была на несколько лет старше Адама, но не выше ростом, ногти у нее были грязные и обломанные.

– Вообще пока что у меня из родителей только мать, – сказала она.

– Пока что?

– Ага, отец в тюрьме. Не знаю, когда его выпустят. Я сирота! Так мать повторяет, когда на нее находит. Рыдать начинает:

Адам хихикнул. Она была куда смуглее его, но все же немного отличалась от остальных детей и говорила с другим акцентом.

– Меня зовут Ненг. А тебя?

Она пощекотала его шею листочком.

– Адам.

– Мне потом надо будет сходить в управление и забрать рис за этот месяц. Хочешь со мной? Тут рядом. А у тебя велосипед есть. – Улыбка обнажила дырку на месте двух отсутствующих зубов.

– Э-м, не знаю. Отец будет волноваться, если я не вернусь домой.

– Да ладно, это недолго. – Она ласково провела листочком по его щеке и захихикала. – Я знаю короткую дорогу к тому месту, где ты живешь.

К тому времени, как они вышли из школы, небо подернулось серебристо-голубыми облаками и было уже не так нестерпимо жарко, с моря подул ветер, обещая внезапные ливни, которыми славится Пердо. В конце тропинки, ведущей к главной дороге, Адам и Ненг увидели одноклассников, которые ждали их в тени молодого деревца индийского миндаля, сидя на корточках на краю разбитого асфальта.

– Ну привет, дружок, – сказал один из них и встал.

Рубашку он нацепил на голову, завязав рукава на лбу так, что ткань спадала на спину, как у арабских шейхов, которых Адам видел в книгах. Этот мальчик был крупнее остальных, и когда он говорил, его голос ломался, превращаясь из писклявого детского в мужественный хрипловатый и наоборот.

– Это мелкий сирота, который живет с тем европейцем. Ты у него на побегушках, да?

– Нет, – ответил Адам, – он мой отец.

Мальчик запрокинул голову и расхохотался. Вокруг губ у него засохла слюна. Адам заметил, что позади один из его приятелей расправляет на песке черно-красные крылья мертвой птицы, словно пытаясь заставить ее взлететь.

– Ага, конечно. Говно за ним вылизываешь.

Он грубо ткнул Адама в ключицу, тот потерял равновесие и выпустил руль, велосипед упал. Остальные рассмеялись.

– Дохляк, – сказал главарь.

Адам попытался подняться, но ноги у него подгибались, лицо пылало, и он не мог говорить. Голову как будто распирало изнутри, и казалось, что сейчас его вырвет. В ушах стоял сильный шум, какой можно услышать на берегу перед штормом, когда шорох пены заглушает все остальные звуки и лишает ориентации в пространстве. Адам лежал на земле, вяло елозя ногами по медно-красным листьям миндаля. Одноклассники, стоявшие над ним, выглядели размытыми, колеблющимися, как будто их сотрясали порывы ветра. Он задрожал.

Я такой же, как все, я такой же, как все, я такой же, как все, пожалуйста, я такой же, как все…

– Короче, – раздался в ушах хриплый голос не то мальчика, не то мужчины, – кем бы ни был тебе этот белый, он богатый. Купит тебе другой велосипед. А мне нравится этот.

Вокруг задвигались ноги, и Адам услышал, как звякнула цепь. Кто-то дернул за лямку его сумки, и та легко отделилась от его тела, словно больше не хотела ему принадлежать.

– Хватит! – крикнула Ненг. Она подхватила Адама под мышки и привела его в сидячее положение. – Это нечестно. Брось велосипед – или по яйцам врежу.

– Ой, вы только гляньте, кто тут раскудахтался, – произнес хриплый голос. – Что, будешь защищать этого размазню? Да он же мелкий! Ножки вон маленькие, толстые. Он не стоит того, чтобы из-за него тебя избили. Правда же, пацаны? – Теперь голос был тверже, в нем звучала угроза.

– Он хотя бы умеет читать и писать. Ты вон почти взрослый, а читать не можешь. – Ненг пыталась поднять Адама, но ноги его по-прежнему не держали.

– Себе велосипед хочешь, да? – Не то мальчик, не то мужчина шагнул к Ненг, он был почти вдвое крупнее ее.

– Просто оставь его в покое.

Главарь поколебался не больше секунды и отвесил Ненг сильную пощечину.

– Сама-то не из наших, – сказал он. – Грязная уродина.

Ненг не шелохнулась, как будто и не почувствовала удара.

– Ты там поосторожнее, Йон, – тихо сказал мальчик помладше. – Она мадурка. Ты же знаешь, какие они.

– Да плевать, – прохрипел старший. – От этих пришлых одни неприятности. Они отбирают нашу землю. Отец говорит, скоро они погонят нас с нашего же острова и нам жить будет негде. Их станет больше, чем нас! Отцу это все осточертело. Он говорит, надо время от времени преподавать им урок.

– Да ладно, бери велосипед и пошли. Нечего с мадурцами связываться. Только хуже будет.

– Она всего лишь девчонка. Отец говорит, мадурки все шлюхи. Чем быстрей мы покажем, кто здесь главный, тем лучше.

Адаму кое-как удалось привстать, подволакивая одну ногу, и тут Ненг быстрым и ловким движением подняла колено, и оно с громким чавканьем врезалось главарю в промежность. Тот осел на землю и попытался закрыться рукой, но тщетно. Ненг возвышалась над ним и продолжала бить его в то же самое место, иногда надавливая ему на пах всем своим весом, как будто тушила сигарету. Его крики заглушили звон в ушах Адама, и тошнота отступила, его словно окатили холодной водой, так что он смог медленно подняться. Мальчики отодвинулись, Ненг уселась на велосипед и затрезвонила звонком.

– Давай, – весело сказала она Адаму, как будто ничего не случилось, и похлопала по раме перед собой: – Садись сюда, а я поведу. Ладно? Вот и отлично. Поехали!

С воды дул свежий ветер, в котором чувствовался намек на приближающийся дождь. Солнечный свет, рассеянный облаками, играл на волнах, и оттого море выглядело кое-где спокойным, а кое-где мрачным и таинственным. На Пердо, где малейшее изменение погоды разительно меняло облик острова, такое бывало часто. Когда безжалостное солнце стояло высоко, сама возможность дождя представлялась нелепой, а в дождливые дни, когда вода пропитывала все насквозь, казалось, что даже если солнце появится снова, оно никогда не просушит землю. Но были и другие дни – такие, как сегодня, когда в воздухе ощущались одновременно и пыльная сухость, и густая влажность.

Ненг достала из кармана банан, почерневший и слегка раздавленный, так что из кончика, оторванного от грозди, проглядывала мякоть.

– Вид у тебя усталый, – сказала она, протягивая банан Адаму. – Съешь. Станет лучше.

Банан оказался очень спелым, мягким и сладким. Адам торопливо сжевал его и вытер липкие пальцы о шорты. Может, дело было в свежем ветерке, а может, в его воображении, но дрожь в груди начала утихать, сердце – успокаиваться. Он поморгал, потому что в глаза попала пыль, и отвернулся от ветра. Теперь лицо Ненг было совсем близко, и он видел крошечные изъяны, тонкие заломы кожи на ее шраме. Она улыбнулась и показала ему язык, совсем как в тот первый день. Начинался дождь, первые

– Уже поздно, – сказала Ненг. – И выглядишь ты плохо. Думаю, тебе домой надо. Мы как раз недалеко от того места, где ты живешь.

– Но я хочу с тобой – ну, помочь тебе забрать рис.

Велосипед затормозил, и Адаму пришлось спрыгнуть на землю.

– Ничего, я и одна справлюсь. Твой отец будет волноваться. Да и ты замученный совсем. Не хочу оказаться виноватой, а то я и так во всем виновата.

Она передала ему руль велосипеда и зашагала прочь от побережья в сторону холмов. Дождь уже хлестал в полную силу – настоящий ливень, который не прекратится еще по меньшей мере час, а то и два. Адам ощутил внезапную панику, представив, что сейчас останется один, и заторопился следом. Она развернулась:

– Если пойдешь за мной, я и тебе по яйцам врежу.

Он смотрел, как она шлепает по лужам, дождь превратился в плотную мутную завесу, и через несколько секунд Ненг скрылась из виду.

Крутя педали, Адам чувствовал, как струйки стекают по лицу и шее, вскоре он был мокрый с головы до пят. Время от времени порыв ветра швырял капли ему в глаза, и Адаму приходилось сбрасывать скорость и усиленно промаргиваться, чтобы понять, куда он едет; парусиновые туфли промокли насквозь, ноги стали липкими, между пальцами забилась грязь. Но холодно ему не было, и он больше не чувствовал усталости. Забавно, подумал он, но ему уже и не страшно думать о том, что будет завтра.

– Где тебя носило, сынок? – воскликнул Карл, бросаясь ему навстречу с огромным полотенцем, которое он держал на вытянутых руках, как рыбаки держат сети, перед тем как забросить их в море.

– Нигде, – ответил Адам, пока Карл энергично вытирал его волосы. – Я просто ехал медленно. А то… дождь же.

Утонув головой в сумраке полотенца, Адам и сам почувствовал, как неубедительно это прозвучало. На мгновение он заколебался, не рассказать ли Карлу обо всем. Он понимал, что совершает что-то неправильное. Надо делиться с Карлом всем, потому что Карл сам так поступает; Карл приютил его и разделил с ним свою жизнь, так почему же Адам не может сделать для него такую маленькую вещь? А еще он понимал, что если и рассказывать Карлу, то сделать это надо немедленно, иначе будет поздно. Две, три, четыре, пять секунд. Время было упущено.

Адам не ощущал за собой никакой вины. Теперь, когда удачный момент прошел, ему казалось, что он не сделал ничего плохого. Карл снял полотенце с его головы, набросил ему на плечи, и теперь оно ниспадало складками, как плащ. Он глядел на Адама не мигая, в ожидании объяснений, но Адам просто смотрел на темное море.

– Пойди сними мокрую одежду, – сказал Карл.

На следующий день Ненг ждала его в тени деревьев, недалеко от того места, где главная дорога сворачивала в сторону города; грунтовая же, ведущая к школе, отходила от главной под углом и исчезала в кустах.

– Давай не пойдем в школу. Лучше прогуляемся. Дождя сегодня не будет, – объявила Ненг, щурясь от солнца.

Они оставили побережье позади и поехали по засыпанной гравием тропке, которая уходила к холмам, а когда тропка стала слишком крутой, спрятали велосипед за кустами и пошли пешком. Грубая земля похрустывала под ногами, черный вулканический песок прилипал к босым ступням Ненг, обволакивая пальцы, как деготь. Она не умолкала, показывая Адаму то стайку порхающих вдалеке ярко-зеленых попугаев, похожих на гигантскую саранчу, то валун в форме ладони с отрубленными пальцами, то коралловые рифы, которые с высоты казались картой, огромным водным атласом.

Она рассказала ему и о себе. Ее отец, весело призналась она, сидит в тюрьме, потому что убил человека. Не то чтобы убил, но человек, с которым он сцепился, погиб, хотя это вышло случайно. Отец Ненг просто ударил его, только и всего, ну ладно, ударил довольно сильно, даже ее мать так говорит, но не он же один виноват. Там вообще-то куча народу дралась, это была обычная уличная драка у прилавка торговца рисом, у того, который рядом с часовой башней. Но ее отец единственный, кто до сих пор в тюрьме. А все потому, что он мадурец. Это совсем несправедливо. Он же даже не хотел оставаться на этом острове.

– Тогда зачем вы приехали сюда?

Адам не мог вспомнить, где находится Мадура, но, кажется, она была где-то очень далеко. Он попытался вспомнить уроки с Карлом, когда тот показывал ему все крупные города и острова Индонезии.

Ненг нахмурилась и пристально вгляделась в Адама, сощурив глаза, как будто заметила у него на лице грязь.

– Боже, какой же ты безмозглый. Нас сюдапереселили.Мы уехали не по своему желанию, как и все остальные.

На Мадуре у них не было ничего – это перенаселенный остров, где слишком мало коров, слишком много людей и не хватает ни еды, ни работы. Им пообещали работу там, где мало людей и много земли. Правительство объявило о строительстве новой шахты по добыче пемзы, туда требовались рабочие, и им, возможно, выделили бы немного земли в собственность. Правда, ее родители даже не знали, что такое пемза. Не волнуйтесь, успокоил их тот чиновник, мы будем выдавать вам рис каждый месяц, а ваши дети пойдут в школу. Но шахту так и не открыли. Землю им никто не дал, а зачастую не давали и риса. Они прожили на Пердо три года, и никакой работы так и нет.

– А ты? – спросила Ненг. – Откуда ты?

Адам пожал плечами и огляделся в надежде снова увидеть попугаев, но их не было.

– Извини, – сказала она, дотрагиваясь до его локтя. Шрам занимал всю щеку, и казалось, что она улыбается только одной половиной лица. – Я забыла, что ты сирота.

– Неважно, – улыбнулся он.

Но про себя подумал: вообще-то важно. Почему он не знает, из какой части Индонезии он родом? На каком диалекте говорили его родители? Даже сироты не появляются из ниоткуда. Дело не в том, что он так и не осмелился спросить Карла, а в том, что ему это и в голову не приходило. Он мало знал о своем прошлом и еще меньше им интересовался, и до сих пор его ничего не смущало. Так почему же сейчас это незнание начало его тревожить? Он вдруг почувствовал себя виноватым, что прогуливает школу втайне от Карла.

– Пошли, – позвала Ненг, переходя на бег, – я хочу тебе кое-что показать.

Когда они миновали деревья, луг сменился каменистой равниной, поросшей кактусами и низеньким кустарником, вдалеке высился темный

– Вот, гляди, – сказала Ненг, показывая на целую кучу припрятанных в нише вещей. Она взяла маленькую расческу из розового пластика и провела ею по своим торчащим в разные стороны волосам. – Я нашла ее на дороге, она просто лежала и ждала меня.

– Но это же воровство, – отозвался Адам, повторяя то, что однажды слышал от Карла.

– Глупости. Если что-то выбросили, значит, хозяину оно больше не надо, и тогда любой имеет право это забрать. А ты дурак.

Она показала ему другие свои находки: маленький жестяной мотоцикл, начинающий ржаветь в тех местах, где с него облупилась краска; треснувшее зеркальце; книгу в потертой бумажной обложке с огромной морской рыбой, на которую готовился напасть ныряльщик с ножом (там было и название на немецком, но Адам не мог его прочесть); куклу с голубыми глазами и темными завитыми ресницами. Нарисованные белокурые волосы напоминали шрам, смотрелись как дефект. Ненг взяла куклу на руки, словно настоящего младенца, и стала укачивать, прижав ее головку к своему лицу. Она сидела скрестив ноги, лицом к выходу из крохотной пещерки. Над кронами низких деревьев виднелись бурые равнины и далекое море.

– Здесь меня никто не найдет, – сказала она. – Это мое секретное место.

Она наклонилась и поцеловала его в щеку, и он почувствовал тяжелый запах нестираной одежды и немытой кожи. Он покраснел и слегка отстранился; прикосновение ее губ было странным, сухим и горячим, и ему это не очень понравилось. Она хихикнула и потеснее прижала к себе куклу.

С тех пор они каждый день прогуливали школу, катили на велосипеде, пока хватало сил, или шли вглубь острова. Бродя по южному побережью, они забирались на вершины крутых, поросших папоротником утесов и видели обломки кораблей, торчащие из пенящейся воды; в лесу на холмах их застал ливень, а потом за ними погнались дикие козы; в высохшем русле реки они нашли гигантские камни, которыми славится Пердо, – древние валуны, исчерченные обрывками повторяющихся слов на незнакомом языке, которые Адам срисовал в тетрадь, чтобы позже выяснить, что они испанские (и совершенно бессмысленные: «сон» и «сумасшедший»). Они встретили группу ученых, которые собирали образцы горных пород неподалеку от того места, где жил Адам, эти ученые собирались строить шахту, но не уточнили, какую именно. Один из них, американец, дал Ненг и Адаму по три доллара и старую футболку с надписью «БЕРКЛИ». Ненг сказала, что она должна достаться Адаму. Ей футболка не нужна, она и так счастлива, и не из-за денег, а потому что ее отец наконец-то, НАКОНЕЦ-ТО получит работу на шахте. Она постоянно повторяла это Адаму, пока они ехали домой. Она оборачивалась, строила ему рожицы, и велосипед начинал петлять туда-сюда. Над ними медленно тянулась к югу стая птиц – трепещущие черные треугольнички на фоне бело-голубого неба. Адам сказал, что они, наверное, летят в более прохладные места, в Австралию, а Ненг спросила, с чего он это взял. Он не знал, что это за птицы, и тем более не знал, что это их последний разговор с Ненг.

На следующий день она не ждала его у поворота, а когда он пришел в школу, ее там не было. Он начал спрашивать о ней, и все говорили: ну да, девочка с Мадуры, ее родители уехали на Яву или куда-то там еще, кто их знает, такое бывает сплошь и рядом, они же не местные, так зачем им тут оставаться?

Адам продолжал ходить в школу, но без Ненг все изменилось. Если в последнее время он спал спокойно и крепко, то теперь ночи снова стали тревожными. Ощущение пустоты, которое то и дело будило его, стало возвращаться чаще и с большей остротой, чем раньше. Адам повисал посреди ничего, вздрагивал и просыпался, судорожно дергая ногами. Открывая глаза в темноте, он думал, что видел во сне брата, но образ Джохана не запечатлевался в памяти, и тогда он понимал, что ему, как всегда, не снилось ничего. Ему просто померещилось, что он видел Джохана, – это был сон о сне. Раньше он думал, что победил свой страх, но это оказалось неправдой. Он подходил к окну и смотрел в чернильную тьму, на силуэты деревьев на фоне ночного неба, и его немного успокаивало осознание того, что он не в Старой жизни с ее неизвестными ужасами, а в Новой жизни с ужасами известными и куда менее ужасными.

Однажды утром он обнаружил на полу своей комнаты большую коробку, обернутую в цветную бумагу с узором в виде галстуков-бабочек и обычных бабочек. На бумаге были заломы, как будто она очень долго лежала сложенной.

– С днем рождения, – сказал Карл, появляясь в дверях.

Адам вдруг понял, что не знает, когда у него день рождения. В приюте никто ничего не отмечал – по крайней мере, он такого не помнил.

– Я не знал, когда у тебя день рождения, поэтому решил, что впредь мы будем отмечать его в годовщину твоего появления в этом доме.

Адам и не подозревал, что провел здесь целый год, – казалось, что с тех пор, как он приехал, прошло всего несколько минут.

– Зачем? – спросил Адам, когда Карл закрыл ставни и дверь.

Утро было пасмурное, моросил дождь, туман с моря держался дольше обычного.

– Увидишь, – ответил Карл, ставя коробку на кровать Адама. – Давай, открывай.

Адам принялся нервно отдирать оберточную бумагу, и вот показалась картонная коробка с потертыми и истрепанными краями. На ней была изображена кудрявая женщина, которая весело опрыскивала подмышки дезодорантом. Губы у нее были подведены алой помадой в тон алому платью, а в волосах алел цветок.

– Это просто коробка, – сказал Карл, забирая ее у Адама. – Я тебе покажу. – Он сунул руку внутрь и достал что-то похожее на стеклянный шар, но не совсем шар. – Это волшебный фонарь. Сейчас увидишь, как он работает.

Он включил настольную лампу и поставил на нее фонарь. Внезапно стены комнаты Адама растворились и он оказался в северном лесу. Буфет окружили заросли островерхих деревьев, и из-за них появился красивый светловолосый юноша верхом на лошади, он скакал по желтой вересковой пустоши. Над всадником вращалось залитое солнцем золотистое небо, расчерченное причудливыми облаками. Был там и замок медового цвета, но картинка была отсечена по кривой линии и переходила в жемчужную пустоту.

– Извини, просто в этом месте в лампу

Карл взял фонарь и начал что-то в нем поправлять. На мгновение в комнате Адама снова воцарился глухой сумрак, но потом сон возобновился. На башне половинчатого замка стояла белокурая принцесса в голубом платье, умоляя юношу прийти к ней.

– Это Голо, – сказал Карл. Он устроился на полу, заложив руки за голову, и смотрел в волшебное небо. – А прекрасную деву зовут Женевьева. Красивая же, правда?

Адам кивнул. Он лег на кровать и стал любоваться небом. Дождь тихо барабанил по крыше, вдалеке слышался слабый шелест прибоя.

– Когда-то этот фонарь принадлежал мне, – продолжал Карл. – Я был примерно твоего возраста, а может, даже младше. К тому времени мы уже уехали из Индонезии и жили в Гааге. Мне было трудно засыпать, и каждый вечер повторялось одно и то же. Няня-голландка заходила ко мне и зажигала волшебный фонарь. Мне очень нравился Голо, и я мечтал стать как он. Я лежал в постели, надеясь, что придет мать и поцелует меня на ночь. Я представлял, как она говорит: «Хорошо, малыш, я поцелую тебя в последний раз, как Женевьева, но потом ты должен заснуть». Она так ни разу и не пришла, но у меня хотя бы был волшебный фонарь, и от этого было легче.

В тот вечер Адам проглотил свой праздничный ужин, состоявший из мясного хлеба и жареной картошки, как можно скорее. Потом забрался в постель, выключил свет, и его комната снова превратилась в зачарованный лес. Он подумал о Ненг, о том, как она попыталась поцеловать его; он знал, что она никогда не вернется. На него накатило горькое оцепенение, которое казалось знакомым, словно осталось от его Прошлой жизни в приюте, и он понимал, что должен стряхнуть его, пока оно не овладело им полностью. Он глубоко вздохнул и медленно сосчитал от одного до десяти. Этому чувству не было места в его Новой жизни.

– Спокойной ночи, сынок, – сказал Карл, открывая дверь и разламывая лес. – Я знаю, тебе непросто, но помни, что нам очень повезло. Надеюсь, у тебя был хороший день рождения.

Адам кивнул, и Карл выключил свет.

– Подожди, – тихо окликнул его Адам в темноте. – Какое сегодня число? Когда у меня день рождения?

Карл остановился в дверях.

– Семнадцатое августа.

Позже Адам узнал, что семнадцатое августа еще и День независимости. В его день рождения по радио всегда передавали бравурные песни и речь президента, и Карл настаивал, что ее надо послушать. На окна вывешивали красно-белые флаги, а вечером устраивали застолья и танцы, которые продолжались до поздней ночи. Перед тем как лечь спать, Адам включал свой волшебный фонарь и смотрел на кружащиеся пейзажи, ставшие ему такими близкими, слушал далекий смех и вдыхал слабый аромат жареного мяса и дыма от углей, который приносил морской бриз.

Нет, думал Адам, он нетакой же,как остальные мальчики.

=♦=♦=♦=

Помедленнее, Джохан, помедленнее.

Они неслись по безмолвному городу, и неоновые всполохи окрашивали ночь электрическими соблазнами.

КИСКА $$$ ШАНХАЙСКАЯ МЕЧТА ГРЕЗЫ КОПАКАБАНЫ ДЕВОЧКИ ДЕВОЧКИ ДЕВОЧКИ.

Пожалуйста,Джохан, притормози, – попросила Фара. – Ты когда-нибудь убьешься, если будешь так ездить.

Темные перекрестки он пролетал на красный, даже не глядя. Он никогда не обращал внимания на другие машины, он вообще ни на что не обращал внимания.

Не волнуйся, – сказал он, – все нормально, уже поздно, машин нет.

Он вел, запрокинув голову, словно в лицо дул ветер, но в этом городе никогда не было ветра.

Черт, – пробормотал Боб на заднем сиденье, – вот это круто.

Он вжался в сиденье, когда они промчались по перекрестку с круговым движением, новые шины «мерседеса» взвизгнули. Фара вцепилась в дверцу и повторила:

Пожалуйста, Джохан, ради бога.

Впрочем, она знала, что с ним бесполезно разговаривать, когда он в таком настроении.

Джохан, ребята, слушайте, – сказал Боб. – Давайте съездим к реке и посмотрим, как дела у девочек. Пятница, вечер, там всемак-нья[14] будут. Поехали, а?

Нет, – возразила Фара. – Я не хочу. Джохан, пожалуйста.

Да ну, сестренка, чего ты сразу. Весело же будет. Что скажешь, Джохан? Все знают, что у них лучшие сиськи в городе. Хочу посмотреть на их коротенькие платьица, которые даже задницу не прикрывают, они прямо ух.

Джохан улыбнулся и пожал плечами. Ладно, почему бы и нет.

Они сбавили скорость, свернули с хорошо освещенного широкого шоссе в один переулок, потом в другой и наконец выехали на длинную узкую дорогу, тянувшуюся вдоль мелкой грязной речки, которая вообще была похожа не на реку, а скорее на полосу жижи между двумя огромными илистыми отмелями.

Выруби фары, Джохан, быстро.

«Мерседес» тихо полз вперед, мотор работал почти бесшумно. В густой тени под старыми дождевыми деревьями шевелились какие-то тени. Вдоль дороги было припарковано несколько машин, но трудно было определить, есть ли в них кто-нибудь.

Вы только гляньте на эту цыпочку, – сказал Боб, высовываясь из окна.

Девушки появились из темноты, кто поодиночке, кто парами, держась за руки, и плавной походкой направились к машине. Они были самые разные – китаянки, малайки, индианки и даже те, кто родился мужчинами, – но в вечной ночи, царящей на этой улице, они все были просто девушки.

Какие из них настоящие, а какие нет? – спросила Фара. – Я никак не могу определить.

Аду,ты и правда глупая, да? – Боб хихикнул. – Ты о чем?

Я имею в виду, кто из них действительно девушки? Только не говори, что ты знаешь, кто, ну…

Трансвеститы? – вставил Джохан.

Да, парни, которые притворяются девушками.

Это так важно? – Джохан рассмеялся. Сегодня вечером смех у него был холодный, злой. Фара не любила, когда он становился таким. – Зачем тебе это знать? Только не говори, что хочешь с кем-то из них уединиться.

Ты мерзкий.

Это не парни, которые притворяются девушками, – сказал Джохан, – это парни, которыеи естьдевушки. Некоторые из них уже даже не парни, а настоящие девушки… такие же, как ты.

Фара покачала головой:

Не говори так, они не как я.

Ух ты! – воскликнул Боб. – А ну-ка, девочка, покажи нам свои тетек[15].

Самые красивые дальше, у того «остина» под большим деревом, – сказал Джохан.

Он остановил машину. Их окружили девушки, не меньше десятка. Они поняли, что это не полиция, и больше не боялись. Пара девушек прошлись перед «мерседесом», покачивая бедрами и взмахивая длинными блестящими волосами. Гладкие мускулистые ноги, туфли на высоком каблуке, на плечах маленькие сумочки, расшитые бисером.

Эй, мальчики, – кричали они, – какая у вас крутая машина! Идите сюда, посмотрите, что у мамочки есть!

Ну ладно, – сказал Джохан

Твою ж… Сестренка, останови его! Да он рехнулся!

Джохан, вернись, вернись, – взмолилась Фара, – это опасно.

Но он уже успел отойти на некоторое расстояние, шагая, как всегда, бодро и пружинисто, засунув руки в карманы.

Джохан.

Голос Фары превратился в отчаянный шепот. В темноте раздался звук ее шагов – она побежала за ним. Он не оглянулся. Он знал, что впереди осыпающаяся кирпичная стена как раз такой высоты, чтобы за ней могли спрятаться двое, если сядут на корточки. И у этой стены будет девушка, всегда одна и та же девушка.

Привет, – сказала эта девушка. – Привет, красавчик.

Она была не высокой, но и не маленькой, одного роста с Джоханом. У нее были узкие плечи и крепкие бедра, и она никогда не прятала лицо под толстым слоем пудры, в отличие от других.

Давненько я тебя не видела, – продолжала она, закуривая «Винстон». – Где ты был?

Да так, то тут то там.

Твоя новая подружка?

Нет, сестра.

Хорошенькая.

Вообще-то она мне не родная сестра. Фара, это Реджина, Реджина, это Фара.

Здравствуйте.

Здравствуй, принцесса. – Реджина глубоко затянулась сигаретой. Та сверкнула, как драгоценный камень, и через пару секунд снова потускнела. – Слушайте, детишки, рада вас видеть, но у меня дела. Ты же знаешь. Копы уже были здесь сегодня вечером, облапали девчонок и отобрали наши деньги, так что…

Да, конечно. Еще увидимся.

Кто это? – прошептала Фара. – Боже мой, Джохан.Пожалуйста,не говори, что ты встречаешься с проститутками.

Он слегка повел плечами в темноте, как будто пожимая ими, но не совсем. Когда они шли мимо «остина», оттуда выбралась девушка, отбрасывая волосы с лица. Браслеты на ее запястье зазвенели металлической симфонией, но тут машина резко завелась, ярко вспыхнули фары, и в мазнувшей по дороге полосе света заметались разбегающиеся люди, а потом все снова погрузилось в темноту.

Черт, – раздался чей-то баритон, – я думал, это опять копы, а теперь у меня прическа испорчена.

Прическа? Этот топи келедар ты называешь прической? Радость моя, это шлем, в следующий раз просто сними его.

Вы куда пропали? – спросил Боб. – Поехали отсюда. – Он как-то притих, сидел, скрестив руки и спрятав ладони под мышки, будто от холода. – Я хочу домой. Я устал.

Нет, – сказал Джохан. – Пока рано.

«Мерседес» вынырнул из переулка и снова ожил.

Некоторое время спустя, когда фонари на улицах погасли, а воздух, врывающийся в окна, перестал казаться горячим и липким, Джохан спросил:

У тебя когда-нибудь возникало такое чувство, Фара?

Какое чувство?

Что твоя жизнь тебе не принадлежит. Что ты не можешь ею управлять.

Нет. Это как?

Ты когда-нибудь чувствовала, что твоя настоящая жизнь не здесь, будто кто-то украл ее и увез куда-то далеко?

Фара посмотрела на него и покачала головой:

Нет, Джохан, мама сказала, что нам нельзя об этом говорить. Поехали домой.

Нет, – ответил Джохан. – Куда угодно, только не домой.

Это был молодой, стремительный город, где не хотелось спать, не хотелось останавливаться. Здесь не было прошлого, только настоящее. Вчерашний день оказывался всего лишь сном, прошлая неделя забывалась, последнего месяца вообще не существовало. Все ночи казались одинаковыми. Жизнь начиналась заново в шесть тридцать и шла по кругу, как стрелки часов. Выхода не было. Так здесь было всегда.

Телефон перестал звонить как раз в тот момент, когда Маргарет открыла глаза. Трезвонил он уже вечность. Голова болела чудовищно. Маргарет покосилась на часы: девять сорок. Она даже не помнила, когда в последний раз просыпалась так поздно. Превращаюсь в старую белую клушу, подумала она, плетясь в ванную. Было бы неплохо иметь в доме колокольчик, чтобы позвонить в него и вызвать какого-нибудь смуглого полураздетого юношу с парой таблеток аспирина на серебряном подносе. Вчера она задремала в ротанговом кресле в гостиной и проснулась от боли в шее. Сил ей хватило только на то, чтобы доковылять до спальни и рухнуть в постель, не приняв душ, и теперь она вся была в остывшем поту, как будто кожу покрыли тонким слоем влажной краски.

Пока Маргарет одевалась, телефон зазвонил снова. Теперь, когда она проснулась окончательно, в звонке ей почудилась необъяснимая угроза. Она медленно подняла трубку и поднесла ее к уху, но ничего не сказала; она даже почти не дышала. Воцарилась тишина, как будто человек на другом конце провода тоже затаил дыхание, и воздух в комнате стал казаться спертым. В трубке щелкнуло, связь прервалась.

– Наверное, опять что-то с телефонной станцией, – пробормотала Маргарет вслух.

Звук собственного голоса успокоил ее, и она начала напевать себе под нос бессмысленную мелодию, игравшую накануне вечером в «Яве». Откуда-то она знала, что телефон зазвонит снова, и на этот раз она не будет такой трусихой. Уже одетая, чувствуя, что головная боль стала скорее тупой, чем пронзительной, она потянулась к трубке, как только раздалась резкая трель.

– Да что ж… вы хотели? – громко спросила она, бросая вызов таинственному собеседнику.

Последовала пауза длиной в полсекунды.

– Маргарет? – Голос Дина звучал робко, почти испуганно.

– Да, это я. Привет, Дин. Это ты пытался дозвониться до меня раньше? Пару минут назад?

– Э-э, нет, – сказал он. – У вас все в порядке?

– Конечно. – Маргарет сунула ноги в туфли. Она была уверена, что звонил именно он, иначе и быть не могло. – Ты уже оправился от вчерашнего ужаса?

– Вообще, было даже интересно, я думал об этом по дороге домой. Я рад, что вы взяли меня с собой. Может, как-нибудь повторим.

– Конечно. Может быть.

– У вас точно все хорошо?

– А почему должно быть плохо-то?

– Ну, просто вы всегда очень пунктуальны. Обычно вы приходите раньше меня, вот я и решил позвонить и узнать, все ли в порядке.

– И что, по-твоему, могло со мной случиться? Думаешь, я пала жертвой похотливого таксиста? Просто проспала, вот и все.

Дин некоторое время молчал. Маргарет представила себе его непроницаемую улыбку.

– Ну ладно, – спокойно сказал он, – тогда, наверное, еще увидимся.

– Да, наверное.

Она с громким стуком бросила трубку на рычаг и прошла в гостиную. Стол из искусственного зеленого мрамора с прожилками был наполовину завален бумажками и фотографиями. Маргарет не потрудилась сложить их обратно в коробку, стоявшую на полу возле низкого плетеного кресла. Вчера, вернувшись с отяжелевшей от выпитого головой, она захотела посмотреть на эти старые снимки. Она не доставала их очень давно и даже не сразу вспомнила, где находится коробка. Та нашлась в маленькой

Она гадала, узнала бы других людей на фотографиях, если бы встретила их сегодня. Отца, когда он лежал на смертном одре, она совсем не узнала. Она тогда прилетела в Нью-Йорк и ехала на север штата сквозь начинающуюся снежную бурю, греясь только памятью о джакартской жаре, чтобы побыть с отцом. Он лежал в провонявшей дезинфекцией палате в доме престарелых на окраине Итаки, бледное, бесцветное лицо было испещрено пятнами. Редкие пряди отросших волос облепляли покрытую струпьями голову, как нити тонкого белого шелка. Он выглядел как обычный старик, такой же, как те, что играли в карты в холле. Ему едва исполнилось шестьдесят, но рак взял над ним верх.

Когда отец улыбнулся, Маргарет почувствовала ужасную боль в груди; раньше она никогда не думала, что горе может ощущаться физически. В этой короткой слабой улыбке она узнала отца, того самого, чей образ всегда хранила в воображении. И она обрадовалась, когда он закрыл глаза, потому что в тот момент он снова стал стариком, который был ей чужим и чья боль тоже была ей чужда.

Здесь, на фотографиях, он был таким, каким помнила его Маргарет, – худощавый и загорелый, босой, в саронге; он зачастую оставался на заднем плане, уступая место жене. Свою мать Маргарет не видела десять лет и не была уверена, что узнает ее сейчас.

Она сложила все фотографии, кроме одной, обратно в коробку и прибрала на столе. Потом взяла газетную статью, которую дал ей Билл Шнайдер, и еще раз рассмотрела снимок под лупой. Это не помогло. Картинка только стала более расплывчатой, и зернистая муть не давала никаких подсказок. В толпе из двадцати индонезийцев был один белый мужчина, в этом сомневаться не приходилось. Они находились в тюремной камере или в дальнем конце темной комнаты. Вспышка фотоаппарата застала некоторых врасплох, они растерянно смотрели прямо в объектив, приоткрыв рты. Остальные сидели скрестив ноги и свесив головы на грудь. На заднем плане – одинокий белый человек, привалившись спиной к стене и повернув голову так, будто рассматривал что-то у себя на ноге. Маргарет долго вглядывалась в небольшую видимую часть его шеи, словно это был фрагмент драгоценной мозаики; легкий изгиб слишком хорошо узнаваем – или ей просто чудится? Она просидела чуть ли не всю ночь, сличая газетный снимок со старыми фотографиями, но так и не смогла прийти к однозначному выводу.

Когда она наконец вышла под пыльные солнечные лучи, на улицах уже вовсю кипела жизнь. Канавы в тенистых переулках возле ее дома больше не были переполнены, там поблескивали мелкие лужицы маслянистой воды, перемежаемые кучами мусора, который не давал воде уходить и медленно гнил на жаре. Пара облезлых собак вяло рылась в поросшей травой горе консервных банок и пустых мешков, пока Маргарет шла мимо магазинов с опущенными бамбуковыми жалюзи. Сто пятьдесят лет назад, когда голландская Батавия переживала свой расцвет, в этих лавках продавались специи, чаи и древесные эфирные масла, предназначенные для отправки в Европу, где цены на них достигали немыслимых высот; это был порт, распаляющий безумные европейские фантазии до предела, но теперь от былой славы Старой Джакарты не осталось и следа. В узких улочках больше не звучало эхо голосов преуспевающих торговцев, звон золотых монет утих сто лет назад. Даже на юге, в так называемой Новой Джакарте, Маргарет видела только упадок. Она была свидетельницей того, как этот город рос: простые, функциональные здания, возведенные словно за одну ночь, тянулись ровными рядами, как посевы на полях, кое-где они сменялись анклавами богатых районов, где дороги внезапно расширялись, а за высокими бетонными оградами прятались огромные особняки в западном стиле, так что видна была только яркая псевдотосканская черепица. Здесь все очень быстро ветшает, подумала Маргарет, Джакарта рано или поздно затягивает в свое склизкое месиво, и новые постройки начинают казаться старыми. На гладких бетонных поверхностях разросся мох, солнце и дождь разъели металл и камень, придавая им грязный вид. В этом городе Маргарет не покидало ощущение, что она в трущобах.

Спотыкаясь об остатки булыжной мостовой, она вышла на площадь, обрамленную последними величественными зданиями Старой Батавии. Остановила джип-такси перед портиком некогда красивой, а теперь почти заброшенной ратуши, привлекая внимание компании солдат, сгрудившихся в тени деревянного навеса и куривших кретек. «Простите, сигарет не найдется?» – без особого энтузиазма крикнул один из них, словно предвидя, что Маргарет отрицательно покачает головой. Она знала, что он предпочел бы «Мальборо» или «Кэмел», настоящие сигареты, а не дешевый кретек, которым им с друзьями приходилось довольствоваться. Еще недавно Маргарет всегда носила с собой пачку «Лаки страйк». Американскими сигаретами можно было подкупить кого угодно. Человек – удивительное животное, думала она, даже в голодные времена он скорее выберет предмет роскоши, чем мешок риса. Трубочка табака, сдобренного ядовитыми химикатами, стоила дороже, чем еда для ребенка, потому-то у нее и были с собой сигареты, но теперь их стало очень трудно купить, они слишком подорожали даже для иностранки.

Джип, рывками двигаясь в потоке машин, медленно ехал на юг, к центру современной Джакарты. Погода понемногу менялась: воздух пропитывался сыростью, как это бывает в сезон муссонов, и с каждой неделей возрастала опасность сильных гроз. За последние несколько месяцев сухие и пыльные ветра настолько лишили город влаги, что он превратился в готовый вспыхнуть трут. Иногда воздух казался таким сухим, что трудно было поверить, что Джакарта расположена на побережье тропического острова. Хлипкие домишки в трущобах, мимо которых

– Остановите здесь, пожалуйста, – крикнула она.

Такси резко затормозило у одного из элегантных современных зданий на краю недавно благоустроенной площади Мердека. Гигантская прямоугольная коробка была возведена из гладкого серого бетона, стеклянные окна сверкали, фасад в соответствии с последней модой напоминал пчелиные соты. За закрытыми дверями слабо жужжали кондиционеры, когда Маргарет пересекала огромный вестибюль, поскрипывая кроссовками по блестящему полу в стиле терраццо[16]. За полукруглым столом в кресле дремал охранник, безвольно склонив голову набок и прижимая к животу тонкую тетрадь. Больше здесь никого не было; одинокая ласточка бестолково билась в сводчатый потолок, отчаянно пытаясь выбраться из здания. Маргарет продолжала путь, пока не добралась до задней двери и не оказалась опять на жаре. В тени большого нового здания стояло другое, более старое и поменьше размером, с деревянным верхним этажом, который придавал ему вид деревенского дома. Между двумя этими домами почти не было пространства – ни лужайки, ни двора, только узкий водосток. В послеполуденной тишине вяло стучали пишущие машинки, пока Маргарет поднималась по скрипучей деревянной лестнице. По радио передавали одно из выступлений президента – старая запись, как отметила Маргарет, – тон настойчивый, авторитетный и в высшей степени убедительный. В комнате наверху было несколько мужчин, двое склонились над машинками, остальные дремали в хлипких креслах или на брезентовых раскладушках. Ставни были открыты, но здесь, в тени огромного соседнего здания, царил вечный полумрак.

– Привет, красавчик, – сказала она.

– Боже мой, – отозвался один из мужчин, откидываясь на спинку стула, – да ведь это наша джакартская королева сердец. Чему обязаны такой честью?

– Просто решила заскочить поздороваться, – сказала Маргарет, садясь.

– Впервые слышу, чтобы Маргарет Бейтс просто «заскакивала поздороваться». Чего тебе нужно?

Это был коренастый мужчина с открытой улыбкой и моложавым лицом, которое прорезали неожиданно многочисленные морщины. Мощные волосатые руки и толстые, как у фермера, пальцы как будто совершенно не годились для клавиш пишущей машинки.

– Мне кажется или я улавливаю в твоем тоне нотку цинизма, Мик?

– Да какая там нотка, там целая симфония. Руди, тащи Маргарет пива. И себе захвати. А вообще всем возьми. Теперь, когда пришла Маргарет Бейтс, у нас появился отличный повод выпить.

Другой мужчина, крепкий молодой индонезиец, достал три бутылки «Крушовице» из холодильника, который стоял у голой стены, точно художественная инсталляция. Слегка поклонившись, он протянул одну Маргарет.

– Слушай, Руди, ты знал, что сам Сукарно пытался затащить ее в постель? У него ого-го как стоял на нее.

– Господи, Мик, заткнись. – Маргарет улыбнулась и взяла холодную бутылку. Головная боль сменилась тупой пульсацией, было жарко и очень хотелось пить. – Это было так давно.

– Ага! Так ты признаешь!

Она повернулась к Руди:

– Не обращайте на него внимания. Это обычные сплетни. Сами же знаете, вам вечно скандалов подавай. Журналисты есть журналисты, особенно если они австралийцы.

Руди равнодушно пожал плечами, но продолжал смотреть на Маргарет.

– У меня тогда была другая работа, все было иначе. Я несколько раз встречалась с президентом на официальных мероприятиях, – начала объяснять Маргарет, сама не зная зачем. – Чем-то я ему понравилась, и он меня запомнил. А память у него прекрасная. Я дружила с его персоналом, поэтому журналисты часто просили меня назначить встречу во Дворце. А эти озабоченные (Мик с комично похотливым видом поднес бутылку ко рту и облизнул губы) распустили слухи. Вы знаете, как президент относится к женщинам. В общем, просто для справки, он всегда был со мной предельно корректен.

– Угу, – хмыкнул Мик, отхлебывая пива.

– В любом случае очень рад с вами познакомиться, – сказал Руди и опять вернулся к своей машинке.

– Так что тебе нужно от меня на этот раз, дорогая? – спросил Мик.

Маргарет взяла с его стола и начала листать тонкую книгу в расхлябанном переплете – сборник Рильке в переводе Хайрилла Анвара.

– Как по-твоему, это близко к оригиналу?

– С Жидом у него получается лучше. С Рильке он как-то слишком старается, слишком явственнохочетнастроиться на его волну. А вот с Жидом нет такой неуклюжести, они как будто знают друг друга. Кстати, вот с Рембо Анвар бы прекрасно справился. У них так много общего – разгульный образ жизни, небрежно встрепанные волосы… Жаль, что Анвар его не читал. Они стали бы идеальной парой.

– Вчера в отеле «Ява» ко мне подсел Билл Шнайдер.

Мик откинулся на спинку стула.

– Черт, а я-то думал, ты пришла поговорить о Рильке. С какого перепугу ты общаешься с этим козлом? Меня от одного его имени уже тошнит.

– И вот что он мне дал. – Она протянула ему вырванный из газеты листок. – Ты что-нибудь об этом слышал?

Он окинул листок беглым взглядом.

– Ну и что тут такого? Назревает гражданская война, милая моя. Коммунистов арестовывают и убивают постоянно, и на богом забытых маленьких островах тоже. Что вообще за Пердо? Никогда о нем не слышал.

– Посмотри на фотографию внимательно. Там европеец. Вот. – Маргарет ткнула пальцем в нужное место на странице. – Это необычно. В Индонезии не так уж много иностранцев, Мик. Кто-нибудь из ваших источников должен что-то об этом знать.

Мик взял газету и снова вгляделся в нее, держа под таким углом, чтобы на нее падал тусклый свет.

– Зачем Билл Шнайдер дал тебе это?

Маргарет пожала плечами:

– Ума не приложу.

– Это кто-то из твоих знакомых, да?

– Не-а, – покачала головой Маргарет. – Понятия не имею, кто это. – Она сама не знала, почему соврала.

Мик улыбнулся и поднес бутылку ко рту.

– Хм-м.

– Честное слово, – сказала Маргарет, стараясь, чтобы голос звучал бодро (она всегда убеждала себя, что у нее отлично получается говорить бодро, а беспечно – и того лучше). Она взяла листок и аккуратно сложила его по сгибам. – Я просто подумала, что этот бедолага сидит там, всеми забытый, посольство его страны, скорее всего, даже ни о чем не знает, а его

Мик не ответил; на мгновение повисла тишина, и только отрывистое постукивание пишущей машинки Руди нарушало безмолвие этого душного дня. Маргарет посмотрела на листок, лежавший у нее на коленях. Шрифт расплывался, бумага замаслилась и почти расползалась от прикосновений ее влажных пальцев. Она хотела взять пиво, но это простое действие – протянуть руку за бутылкой – вдруг показалось невероятно трудным. Голова снова начала болеть, давящая тяжесть сменилась волнами покалывания в висках.

– Я хочу сказать, – наконец произнесла она вполголоса, – что просто больше во все это не лезу.

Мик улыбнулся:

– Твое пиво нагревается.

– Пожалуйста, Мик, ты можешь помочь? Мне нужно найти этого человека. Я обязана что-то сделать.

– Узнаю вечную благодетельницу Маргарет. – Он нахмурился и взъерошил обеими ладонями темные волнистые волосы, потер голову, будто та зачесалась. – Не знаю. Ребятам все труднее собирать сведения. Даже у наших местных информаторов возникают проблемы с армией. Повсюду солдаты – ищут, к кому бы прицепиться. А хуже всего то, что у нас нет возможности подкупить всех. Из Америки денег особо не поступает. Си-би-эс со мной больше не работает, Би-би-си молчит. Сейчас только Эй-эр-ти-си дает хоть какие-то заказы. Я просто не знаю, Маргарет.

– Пожалуйста.

Мик вздохнул.

– Ради нашего прошлого?

– У нас никогда не было прошлого, сердцеедка.

Она встала и изо всех сил попыталась улыбнуться.

– Мы бы поженились и завели двенадцать детей, если бы только… – И беззвучно договорила одними губами: – Ты не предпочитал…

– О, ты ранишь меня в самое сердце. Я в огне, я тень, я труп[17].

– Правда глаза колет. Позвони мне.

Она медленно направилась обратно через соседнее здание. Людей теперь попадалось больше – опрятно одетых сотрудников, которые неторопливо курсировали по вестибюлю со стопками бумаг в руках. Они смотрели на Маргарет сонными, покрасневшими глазами. Кое-кто из женщин был одет в джильбабы и укутан в платки, которые доходили до талии, пряча стройные фигуры и открывая только бесстрастные напудренные лица. Маргарет осознала, что скрип ее кроссовок – единственный звук, эхом отдающийся в прохладной пустоте. Больше ничьих шагов она не слышала, и даже отдаленный гул кондиционера смолк.

Город был белым и пыльным от жары. Она надела солнечные очки и зашагала по улице. «Леди, леди!» – окликали ее водители и тренькали звонками на своих бечаках, чтобы привлечь ее внимание. Она шла, не замечая их. Ей хотелось пройтись пешком, хотелось расшевелить тело, привести в порядок мысли и не спасовать перед нарастающей головной болью. Она миновала грязно-белый фасад католического собора, чьи шпили потерянно вздымались в небо. Стены рядом со входом покрывал тонкий слой свежей побелки, но под ней все равно читалась просвечивающая красная надпись: «Сокрушим христианских империалистов».

– Леди! – звали из бечаков. – Красавица!

Человека три-четыре ехали следом за Маргарет, не переставая окликать ее. Их крики заглушили все. Шум машин, автобусов и мотороллеров превратился в неясный, отдаленный рев, похожий на рокот моря, когда уже приближаешься к берегу, но воды еще не видно. Надо уйти от них, подумала Маргарет, двинулась через дорогу, спокойно маневрируя в потоке транспорта, и повернула на запад, к пустынной площади Мердека. Она направилась к месту строительства будущего Национального монумента независимости. Массивное основание гигантской колонны, не спеша поднимавшейся к небу, облепили строительные леса. Вокруг была разбросана монстровидная техника, безмолвная и забытая, как руины исчезнувшей цивилизации. Голая земля на площади обращалась в грязь во время сильных муссонных дождей, но теперь, после нескольких месяцев изнуряющей жары, она стала пылью, и торопливые шаги Маргарет вздымали маленькие красные облачка. Пустыня, подумала Маргарет, непригодная для жизни.

Она чувствовала, как солнце давит на виски. Глупо было выходить на улицу без шляпы, но она, в конце концов, не нежный белый цветочек, никнущий на солнце. Она продолжала шагать по пустынному острову посреди кипучего города, стараясь не обращать внимания на боль. Несколько минут рядом с ней трусил облезлый пес, а потом он свернул куда-то в поисках укрытия. Вдалеке, в скудной тени хилой акации, она заметила двух мальчиков без рубашек, прислонившихся к стволу. Она была не в настроении с ними связываться, но, бегло оглядевшись, поняла, что идти некуда, вокруг простиралась пустота – ни переулков, в которые можно свернуть, ни укрытия, ни малейшего повода пойти в другую сторону. Кроме того, подумала Маргарет, если сейчас сменить курс, они заметят ее, поймут, что она их избегает, и прицепятся к ней. Сомневаться в этом не приходилось – она прожила здесь так долго и так хорошо знала этих людей, что прекрасно понимала, как они себя поведут. Самое лучшее, что можно сделать, – это вести себя так, будто их здесь нет. Может, они устали, может, поленятся приставать к ней. Они всего лишь дети – что они могут сделать? В любом случае надо показать, что она не боится.

– Привет, милашка! – крикнули мальчишки, когда Маргарет проходила мимо.

Она отметила, что они не назвали ее «ибу»[18] или как-нибудь по-другому почтительно, как обычно делали молодые люди. Она, впрочем, отнюдь не почувствовала себя польщенной и ускорила шаг. Мальчики мгновенно оказались рядом, обступили ее с двух сторон. На первый взгляд худощавые, даже тощие, но по лицам и жилистому телосложению видно, что они уже не дети. Маргарет быстро определила их возраст: лет четырнадцать-пятнадцать – достаточно взрослые, чтобы представлять опасность.

– Эй, ты голландка? Британка? Американка? Дай денег, американских долларов. – Они говорили с грубым акцентом бима или сасаков, явно уроженцы дальних островов, не джакартские.

Она продолжала упорно смотреть перед собой.

– У меня нет с собой денег. Если бы были, я бы дала вам, но их нет. Так что идите себе и оставьте меня в покое.

Пораженные ее беглой речью на индонезийском, они ненадолго умолкли.

– Один доллар, – сказал первый мальчик, подняв указательный палец. – Всего один доллар.

– Нет.

– Хорошо, дай рупии. У тебя есть рупии.

– Говорю же, у меня нет денег.

Они все еще были далеко от края площади, от бушующего моря транспорта.

Первый мальчик преградил ей дорогу, встал как вкопанный.

– Врешь.

Он стоял очень близко, в упор глядя на нее. Лоб пересекал шрам, пурпурно-белая полоска на фоне переливчато-бронзовой кожи. В нос Маргарет ударил резкий запах пота, и она почти физически ощутила липкий жар, исходящий от его тела. Она посмотрела

– Я прошу оставить меня в покое.

Его лицо исказила уродливая ухмылка, губы раздвинулись, обнажив на удивление крепкие белые зубы.

– Почему?

– Потому что я так сказала.

– Ну и что? Дай мне рупии.

– Нет.

Краем глаза она увидела, что к ним бегут еще трое или четверо подростков, таких же беспризорников, без рубашек и босиком. Она вильнула в сторону и зашагала еще быстрее: нужно добраться до края площади.

Ее окружали, но она продолжала идти к шуму машин. Кто-то коснулся ее обнаженного предплечья горячей липкой ладонью. Не беги, сказала она себе, не беги. Ее дернули за рубашку, ущипнули за бок. Она бросилась бежать, вздымая клубы пыли. Тихий прежде гул уличного движения становился все громче, за ее спиной кто-то завопил, пронзительный мальчишеский голос, но она не оборачивалась, пока не добралась до обочины широкой проезжей части, успокаивающей своей оглушительной какофонией. Маргарет тяжело дышала, она не могла припомнить, когда ей в последний раз приходилось бегать. Она бросилась через дорогу, радуясь сердитым гудкам мотороллеров, и только оказавшись на другой стороне, оглянулась на площадь. Та вдруг показалась далекой и совсем не опасной, укрытой сероватой пеленой.

Маргарет поморгала. Солнце прошло зенит и уже сползало к горизонту, его начавшие серебриться лучи расплывались в густой дымке выхлопных газов и пыли. Фигуры мальчиков вдали мерцали от жары, точно отражались в дрожащей поверхности воды. «Маргарет Бейтс, – произнесла она вслух, чтобы услышать свой голос, он звучал хрипло и слегка дрожал, – возьми себя в руки. Немедленно». Ничего ужасного не произошло, сказала она себе. Стоит на секунду потерять бдительность в таком городе, как Джакарта, сразу влипнешь в историю, и ты это прекрасно знаешь, Маргарет Бейтс. Ничего страшного.

Это всего лишь мальчики, просто мальчики.

Преодолев еще несколько сотен метров, она добралась до неухоженной лужайки, напоминавшей кое-как брошенный на землю ковер перед большой красивой виллой. Белая краска выцвела до грязно-серой, колонны, делившие фасад на аккуратные квадраты, были сплошь покрыты граффити, а на карнизах гнездились саланганы. Укрытое кронами дождевых деревьев здание казалось древним и пропитанным влагой, а в прохладной темноте глубоких веранд Маргарет сразу почувствовала себя лучше.

– Добрый день, – поздоровалась женщина за стойкой и быстро встала, как будто узнала Маргарет, как будто ждала ее.

– Я хотела спросить, нельзя ли посмотреть старые номера тех газет, которые у вас есть, – то есть не то чтобы совсем старые, относительно свежие.

– Конечно, – ответила женщина.

На ней была простая бежевая юбка до колен и белая блузка. К блузке была приколота пластиковая брошь в виде улыбающейся рожицы нарисованного шмеля, а в идеально прямых волосах сияла лента того же желтого цвета, что и круглые шмелиные щечки.

– Сюда, пожалуйста.

Маргарет последовала за ней в огромную темную комнату, где пахло камфорой и сырым деревом. В читальном зале не обнаружилось ни души, большинство книжных полок пустовали или были заставлены картонными коробками с неопределенным содержимым. Окон на первом этаже не было, на уровне второго этажа шла узкая галерея, украшенная дешевыми современными картинами с изображением петушиных боев, буйволов и рисовых полей. Арочные окна галереи были все грязные и запятнанные, а кое-где между переплетами отсутствовали фрагменты стекла.

– Для вас все готово, вон там, – сказала женщина, указывая на нишу в дальнем конце зала.

– Но мне нужно кое-что конкретное, – возразила Маргарет.

Женщина улыбнулась широкой белозубой улыбкой, которая пугающе напоминала улыбку шмеля.

– Вы все найдете там.

Ниша оказалась больше, чем думала Маргарет, в ее центре стоял стол, на котором возвышались аккуратные стопки газет: «Хариан ракьят», «Индонезия рая», «Синар харапан». Газеты словно специально разложили в надежде, что Маргарет придет их изучать. Она остановилась на «Хариан ракьят» середины пятидесятых годов. Десять лет не такой уж большой срок, и все же шрифт и сам стиль написанного казались ей архаичными – слишком наивными и свободными. Тонкие страницы пожелтели и пошли бурыми пятнами от влажности, а немногочисленные фотографии размылись, напоминая картины импрессионистов. Маргарет щурилась в тусклом свете – возможно, пора заказать очки. Каждый раз, натыкаясь на статью о репатриации граждан Голландии, она останавливалась, ища глазами имена или лица. Она понятия не имела, какие имена или лица ей нужны, но знала, что рано или поздно наткнется на какую-нибудь подсказку.

– Пожалуйста, мадам. – Маргарет подняла глаза и увидела улыбающегося шмеля. Женщина поставила на стол рядом с ней стакан почти неонового сиропа со льдом и снова ушла.

Маргарет заколебалась, но ей вдруг очень захотелось пить. Она попробовала с опаской, но, обнаружив, что сироп не такой уж и сладкий, осушила стакан в несколько глотков. Поймала губами кусочек льда и принялась его посасывать, продолжая просматривать газеты и чувствуя, как приятно немеет язык. Она быстро листала стопку за стопкой, время от времени останавливаясь.

Репатриация продолжается

Джакарта, 6 декабря 1950 г. – Репатриация голландцев идет в полном объеме. По оценкам источников, число покидающих Индонезию граждан Нидерландов растет. Сегодня из аэропорта имени Халима Перданы Кусумы вылетел спецрейс «Королевской авиационной компании» с последними семьями, отправляющимися в Нидерланды. Большинство из них счастливы покинуть Индонезию, так же как счастливы расстаться с ними и мы. Фото: Мать и ребенок ждут посадки в самолет. Какой милый плюшевый мишка, правда же? Не плачь, мишка!

Бунт в Амбоне

Амбон, 16 января 1951 г. – После расформирования колониальной армии в июле прошлого года небольшое число бывших солдат отказались вступить в новые Вооруженные силы Индонезии. Сообщается, что от участия в построении президентом Сукарно великой Республики Индонезия отказались не более сорока предателей, и уже приняты меры для их возвращения в Нидерланды. «Мне придется оставить свою семью, и я буду очень скучать по ним в Нидерландах, но в Индонезии у меня нет будущего», – говорит один из этих предателей, которого мы будем называть просто Томи. Томи и его друзьям мы говорим: скатертью дорога!

Смерть на плантациях

Специальный репортаж Аффанди Суприанто

Нуса-пердо, 2 декабря 1953 г. – В этом малоизвестном уголке Индонезии идет война за избавление от последних остатков голландского колониализма. На плантации кайюпутовых деревьев площадью 200 гектаров… битва, символизирующая тяготы жизни простых индонезийцев… новая форма рабовладения и угнетения… После смерти своей четырехлетней дочери Санти работник плантации Адрус Утина… владелец концессии Йос ван Эрде… расходы на похороны… мольбы, оставшиеся без ответа… недоразумение… последующее увольнение… другие работники запротестовали… все были уволены… поджог складов… случайное ранение… ультиматум… на следующее утро семья ван Эрде сбежала… плантация перешла под контроль рабочего кооператива… революция начинается даже на отдаленных островах…

Моя замечательная жизнь:известный художник Йос Смит рассказывает о душевных терзаниях и о счастье

бали, 19 января 1957 г. – После успешных выставок на Суматре и в любимом Бандунге его слава взлетела до заоблачных высот. Говорят, что в числе коллекционеров его работ сам президент, но карьера известного художника Йоса Смита никогда бы не состоялась, если бы он не приехал в Индонезию. Сейчас, поселившись на Бали, он убежден, что нашел свою духовную родину. «Наверное, для меня Индонезия то же самое, чем Таити был для Гогена, – прекрасные цвета и свет, не похожие на бесконечную серость Голландии… традиции живописи… многие известные уроженцы Запада, Шпис и Бонне[19], которых знают все, но также и второстепенные фигуры – например, Карл де Виллиген». Что касается его национальности, он не сомневается в своем выборе, хотя иногда ему бывает грустно без друзей. «Я получил индонезийский паспорт сразу же, как только смог, в 1950 году. Все остальные голландцы в Индонезии должны были сделать то же, но у них не хватило смелости. Я не колебался. Почти десять лет я говорю исключительно на индонезийском. Я даже голландский уже забыл! Единственное, что меня расстраивает, – временами я разговариваю с людьми и вижу по их глазам, что они считают меня голландцем, а не индонезийцем». Когда его спросили о прежних голландских знакомых, которые, возможно, еще живут в Индонезии, таких как де Виллиген, он сказал: «Я не общался с ними много лет. Скорее всего, они вернулись в Голландию или умерли».

Мирный план Соединенных Штатов – пакет помощи индонезийской армии

Джакарта, 6 сентября 1958 г. – Фото: Президент Сукарно на приеме в посольстве США в Джакарте (слева направо: президент, посол Говард П. Джонс, генерал Насутион).

Маргарет вгляделась в размытое изображение. На заднем плане стояли несколько человек, в том числе безошибочно узнаваемый Билл Шнайдер – редеющие волосы аккуратно расчесаны, глаза настороженные. За годы он ничуть не изменился, жизнь в тропиках ему явно подходила.

Она потерла глаза. Было уже поздно, в зале быстро сгущались голубые сумерки. Она кое-как сложила газеты и отправилась на поиски библиотекарши. За стойкой никого не было. Ни бумаг, ни книг. «Есть кто-нибудь?» – крикнула Маргарет, но никто не ответил. В подступающей темноте мало-помалу просыпались живущие под крышей саланганы, которые выпархивали из своих гнезд на охоту за насекомыми. Маргарет вышла из библиотеки и направилась домой. Путь предстоял долгий, но голова больше не болела, и она чувствовала себя готовой встретиться с городом лицом к лицу.

Она шла по узким улочкам Глодока, в воздухе стояли запахи благовоний, еды и засорившихся канав – мощное, даже головокружительное сочетание. Иностранцев предупреждали, что по ночам лучше сюда не ходить, но Маргарет всегда считала, что район этот довольно приятный, особенно вечерами. Непрерывный шум, сопровождающий деятельность местных жителей, – звон сковородок и тарелок, глухое буханье мешков, которые выгружали из грузовиков, неразборчивое позвякивание металлических деталей – успокаивал ее, потому что в полутьме легко было представить, что здесь, в этом людском муравейнике, город не изменился за двести лет. Плутая в лабиринте тупиков и безымянных улочек, она не видела ни многоэтажек, ни бетонных памятников, ни стеклянных статуй; под покровом ночи обветшание зданий становилось не так заметно, и город казался мягче, человечнее.

Дальше к северу, на старой площади, было тихо и пустынно, колоннады огромных зданий погрузились в глубокий мрак. Солдаты, которых Маргарет видела раньше, исчезли, их сменили люди, пытавшиеся найти место для ночлега. Внезапно ей захотелось домой, и она обрадовалась, что идти осталось недолго. Она мечтала о холодном душе, о современном американском душе с мощными струями воды, которые смоют пыль и грязь с волос и с лица, от которых кожу будет приятно покалывать, но знала, что ей придется стоять под вялыми ручейками самодельной конструкции из шланга и лейки. Вода в тонкой трубе будет тепловатой, прогретой солнцем, но все равно это будет приятно. А потом Маргарет выпьет виски, неразбавленного виски, ляжет спать и забудет о сегодняшнем дне, обо всем на свете.

Она торопливым шагом преодолела последний отрезок пути и добралась до низенькой металлической калитки перед домом. Услышала, как звонит вдалеке телефон в ее доме, и бегом пересекла двор, нащупывая в темноте ключи. Только оказавшись почти у самой двери, она вдруг поняла, что не одна: на ступеньках кто-то лежал. Это был мальчик-подросток, скорчившийся почти в позе эмбриона. Маргарет сделала еще шаг и увидела, что он спит. Потревоженный настойчивой телефонной трелью, мальчик зашевелился, неловко заерзал; на его белой футболке крупными буквами было написано «БЕРКЛИ». Сомкнутые веки трепетали, будто ему что-то снилось.

Однажды, вскоре после того как ему исполнилось тринадцать, Адам сбежал из дома. Тем утром, проснувшись, он решил, что отправится искать мать.

В последние несколько недель он был сам не свой. Его выводила из себя любая мелочь: мяуканье толстого белого кота за окном, скрип кровати, раздававшийся каждый раз, когда Адам поворачивался на слишком тонком матрасе, дверца шкафа, никогда не закрывавшаяся до конца, – все, чего он прежде не замечал. Раздражал его и Карл – своей прихрамывающей, косолапой походкой, розоватой бледностью кожи, которая особенно бросалась в глаза на фоне тусклого зеленого пейзажа, а больше всего тем, что иногда он бормотал себе под нос непонятные слова на непонятном языке и даже этого не осознавал. «Я что, опять сам с собой разговаривал? – спрашивал Карл, откашливаясь и пытаясь рассмеяться всякий раз, когда замечал, что Адам недовольно смотрит на него. – Это просто дурацкое стихотворение, я его с давних времен помню». Но его слова не имели никакого значения, потому что Адам хоть и пытался не обращать внимания, но, как только раздавался этот отвратительный полушепот, ощущал в голове что-то неприятное, словно легкое покалывание, которое быстро превращалось в горячую, почти обжигающую волну и распирало череп изнутри, особенно сильно давя на глазницы. Он больше не мог читать, не мог сосредоточиться ни на чем, и давление в голове становилось настолько нестерпимым, что приходилось прятаться к себе в комнату. Но и там, лежа на кровати и закрыв лицо подушкой, он все равно слышал голос Карла.

Музыка Карла, будто соучастница преступления, вскоре тоже начала раздражать Адама. Неважно даже, что это была за музыка: стоило Карлу подойти к проигрывателю, как спина Адама деревенела. Скрипки, которые до этого приводили его в восторг, теперь звучали резко и визгливо; оперные голоса,

– Да что с тобой? Почему ты так злишься? – крикнул ему вслед Карл, когда он в первый раз вышел из комнаты посреди арии и побежал к морю.

Злость – вот что это было, вот что переполняло его голову. Вплоть до этого момента, с самого начала своей Новой жизни с Карлом, Адам по-настоящему не знал, каково это – злиться. Он гадал, значит ли это, что он внутренне меняется, и если да, то как. Он лежал в кровати без сна, думал: «Почему я злюсь?» – и, не находя ответа, злился еще больше.

В школе Адам внезапно осознал свое сиротство. Раньше он никогда об этом не задумывался, потому что такая утрата была знакома многим в его классе. Время от времени кто-нибудь бросал учебу, чтобы работать на рисовых полях или помогать с рыболовными сетями, и Адам узнавал, что этот одноклассник осиротел: или отец утонул в море, или мать умерла родами. Потерять хотя бы одного из родителей на Нуса-Пердо было делом обычным. Но однажды у них появился новый учитель, молодой сасак, который учился в Университете Индонезии. Он объяснил им разницу между теми, кто лишился одного из родителей, и теми, кто лишился обоих. «Существует слово, которое показывает это различие, –пьяту. В индонезийском важно точно выражать свои мысли, – сказал учитель. – С нашим языком следует обращаться вдумчиво и гордиться им». Это открытие сильно встревожило Адама. Так однажды он сирота или дважды?Настоящийли он сирота, который больше достоин сострадания, чем другие? Дома он достал словарь Карла, который хранился на самой высокой и самой пыльной полке, словно забытая, неприкосновенная реликвия. Может, по-голландски он сирота в меньшей степени? Может, на всех языках, кроме своего родного, он обычный, ничем не примечательный сирота? Он помнил, как будет «сирота», и быстро отыскал нужную статью, но в определении было слишком много непонятных слов, и это расстроило его еще больше.

Однажды вечером, перед самым ужином, Карл включил музыку – тягучие, однообразные звуки керончонга[20]. Они принялись за еду: пережаренная баранина в соусе карри с рисом.

– Не хочешь есть, сынок?

Адам не ответил, даже не потрудился покачать головой. Ложкой он лепил на своей тарелке рисовые холмы, а потом разминал их в мелкой лужице соуса, снова лепил и снова рушил. Край тарелки украшал поблекший узор из фиолетовых цветов, а их стебли исчезали в созданном Адамом коричневом болоте.

– Адам, – сказал Карл, – прошу тебя, перестань баловаться с едой. Многие люди на этом острове едят раз в три дня, да и то могут позволить себе один рис с тапиокой.

Адам поковырялся в карри. Подцепил кусочек мяса и попытался разрезать его ложкой, но баранина была жесткой, жилистой.

– Возьми нож, Адам, не развози еду в тарелке.

Адам сходил на кухню и вернулся с тупым ножом для масла. Он начал вяло пилить баранину, как будто сдался заранее.

– Так нож не держат, – заметил Карл. – Пожалуйста, зажми его между большим и указательным пальцами, это не карандаш.

Адам смотрел прямо перед собой, избегая взгляда Карла и уставившись на пианино. Потом швырнул нож на стол, попав по краю тарелки и выплеснув на клеенку жирную кляксу карри. Он чувствовал, что глаза наполняются горячими слезами, а голову покалывает от того жгучего ощущения, которое, как он теперь знал, называлось злостью, но на этот раз злость просочилась дальше, переполняя грудь и живот.

– Адам, ты не встанешь из-за стола, – сказал Карл по-прежнему спокойным тоном. – Ты останешься здесь и доешь до конца, потому что не всем повезло иметь то же, что имеешь ты. Если что-то не нравится, скажи, но не смей оставлять еду на столе.

Адам уже стоял, отодвинув стул и вцепившись руками в край стола. На некоторое время он застыл, не двигаясь ни туда ни сюда и не делая попыток вытереть слезы, которые ручьями текли по его щекам.

– Я хочу знать, – выдавил он наконец. – Я хочу знать о своей семье.

Карл вздохнул. Аккуратно положил вилку на край тарелки и подался вперед, опершись локтями о стол. Поднял ладони и пристально посмотрел на них, словно пытался прочесть тайны собственной жизни. Потом спрятал лицо в руках и снова вздохнул.

– Я нашел тебя в приюте, вот и все. Ты знаешь эту историю. Мне больше нечего тебе рассказать.

Адам отвел взгляд.

– У каждого есть история, ты сам мне говорил. Я хочу знать о своей жизни – своейнастоящейжизни.

– Но это, – возразил Карл, слабо разводя руками, – это и есть твоя жизнь. Разве ее недостаточно?

Вечер выдался безветренный. Розовые кружевные занавески на всегда открытых окнах были неподвижны. Адам уставился на узор из хризантем и пальмовых листьев. В комнате внезапно стало душно и абсолютно тихо.

– Твоя мать была не из этих мест, – начал Карл размеренно и монотонно, как будто репетировал тысячу раз. – Некоторые утверждали, что за день до того, как тебя нашли, в деревне видели светлокожую женщину. Цветом кожи она напоминала суматранку или малайку и говорила по-другому, с акцентом жительницы большого города, – кто-то решил, что она из Джакарты, но точно это неизвестно, потому что люди не могли толком разобрать, что она говорит. У нее спросили, откуда она родом, и она ответила: «Издалека». Ей нужно было найти сиротский приют. На руках она держала младенца, но он молчал и совсем не шевелился, словно мертвый. С ней был и второй ребенок, постарше, мальчик с пустыми, немигающими глазами. Жители деревни видели, как эта женщина пошла в сторону холмов вдоль рисовых полей, которые в тот год зеленели особенно ярко. На другой день она исчезла, а в приюте осталось двое детей. Это все, что я знаю.

К своему удивлению, Адам вдруг обнаружил, что волнение схлынуло и в голове у него прояснилось. Дыхание замедлилось и стало едва слышным. Он недоумевал, почему так сдержанно воспринял рассказ Карла, – видимо, новость оказалась не откровением, а лишь подтверждением того, что он и без того знал. Адама смущало, что она успокоила его, а

– Значит, она вернулась в Джакарту, – пробормотал он наконец.

– Понятия не имею. С тем же успехом она могла быть из Сурабаи, Медана или даже Сингапура. Вот все, что мне рассказали, когда я пришел в приют. Больше они ничего не упоминали – ни отца, ничего. – Карл положил ладонь на плечо Адама, и тот ощутил ее прикосновение, холодное, липкое и тяжелое. – Сынок, пожалуйста, поверь, это все, что я знаю.

– А как же, – нерешительно сказал Адам, – как же мой брат?

– Его увезли далеко – вроде бы в Куала-Лумпур. Те, кто его усыновил, не захотели говорить, куда они его забирают.

Адам посмотрел на нахмуренный лоб Карла, в его усталые, покрасневшие глаза. Он отступил назад и почувствовал, как ладонь безвольно соскользнула с его плеча. Карл сидел за столом, бессмысленно глядя на остатки их ужина, которые лежали на выщербленных фарфоровых тарелках в ярком свете единственной лампочки, низко висевшей над столом. Как будто оба они знали, что наутро Адам сбежит и Карл ничего не сможет сделать, чтобы остановить его.

Мысль о Джакарте, да и о любом другом большом городе, не пугала Адама. Вот уже несколько недель он возводил собственный город, воссоздавал его в своем воображении, пока занимался повседневными делами. Подметая двор, он представлял обширную плоскую равнину, окруженную далекими холмами; кормя кур, рисовал аквамариновое небо, испещренное густыми тучами. После ужина он спешил забраться в кровать, мечтая об этом волшебном, насыщенном часе, когда сможет вернуться в самое ядро своего Иерусалима: в уютное современное бунгало с белеными кирпичными стенами, красной черепичной крышей и садом с цветами в горшках. Это был дом его матери. У нее было несколько кошек – гладкошерстных, серо-голубых, – которых она время от времени брала на руки приласкать. Был и ребенок – его брат Джохан, но вообразить его не получалось, он сопротивлялся попыткам Адама наделить его хоть какой-то внешностью и оставался в тени. Так что Адам сосредоточился на улицах вокруг материнского дома. Они были чистыми и скромными, по ним ездили мотороллеры, бечаки и велосипеды, а вдоль них выстроились дома, похожие на дом его матери, простые и безыскусные, и жили в них достойные люди, но стоило выйти за пределы этой непорочной сердцевины, как город становился все темнее, заволакивался туманом невидимой опасности. Широкие проспекты, уходящие вдаль и растворяющиеся в пустоте; огромные серебристые здания, где было полным-полно людей, которые занимались чем-то непонятным Адаму; районы, залитые светом ярких разноцветных огней, и трущобы, где света не было вообще. Иногда на улицах было множество беспризорников и миллионеров, иногда на них не было никого.

Адам создал этот город силой своего воображения, и теперь его фантазия казалась более осязаемой, чем то настоящее пустынное место, где он жил. Он знал, что должен его покинуть. Он знал, что должен найти далекий город.

Паром оказался не таким большим, как он ожидал, но на пристани столпилось множество людей. Путешествие на автобусе – ехать пришлось через весь остров – прошло неплохо; карман Адама был битком набит долларами, которые давили ему на бедро. Утром, когда он выходил из дома, у него так кружилась голова от волнения, что его чуть не стошнило. Это было одно из тех редких прохладных утр, когда солнце пряталось за тонкой вуалью облаков, а в воздухе вместо пыли ощущался намек на дождь. Но пока Адам в одиночестве стоял на берегу, солнце поднялось высоко, и он устал ждать на жаре. Паром, стоявший сразу за причалом, казался слишком хлипким, чтобы выдержать переправу на Яву. Видимо, когда-то он был выкрашен в яркие зеленые и желтые цвета, но сейчас на потемневшей склизкой древесине лишь местами остались чешуйки облупившейся краски. Единственная палуба была уже заполнена людьми, но толпа все равно настойчиво продвигалась вперед, образуя затор у трапа. Не было ни криков, ни суеты, только гнетущий гул голосов: люди пытались пробиться на корабль. Адам ничего не понимал. Стоявшие на палубе мужчины свешивались за борт и подхватывали детей, которых матери умоляюще протягивали им с берега, а время от времени из толпы на паром перебрасывали сумки – от невидимого хозяина к неизвестному получателю.

Адам заметил, что рядом с ним стоит какой-то парень в чистой футболке с ярко-оранжевым глобусом. Он был старше Адама и не походил на других ребят, слонявшихся по пристани.

– Пошевеливайся, а то прозеваешь свой шанс попасть на паром, – сказал он.

Адам прищурился, заслоняя глаза от солнца.

– Все бегут из-за засухи. Думают, что в больших городах, где много иностранцев, будет лучше. Ничего подобного. Я сам оттуда, уж кому знать, как не мне.

Он рассмеялся, будто шутил, и Адам не мог понять, серьезно ли он.

– Вся эта страна – говна кусок! – крикнул парень в сторону парома и захихикал. – Никуда вы отсюда не денетесь!

Адам развернулся и двинулся прочь.

– Эй, что, не хочешь на борт?

– Нет, спасибо, – ответил Адам. – Я вернусь завтра.

Он понятия не имел, как пробьется на корабль, где будет спать, есть и прятаться от толпы: до завтрашнего дня оставалась еще целая вечность.

– Завтра будет то же самое, приятель, – сказал парень, догоняя Адама, – и послезавтра, и послепослезавтра. Но я могу провести тебя на паром.

Адам остановился и посмотрел на него. Парень выглядел обыкновенным, совсем как сам Адам.

– Как?

– Я знаю кое-кого. Кое-кого, кто может тебе помочь.

– Правда?

– А то. Нужно всего лишь немного денег. Деньги у тебя есть? Нам много не нужно – на пачку сигарет и еще кое-что для меня. Все по-честному, просекаешь? Мне только на кофе, не больше.

Адам сперва поколебался, но поймал себя на том, что кивает.

– Да не бойся, ты мне нравишься. Ты мой новый друг! Сейчас мне ничего не давай. Как сядешь на корабль, мой человек тебя найдет. Я его предупрежу, что ты от меня, а ты просто дашь ему денег на кретек. Хорошо? С ума сойти, какой же ты беспомощный. Ладно, не переживай, не давай ему ничего. Задаром все сделаем. Сегодня твой счастливый день – мы тебе просто так поможем. Но если когда-нибудь доберешься до Джакарты и станешь большим человеком, вспомни меня. Санни, – он ткнул в логотип на своей футболке, – это я, неповторимый и незабываемый, яркий, как солнце.

– Спасибо. Но как мне туда попасть?

– Вот, – сказал Санни, обнимая Адама за плечи и ведя его обратно к людям на причале. Теперь он говорил полушепотом и очень серьезно. – Теперь самое сложное. Стой со мной в толпе и делай вид, что мы просто идем вперед. Ага,

Адам почувствовал, как к нему притираются разгоряченные тела, от едкого запаха пота стало дурно. Толпа никуда не продвигалась, а Санни исчез. Впереди стояла маленькая девочка, державшая в руке раскрашенную клетку с певчей птичкой. Она уставилась на Адама ясными глазами.

– Они убрали трап, – сообщил кто-то.

– Черт, третий день не попадаю на этот паром.

– У тебя денег на взятку хватит? У меня нет.

– Ладно, идем. Сегодня уже все.

Когда толпа рассеялась, Адам остался на пристани с кормящими матерями, безучастными младенцами, стариками и женщинами, которые не осмеливались отходить слишком далеко от причала. Завтра будет еще один, сказали они, наблюдая за тем, как паром отчаливает и за ним в сине-стальной воде тянется ровный треугольный след. Он двигался так медленно, что Адам, наверное, мог бы догнать его вплавь. Он до последнего не сдавался и ждал Санни.

От жажды першило в горле, и Адам не мог глотать. Он пошел обратно в деревню, за рощи кокосовых пальм, где несколько семейств уже начали сооружать хижины из кусков брезента и выброшенной на берег древесины. Он купит в деревне еды, думал Адам, и найдет ночлег. Кто-нибудь пустит его переночевать. Ему не откажут, потому что у него есть деньги, американские доллары.

Он остановился у магазина, где продавались напитки. Какие-то мужчины играли в карты и пили кофе, и Адам вдруг почувствовал, что очень проголодался. Он хотел булочку, одну из тех липких сладких улиток, которые Карл покупал ему всякий раз, когда они ездили в город. На прилавке в противоположном конце магазина стояла коричневая коробка, и сквозь ее картонные стенки кляксами просачивался жир: воображаемые страны на фантастической карте мира.

– Не смей трогать, воришка! – крикнул кто-то.

Адам обернулся и увидел пухлую женщину с родинкой в уголке рта, из-за которой казалось, будто она презрительно улыбается.

– Но у меня есть деньги… – Адам вдруг осознал, что его голос звучит так, будто он врет. Он сунул руку в карман: пусто. В другой карман: пусто.

– Вы, детишки, совсем распоясались, – сказала женщина, улыбаясь своей перекошенной улыбкой, хотя это была и не улыбка вовсе. – Как собаки паршивые. Брысь отсюда.

Адам вернулся на пристань. Уже темнело, где-то плакал ребенок. У него пересохло в горле, догадался Адам, пересохло так сильно, что он даже не может нормально плакать. Тоненькое сухое покашливание мешалось с шумом волн, облизывающих набережную, и с пыхтением далекого буксира. Адам сел на землю у низкой стены, рядом со слепой старухой, и подтянул колени к подбородку.

Позже, в полудреме, перед ним вопреки его желанию снова возник воображаемый город. Адам жалел, что создал его, и отчаянно хотел, чтобы город исчез и больше не возвращался ни этой ночью, ни всеми последующими ночами до самого конца его жизни. Но прежние образы, одновременно сияющие и туманные, никак не шли из головы. Вчера они расцвечивали сон Адама радостным предвкушением, а сегодня вынуждали чувствовать себя глупо. Он знал, что никогда не найдет свою мать. Он даже не был уверен, что хочет ее найти.

Было уже очень поздно, когда Карл нашел его у стены: Адам спал, подложив под голову костлявые ладони. Казалось, он прислушивается к какому-то сердцебиению глубоко под землей.

– Поехали домой, сынок, – мягко сказал Карл.

Никогда еще в машине не было так уютно. В ней пахло пчелиным воском и чистой одеждой Карла, а мотор тарахтел терпеливо и монотонно. Карл дал Адаму бутылку с водой и несколько печений, завернутых в газету. Они ехали по темным дорогам, и фары высвечивали прозрачные облачка насекомых. Карл положил руку ему на затылок, рука была большая и прохладная. Свежий вечерний воздух врывался в открытые окна, и Адам понял, что плачет.

– Да уж, ешь ты явно не как индонезиец, – сказала Маргарет, наблюдая за тем, как мальчик расправляется со вторым сэндвичем с ветчиной.

За последний час он прикончил половину упаковки пластинок плавленого сыра; остатки чеддера «Крекер баррел» (драгоценность, которую Мик любовно привозил из Австралии, словно контрабанду, всякий раз, когда ездил в отпуск, – это был самый близкий к настоящему сыр, какой они только могли достать); баночку арахисовой пасты, отправляя ее в рот ложку за ложкой, как суп; несколько ломтиков засохшей ветчины, скрутившихся и потемневших по краям; шесть кусков хлеба; горсть изюма и две бутылки пепси. Она ожидала, что он поморщится при виде скудного содержимого ее холодильника или будет очень настороженно пробовать специфический набор непривычных, неострых продуктов, но он нисколько не колебался. Было очевидно, что он уже давно ничего не ел.

– А теперь расскажи еще раз, как ты сюда попал, как нашел меня… Адам.

Маргарет помедлила, прежде чем обратиться к нему по имени. Она произнесла это слово на индонезийский манер, потому что мальчик выглядел индонезийцем, но пока что не понимала, на каком языке говорить и как вообще с ним взаимодействовать. Сначала он заговорил по-английски, причем с явным голландским акцентом, приведя ее в замешательство, но когда он переходил на индонезийский, что происходило довольно часто и без видимой причины, Маргарет обнаружила, что не может определить его выговор, – и растерялась, учитывая, что обычно она подлаживалась под собеседника (это была еще одна из ее сильных сторон – умение мимикрировать и выстраивать доверие; лучше всего ей удавалось балийское произношение).

– Не спеши, я хочу знать все.

Он начал говорить, не переставая жевать сэндвич.

– Пожалуйста, ешь медленнее, – сказала Маргарет. – Иначе тебе станет плохо. Честно говоря, я вот смотрю на тебя, и мне уже нехорошо.

Она действительно изучала его с беспокойством, но не сказать чтобы с неприязнью. У него был довольно своеобразный типаж: индонезийско-малайские черты с легкой примесью крови минангкабау и изначально светлая кожа, потемневшая под беспощадным солнцем юго-восточных островов, что придавало ему одновременно утонченный и какой-то первобытный вид, подтверждая давнее убеждение Маргарет в том, что наш облик – наши основные черты, не смягченные одеждой и привычками, – определяется условиями жизни. Как будто аристократ с Суматры сошелся с уроженкой какого-нибудь ирианского племени, и от их связи родился ребенок. Его волосы, густые и слегка волнистые, еще не просохли после душа, на котором настояла Маргарет.

– Прошу прощения, – начал он и кашлянул, это приглушенное покашливание было почти как знак препинания, как вежливое отступление. – Я был очень груб. Мне нужно многое вам сказать. Или, вернее говоря, о многом вас расспросить.

– Что ж, я вся твоя.

Маргарет старалась сохранять спокойствие. Она хотела казаться заинтересованной, но не заинтригованной, скрыть внезапно окрасивший щеки румянец и быстрый стук в груди, от которого участилось дыхание. Его интонация, выбор слов(или, вернее говоря),несколько вычурная старомодная формальность и легкая отрывистость фраз, нервное покашливание – все это она уже слышала много лет назад. Прежде она хорошо знала эти неповторимые особенности речи и хранила их отголоски где-то в архивах сознания, как старые пластинки. Она уже думала, что давно потеряла их, но вот они нашлись, звук четкий и чистый, хотя и с легким искажением, будто винил покоробился от времени, – или, может быть, дело в ней, может быть, этоонапокоробилась от времени.

Адам начал рассказывать, прямо и без лишней суеты, что именно он видел.

– Прошло почти десять дней с тех пор, как его забрали. Я не знаю, что с ним сделали. Это он, в смысле… Вот здесь.

Фотография, в которую он ткнул пальцем, лежала в самом центре гладкой столешницы из зеленого пластика. Адам положил ее туда, как только вошел в дом, и Маргарет не притрагивалась к ней, пока он мылся и ел. Она так и осталась на столе, как неизвестный и потенциально опасный объект, требующий осторожного обращения, хотя Маргарет прекрасно знала, что это такое.

– Вот, – сказал Адам, пододвигая фотографию к ней и не отрывая палец от той точки, в которую указывал, – это мой отец.

– Вот этот? – Интересно, не кажется ли ему, что ее голос звучит неискренне.

– Да. На самом деле он мой приемный отец, вот почему мы, ну, не похожи.

– Да, я так и поняла. Напомни, как его зовут?

– Карл де Виллиген. – Адам посмотрел на нее, слегка нахмурившись, он выглядел встревоженным и слегка сбитым с толку. – А это вы, правильно?

Его палец остановился на другой зернистой фигуре, стоявшей рядом с Карлом. Они оба были одеты в саронги, на ней была кружевная туника в цветочек, на нем – белая рубашка свободного покроя из грубой ткани и балийский головной убор. Там были и другие европейцы, все в местных национальных костюмах. Маргарет никогда раньше не видела эту фотографию. Похоже на идиотскую костюмированную вечеринку, подумала она, какое позорище; лучше б это и правда была вечеринка, тогда все выглядело бы не настолько отвратительно. В глубине души ей хотелось навсегда забыть и об этих людях, и об этом периоде своей жизни, но, увы, ее безупречная память хранила все.

– Ну, похоже, что да. Доказательства несомненные, правда же?

Когда Маргарет услышала фамилию Карла, произнесенную точно так же, как произнес бы ее он сам – с мягким «в» и придыхательным «г», – у нее закружилась голова. Невозможно было вынестиэтотголос, исходящий изэтоготела. Она посмотрела на Адама и улыбнулась.

– Это было очень давно. Я сильно изменилась, как и все мы, – уверена, что Карл здесь выглядит не так, как сейчас.

Она изобразила беззаботный смех.

– На самом деле отец до сих пор похож на этого себя. Очень похож. Как будто годы никак на нем не сказались.

– Правда?

– Я нашел это среди его вещей.

– Он хранит нашу… в смысле, старые фотографии у себя на столе?

– Нет, она была в его коробках.

– А.

– Знаю, это вторжение в чужую личную жизнь, но я совсем отчаялся, и мне нужны были какие-то зацепки. Я нашел эту фотографию, а потом вот эту. – Он достал еще один снимок, на котором была одна Маргарет. Волосы у нее были короткие, почти такие же, как сейчас, только курчавились и топорщились сильнее, их прихватывала, разделяя на прямой пробор, одна-единственная заколка. Острые локти и коленки, щеки все в веснушках от солнца. Маргарет сидела скрестив ноги, щурилась и гримасничала. Она выглядела совсем молоденькой и счастливой.

– Боже, я похожа на Анну Франк, – сказала она.

Адам перевернул фотографию и показал ей подпись изящным почерком Карла:Маргарет, Убуд, декабрь1938года.

– В общем, я стал искать еще и полистал его адресные книжки, старые тетради и дневники, которые он вел на Бали. Он довольно часто упоминает вас.

– Правда?

– Да, и оттуда я узнал ваше имя – Маргарет Бейтс.

– И что он говорит обо мне – я имею в виду, в дневниках?

– Я не читал их целиком, не хотел лезть не в свое дело, поймите, я же просто искал зацепки, чтобы найти отца. Кажется, я отвлекся. Так вот, я запомнил ваше имя и адрес университета. Почти целую неделю добирался до Джакарты. К счастью, у меня были деньги, американские доллары. У отца было отложено на случай непредвиденных обстоятельств. Он показал мне, где хранит деньги, как только привез меня к себе. Между нами нет секретов, все время повторял он. Поэтому я платил людям, чтобы они меня подвезли. Покупал сигареты и выпивку шоферам. Это было тяжело. Я не знал, живы ли вы, существуете ли вы вообще. Иногда… – Адам умолк и потер глаза. Он вдруг показался очень усталым. – Иногда, засыпая в автобусе или грузовике, я гадал, не приснились ли вы мне. – Он перекатывал между пальцами кусочки хлеба, пока они не превратились в крошечные липкие шарики. – Я очень хорошо помню, как отец говорил о вас. На протяжении многих лет он упоминал некую Маргарет, и хотя я был маленьким, я помню, как думал, что хотел бы познакомиться с этой американкой, его подругой.

Маргарет коснулась его руки, но не успокаивающе сжала, а легонько постучала пальцами. Тонкие косточки на тыльной стороне его ладони дернулись, и на мгновение Маргарет почудилось, что он вот-вот заплачет. Мальчик сидел сгорбившись и поэтому казался округлым, даже толстым.

Не поднимая глаз, он покачал головой:

– Я не могу объяснить, почему я пришел к вам, и более того, почему я рассказал вам все это.

Маргарет откашлялась. Ее охватило странное чувство, которое она распознала не сразу. Этот мальчик выглядел таким потерянным, отчаявшимся и одиноким, что хотелось обнять его и баюкать, как младенца, пока он не заснет. Что за безумие, подумала она. Конечно, это не может быть материнский порыв. Перед ней

– Уже очень поздно, – сказала она наконец. – Тебе нужно поспать. Мы можем продолжить разговор завтра утром.

Он кивнул и устремил на нее свои безупречные глаза:

– Вы поможете мне вернуть моего отца?

Маргарет посмотрела на комочки хлеба, рассыпанные по столу, и кивнула.

– Я тоже хочу, чтобы он вернулся.

Впервые Маргарет влюбилась в Карла минут где-то через двенадцать после того, как увидела его. Ей было пятнадцать, ему двадцать семь. В течение долгих лет, последовавших за той первой встречей, она влюблялась в него еще несколько раз, но эти моменты помнились уже не так ярко, их затуманили многочисленные эпизоды охлаждения к нему.

Свою первую влюбленность она вспоминает без малейшей сентиментальности или ностальгии. Ей потребовалось больше десяти минут, но меньше пятнадцати, чтобы прийти к выводу, что она влюблена. Она поняла это, потому что посмотрела на свои наручные часы, которые ей подарили на день рождения и которые она терпеть не могла, – дурацкие часы с Микки-Маусом с лапами-стрелками в желтых перчатках (и с какой стати ее родители выбрали именно такие часы? Они что, совсем ее не знают?). Кроме того, она понимала, что это была вовсе не возвышенная «стрела Амура» (такое чувство она, возможно, испытает позже) и даже не всплеск банальной похоти, а нечто гораздо более осознанное и обдуманное. Маргарет просто решила влюбиться. Она обошлась без романтических соплей, как у школьницы, без сбивающегося дыхания, учащенного сердцебиения и других банальных симптомов, часто ассоциируемых с влюбленностью. В пятнадцать лет она уже была способна принимать такие решения.

Они встретились на местных танцах Баронга[21], на мгновение пересеклись взглядами, и Карл поприветствовал ее быстрым, застенчивым кивком, словно отдавая дань уважения более авторитетному члену невидимой иерархии. Маргарет в ответ помахала рукой с другой стороны голой земляной площадки, где должны были состояться танцы. Она продолжала наблюдать за ним до самого конца и сразу отметила, что у него вид человека, совсем недавно впервые попавшего на Бали и пораженного красотой этого легендарного Эдема, от которой на глаза наворачиваются слезы. Все признаки были налицо: новообретенное умиротворение; невозможность описать все, что видишь и чувствуешь, из-за нехватки слов; медленная походка в подражание балийцам, потому что вдруг осознаешь, как неграциозно двигаются уроженцы Запада.

Светлые волосы падали Карлу на лоб, делая его похожим на неловкого и слегка потерянного подростка. Он сидел на земле по-турецки, как и все местные, аккуратно расправив на коленях саронг (да, он уже успел обзавестись саронгом), и внимательно смотрел на площадку, когда заиграла музыка, пронзительная, немелодичная, жутковатая: ноты и ритмы, непонятные западному уху. Звучали тарелки, гонги, колокольчики, а главное, барабаны, чей тяжелый рокот непрерывно то накатывал, то отступал. Появились фантастические фигуры, издававшие жуткие вопли, их лица были скрыты масками, нечеловеческими, наводящими ужас. Карл смотрел не моргая. Он выглядел беспомощным, как будто попал в неизвестный мир, где ничто не имело смысла, где он снова оказался ребенком. Маргарет внезапно захлестнуло чувство, которого она прежде не испытывала. Впоследствии, анализируя его, она пришла к выводу, что это было сочетание многих вещей: ощущение собственного превосходства в силу большего опыта, потребность быть наставником и учителем; желание укрыть в объятиях что-то уязвимое и ухаживать за ним, пока оно не окрепнет; стремление физически побыть рядом с чем-то теплым, чистым и кротким. Она посмотрела на часы: прошло десять минут с тех пор, как она впервые увидела его.

Танцоры, все до одного мужчины, одетые в традиционные белые саронги, начали изображать, что наносят себе удары крисами[22], одни падали на землю, корчась от боли, другие сгибались пополам, дрожа и вжимая в грудь волнистые лезвия. Их крепкие мускулы были напряжены, кожа блестела от пота, широко распахнутые глаза смотрели в никуда. Некоторые плакали, как того требовал ритуал, они впали в транс. Воздух наполнился стонами боли, бесконечной демонической муки. Маргарет хихикнула. Карл весь вспотел, и его лицо приобрело то же выражение, что и у танцоров, – одновременно опустошенное и сердитое, как у только что проснувшегося ребенка. Ей захотелось обнять его, погладить по волосам и заверить, что все это сон, плохой, дурацкий сон, что он ничего не значит.

Наконец служители храма начали окроплять танцоров святой водой, чтобы вывести их из транса, в который те погрузились в борьбе со злом. Чтобы ускорить этот переход, они принесли связки дымящихся кокосовых листьев и принялись их топтать. Спустя долгое время толпа начала расходиться. Тела лежали на земле, неподвижные, как трупы, их головы нежно баюкали жрецы или друзья. Маргарет подошла к Карлу. Он кое-как поднялся на ноги, но остался стоять на месте, ошеломленно глядя на исход бойни.

– Это у тебя в первый раз? – спросила она.

– А? Что?

– Ты впервые увидел танец Баронга?

Карл непонимающе посмотрел на нее:

– Кажется, я тоже впал в транс.

– Господи. – Маргарет не могла сдержать смешок. – Это был ненастоящий транс. Они знают, что здесь есть иностранцы. Когда приходят туристы, все по-другому.

– Да, верно. Но… разве здесь много народу с Запада? Мне так не казалось. Хотя я не турист. Я здесь родился.

– На Бали?

– Нет. На Буру. Спорим, ты даже не представляешь, где это. – Его взгляд просветлел, на лице появилась улыбка.

– Естественно, представляю. Это часть Молуккских островов. Рукой подать до Новой Гвинеи, самого края света, где я, собственно, и родилась – на полу глинобитной хижины, чтоб ты знал. Там я провела почти все детство, с недолгими вылазками сначала в дебри Америки, потом на Фиджи с остановкой в Австралии, и вот я здесь. По части экзотического происхождения ты меня не перещеголяешь, можешь даже не пытаться.

– А. Ну ладно.

Они начали подниматься на холм, к деревне. Он шагал легко, размашисто.

– Я уехал с Буру, когда мне было четыре. Мои родители вернулись в Голландию. Так что я совсем его не знаю.

– Ты что, ничего не помнишь?

– Только отдельные фрагменты.

– Я все помню, серьезно,абсолютновсе. Ну, кроме самого момента появления на свет, конечно, этого не помню, – но помню, что со мной происходило в два-три года.

Он посмотрел на нее такими ясными серо-зелеными глазами, каких ей никогда не

–Mon Dieu,– сказал он. – Это впечатляет.

Она хихикнула.

– Почему ты так говоришь? Я имею в виду, по-французски. Ты что, не мог сказать «Боже мой»?

Он пожал плечами и улыбнулся, слегка покраснев (как ей показалось):

– Извини. Я прожил в Париже несколько лет, и, наверное, какие-то вещи просто слишком прочно засели в голове. Я совсем недавно оттуда, поэтому каждый раз, как ни открою рот, говорю наполовину по-французски.

– Да, речевые обороты прилипают очень быстро. А чем ты занимался в Париже?

– Учился. В Школе изящных искусств. Я художник.

– О боже, еще один.

– Что ты имеешь в виду? – Он остановился, улыбка исчезла с его лица.

– Да ничего особенного. Просто сейчас у нас тут художников завались. Такое ощущение, что каждый второй пассажир, приплывающий с Явы, обязательно художник. Они все твердят, какой в тропиках чудесный свет, какая буйная зелень, но в Северной Австралии все то же самое, а туда они не едут. Почему? Потому что им подавай женщин с обнаженной грудью и влажными оленьими глазами. А если нет, значит, они по мужчинам. Здесь полным-полно мускулистых парней, которые охотно будут позировать. На Бали все очень гостеприимны, ты наверняка слышал. Так ты к какому лагерю принадлежишь?

Он отвел взгляд и покраснел (на этот раз определенно).

– Черт, я же просто пошутила. Не воспринимай все так серьезно, ладно?

Он боролся со своим саронгом, пытаясь затянуть его на талии. Полы рубашки попали в уродливый узел, который он сам же и завязал и теперь сжимал в кулаке.

– Тебе кажется, что здесь слишком много художников?

– Нет-нет, это просто шутка. Ну, отчасти шутка. Есть, конечно, Вальтер, Рудольф и еще несколько человек, ты с ними познакомишься в свое время. На самом деле их не так много. Давай помогу.

– Я сам… – запротестовал было он, но Маргарет потянулась к нему обеими руками и решительно обуздала непослушный саронг, действуя ловко и быстро.

– В любом случае, – сказала она, – я уверена, что ты лучше их. Все-таки ты родился в Индонезии, и это сыграло свою роль. Первые четыре года жизни ужасно важны для становления личности – и «ужасно» здесь ключевое слово. Надеюсь, твои первые годы не были тяжелыми. Мои были. Но это уже другая история.

Опустив взгляд, Маргарет обратила внимание на его туфли. Они были узкие и гладкие, а она никогда раньше не видела дорогой обуви. Она представила, как они стоят в витрине роскошного магазина на большом авеню в Париже и ждут, когда в них скользнет пара изящных ног.

– Вот, готово.

Они остановились перед небольшим жилым кварталом.

– Спасибо, – сказал Карл. – Вот здесь я и живу. Снял комнату на прошлой неделе.

Две сидевшие во дворе старухи помахали им, улыбаясь беззубыми улыбками. Карл даже не подумал пригласить Маргарет посмотреть и оценить, как он устроился, хотя она ждала этого, потому что разбиралась в таких вещах, а он – нет.

– Ага. Хороший дом?

– Я считаю, да.

– Ты считаешь? Ну и отлично. – Маргарет вдруг разозлила его самоуверенность. Откуда ему, только что приехавшему из Парижа, знать, хорош ли деревенский домик на Бали?

– Тогда до свидания.

– Как я уже говорила, если ты хочешь увидеть настоящее погружение в транс, надо ехать туда, где живем мы. То, что ты видел сегодня, была просто… показуха.

– Обязательно, – неуверенно ответил он и начал отступать в безопасность своего двора. – Я буду очень рад возможности получше узнать эти места (еще одна небольшая заминка) или, вернее говоря, еще раз увидеться с тобой.

И он зашагал к двери в своих красивых туфлях, поразительно хрупкий и маленький. На полпути он обернулся к Маргарет и неуверенно взмахнул своей изящной рукой раз, потом другой, словно только что научился прощаться. Как ребенок, подумала Маргарет, совсем как ребенок.

– Пожалуйста, скажи «да», Мик, мне сейчас правда нужна твоя помощь.

На другом конце провода раздался глубокий вздох, за которым последовала пауза, длившаяся всего на полсекунды дольше, чем нужно, и Маргарет сразу поняла, что он перестал сопротивляться.

– Ну же, Мик, ради меня. Ты однажды сказал, что я единственная, кому ты всецело доверяешь, и я ответила тебе тем же – ну, почти тем же. Конечно, это было еще тогда, когда ты был в меня влюблен, до того, как выяснилось…

– Я никогда не был в тебявлюблен.

– Ты же знаешь, я не стала бы просить, не будь это очень важное, очень серьезное дело. И к тому же мне больше не к кому обратиться.

– Ну, перед такими мольбами мне не устоять.

– Я знала, что ты согласишься. Приезжай как можно быстрее.

Маргарет положила трубку и вернулась в гостиную, где Адам по-прежнему спал на плетеном диване, безвольно свесив одну руку так, что согнутые пальцы почти касались пола. Другой рукой он прижимал к лицу подушку, чтобы заслониться от утреннего света, проникающего сквозь слишком тонкие занавески. Маргарет со смутным раздражением отметила, что дешевый нейлон поблек. Пионы выцвели из густо-красных в акварельно-розовые, и в складках ткани обозначились уродливые серые полосы грязи. Содержимое матерчатой сумки Адама возвышалось на стуле небольшой пирамидой: стопка аккуратно сложенной одежды; карта; книга под названием «Подводная охота»; старый потрепанный блокнот, перетянутый резинкой; несколько печений в прозрачной упаковке, большая часть которых превратилась в крошево. Футболка с надписью «Беркли» висела отдельно на подлокотнике кресла, словно ожидая, когда он ее наденет. Маргарет некоторое время смотрела на футболку, потом взяла ее в руки. Может быть, так и должны вести себя матери, подумала она, ощутив странный укол в груди. Она совершенно точно не могла припомнить, чтобы ее собственная мать что-то стирала – если только не считать стиркой полоскание саронга в тропическом ручье. Ее родители вели нарочито первобытный образ жизни, поддерживая минимальный уровень гигиены и довольствуясь самыми примитивными условиями даже при наличии современных удобств («Смысл изучения подобных культур, – говорила мать Маргарет, – в том, чтобыполностьюпогрузиться в их повседневную жизнь»). Иногда, оказываясь в азиатских городах, они жаловались на отсутствие западной инфраструктуры – асфальтированных дорог, водопровода, электричества, печей, растапливая которые не рискуешь спалить дом дотла, – но это было скорее недовольство тем, что их выдернули из джунглей и отправили в цивилизацию. Вернувшись в Штаты, они не знали, что делать с загадочными бытовыми приборами. В их доме в Итаке стоял «Бендикс», громоздкая

– Адам, – сказала она, протягивая руку и касаясь его плеча, – мне скоро уходить.

Открыв глаза, он посмотрел на нее так, словно ждал, что она его разбудит, но его взгляд был по-прежнему до странности пустым, как будто реальный мир еще не вошел в его сознание. Он моргнул.

– Я пойду с вами.

– Нет, не пойдешь.

– Почему?

Он встал и наскоро расчесал волосы пальцами, приглаживая их. Огляделся в поисках своей футболки и потянулся к стопке одежды на стуле, все это время прижимая к груди тонкую простыню.

Маргарет было неожиданно приятно видеть его отдохнувшим, на его лице появилась теплая улыбка, и теперь он выглядел младше своих лет, – похоже, ему спокойно в ее доме, подумала она, похоже, он ей доверяет.

– Извини, но тебе со мной нельзя, потому что я собираюсь в посольство США, попробую что-нибудь узнать о твоем отце. Они сейчас очень нервные, только случайных индонезийцев им там не хватало. А это нужно постирать. – Она поддела футболку пальцем, как тряпку. – Я ненадолго. На кухне должна быть еда, бери что хочешь. Только пообещай мне, что никуда не уйдешь.

=♦=♦=♦=

У здания посольства собралась толпа протестующих, человек двести студентов, которые расположились вдоль края площади, заняв и часть дороги тоже. Они сидели на корточках рядом с провисшими транспарантами – СОКРУШИМ МАЛАЙЗИЮ, ДОЛОЙ ЗАПАДНЫХ ИМПЕРИАЛИСТОВ, – курили и мирно беседовали. На головах у них были повязаны куски ткани, несколько парней были обнажены по пояс. Некоторые начали что-то скандировать, поднявшись на ноги и размахивая длинными тонкими палками в надежде раззадорить остальных, но было слишком жарко, все слишком устали, и зарождающийся бунт быстро сдулся.

– Как же надоела эта антималайзийская дурь, – сказала Маргарет, когда они проезжали через ворота. – Они явно долго с ней не протянут.

– Ты недооцениваешь Сукарно, – отозвался Мик.

У него недавно появилась новая манера говорить: он плотно сжимал губы и почти не размыкал их, как будто держал во рту сигарету. По его словам, курить он бросил год назад, но казалось, что его губы до сих пор сохраняют форму, к которой привыкли за долгое время.

– Конфронтаси стала его навязчивой идеей, он без нее жить не может. Как по мне, само название очень красноречивое: он хочет вступить в конфронтацию со всем миром, а особенно с Малайзией. Он откровенно ненавидит все, что она в себе воплощает, – подозреваю, ему просто не нравится, что соседняя страна относительно легко обретает независимость и богатеет, пока в его собственной стране царит хаос.

– Значит, ты не считаешь, что все это часть игры? Я-то считала, это просто глупость, знаешь, такое характерное азиатское нежелание терять лицо. Его бесит, что малайзийцы не хотят поддерживать его линию, и теперь он просто использует их, чтобы… ну, в общем, продолжать гнуть свое.

– Это да, для него-то все игра, но ситуация понемногу выходит из-под контроля. Все развивается слишком быстро, и я не уверен, что у него достаточно крепкая хватка. История с Малайзией все больше и больше подталкивает его к коммунистам, а это только сильнее злит американцев. То, что начиналось как простой флирт с Советами и Коммунистической партией, быстро превратилось в дрочку на заднем сиденье машины, а теперь грозит перерасти в полноценный брак, которого он вряд ли хочет.

– Надеюсь, твои удостоенные всяческих наград репортажи не так богаты на метафоры.

– Ты понимаешь, что я имею в виду, – улыбнулся он. – Считай, что Сукарно мчится на большой скорости в огромной машине, а ее начало заносить на дороге.

Билл Шнайдер ждал их у себя в кабинете. На его столе стояла фотография двух детей, мальчика и девочки лет восьми и шести соответственно, и на мальчике была бейсбольная перчатка. За ними виднелась лужайка и короткий отрезок белого садового шланга, змеей подползающего к туфле девочки, вдалеке маячил обшитый вагонкой дом.

– Мои дети, – сказал он, заметив, что Маргарет смотрит на фотографию. – Они вернулись в Штаты. Замечательные, правда?

– Да, у них очень свежий вид. Как поживает твоя жена?

– У моей бывшей жены все в порядке. Мы нечасто общаемся, в основном через адвокатов.

– Жаль. Мне кажется, я помню ее по Корнеллскому университету, она милая девушка. Из Вермонта, правильно же?

Билл кивнул:

– Хорошая память. Это было давно.

– Да уж.

– Я рад, что ты все же пришла, Маргарет. Приятно, что ты вернулась.

– Вернулась куда?

Он пожал плечами и педантично поправил фотографию на столе, как будто это был ценный музейный экспонат.

– В наши ряды.

– Послушай, я пришла не потому, что внезапно прониклась к тебе самыми теплыми чувствами. Ты прекрасно знаешь, зачем я здесь. Наш друг пропал, и мне нужна твоя помощь, чтобы найти его.

– Понятно, – сказал он, улыбаясь. Взял пепельницу, передвинул ее на другой конец стола и принялся рассматривать с таким видом, будто только что переставил мебель в гостиной. – Друг.

– Билл, на протяжении этих лет у нас бывали разногласия, но мы всегда находили компромисс. Со мной непросто – первая это признаю, – и я часто говорю то, чего говорить не следует, но я знаю, что ты на самом деле хороший человек, который пытается делать хорошие вещи.

– Правда?

– Да, я так считаю. Несмотря на отталкивающий фасад.

Билл Шнайдер улыбнулся и опять передвинул пепельницу, оценивая, не лучше ли она смотрится в новом месте.

– Этот ваш друг, он ведь не американец?

– Нет, он голландец. Если точнее, индонезиец голландского происхождения. Я думаю, ты это и так знаешь.

– Это проблема, Маргарет, потому что я имею право заботиться только об интересах граждан США. Все остальные находятся за пределами нашей юрисдикции. Мы не имеем права вмешиваться в чужие дела.

Маргарет не то фыркнула, не то рассмеялась.

– Только не держи меня за идиотку. Твоя работа буквально основана на том, чтобы вмешиваться в чужие дела.

Мик легонько коснулся ее руки.

– Успокойся, – мягко сказал он.

– Кто-нибудь хочет выпить? – Билл встал и подошел к буфету. Когда он открыл его ключом, там обнаружился небольшой холодильник.

– Отлично, я бы выпил пива, – беззаботно отозвался Мик. – Спасибо.

– Цикуту, пожалуйста, – буркнула Маргарет.

Билл поставил на стол три бутылки «Будвайзера», аккуратно подложив под них подставки из ротанга.

– Хотите послушать одну историю? – спросил он.

– Не особо, но ты же все равно расскажешь.

– Не отказывай мне в этом удовольствии. – Он улыбнулся и сделал глоток.

Кондиционер задребезжал. Громкость его ритмичного «клик-клак» каждые несколько секунд нарастала, потом снижалась до слабого жужжания, потом нарастала опять. Вентилятор на потолке тоже был включен, его окаймленные пылью лопасти лениво вращались, еле-еле разгоняя воздух.

– Несколько лет назад один американский ученый наткнулся на древнее захоронение на одном из островов Молуккского архипелага. Не помню, что был за остров, но это не так уж и важно. Просто один из двадцати тысяч островов, составляющих нынешнюю Республику Индонезия, и его настоящее название не имеет значения для этой истории. Давайте назовем его Нуса-Лаут, Морской остров, Остров моря, как угодно…

– Как небанально.

– Дай дорассказать. Коренные жители этого острова, Нуса-Лаут, в основном были анимистами. Встречались, конечно, христиане и мусульмане, переехавшие туда за последние несколько столетий, но никто из них не исповедовал свою религию в чистом виде, в нее подмешивалась изрядная доля местных верований в духов джунглей, скал, ручьев и морей, которые влияют на повседневную жизнь людей, живущих на Нуса-Лауте, – назовем их лаутианцами? или лаутянами? Да, так вроде звучит лучше. Это любопытное смешение народов в древности жило вполне себе счастливо, на протяжении веков возводя свои культовые сооружения – храмы, гроты, святилища – и строя могильники, которые потом поглощались джунглями. Их потомки знали об этих памятниках, но особенно ими не интересовались – они были просто частью пейзажа. И вот однажды на острове появляется ученый-геолог. Профессиональный этикет запрещает ему забирать что бы то ни было с собой, но он находит фрагмент каменной скульптуры, часть лица какого-то божества – нос, краешек рта, щека, – достаточно, чтобы передать ощущение полного умиротворения. Он озирается и засовывает свою находку в рюкзак. Местный гид не возражает, потому что ему все равно – просто кусок камня, что тут такого? – а кроме того, он побаивается этого белого. Геолог увозит камень в Штаты. Он любит его. Даже не берет его с собой в лабораторию, хранит запертым в ящике стола в своем кабинете. Время от времени достает полюбоваться. Скульптура красива, чертовски красива. Для него ее назначение этим и исчерпывается: просто красивая вещь. Собственно, единственная хорошая вещь в его жизни. Его карьера катится под откос, несколько лет назад от него ушла жена, и он начал выпивать. Однажды у него случается сердечный приступ. Парамедики находят его с пустой бутылкой из-под «Джек Дэниэлс» в одной руке и этим куском камня в другой. Смотрят на камень и приходят к выводу, что он, ну, какой-то древний, выглядит вроде бы как археологическая находка, а покойник был ученым, правильно же? И решают вернуть камень университету. Там он переходит из рук в руки, пока не оказывается на выставке племенных артефактов. Ничего особенного, просто коллекция вещей, собранных за годы кафедрой антропологии. Африка, Южная Америка, Юго-Восточная Азия – для них это все одно и то же. Люди смотрят, но не видят, если вы понимаете, о чем я, для них это просто абстрактные древности. Но один из посетителей выставки – индонезиец, парнишка из Джакарты, стипендиат фонда Форда. Он забредает туда случайно, потому что ему нечего делать в перерыве между занятиями, а на улице холодно, и вот он смотрит на кусок камня и думает: ого, это же явно лаутянская реликвия. Откуда она тут взялась? Это редкий индонезийский артефакт, который был украден и должен вернуться на родину. Он подает жалобу в свой институт, они обращаются к знакомому сенатору, а тот – в Государственный департамент. Индонезиец рассказывает обо всем своим приятелям, и никто моргнуть не успевает, как Советский Союз уже обвиняет нас в расхищении древнего наследия лаутян. А на самом острове начинаются беспорядки, там арестовывают всех подряд выходцев с Запада и расстреливают под тем предлогом, что они империалисты и подло используют Индонезию в своих интересах. Конечно, есть лаутяне, которые говорят: «Это дурдом какой-то, прекратите, мы просто пешки в чужой игре». Угадайте, что с ними происходит? Их расстреливают коммунисты. Сукарно посылает войска усмирить коммунистов, но неизвестно, не для проформы ли он это делает, потому что он вообще-то хочет дружить с коммунистами, и вот мы уже влипли по уши. Двадцать лет назад камень был просто красивой вещью, а теперь стал политическим инструментом. Так кончается трагическая история острова Нуса-Лаут.

– Очень трогательная притча, но как она поможет нам в этот конкретный момент?

– Этапритча,как ты ее называешь, произошла на самом деле. И когда из Вашингтона приходит увесистая папка с требованием дать объяснения, как думаешь, куда она попадает? Вот сюда. – Билл постучал пальцами по столу. – Ты не поверишь, какое количество дерьма мне приходится расхлебывать. Так почему я должен из кожи вон лезть, чтобы найти какого-то белого мужика, который, наверное, уже возвращается в Гаагу, в свой уютный дом с камином, пушистыми тапочками и пышнозадой женушкой?

– Потому что ты знаешь, что я могу кое-что сделать для тебя в ответ. Для этого ты и дал мне ту газетную вырезку.

Билл Шнайдер откинулся на спинку стула. Дребезжание кондиционера прекратилось. Краем глаза Маргарет заметила, что Мик отклеивает от своей пивной бутылки этикетку, по кусочкам отдирая мокрую бумагу.

– Это очень, – начал Билл, – очень меркантильно с твоей стороны.

Уголки его рта (как показалось Маргарет) напряглись, будто он пытался подавить довольную улыбку.

– Хватит заливать, ты именно этого и добивался.

– Куда же подевался старый добрый патриотизм? Разве американцы не должны помогать соотечественникам в трудную минуту?

– Если ты поможешь нам найти нашего друга, я сделаю все возможное, чтобы помочь тебе в твоих грязных махинациях. Такой уговор, правда же, Билл? С тобой всегда так.

– Твое представление о махинациях отличается от представления всех остальных, Маргарет. Ты динозавр, застрявший в своем затерянном мире.

– Благодарю покорно, мне в моем мире вполне уютно.

– Не волнуйся, на этот раз я не буду просить тебя делать что-то, что тебе претит.

Маргарет встала:

– Не сомневаюсь, что ты со мной свяжешься. Нашего друга зовут Карл де Виллиген.

– Я знаю, – ответил Билл Шнайдер.

Они выехали за ворота, сигналя, чтобы разогнать толпу. Настроение студентов изменилось, они подобрались ближе к баррикадам перед входом и теперь скандировали и кричали громче. Солдат тоже стало больше, они стояли вплотную друг к другу, прижав винтовки к груди. Что-то с глухим стуком ударилось в крышу машины – грязный парусиновый ботинок. Он скатился по ветровому стеклу и упал на капот перед Маргарет. Мотор ревел, пока они

– Сегодня заторы на дороге, да? – спросил Мик. Его голос был веселым, но Маргарет уловила в нем нотки беспокойства. Он включил радио.Если любишь дюны и воздух морской…– зазвучал оттуда проникновенный голос, –то Кейп-Код твоей завладеет душой.

– Они будто в каком-то наркотическом опьянении, – сказала Маргарет.

– Единственное, что их опьяняет, – это революция Сукарно. Они твердо знают, что хотят перемен, но понятия не имеют, как этого добиться. Не бойся, они просто студенты – ты наверняка учила большинство из них.

…Только здесь омаров могут подать у окна, что выходит на синюю гладь…

Они вырвались из окружения последних демонстрантов и ускользнули, как лодка, выйдя с мелководья, уходит на глубину.

– Что имел в виду Билл Шнайдер, когда сказал «на этот раз»? – спросил Мик, когда они влились в море легковых автомобилей, грузовиков и бечаков.

…То Кейп-Код твоей завладеет душой…

– Когда сказал что?

– «На этот раз». Он не будет просить тебя делать то, чего ты не захочешь, «на этот раз».

– Правда? Я не обратила внимания.

– А что было в прошлый раз?

– Понятия не имею.

– «Именно невербальное общение составляет основу общественных отношений». Как думаешь, что ты сейчас сообщаешь мне на языке тела?

Они попали в затор и остановились. Маленький мальчик, босой, в одних грязных бордовых шортах, прижал к закрытому окну машины газету и вытянул руку, прося денег.

– Ничего, тем более что я даже не понимаю, к чему ты клонишь.

– Ты накручиваешь на палец волосы, почесываешь нос и с трудом удерживаешься от желания грызть ногти, потому что знаешь, что я это замечу. И хмуришься, как будто растеряна. Я бы сказал, этим ты сообщаешь, что врешь мне. Не нужно быть гениальным антропологом, чтобы прийти к такому выводу.

– Билл Шнайдер много чего говорил, я не запоминаю каждое его слово. Кроме того, когда дело доходит до формулировок, он далеко не Чехов, если ты не заметил.

Маргарет было очень жарко; окна были по-прежнему закрыты, и она начала уже думать, что даже удушливый воздух Джакарты лучше давящей духоты в машине.

– Можно выключить эту тошнотворную музыку? – Она потянулась к приборной панели и потыкала в кнопки, но ничего не сработало.

– Кем бы он ни был, он точно не дурак. Значит, ты работала на ЦРУ? Класс! Ты никогда мне не говорила.

– Даже ты понимаешь, как нелепо это звучит.

– Не так нелепо, как твои отпирательства. Очевидно, что вы с Биллом Шнайдером были не разлей вода. Да ладно, скажи уже, что такое он заставлял тебя делать? Это… имело отношение к сексу?

– Как-нибудь, когда ты перестанешь вести себя как подросток, я расскажу тебе все о своем крайне ограниченном взаимодействии с Биллом.

– Лучше бы это случилось поскорее, иначе ты можешь попросить его, а не меня возить тебя по городу.

Небо Джакарты было темно-охристое – пустой холст, покрытый желто-коричневой дымкой. Если долго всматриваться в него, оно начинало светиться, пусть слабо, но заметно, фосфоресцировало, как неоновая лампочка. Пробивающийся сквозь завесу смога солнечный свет казался ненастоящим; все в этом городе выглядело неверным, расплывчатым…и смотреть не устанешь ты никогда, как сверкает в лунном свете вода…Маргарет не сводила глаз с неба. Она опустила стекло и ощутила, как в лицо ударил порыв горячего воздуха, а на губах и языке быстро осели пыль и песок. Она не могла разобрать, где сходятся или обрываются дороги, где начинаются и заканчиваются здания. Над ней было только переливающееся небо.

=♦=♦=♦=

На, держи.

В этом месте не было фонарей. Город слабо светился вдалеке, но теперь они были вне его досягаемости. Машина стояла на грязной дороге, окаймленной рядами кустов и ведущей вглубь плантации масличных пальм. Джохан потянулся к раскрытой ладони Боба. Темный квадратик был еле различим на бледной коже. Это был клочок бумаги, но Джохан не мог понять, какого он цвета. Он взял квадратик кончиками пальцев и отправил в рот, а потом отхлебнул виски из плоской фляжки.

Спасибо, Боб.

Не за что, брат.

Очертания темных кустов вокруг них набухали, как тучи декабрьским днем. Время от времени по главной дороге проезжала машина, и ее фары пролетали мимо, прорезая листву вспышкой белого света, а потом снова оставляли их в темноте.

Только не это, ради бога, – взмолилась Фара. – Ты же сказал, что мы сегодня просто идем в кино, сказал, что у нас будет приятный тихий вечер.

Так и есть, – отозвался Джохан. – Тут… тихо.

Ладно, поехали домой. Хватит с меня.

Не шуми, сестренка, – сказал Боб. – Просто попробуй, и тебе станет лучше.

Да где вы вообще берете эту дрянь?

Джохан пожал плечами:

Повсюду. Где угодно.

Не ври мне. Мне что-то ничего такого не попадается, когда я хожу по городу. Кто тебе их дает?

В этом городе никто никому ничего не дает. – Джохан потер большим и указательным пальцами друг о друга. – У всего есть цена.

У Джохана везде друзья, – сказал Боб. – Особенно в Бангкоке, правда, Джохан?

Братство азиатских народов, вот что это такое, – ответил Джохан. – Новый мировой порядок. Свобода торговли – наше право. А вот этот замечательный товар поступает к нам аж из Штатов.

Он рассмеялся и снова сделал то же самое движение пальцами. Лицо Фары, освещенное луной, было как будто размыто. Джохан поморгал, но так и не смог разглядеть ее черт. Ее кожа казалась припудренной, почти белой и никогда еще не была такой сияющей.

Этот свет похож на иней. – Он протянул руку, чтобы коснуться ее подбородка. Нужно было убедиться, что ему это не мерещится.

Отстань. – Она оттолкнула его руку. – Ты не знаешь, как выглядит иней, ты никогда его не видел.

В прошлом году, когда мы ездили в Англию, там был иней.

Не было его там, куда мы ездили. Господи, ты бы себя видел. Твои глаза. Ненавижу, когда они становятся такими. Как будто смотрю в большой и пустой черный колодец.

Все нормально. Нормально.

Оставь его в покое, сестренка. – Боб растянулся на заднем сиденье. – С ним все хорошо. Отлично все с ним.

Джохан, ты не можешь в таком состоянии вести машину. Что скажет папа, если узнает? Дай мне ключи.

И что ты будешь

С этими словами Джохан завел машину и стал медленно разворачиваться, пока они не выехали на главную дорогу.

Не волнуйся, твой папа ничего не узнает.

Он и твой отец тоже. И ты знаешь, что мама всегда просыпается рано. Она убьет тебя, если увидит вот таким. Пожалуйста, помедленнее, Джохан, и едем домой.

Нет. Мы едем в кино. Я тебе обещал.

Они мчались по ровным дорогам, которые, извиваясь, вели в самое сердце яркого молодого города. Они летели мимо строительных площадок для новых жилых комплексов на окраинах – полей грязи и бетона за сетчатыми заборами. В пурпурном свете луны эти площадки напоминали океан, идущий мелкими зубчатыми волнами и несущий с собой всевозможный мусор. Вскоре машина въехала в город. Здания плыли мимо, размытые, сверкающие, отбрасывая лучи в небо. Иногда, подумал Джохан, иногда мне кажется, что не я в городе,а город во мне.

Рядом с кинотеатром «Риальто» толпа людей купалась в золотистом сиянии десяти тысяч освещавших его лампочек и неоновых рекламных щитов, которые занимали весь ячеистый фасад. Рядом со знаком, запрещающим парковку, между двумя железными столбиками была натянута толстая веревка. Несколько парней и девушек, холодно посмеиваясь, смотрели, как «мерседес» медленно останавливается.

Не смотри на них, Джохан, – попросила Фара. – Не провоцируй никого.

Джохан надавил на гудок и не отпускал его долго и упорно, пока толпа не разошлась. Появился старый китаец, согнутый в три погибели, и торопливо размотал веревку. Она свисала с его рук, как мертвый питон. Он указал машине место прямо у входа в кинотеатр.

Здравствуйте, туан[23], здравствуйте, мисс Фара, – сказал он, когда они поднимались по лестнице. – Идете на ночной сеанс?

Здравствуйте, Сенг, – ответила Фара. – Как поживает ваш внук? Наверное, уже совсем большой. (Джохан, Боб, – прошептала она, – ради бога, постарайтесь вести себя нормально,идите быстрее.)

Мисс Фара, если желаете, сегодня на ночном сеансе у нас «Вечная любовь», только что началась «История меча и сабли», часть первая, а еще «Три куклы из Гонконга».

Ой, а я думала, «Из России с любовью» еще показывают.

Фильм о Джеймсе Бонде вчера сняли с проката, прошу прощения, мисс Фара.

Все равно это западная империалистическая чушь, – сказал Джохан.

В следующем месяце у нас будет «Презрение». Не знаю, о чем оно, но название интересное. Француженка на афише очень красивая.

Отлично, Сенг, тогда, пожалуйста, три билета на ночной сеанс. Что там у вас, напомните?

«Вечная любовь». Сюда, пожалуйста, платить не нужно.

Конечно же, я заплачу.

Нет-нет, не стоит, мисс Фара.

Джохан устроился в своем кресле в затхлой темноте зала. Сквозь исступленные ритмы музыки пробивался мерный треск – это зрители грызли тыквенные семечки, разгрызая скорлупу и сплевывая на пол. Ему казалось, что это капли дождя тяжело падают на песок, предвещая шторм на побережье. Он вспомнил первые каникулы со своей новой семьей в Порт-Диксоне. Он хотел увидеть море, чтобы понять, пугает ли оно его до сих пор. Поэтому вошел в воду ближе к вечеру, под дождем, когда купаться было нельзя. Сверху лились холодные тяжелые струи, но море было теплым, очень теплым, и когда он опустил лицо в воду, дробь капель по поверхности моря звучала так же, как стук дождя по цинковой крыше приюта, только более приглушенно. Он закрыл глаза. В голове шумел сияющий разноцветный ливень. В висках быстро и яростно бился пульс. Щеки горели, но по затылку бежал холодок.

Ну и жарища, – сказал Боб. – Я вспотел как лошадь. Здесь вообще есть кондиционер? Дрянь какая-то, а не кинотеатр, в Сингапуре такого не бывает.

Тсс.

Пестрый экран вихрился яркими красками. Джохан пытался следить за сюжетом, но не мог уловить его смысла. Все, что он различал, – это переливы цвета. Голубые холмы. Потоки золотистой ткани. Флуоресцирующие зеленые поля. Реки чистого кобальта. Фиолетовое небо. Девочка, притворяющаяся мальчиком, влюблена в мальчика. Она любит его, но он ее не любит. Или, может быть, он любит его, но тот его не любит.

Джохан, перестань же смеяться. У тебя все хорошо?

Ага. Все отлично.

Он любит его, но уходит от него. Уходит далеко-далеко. Он понимает, что любит его, и она его любит, и он ее любит. Ему грустно. Ей грустно. Им обоим грустно.

Почему?

Что «почему»? Джохан, пожалуйста, перестань бормотать.

Дует ветер. Холодно. Они оба умирают. Надвигается буря. Мир заволакивает белая пыль. Ливень бьет в песок.

Джохан. – Фара положила руку ему на плечо. Ее пальцы не холодные и не теплые, а именно такие, как надо, уверенные и сильные. – Я боюсь за тебя. Джохан, посмотри на меня. – Она нежно коснулась его лица. –Посмотри на меня.

Белый дождь кончился, и ее лицо озарял тусклый свет, бледными всполохами танцуя на маленьком носу и в широко раскрытых глазах.

Не бойся, Фара, я теперь счастлив.

Она крепко сжала его руку:

Нет, это неправда.

Правда. Я ничего не помню.

Дыши глубоко и медленно.

Я бы хотел, чтобы так было всегда. Я бы хотел все забыть. Я не хочу ничего помнить, Фара. Совсем ничего.

Может, вы там заткнетесь? – сказал Боб.

Фара?

Я здесь.

Позже, когда они вернулись в машину и мир уже не казался таким сверкающим, Джохан снова взглянул на Фару. Ветер, с силой задувавший в окна, когда они ехали по темным улицам, растрепал ее волосы. Он спросил:

Что тебе снится?

Не знаю. В основном что-то приятное. Иногда страшное. Да вроде просто обычные сны. А тебе?

Я не могу спать по ночам.

Знаю. Я слышу, как ты ворочаешься и кашляешь. Иногда ахаешь и вскрикиваешь. Тебе снится что-то настолько ужасное?

Если я засыпаю, все возвращается, и я опять просыпаюсь.

Фара обернулась, чтобы проверить, спит ли Боб.

Что возвращается?

Сиротский приют. Мальчики. Протекающая крыша, звук дождя, похожий на тиканье огромных часов, которые никогда не останавливаются. Спальня была длинная и узкая, с рядами коек – просто натянутые между досками куски ткани, даже не настоящие кровати, – и эти койки стояли так близко друг к другу, что между ними еле-еле можно было протиснуться. Было слышно дыхание других мальчиков, когда они засыпали, и каждую ночь кто-нибудь плакал во сне. А мой брат…

Нет-нет, Джохан, ты же знаешь, мы не должны говорить об этом. – Она положила свою руку на его.

Дурацкое правило. Почему? Я…

Ш-ш, – сказала она. Ему нравился звук, который издавали ее губы.

Ты единственная, с кем я могу поговорить, Фара, единственная, кто…

Нет, маме не все равно. Она тебя любит.

Нет, – ответил он. –

Они не останавливались. Они ехали по безмолвному городу.

После ухода Маргарет Адам снова остался в одиночестве.

Оставаться в одиночестве у него получалось не очень. Он понял это за последнюю неделю, во время долгого путешествия от острова к острову и по нескончаемой Великой почтовой дороге через Яву. Минуты, когда он был предоставлен самому себе, выпадали редко. И на корабле с Пердо, и в автобусе до Сурабаи вокруг были люди, толкающие его со всех сторон, и голоса, выкрикивающие похабщину в его адрес. Ожидая автобус в какой-то деревеньке неподалеку от Джокьякарты, он целый вечер вынужден был терпеть болтовню пожилой мадурки, которая предавалась воспоминаниям о покинутой родине; сидя под пурпурными неоновыми огнями, он выслушивал ее рассказы о поножовщинах и привидениях. За три дня до этого, на пароме, пока его отчаянно рвало в темно-синюю воду, молодая пара рядом напевала песню о любви. Слова бешено вращались в голове –за морями, за морями жду тебя, жду тебя,– и от этого качка ощущалась еще сильнее. Но все же, несмотря на бесконечную какофонию и толчею, он начал осознавать, насколько одиноким себя чувствует и насколько ему это не нравится. За годы жизни с Карлом он никогда не сталкивался с одиночеством, с этим необычным состоянием оторванности от мира. Ему и в голову не приходило, что с ним может случиться нечто подобное. Более того, раньше он испытывал прямо противоположное желание – избавиться от Карла, остаться одному в том доме на берегу моря.

Во время бесконечной поездки на автобусе по Великой почтовой дороге, перемежавшейся остановками на ночь в безымянных деревнях, Адам пытался вспомнить, ощущал ли нечто подобное в приюте. Он никогда не оставался сам по себе, в этом сомнений не было. Вокруг всегда толклись другие мальчики, и хотя черты их лиц стерлись, их присутствие ощущалось все равно, зыбкий вихрь неясных силуэтов окружал его даже во сне. Но в этой призрачной толпе он никогда не чувствовал себя таким одиноким, как сейчас, потому что рядом все время был кто-то, кто не исчезал и не растворялся в бесформенной людской массе, – Джохан, чье лицо Адам, увы, вспомнить не мог. Он закрыл глаза. Автобус трясся, подпрыгивая на ухабах, сидеть было больно, металлические прутья давили сквозь тонкую виниловую обивку. Он знал, что через столько лет лицо Джохана не может чудесным образом всплыть в голове, но не удержался и начал опять воссоздавать облик брата – он часто это делал по вечерам, засыпая, – из немногочисленных обрывков, сохранившихся в памяти: идеально прямая спина (Джохан был самый высокий в приюте); бритая голова (это просто: бритыми там были все); удивительно длинные пальцы, причем все, кроме большого и мизинца, одной длины, будто ровно обрезанные по линейке; мочки ушей (или, по крайней мере, одна мочка) в форме крошечного мясистого цветка, который можно было бесконечно щипать, а раздавить нельзя, и, наконец, запах мыла, смешанный с чем-то более резким, скипидаром или керосином – насчет этого Адам не был уверен. Его даже уже не расстраивало, что лицо Джохана ускользало. Он воссоздавал саму сущность Джохана, представляя, как тот мог бы выглядеть сегодня, и боролся с желанием наделить брата конкретными чертами: глазами, губами, носом. Он знал – какие детали ни добавляй, все равно будет не то.

Он прошел в заднюю часть дома, где находился душ. Ванная комната походила на ту, что была у них с Карлом, только гораздо меньше и тусклее, цинковая крыша закрывала ее не полностью, подставляя оставшуюся часть бессолнечному небу. Одна половина пола была влажной и чистой, другая вся в звездочках птичьего помета и сухих листьях, которые еще не успели убрать. К крану был прикручен шланг, его конец уходил в ведро с отверстиями в донышке. Адам включил воду и стал смотреть, как струи, похожие на дождевые, падают на гладкий каменный пол. Дома у них был большой глиняный горшок, откуда они черпали воду ковшом и щедро обливались, и Адам сомневался, что от этих вялых ручейков много толку. Он забрался под редкий душ. Стоять голым под дождем было странно, и он не мог понять, приятно это или нет. Капли обволакивали тело, и через несколько минут Адам почувствовал, что вода его успокаивает, но, завернув кран, снова подивился этому странному способу мытья.

Но, по крайней мере, он ощущал себя чистым. Ему было противно не менять одежду целую неделю, противно, что люди смотрели на него как на бездомного оборванца. В Магеланге один китаец выгнал его из своего магазина, когда он зашел туда в поисках чего-нибудь съестного. Он только успел притронуться к пакету с сушеными кальмарами, а хозяин уже бросился к нему, размахивая палкой, как будто выгонял собаку, и Адам убежал с пылающим от стыда лицом, хотя не сделал ничего плохого. Пока он коротал время до отправления автобуса, бродя по вечерним улицам городка, приткнувшегося между двумя огромными горами, все смотрели на него с подозрением и опаской. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким грязным.

Он прошел на кухню и принялся нерешительно открывать один шкаф за другим, но обнаружил только остатки арахисовой пасты и несколько банок с чем-то под названием «равиоли», что совершенно ни о чем ему не говорило. Он поискал консервный нож, но не нашел. Дома с едой было намного проще. Когда Адам садился за стол, там уже стояла еда, которую готовила либо ибу Сом, приходившая через день помогать по хозяйству, либо сам Карл. Блюда всегда были простыми, особенно когда их делал Карл. Часто они ели обычный рис на пару (Карл так и не смог толком освоить эту премудрость, и поэтому рис получался тугими полусырыми комками) с самбалом[24] или маринованными огурцами. Ели быстро и молча, и Адаму хватало сообразительности не спрашивать, почему они не могут готовить то же самое, что ибу Сом, – Карл был сторонником простой еды. Адам знал, что это из-за «сочувствия к нашим согражданам» и «нежелания наживаться на чужом несчастье только потому, что у нас больше денег». На одном из таких спартанских обедов, хотя Адам не произнес ни слова, Карл поймал его взгляд и сказал: «Это просто напоминание». Адам не понял, о чем это должно напоминать, но предпочел не спрашивать.

Он открыл холодильник и обнаружил там кусок сырного кругляша, твердый и вонючий. На этикетке было написано:

ЧТО НУЖНО РАССКАЗАТЬ МАРГАРЕТ

когда моего отца забрали, на нем была голубая рубашка это точно были солдаты, а не КПИ

(Коммунисты всегда убивают своих пленных, солдаты – не всегда)

(И я бы узнал коммунистов – они очень плохо одеты, потому что бедные)

единственное преступление моего отца состоит в том, что он родился иностранцем

я обыскал весь дом, но нашел только ваши с отцом фотографии

вы выглядели очень счастливыми

Адам вспомнил, как нервно рылся в бумагах Карла, боясь, что переступает какую-то неявную черту. Образ комнаты Карла – его маленький письменный стол, завитки его почерка, запах нафталина и старых книг – вставал в памяти ясно и четко.

Он оторвал взгляд от написанного. Радио то глохло, то опять прорывалось в эфир: индонезийские десантники… высадка в Малайзии… стычки с британскими войсками… гибель… предпосылка к вторжению. Ему показалось, что он услышал скрип отворяющихся ворот, но шума машины не было. Он подошел к окну и выглянул наружу: во дворе никого, только черно-белый кот со сломанным хвостом умывается в тени цветочных горшков. Повсюду валялись опавшие листья, и Адам заметил, что большинство растений засохло, листья сморщились и скрутились по краям. У них дома до такого никогда не доходило (одной из самых важных ежедневных задач Адама было следить за тем, чтобы цветы были политы). Он вернулся к своему списку. По радио звучал керончонг, приятный мотив с вычурными струнными переливами. Надо сосредоточиться, сказал себе Адам, надо рассказать Маргарет все, что ему известно, чтобы она могла помочь. Его вдруг охватил острый приступ тревоги, который повторялся за последние дни несколько раз и всегда сопровождался одной и той же мысленной картиной: Карл сидит в убогой тюремной камере с плохо одетыми коммунистами, и они пытаются украсть его обувь. У него совсем нет еды и очень мало воды, причем вода грязная и Карл от нее болеет. Адам закрыл глаза и потер занывшие виски. Он быстро подсчитал в уме: Карл пропал одиннадцать дней назад – мало времени, чтобы умереть от голода, но хватит, чтобы умереть от обезвоживания. Какой-то шум заставил его вздрогнуть, и когда он открыл глаза, в комнате был мужчина.

– Здравствуй, – сказал гость, хотя прозвучало это скорее как утверждение, чем как приветствие. Он слегка хмурился, но одновременно улыбался, словно пытаясь скрыть свое недовольство. – Ты кто?

Адам остался сидеть на месте, сложив руки на коленях, размышляя, что делать, если этот человек на него набросится. В путешествии ему удалось целую неделю избегать нежелательного внимания к себе, и вот, когда он уже думал, что находится в безопасности, он потерял бдительность и впустил в дом Маргарет чужака.

– Авыкто такой? – выдавил он.

Незнакомец ответил не сразу. Сначала он положил на стол что-то завернутое в газету и перевязанное резинкой.

– Я кое-что принес, это для Маргарет, но, кажется, ее нет дома.

Адам поднялся на ноги и слегка попятился.

– Не бойся. Меня зовут Дин, – сказал незнакомец, разворачивая упаковку и показывая связку спелых бананов. – Я коллега Маргарет – точнее, формально я ее студент, но на самом деле она мной не руководит. Вот, возьми. Их сейчас очень непросто найти. – Он оторвал один большой банан и протянул Адаму. – Я просто мимо шел. Пытался дозвониться, но связи нет. Такое часто бывает в последнее время. На линии вечно перебои из-за беспорядков на улицах.

Он выглянул в окно, как будто кого-то ждал.

– Надеюсь, с Маргарет все в порядке. Сегодня занятий не было, все отменили, полный бардак. Маргарет обычно все равно приходит, но сегодня не пришла, и я забеспокоился. Она по-прежнему печется о своих студентах, хотя они, по сути, больше не учатся. Наверное, она единственный человек в мире, которому не все равно.

– Маргарет очень приятная. Она мне нравится.

– А ты где учишься?

– Нигде, – ответил Адам, беря банан. – То есть я не учусь в университете, если вы это имеете в виду. Мне еще рано. Не знаю, буду ли поступать – мой отец еще не решил.

– Жаль, потому что образование – это будущее нашей страны. – Дин уселся в кресло напротив Адама. – Так кто ты такой?

Адам помедлил, изучая своего собеседника, невысокого и худощавого, одетого в чистую рубашку с коротким рукавом и хлопчатобумажные брюки с отглаженными стрелками. Вряд ли он окажется сильнее, подумал Адам, если дело дойдет до драки, разве только он вооружен, но вроде непохоже.

– Меня зовут Адам де Виллиген, – сказал он. – Я тоже друг Маргарет.

И тут же покраснел, чувствуя себя так, словно соврал.

– Что это за имя такое? Ты его на ходу сочинил.

– Нет, не сочинил, – отозвался Адам. В лице Дина было что-то раздражающее: невыразительные черты, самодовольное выражение, слегка нахмуренный лоб, тонкий нос суматранца – все это вдруг отчетливо бросилось в глаза и показалось неприятным.

– Ты сам себе дал это имя? Почему тебе вообще взбрело в голову бытьголландцем? Мы должны от них освободиться. Ты что, не знаешь, за что мы боремся последние двадцать лет?

– Не все они были плохими. И вообще, мне фамилия досталась от отца, а он такой же индонезиец, как и вы.

Дин хлопнул себя ладонью по лбу, всего один раз, но крепко, и зажмурился. Адам понадеялся, что ему больно.

– Еще один из этих белых, возомнивших о себе невесть что. Надеюсь, ты не веришь в ту чушь, которую он тебе наверняка наплел. Меня такое страшно злит.

Адам не ответил. Будь это его дом, он бы попросил Дина уйти.

– Ладно, поступать в университет тебе еще рано, – продолжал Дин, понизив голос и заговорив примирительно, – но должен же ты иметь представление о революции, происходящей прямо сейчас. На необразованного дурачка ты вроде не похож. Пойми, это мы, индонезийцы – я имею в видунастоящихиндонезийцев, – должны определить, что для нас лучше. Мы должны проложить путь к своей судьбе.

– Мой отец так и говорит. Индонезия сама решит, что для нее лучше.

Дин вздернул подбородок и не то рассмеялся, не то презрительно усмехнулся.

– Сам-то себя слышишь? Ты в это даже не веришь. Это ничего

– Да, наверное.

Дин ущипнул себя за предплечье:

– Посмотри, у нас одинаковая кожа. Одинакового цвета. Я не стал бы тебе врать.

Адам кивнул. Он вдруг осознал, что впервые на его памяти коренной индонезиец пространно рассуждает о чем-то, помимо приливов, волн, засухи или урожая риса. Было удивительно слышать, как кто-то похожий на него говорит на том же языке, что и Карл, только более пылко.

– Не сомневаюсь, что твой отец – конечно, он тебе не отец, но я понимаю, почему ты его так называешь, – хороший человек. Но он не может определять твое будущее за тебя. Он даже за себя ничего определить уже не может – их всех выселяют обратно в Голландию. И что ты собираешься делать? Поедешь с ним?

Музыка теперь звучала громче, пронзительнее, но Адам не мог разобрать слов. Он пожал плечами:

– Да, наверное.

– А дальше? Что ты будешь делать дальше? Думаешь, с таким цветом кожи ты сможешь стать для них своим? – Дин подался вперед и легонько ущипнул Адама за руку. – Не выйдет. Поверь мне, я там был. С тобой будут обращаться хуже, чем с собакой. Твой так называемый отец начнет тебя стыдиться, про вас пойдут разговоры. Ты не сможешь найти работу и станешь для него обузой. Ты будешь абсолютно раздавлен и тогда поймешь: осталось только одно место, куда можно уехать, и это Индонезия.

Адам покачал головой. Он знал, что это неправда. Он попытался вспомнить все известные ему голландские фразы, все выражения, которые слышал от гостей или которые Карл тихонько бормотал себе под нос, все слова этого запретного, волшебного языка.Mijn naam is Adam de Willigen. De zee is leeg. De schapen zijn verbrand. Zo was het nu eenmal![25]

– Давай расскажу о том, что испытал я сам. В Голландии я прожил три года. Поехал туда полным надежд. Молодой и талантливый студент, получивший возможность учиться за границей, – можешь себе представить, что я чувствовал? Отец ужасно мной гордился. Он не умел ни читать, ни писать. Как и мать – она умерла, когда я был совсем маленький, и ее единственным желанием было, чтобы я выбрался из нашей деревни. Родители хотели лучшей жизни для своего сына, поэтому отправили меня в школу в Палембанге, а потом в университет в Джакарте. Они были счастливы, когда я получил стипендию в Лейдене. Всем рассказывали, что я буду профессором, хотя даже не знали, что это значит, им просто нравилось, как это звучит. Что-то солидное. Профессор, президент – эти слова имеют большую власть над бедными необразованными людьми. Я приехал в Голландию, думая, что я особенный, что я могу многое изменить. В тот день шел дождь. Я воспринял его как добрый знак – предвестие грядущих великих событий. Но не прошло и недели, как я понял, что голландский дождь не похож на индонезийский. У нас он дарит жизнь, у них пронизывает холодом. Дождь не прекращался все время моего пребывания в Голландии. Когда-нибудь, если мы станем друзьями, я расскажу тебе о тысячах несправедливостей, с какими мне пришлось столкнуться, но сейчас замечу только, что это были самые долгие, мрачные и холодные три года в моей жизни.

Адам помолчал. Ему хотелось задать сотню вопросов о Голландии, все те вопросы, на которые Карл наотрез отказывался отвечать, – правда ли там есть ветряные мельницы, спокойные каналы с холодной прозрачной водой, упитанные черно-белые коровы и тихие мощеные улочки, – но он знал, что от Дина ответов не получит.

– Это правда было так ужасно? – спросил он.

– Когда-нибудь я расскажу тебе все в подробностях. Но если вкратце, то я понял одну вещь: единственное место, которое я могу назвать своим домом, здесь. – И он обвел рукой комнату. – Индонезия, может, и дыра, но этонашадыра. Мы никогда не будем счастливы за ее пределами. Кстати, что случилось с твоим так называемым отцом? Если он такой замечательный, то куда он делся, почему не присматривает за тобой?

– Он пропал. Его забрали – забрали солдаты.

Дин довольно долго ничего не говорил, но не сводил взгляда с Адама, и его глаза почти незаметно двигались. Адам отметил, что мышцы в уголках его губ слегка дернулись, словно Дин собирался улыбнуться. Но он не улыбнулся. Он сказал спокойно и в то же время очень твердо:

– Он тебя бросил. Я так и понял.

– Нет, не бросил. Маргарет ищет его. Он очень скоро вернется.

Адам старался говорить непринужденно, но понимал, что выходит неубедительно. Он твердил себе, что Карл обязательно вернется, однако верилось в это с трудом.

– Скажи мне, – начал Дин, и его лицо приняло серьезное, не такое враждебное выражение, – ты ведь сирота? Почему ты тратишь все силы на поиски приемного отца, когда мог бы искать своюнастоящуюсемью?

Адам пожал плечами:

– Я ничего не знаю о своих родителях. Скорее всего, они уже умерли. Я им все равно не нужен, иначе они бы не оставили меня в приюте.

– Чушь собачья! Конечно, они тебя любили. Они просто были слишком бедны, чтобы растить тебя. – Он наклонился вперед, опершись локтями о колени: – Расскажи мне все, что ты знаешь о своей семье.

– Честно говоря, ничего не знаю. И не хочу знать. Пожалуйста, перестаньте меня расспрашивать.

– Нет, не перестану, потому что это важно. Тебе нужно знать о своем прошлом. Это то, кто ты есть. – Голос Дина смягчился, и он улыбнулся. – Ты наверняка имеешь хоть какое-то представление о своем происхождении. Вот хотя бы посмотри на себя. Ты же явно с Суматры – так же, как и я. Уж суматранца-то я сразу узнаю.

– Правда?

Адам был застигнут врасплох этим открытием – даже Карл не мог сказать ему, откуда он родом. Он вгляделся в лицо Дина и с замешательством обнаружил, что их объединяет нечто большее, чем мимолетное сходство: оттенок кожи, тонкие черты лица, посадка глаз. Он узнал эти детали, и это его встревожило.

– Да, сразу видно, что ты суматранец. В последние годы

Адам колебался. Он не понимал, с чего бы ему открываться Дину, но в то же время что-то в этом навязчивом, почти отталкивающем человеке наводило на мысль, что он все поймет насчет Джохана. Это безумие, думал Адам, но, возможно, он скажет что-то важное о Джохане, как сказал о самом Адаме.

– Вроде бы…

– Продолжай. – Голос у Дина был спокойный и мягкий. – Я слушаю.

– Вроде бы у меня есть брат.

– Это здорово, – подбодрил его Дин. – Ты уверен?

Адам слышал свое собственное дыхание – мерное и совершенно ровное. Он кивнул:

– Да. У меня есть брат.

На этот раз слова не казались такими неловкими – они прозвучали твердо, успокаивающе.

– Вас разлучили в детстве? Это печально.

– Да, – кивнул Адам. Он чувствовал легкое головокружение и не мог понять почему.

– Тебе наверняка тяжело, – тихо продолжал Дин, помедлив немного, словно отдавая должное тому, что Адам настолько ему доверился. – Все эти годы ты был без брата, совсем один.

Совсем один. Да, подумал Адам, совсем один.

– Не знаю, поможет ли это, но таких, как ты, немало. За последние несколько десятилетий множество детей – десятки или сотни тысяч, а то и миллионы – остались без родителей. Нищета, болезни и эта абсурдная политика переселения породили целые поколения сирот. Если бедной семье приходится переезжать на другой конец страны, они часто уезжают без детей, потому что не знают, что их ждет на новом месте. Они думают, что вернутся за детьми сами или пришлют за ними позже, но этого так и не происходит.

Пока Дин говорил, Адам понял, почему у него кружится голова, – конечно, это было облегчение от того, что он может говорить о Джохане без прежнего смятения и чувства вины. Но его смущало, что Дин, с которым он познакомился пять минут назад, так много знает о его жизни. Адам еще даже не решил, нравится ли ему этот человек.

– Итак, что ты знаешь о своем брате? – Тон Дина больше не был напористым, теперь он говорил терпеливо и ласково.

Адам покачал головой, почти ожидая упреков.

– Ничего?

– Я так злюсь, что ничего не могу вспомнить. Ненавижу.

– Ну-ну, не кори себя. Это не твоя вина.

К дому подъехала машина, шум мотора стих.

– Мы еще поговорим об этом, – сказал Дин, – но только если ты захочешь.

Металлические ворота со скрипом отворились, почтовый ящик громко звякнул. Адам встал и увидел, что к двери идет Маргарет в сопровождении какого-то европейца.

– Я думаю, – Дин так сильно понизил голос, что почти перешел на шепот, – нам лучше пока сохранить в секрете то, что мы обсуждали, хорошо?

Адам кивнул, хотя и не до конца понимал, почему он должен скрывать их разговор от Маргарет. Он осознавал только, что теперь в каком-то сговоре с Дином.

Войдя в дом, Маргарет на мгновение застыла на пороге. При виде Дина она как будто слегка растерялась.

– Не знала, что ты знаешь, где я живу, – сказала она вместо приветствия. – Что тебя сюда привело?

– Я узнал ваш адрес в регистрационном бюро. Звонил несколько раз, но никто не отвечал, и я решил зайти и проверить, все ли с вами в порядке. Вчера вы не пришли в университет, и я уже думал…

– Спасибо за неравнодушие, но я вполне способна о себе позаботиться. Вижу, ты уже познакомился с Адамом.

– Да. Что ж, я рад, что у вас все хорошо.

Увидев Маргарет, Адам испытал то же облегчение и чувство защищенности, что и при первой встрече с ней. Ему представились молодые Маргарет и Карл, стоящие рядом на фотографии, как бы напоминая, зачем Адам вообще приехал в этот город: чтобы вернуть своего отца.

– Какие новости? – спросил он.

Она нахмурилась, покачала головой, вдруг подошла к нему и, к его изумлению, заключила в долгие крепкие объятия. Но это не показалось ему странным, он был даже рад, что она это сделала.

– Боюсь, новостей пока нет, но мы задействовали все связи, чтобы его найти. И мыобязательноего найдем.

– Я, пожалуй, пойду, – сказал Дин. – Я просто хотел убедиться, что у вас все в порядке. Приятно познакомиться, Адам.

Он влез в свои черные парусиновые туфли, не потрудившись развязать шнурки. Закрывая за собой ворота, он коротко кивнул Адаму и улыбнулся. Адам отвернулся. Он не хотел, чтобы Маргарет видела, что между ними с Дином что-то произошло – что-то равносильное предательству ее доверия и гостеприимства. Он был рад, что Дин ушел.

Но его беспокоило, что он не может забыть все сказанное Дином.

Стоя на кухне в ожидании, пока закипит чайник, Маргарет пыталась разобраться, что подтолкнуло ее обнять Адама. Она не могла объяснить, почему так обрадовалась, снова увидев этого мальчика, почему испытала огромное облегчение, почти счастье, когда поняла, что он в безопасности и с нетерпением ждет ее возвращения. Он встал поприветствовать ее, и в его лице было столько надежды, ожидания и уязвимости, что ей надо было как-то ответить. И тогда она подошла к нему и обняла, крепко прижала к себе, будто хотела убедиться, что он действительно здесь. Она сделала это не задумываясь, и пока объятие длилось – три, четыре, пять секунд? Больше? – присутствие Дина и Мика, которые стояли и смотрели, не имело никакого значения.

Чайник засвистел. Маргарет залила заварку кипятком, наблюдая, как листья кружатся в темнеющей воде. Ей вспомнились слова матери из тех времен, когда она была еще подростком. «Ты не очень-то любишь прикосновения, да? Понятия не имею почему, – вздыхая, говорила мать. – Наверное, это моя вина, то ли я недостаточно тебя укачивала в младенчестве, то ли слишком рано перестала кормить грудью. Видимо, Фрейд не такую уж и чушь писал. Постарайся чаще взаимодействовать с людьми физически, Маргарет, будь более экспрессивной». Тогда Маргарет это страшно раздражало, главным образом потому, что это была правда, но еще потому, что она бы хотела свободно прикасаться к людям. Не то чтобы ей было неприятно самой трогать других или терпеть, когда трогали ее, – ей это нравилось. Но она понятия не имела, почему это не получается у нее само собой. И вот она обняла Адама без малейшего колебания или смущения, и чувство неловкости настигло

– Амнетакого от тебя не перепадало, – прошептал Мик, когда она прошла мимо него на кухню.

Она открыла банку сгущенки, добавила понемногу в три кружки с чаем и размешала. По дороге домой она попросила Мика остановиться, чтобы купить Адаму еды: две буханки хлеба, мясные и рыбные консервы и пакетик леденцов. Маргарет никогда не умела хорошо готовить и не проявляла особого интереса к еде (по крайней мере, в этом они с матерью были похожи), но в последние месяцы в своем равнодушии дошла до того, что почти перестала задумываться о приемах пищи. Большую часть дня она могла ничего не есть, а вечером осознать, что голодна, и завернуть в первое попавшееся заведение. Иногда это был дорогой ресторан в роскошном отеле, а иногда придорожный ларек, где продавали сатэй[26] или ми бандунг[27], иногда она и вовсе довольствовалась пакетиком арахиса дома – для Маргарет это не имело большого значения, все это была просто еда.

Так почему же теперь ей вдруг потребовалось набить кухонные шкафы продуктами? Она смотрела на выстроенные в ряд консервные банки, размышляя, как бы приготовить что-нибудь полезное и вкусное для Адама. Ее беспокоило, что он уже несколько дней как следует не ел; остатки его завтрака, состоявшего из твердого, заплесневелого сыра, лежали на тарелке в раковине, засохшие края ломтиков походили на старые хлебные корки. Маргарет стало стыдно: нужно как можно скорее поменять свои привычки, иначе она не сможет помочь мальчику.

Она нарезала хлеб и переложила в кастрюлю содержимое одной из банок (жареная плотва в соусе из черной фасоли марки «Великая Китайская стена» – она даже не представляла, что вообще такое эта плотва), попыталась включить плиту, но в баллоне не осталось газа. Окунула палец в соус, который оказался холодным и слегка склизким, – это было вполне нормально для нее, но не для Адама. Открыла банку «Спама» – на картинке было изображено нечто вроде нарезанной ветчины на блюде, украшенном праздничными лентами и воздушными шариками, но в банке обнаружился только слой мутного жира. И она понятия не имела, что скрывается под ним. Так, не паникуй, Маргарет Бейтс, сказала она себе, не теряй самообладания, ты справишься.

– Мик, – позвала она полушепотом, почти сквозь слезы, – мне нужна помощь.

– Ты же собиралась готовить ужин, – сказал он, заходя на кухню.

– Да, но… – Она обвела жестом бардак вокруг. – Я просто не знаю как. Сама я даже не хочу есть, но мне нужно покормить мальчика.

– Ладно, – вздохнул он, театрально понурившись, – посмотрим, что я могу сделать.

– Ох, спасибо, Мик. Я очень, очень надеялась, что ты так скажешь.

Она подошла к нему и хотела обнять, но в итоге просто похлопала по плечу.

В гостиной Адам лениво заводил красный эмалированный будильник, который обычно стоял на средней полке в книжном шкафу. Маргарет сомневалась, что он вообще еще работает. На столе распластались две банановые кожуры; когда Маргарет села напротив Адама, над ними спиралью взвились плодовые мушки.

– Извините, я съел бананы.

– Все нормально? – спросила Маргарет, с тревогой поглядывая в сторону кухни и надеясь, что Мик поторопится.

Он ответил:

– Все хорошо.

Будильник в его руках медленно вращался, и надпись «Золотые часы, сделано в Китае» описывала круг за кругом.

– Мой отец хромает, – сказал он, не сводя взгляда с циферблата. – У него своеобразная походка. Вы знаете об этом?

Маргарет кивнула.

– Однажды, непонятно почему, он решил встретить меня после школы. Приехал на велосипеде, но для него это было непривычно, а до школы ехать далеко. Из-за больной ноги он не мог быстро крутить педали, велосипед вихлял, и он выглядел очень нелепо. Все дети над ним смеялись, а мне, помню, было стыдно и хотелось, чтобы у меня был другой отец, с нормальными ногами.

– Он думал, что это пройдет со временем, но, похоже, так и не прошло.

– Вы же не думаете, что он меня бросил, правда? – спросил Адам, не поднимая на нее глаз.

– Конечно, нет. Я не видела его много лет, но, судя по тому, что я о нем помню, он точно не из тех, кто чуть что возьмет и сбежит. Поверь мне, уж я-то знаю.

– М-м.

Похоже, она его не убедила. Его по-детски трогательная надежда и воодушевление словно улетучились, и теперь он казался совсем маленьким и слабым. Она хотела дотронуться до него, но на этот раз не решилась.

– Я часто гадал, – продолжал Адам, – почему отец так и не женился. Однажды я спросил, любил ли он кого-нибудь. Он кивнул и сказал: «Но все было сложно. Во времена моей молодости мир был устроен иначе. Тогда у меня были другие заботы». Не знаю, что он имел в виду, но я запомнил его слова, потому что он произнес их с очень грустным видом. Я понял, что больше расспрашивать не стоит.

– Звучит как-то банально.

– Раньше я представлял, что вы его жена и что однажды мы будем жить вместе, как семья. – Он посмотрел на нее снизу вверх, улыбнулся и внезапно перестал казаться таким уязвимым. – Бред, правда же?

Она рассмеялась вместе с ним.

– Еще какой.

– Вы любили друг друга?

Вопрос был задан спокойно, но Маргарет его не ожидала. Застигнутая врасплох, она могла только рассеянно улыбнуться. На самом деле она спрашивала себя об этом тысячу раз. И до сих пор не знала ответа.

– Подождите умирать с голоду, усталые путники, спасение уже близко!

Из кухни появился Мик с едой на подносе. Маргарет смотрела, как Адам ест, и чувствовала безотчетную радость от того, что он будет накормлен. Его последний вопрос отдавался громким эхом в голове, воскрешая воспоминания о сотнях мелочей, которые могли бы подсказать тот или иной ответ: да, они любили друг друга; нет, любил только один из них; все не так-то просто. Карл прав – у них были более насущные заботы, чем любовь.

Вечер принес с собой вялый дождь, монотонно барабанивший по крыше. Поев, Адам стал держаться более непринужденно, снова улыбался и расспрашивал Маргарет про Соединенные Штаты и Европу.

– Думаю, тебе пора спать, – сказала она, было уже совсем поздно.

Она настояла, чтобы он лег в ее комнате, и не стала слушать возражения; сама она еще посидит и поболтает с Миком, и нет, она не имеет ничего против дивана. К Адаму она заглянула через полчаса, а потом еще раз через час, проверяя, крепко ли он спит. Задернула занавески, чтобы в окна не попадали капли дождя; во сне

– Странно видеть тебя такой, – мягко усмехнулся Мик.

– Какой?

– Ну… нервной, как будто ты не совсем понимаешь, что делать. Я даже не думал, что тебя хоть что-то способно выбить из колеи. Я никогда не видел тебя… хм, как бы это сформулировать? – такой нежной.

– Хочешь сказать, что я жестокая, бессердечная ведьма?

– Нет-нет, просто… не знаю, это забавно.

– Я и правда нервничаю. У нас до сих пор никаких вестей от Билла Шнайдера. Не знаю, можно ли ему доверять, а кроме того, не представляю, насколько много он может сделать.

– У вас, американцев, здесь полным-полно связей, несмотря на проблемы на официальном уровне. Подождем и посмотрим.

– Мы не можем позволить себе ждать, Мик. На карту поставлено будущее этого мальчика. Не могу думать о том, что он останется без крова и без единственной семьи, которую знал.

Она стояла у окна и смотрела, как дождь пускает по узкой улице тонкие ручейки грязи. Сухие листья во дворе шуршали под ударами капель, но остальные привычные звуки в округе стихли: ни лая собак, ни завывания совокупляющихся кошек, ни шума мотороллеров, ни музыки из радиоприемников, ни сердитых криков молодых парней, ни детского плача. Все это прекращалось, когда начинались дожди. Было поздно; огромный город погружался в короткий сон.

Но Маргарет не хотелось спать. Она не могла перестать думать о вопросе, который задал ей Адам и на который она не могла ответить: любила ли она и была ли любима в ответ?

Этой ночью с Адамом происходит что-то странное – или, вернее говоря, что-то странное происходит с его снами.

Когда на него накатывали первые теплые волны дремоты, он ощутил присутствие чего-то особенного, что прежде не сопровождало его сон. Это был запах – приятный, сложный, с легким молочным оттенком, запах комнаты Маргарет. Повернув голову так, чтобы уткнуться носом в подушку – ее подушку, – он сделал глубокий вдох. Аромат был не очень сильным – казалось, он витал над постельным бельем, испаряясь, если вдыхать его слишком много и слишком быстро. Если Адам пытался удержать его обонянием, он исчезал, но рано или поздно возвращался. Он существовал задолго до Адама, был везде и во всем, укутывал собой и защищал, одновременно убаюкивал и подбадривал.

И в эту ночь, из-за запаха или по какой-то другой непостижимой причине, его сны становятся яснее и четче, более того, они даже как будто не сны вовсе.

Это воспоминания. Адам понимает это, хотя и спит. Воспоминания о его Прошлой жизни.

Сегодня ночью к нему снова приходят образы, как это иногда бывает, но они не растворяются в ужасной пустоте и не мерцают еле-еле на грани сна и яви. Нет, они плывут по течению, как обломки кораблекрушения, и цепляются друг за друга, образуя плот воспоминаний.

Он находится в комнате, маленькой квадратной комнате с бетонным полом, гладким почти до блеска, но не ощущает этой гладкости. Ноги тяжелые, словно налитые свинцом. И вот почему: он обут. Обычно он не носит обувь. Он опускает взгляд на свои ноги и видит парусиновые туфли, потертые на мысках – там, где их начищали грубой щеткой. Резиновые подошвы скрипят, когда он болтает ногами. Это отчетливый образ, но приведет ли он к чему-то еще?

Да. В комнате есть еще люди – трое, если быть точным. Один из них одет в белую рубашку с длинными рукавами, закатанными до локтей. На предплечьях золотятся тонкие волоски, поблескивают на свету. У него волосы цвета песка, а голос не такой, как у других. Это Карл. Он разговаривает с другим мужчиной или, вернее говоря, слушает его. Голос этого мужчины звучит спокойно и мелодично, как первые робкие ноты песни. Он пытается в чем-то убедить Карла. Адам знает, что возникла какая-то загвоздка. Что-то не так. Он знает, что Карл должен забрать его, но второй мужчина говорит что-то, чего Адам не понимает. Он слышит только голос, упрашивающий, настаивающий, и внезапно ему становится страшно.

В открытое окно он видит серебристо-зеленые листья одинокой кокосовой пальмы, длинной и тщедушной, торчащей из-за низкорослого кустарника. Это единственное цветное пятно посреди выбеленного засухой пейзажа. Да, здесь засуха. Жарко. Адама вдруг охватывает усталость, сознание уплывает, и он проваливается в глубокий сон.

=♦=♦=♦=

Джохан.Просыпайся, милый. Все хорошо? Ты слишком много спишь, детка. Ты весь день провел в постели, уже почти стемнело. Папа рассердится, если увидит, что ты снова спишь. Ты же знаешь его характер. Посмотри, что мама тебе купила, твой любимый куих лапис[28]. Адой, ну что ты все время такой сонный? Бедняжечка моя, только посмотри на себя. Давай же, саянг[29], не валяйся целыми днями в кровати. Вся жизнь проходит зря. А? Не бурчи. На вот, выпей свой «Майло». Мама добавила побольше молока, чтобы твоя кожа стала еще лучше. Когда я впервые тебя увидела, я сказала себе: айо, какая гладкая кожа у этого мальчика. Ты даже маленький был красивый. Все остальные были такие безобразные дети, чернявые и тощие. Что? Не надо джелинг мата[30]. Может быть, поужинаем где-нибудь сегодня вечером, только ты и я? А Фара и Боб пусть сидят над своими домашними заданиями. Пойдем-пойдем, мама тебя угостит. Мне так хочется. Папа вечером будет в клубе с друзьями. А мы сходим в какое-нибудь симпатичное местечко, ладно?

В лифте, пока они поднимались в ресторан, играла песня, американская песня, которую постоянно крутили по радио. Джохан не знал, как она называется и кто ее поет, он узнал только отрывки припева. То ли «как привыкнуть к тому, что влюбился в тебя», то ли «лишился тебя», он не мог разобрать, что там за слово. В лифте с ними ехала молодая китайская пара. Женщина знала весь текст, а мужчина – только последние строчки. Он пропел их фальшиво, детским писклявым голоском, и она захихикала.Тебя-а-у. Тебя-а-у.Ее роскошные блестящие волосы были уложены волной, которая обрамляла одну сторону лица и заканчивалась завитком. У нее были густые ресницы и подведенные черным глаза. Джохан подумал, что она хочет быть похожей на Чэнь Баочжу или на какую-нибудь гонконгскую певицу. Она весело смеялась и смотрела на потолок лифта так, будто над ними не было крыши и она могла видеть луну или, может, стаи

Их уже ждал стол прямо у стеклянной стены, откуда открывался вид на огни погружающегося в темноту города. Недавно, во время каникул на море, Джохан пошел купаться поздно ночью, когда все остальные уже спали. Он тихонько выбрался из их прибрежного шале, вошел в теплую прозрачную воду и поплыл над коралловыми полями, которые в лунных лучах напоминали размытую карту неизвестного мира, где границы были подвижными и очертания стран постоянно менялись. На глубине, в черной воде, он увидел пятна флуоресцентного сияния – может, это были жемчужины или морские обитатели, а может, так удивительно преломлялся свет луны. Когда он вернулся, его ждала Фара, по-турецки сидевшая на песке. Она сказала: «Опасно заплывать так далеко в одиночку», но сказала мягко, будто не совсем всерьез, а потом спросила, что он видел, и Джохан рассказал ей о ярких огнях в темном бездонном море. «Давай посмотрим вместе», – предложил он, и ей хотелось, но она так и не решилась. Он не мог перестать думать об этих огнях. Даже сейчас.

Ау, дружочек, ты не можешь оторваться от окна? Я понимаю, вид красивый, но можно же хотя бы иногда и на маму посмотреть. А то как будто ты никогда ночного города не видел. Чем ты, в конце концов, занимаешься каждый вечер? Я спрашиваю Фару, и она мне: «Ой, мамочка, ты не волнуйся, мы просто ходим в кино, покупаем что-нибудь с лотков, отдыхаем с друзьями». Ага, конечно, отдыхаете вы. Я догадываюсь, что ты не тех-тарик[31] пьешь. Каждый раз, когда мы встречаемся с подругами, я боюсь, что они скажут что-нибудь о тебе, особенно миссис Тео. Она любит сказать что-нибудь вроде: «Слышала, твой-то Джохан пользуется любовью у девочек». Терпеть этого не могу. Ну, Джохан, что же мне с тобой делать? Ты всегда был таким хорошим мальчиком.

Город под ними медленно куда-то плыл, огни мигали, тени смещались. Джохан чувствовал усталость и легкое недомогание. Ему надо было двигаться. Ему надо было сидеть в машине и быстро мчаться в ночь, а не сидеть здесь за столом.

И кроме того, Джохан, дети каждую ночь попадают в неприятности, хорошие ребята из хороших семей, не только хулиганы из Селаянга. Эти отряды избивают всех, кто под руку попадется, просто потому что им так хочется. Как стемнеет, для них нет разницы, гангстер ты или обычный мальчик. Ты хоть представляешь, какой будет позор, если… если с тобой что-то случится? Папино положение… Нет, даже думать об этом не хочу.

Я не попаду в неприятности. Обещаю. Не волнуйся, мамочка.

Детка, мама вовсе не говорит, что ты занимаешься какими-то нехорошими делами, мама говорит быть осторожнее, только и всего. Ну, что тут вкусненького? Это совершенно новый ресторан, только открылся. Я две недели просила твоего папу: пожалуйста, своди меня туда. А он мне: нет, слишком дорого. Глупости! Видел бы ты, сколько он сам на другие вещи тратит. Заказывай все что захочется. Мы же собираемся отлично провести время. Будешь австралийский бифштекс? А мне, может, взять омара термидор?

Мне все равно, возьми что-нибудь на свой вкус.

Смотри, смотри! Видишь? Ресторан правда вращается!

Да, мамочка, я чувствую. – Это была ложь. Он ничего не чувствовал.

Ого, ты погляди, какой вид, Джохан. Когда мы с папой переехали сюда сразу после войны, здесь ничегошеньки не было – ничего! А теперь посмотри. Боже мой, как все изменилось за каких-то десять лет. Когда ты был маленьким, здесь был просто большойкампунг[32], помнишь?

Принесли заказ, и он съел свою порцию, хотя и не был голоден. Он аккуратно резал мясо и наблюдал, как нож медленно рассекает бескровную плоть. Время от времени он промокал губы уголком салфетки и подливал матери в стакан воды со льдом.

Так приятно сидеть с тобой в ресторане. Иногда маме просто необходимо показать, как сильно она тебя любит. Ты всегда был для меня особенным. Мой идеальный сынок.

У тебя есть еще Боб.

Да, и Боб, конечно. Но Боб родился позже. А ты был моим малышом, только моим. Кстати, я не знаю, почему папа стал называть его Бобом, когда он был еще младенцем. Дорогой, говорю, мы зовем Джохана Джоханом, а Фару Фарой, так почему же Хишам стал Бобом? Но он просто… ну, ты и сам знаешь, какой он. Иногда с ним не стоит спорить.

Он любит Боба. Боб – его настоящий сын, который очень на него похож.

Не говори так, милый. Папа любит и тебя тоже.

Ты же знаешь, что это не так. Не притворяйся. Он меня ненавидит. Ему даже смотреть на меня тошно.

Мне больно слышать, когда ты такое говоришь. Я бы хотела, чтобы ты перестал все время злиться на нас с папой. Возьми свои слова обратно.

Зачем вы меня усыновили?

Ну, милый, мы же обещали, что никогда больше не будем говорить об этом. Зачем нам все время возвращаться в прошлое? Вся эта история произошла в другом мире, детка, и его больше не существует. Почему ты продолжаешь о нем вспоминать?

Мне нравится о нем слушать. Не знаю почему. Я все думаю – может быть, однажды ты расскажешь мне что-нибудь другое. Прости, мамочка, я не сержусь на тебя. Пожалуйста, расскажи, мне от этого легче.

Ты же знаешь, я долго не могла забеременеть. Мы очень старались, и вся папина семья спрашивала: когда же у Сальмы будет ребенок? Когда же у Сальмы будет ребенок? Как будто это была моя вина. Вот тогда-то мы и отправились в Индонезию. Папа сказал, что нам нужно уехать куда-нибудь далеко-далеко, уж не знаю почему. Он всю дорогу со мной не разговаривал. Вот, этого я тебе раньше не говорила. Но когда я увидела тебя, я поняла. Я поняла, что нашла своего малыша, своего самого родного сыночка.

Ладно, извини, что спросил. Не плачь, мамочка. Я не хочу, чтобы ты была несчастна.

Ресторан как будто вообще не вращался. Джохан выглянул в окно и увидел, что ничего не изменилось. Пятна света больше не двигались. Он смотрел на силуэты холмов вдалеке, на вздымающиеся и опадающие склоны и думал, что если вглядываться долго и пристально, то, может быть, он увидит, что они извиваются, как фонарики в форме драконов, которые китайские дети вешают во время Праздника середины осени, зажигая свечи и ставя их в пустые драконьи животы, чтобы они там мерцали, плыли и отбрасывали на стены причудливые шелковистые тени. Но он знал,

Мамочка, – сказал он уже мягче, – ты расскажешь мне еще раз о моем брате?

Нет, пожалуйста, Джохан, я терпеть не могу об этом говорить. О боже. – Она вытерла глаза тонким носовым платком. – Мне нехорошо становится, когда я вспоминаю, как… ох, как он… Да, нехорошо… Счастье, что ты этого не видел. И твой брат, твой единственный брат – это Боб. Не забывай об этом, милый.

Хорошо. Прости, мамочка.

Я, кажется, не смогу доесть. Тут слишком много для меня.

Ты уверена, мамочка? Выглядит аппетитно. У меня вот очень вкусное блюдо.

Уверена. В любом случае мне нужно следить за фигурой.

Прости, мамочка. Я больше не буду спрашивать тебя об этом. Обещаю.

На другом конце зала китайцы, с которыми они ехали в лифте, тянулись друг к другу, соприкасались самыми кончиками пальцев, просто чтобы убедиться, что другой человек рядом, чтобы знать, что они смогут ухватиться друг за друга и никогда не отпускать, если ресторан вдруг начнет вращаться как безумный. Джохан представил, как зал крутится все быстрее и быстрее. Ему хотелось посмотреть, что будет тогда делать эта парочка, потому что он знал, что удержаться вместе они не смогут.

Я только схожу в дамскую комнату, приведу себя в порядок, и поедем домой, милый. Что-то я устала, сама не знаю почему. Мне так жарко. Наверное, это возраст. Мой сын почти взрослый мужчина, что же тут удивительного? Я уже, считай, старуха! Дай мне пять минуток, а потом домой.

Оставшись за столом один, Джохан посмотрел на китаянку. На ней была облегающая блузка в цветочек с воротником в стиле ципао и очень короткими рукавами, которые обнажали ее руку, лежащую на столе локтем, предплечьем и ладонью. Парочка собиралась уходить в ночь, и Джохан ощутил прилив спокойствия, потому что знал, что скоро тоже поедет по этим улицам.

Двери лифта открылись, и из него вышли двое. Их лица заслонял букет орхидей на барной стойке, но Джохан видел, что руки парочки сплетены локоть к локтю, слышал подобострастное, нервное щебетание официантов и мог различить цвет упругой женской икры; стройность бедер юной девушки особенно бросалась в глаза на фоне тучной фигуры немолодого мужчины, когда их проводили к столику в дальнем конце зала, спрятанному в нише и идеально подходящему для тайных любовников.

Джохан встал и подошел к блестящему мраморному столу у входа в ресторан.

Пожалуйста, передайте счет моему отцу. Он вон за тем столиком. Да, Дато Зайнуддин. Просто скажите ему, что это от его сына. Джохан, да. Он оплатит мой счет.

В этом новом богатом городе, думал Джохан, жизнь – как течение в открытом море, влекущее тебя с непреодолимой силой. Плыть бесполезно, остается отдаться на волю волн и смотреть, куда они тебя вышвырнут. Давным-давно, еще ребенком, он представлял, как его забирает море. Он хотел, чтобы волны унесли его прочь, не оставив и следа. Если бы он решился, в этом дорогом ресторане сидел бы сейчас его брат, идеальный сын, мамино и папино счастье. Но тогда Джохану не хватило смелости, и вот он здесь.

Давай, мамочка, пойдем. Я обо всем уже позаботился. Пожалуйста, не говори так, это ерунда, правда, ерунда. Ты и без того даешь мне очень много карманных денег. Возьми меня под руку, аккуратно, двери сейчас закроются. Смотри, который час, уже поздно. Не волнуйся, я буду вести осторожно.

Когда зазвонил телефон, Маргарет сразу поняла, что это Билл Шнайдер.

– Есть новости, – сказал он.

Несколько минут она слушала молча. Билл всегда предельно ясно излагал, что ему известно и чего он хочет. На мгновение она вспомнила все, что он наговорил ей, когда они впервые встретились много лет назад. Он был очень прямолинеен, а она очень доверчива. Ей не хотелось вспоминать о тех временах, но и перестать вспоминать не получалось. Она несколько раз сказала «да» и «м-м» и наконец повесила трубку. Разговор вышел не слишком долгим.

– Ты пыталась говорить вполголоса, – заметил Мик. Глаза он так и не открыл. Он был слишком крупным для узкого азиатского диванчика, и ему пришлось лечь на бок, упираясь в подушки, со стороны эта поза выглядела крайне неудобной. – Как-то это подозрительно звучало.

– Вовсе нет, – ответила Маргарет, садясь. – Я просто старалась никого не разбудить.

Она и сама не заметила, как крепко уснула в кресле, а проснулась с неприятным хрустом в шее, которая сейчас мстила ноющей болью. Где ей только не приходилось спать: на голых досках в длинном доме даяков, под сопение свиней за стенкой; на земляном полу хижины на берегу Сепика; в кузове грузовика по пути к Бромо, привалившись к мешкам с рисом, среди загаженных клеток с курами. И спалось ей тогда неплохо, она никогда не просыпалась с больной спиной, затекшей шеей или сведенной судорогой рукой, как это регулярно случалось в последнее время. Она не могла припомнить, чтобы хоть раз, проведя ночь под навесом в джунглях, наутро чувствовала себя неважно, испытывала смутный ужас и гадала, чем заполнить предстоящий день. Тогда дни словно текли сами по себе, часы летели, и ей вечно не хватало времени, чтобы все успеть. Теперь же у нее осталось только время, а время порождало пространство, и занять это пространство было нечем.

– Мик, ты когда-нибудь просыпался со страхом перед тем, что тебя сегодня ждет? – спросила она.

– Обычно у меня сильное похмелье и все, чего я хочу, – это найти аспирин. Или чего-нибудь выпить. Так что нет, никакого страха, только потребность прочистить мозги. Но не пытайся сменить тему. Что сказал Шнайдер?

– Тсс, – Маргарет приложила палец к губам, – разбудишь Адама.

Ночь быстро перетекала в раннее утро, но в эти сумеречные мгновения все еще царила тяжелая тишина, нарушаемая лишь скучающим тявканьем собаки вдалеке.

– Билл думает, что Карла репатриируют. Кажется, его схватили во время облавы на коммунистов. Они не ожидали обнаружить голландца, он просто попался им в сети – знаешь, как какая-нибудь доисторическая рыбина, которую все считали вымершей, но вдруг вытащили с большим уловом сардин. Его схватили по чистой случайности, он был настолько вне поля их зрения, что мог бы остаться незамеченным, но, похоже, в наши дни нигде не спрятаться, Мик. Армия повсюду запустит свои щупальца.

Теперь залаяли и другие собаки, лениво перекликаясь через кучи мусора, которыми были завалены улицы. Влажный

– Сначала его держали с коммунистами – фермерами и рыбаками с островов. Ты же представляешь, какие они – бестолковые мужланы. Впадают в панику при виде белого и либо пытаются спихнуть за него замуж свою дочь, либо сажают его за решетку. Потом его перевели в Сурабаю, и тут след теряется. С Восточной Явы вылетела пара рейсов с репатриантами, но Билл не нашел никаких данных о нем в списках. Он думает, что Карл здесь, в Джакарте, ждет, когда его отправят обратно в Голландию. Люди Билла пытаются разузнать побольше, но это непросто. В наши дни за доллары все не купишь, и, кроме того, никто в этом не заинтересован. На горизонте замаячили дела поважнее. Даже Билл так говорит. Он был честен относительно наших шансов найти Карла. Считает, что ничего хорошего нас в будущем не ждет. Ты был прав, Мик. Вот-вот начнется что-то страшное.

– Это все коммунисты, да? Они впадают в немилость, и Сукарно не знает, то ли ему лечь с ними в постель, то ли отчекрыжить им яйца.

– Так говорит Билл. Советы и китайцы накачивают Индонезию деньгами, но никто не знает, куда и на что эти деньги идут. Солдаты очень нервничают из-за всего этого – они не знают, чего ожидать.

– Никто сейчас ничего не знает.

Маргарет наблюдала, как Мик потянулся за своей давно опустевшей бутылкой из-под пива и поскреб ногтем остатки этикетки.

– Я простоне могусмириться с тем, что где-то на Яве сидит белый человек, а мы не можем его найти, – сказала она. – Нет, я не собираюсь с этим мириться.

– Заведомо проигрышная позиция, дорогая. В этой стране больше ста миллионов жителей. Почему индонезийцы должны переживать о каком-то пропавшем белом европейце, когда они умирают от голода и находятся на грани гражданской войны? Голландцы для нас уже далекое прошлое, разве ты сама не видишь? Даже если твой друг в Джакарте – а нет никакой гарантии, что он здесь, – нам все равно нужно искать его в самом большом, грязном, убогом и коррумпированном городе мира. Шансов нет.

– Вот в этом и состоит твоя проблема. – Маргарет повысила голос. Она ощущала необычный прилив сил, боль в шее прошла, и она больше не чувствовала себя вялой. – Ты смиряешься и просто плывешь по течению. Сколько я тебя знаю, ты всегда был таким. Это адски злит. Что ты мне сказал, когда мы впервые встретились? «L'action c'est pas la vie,так зачем стараться?» – или еще какую-то чушь в этом роде.

– На самом деле там былоL'action n'est pas la vie, mais une façon de gâcher quelque chose, un énervement[33]. Это из Рембо.

– Неважно. Вот поэтому ты до сих пор третьеразрядный писака, который строчит в посредственные газеты. У тебя блестящий ум, ты находишься в одном из самых жарких политических климатов в мире – и все равно выбираешь сидеть сложа руки. Мы можем найти Карла. Это не так уж сложно. Ну давай же. У тебя множество контактов в Джакарте. Обзвони своих друзей-журналистов. Я поговорю со своими знакомыми, покопаю еще – у меня нюх на такие вещи. Мы его найдем. Не будь же таким пораженцем. И перестань, пожалуйста, ковырять эту бутылку.

– Ты так и не сказала, почему этот Карл де Виллиген для тебя настолько важен. Видимо, он твоя давняя любовь, в существовании которой ты никогда не признавалась.

Маргарет посмотрела ему прямо в глаза, раздумывая, не открыть ли ему всю правду: что иногда она просыпается ночью и во всех подробностях помнит, как выглядел Карл в полумраке балийских сумерек и как она была влюблена в свои шестнадцать, уже тогда зная, что четверть века спустя будет возвращаться к этим воспоминаниям.

– Это сложно, Мик. Мы были очень близкими друзьями. Пожалуй, он что-то значил для меня, хотя я так и не поняла, что именно. Но неужели ты правда считаешь, что я из тех женщин, которые будут вздыхать по мужчине? Ты хоть думай, что говоришь, Мик Мацукис. Я делаю это ради мальчика. Я хочу вернуть ему отца. А ты нет?

– Кстати, что мы собираемся делать с мальчиком?

Маргарет помолчала. Ее первым побуждением было постоянно держать Адама при себе. Она чувствовала себя неуютно, оставляя его дома одного. Он был слишком уязвим, слишком беспомощен. Но мысль о том, что она может потерять его, пугала еще больше.

– Он останется здесь, – сказала она, понизив голос, – брать его с собой слишком опасно. Может быть, я позвоню Дину и попрошу его присмотреть за Адамом. Давай просто переживем сегодняшний день и посмотрим, что будет дальше.

Рассвет наступил стремительно и обыденно, ночная темнота уверенно сменилась мутной утренней дымкой, одна бесцветность торопливо, даже дежурно перешла в другую. В этом не было ни торжественности, ни застывшего мгновения щемящей красоты, когда можно задуматься о жизни и о любви, потосковать по уже утраченному или еще не сбывшемуся. Перемена была беспощадной, ловкой и совершенно несентиментальной – в типично азиатском духе, подумала Маргарет. И ей это нравилось. Она вырывалась из плена ночи со всеми ее ограничениями в напряженные дни, которые давали возможность добиться задуманного.

– Я свяжусь с тобой после обеда, – сказала она, занявшись кофе. – И помни, Мик, это и твой большой шанс тоже. До самой грандиозной истории в твоей жизни рукой подать, и она подписана твоим именем.

=♦=♦=♦=

Казалось, вся Джакарта облачилась вмерах путих,красное и белое. Флаги молодой республики свисали изо всех окон и реяли повсюду на поспешно установленных флагштоках. Эти два цвета украшали улицы всеми мыслимыми способами: гигантские транспаранты, словно вуали, укрывали фасады зданий; над дорогами были натянуты ручейки трепещущих на ветру крошечных флажков, напоминающих скворцов на проводах; работники городских служб расписали стены огромными картинами – на одной из них изображался водопад, низвергавшийся на зрителя красно-белым каскадом; грузовики были раскрашены наполовину в красный, наполовину в белый; девочки вплетали в волосы красно-белые ленточки и ели красно-белые конфеты; молодые парни, садившиеся по трое на один мотоцикл, петляли между красно-белыми машинами по красно-белым дорогам в своих красных или белых банданах, воинственно развевающихся за спиной. И повсюду было лицо президента, который гордо взирал на свой красно-белый город, мужественное и благодушное – и на добрые несколько лет моложе самого президента, потому что было запечатлено в момент обретения независимости в сорок пятом году. По крайней мере, хоть какая-то

Она попыталась вспомнить не только внешний облик – и свой, и города, – но и переполнявший ее тогда оптимизм. Картины всплывали перед глазами без особого труда. Улицы были грязными, асфальт лежал далеко не везде, даже центр, казалось, состоял из кампунгов, плавно перетекавших друг в друга и жавшихся к черному каналу, в котором люди мылись и на берегу которого проводили всю жизнь. Пахло сточными канавами и нечистотами (этокак раз не изменилось за годы), но еще, как она помнила, пахло камфорой – древесный, дурманящий аромат, который укреплял дух и улучшал самочувствие, – словно в воздухе было разлито таинственное снадобье и для оздоровления достаточно было просто дышать. Гораздо труднее было снова нащупать этот источник силы, это ощущение, что любые обиды и раны излечимы, нет ничего непоправимого, каждая цель достижима. Это ведь было не так давно, в конце-то концов, – так почему же она не может возродить в себе это чувство? В то время все, на что она смотрела, таило в себе потенциал, даже Билл Шнайдер.

Она остановила такси возле Пасар-Бару и вошла в лабиринт торговых рядов с краю большого базара, стремительно переместившись из яркого солнечного света в густой мрак. Проходы были узкими, пахли сыростью и освещались керосиновыми лампами даже днем; тускло-желтый газовый свет только усиливал окружающую тьму. Она шла мимо прилавков со стопками тканей, пахнущих застарелым нафталином, с дешевыми серебристыми изделиями ручной работы, которые посверкивали под лампами, с вяленым мясом, сухофруктами, лентами из рафии, резинками, шнурками. Она знала дорогу к кофейне, где ее ждал Билл.

– Привет, радость моя, – сказал он.

– Меня передергивает, когда ты так говоришь.

– Были времена, когда не передергивало. Знаешь, я очень хорошо это помню.

Он пригладил свои жидкие волосы, хотя они и без того лежали безупречно. За те годы, что Маргарет его знала, волосы у него не поредели, он и в юности выглядел как школьник-переросток, втиснутый в тело мужчины, как тот, кто до срока научился жестам взрослых людей, не понимая по-настоящему, что эти жесты означают. А теперь, когда он стал взрослым, было слишком поздно возвращаться к невинности юных лет. Судя по всему, только Маргарет и видела эту его сторону. Ей казалось, что она ухватилась за частичку добра в нем и захотела присвоить ее себе. В начале осеннего семестра – его первого и ее последнего – она заметила, как он разговаривал с группой друзей на главной площади Колледжа искусств и наук. На нем были синий блейзер и серые фланелевые брюки, и он медленными, вальяжными движениями приглаживал волосы – точно так же, как сейчас. Сначала она решила, что это машинальный жест, вызванный нервозностью, но, пообщавшись с ним несколько раз, поняла, что он не из тех, кто часто нервничает. Может быть, для него важно ощущение контроля, подумала она, хотя и не была в этом уверена. Он пригласил ее на свидание. Они покатались по берегу озера Сенека и съели мороженое в Джениве, гадая, как выглядит давшая название этому месту швейцарская Женева. И когда Билл накрыл ладонь Маргарет своей, та показалась легкой, словно детская, – бледная, в веснушках, она то и дело нервно подрагивала. А потом, много лет спустя, когда он появился в Джакарте, Маргарет повела его в порт Сунда Келапа посмотреть на старые рыбацкие лодки, и он сказал: «Ого, я никогда не видел ничего красивее», как будто действительно так считал, как будто наткнулся на совершенно новый мир и именно Маргарет помогла ему этот мир обнаружить. И в тот момент, поразившись невинности Билла, она решительно разлюбила Карла (точнее, память о Карле). Это она помнила отчетливо. Она рассказала ему, как в подростковом возрасте влюбилась в голландского художника на Бали, да-да, влюбилась, вот именно, глупая девчачья влюбленность, и Билл рассмеялся: «Забавно». А теперь он использует это против нее.

– Прости, Билл, я не знаю, смогу ли дать тебе то, что ты хочешь.

– Конечно, сможешь, радость моя, я не прошу многого. Ты уже делала это раньше.

Он наклонился через стол и коснулся ее предплечья. Маргарет ожидала, что его рука будет влажной, но она оказалась сухой и гладкой, как и двадцать лет назад.

– Сейчас все по-другому, – сказала она. – Студенты мне больше не доверяют. Они не уважают меня.

– Это не та Маргарет, которую я знаю. Надеюсь, ты не пытаешься намеренно уклониться от ответной помощи.

– Честно, Билл. Я просто… я просто больше не держу руку на пульсе.

– Послушай, Маргарет. – Он снова провел ладонью по лбу. Его тон внезапно изменился, стал более спокойным, не таким заискивающим. Пальцы, касавшиеся ее руки, показались вдруг до странности тяжелыми. – Мне нужны имена. Имена коммунистов. Этот университет – рассадник протестных настроений. Я должен знать, кто зачинщики и что они замышляют. А у тебя есть возможность это выяснить. У нас тут ребята, только что пришедшие из аспирантуры, заседают у себя в кабинетах и анализируют политические тенденции, пытаясь предсказать, что произойдет в ближайшие месяцы, а толку никакого. Один доктор лингвистики, который свободно говорит на стандартном индонезийском и традиционном яванском, разбирает все выступления Сукарно за последние десять лет, чтобы определить, как тот мыслит и что собирается делать дальше, – и знаешь что? Мы до сих пор понятия не имеем. Помнишь тот выпад полгода назад, когда Дин Раск заявил, что Индонезия больше не получит помощи? Во всех газетах мира Сукарно кричал: «К черту вашу помощь!» Этот умник написал отчет на двадцать страниц, посвященный одной-единственной фразе. И к какому выводу он пришел? Что Сукарно не нуждается в помощи США. Господи боже мой. Ноты-то знаешь, Маргарет. Ты многое слышишь. Ты одна из нас, но в каком-то смысле и

– Дин? Ты с ума сошел.

– У меня есть информация, Маргарет, секретные сведения. У вас что-то затевается, и что-то серьезное. Мне нужно знать, что это такое и не повредит ли оно нашим интересам.

– Нашим интересам? Что это значит? Много лет я доносила тебе на студентов, потому что думала, что ты хочешь как лучше, потому что ты был здесь чужим и эта информация должна была помочь тебе, чтобы ты помог Индонезии. Вот что ты говорил. Боже, какой я была дурой. Если бы мы не были… нет, забудь об этом. Это безумие. Какие у тебя сведения о Дине? Это же немыслимо, чтобы он представлял хоть какую-то опасность.

– Я не могу рассказать тебе, Маргарет, но ты должна мне поверить. Пожалуйста. Просто сообщай мне обо всем, что тебе удастся выяснить. Можешь считать, что я преувеличиваю, но твоя страна нуждается в твоем содействии. Твои соотечественники в нем нуждаются. Мир сошел с ума, и Америке необходима любая посильная помощь, чтобы она могла помогать другим. И не забывай, я делаю все, что в моих силах, чтобы найти твоегодруга.

Маргарет промолчала. В ее голове начали было складываться варианты остроумных, язвительных ответов, но тут же забылись. На самом деле ей больше нечего было сказать.

Рука Билла все еще лежала на ее руке.

– Приходи ко мне завтра, – внезапно сказал он, словно в его мыслях всплыло какое-то давно позабытое светлое воспоминание, и его пальцы легонько сжали ее запястье, скорее умоляя, чем угрожая. – Сукарно будет выступать перед камерами всего мира. В этом году его речь на День независимости обещает стать незабываемой. Накал страстей гарантирован. Давай послушаем ее вместе? Я думаю, что смогу организовать нам проход в Президентский дворец – мой друг все устроит. Пожалуйста, соглашайся – это напомнит мне о первых днях здесь, когда мы с тобой слонялись по городу. Ты увидишь своих старых знакомых, и кто знает, вдруг кто-то из них окажется тебе полезен.

Просто откажись, подумала Маргарет. Она медлила. Затаенное волнение в голосе Билла ненастоящее, сказала она себе, ему плевать на тебя, на ваше прошлое и даже на самого себя. Этот человек – актер, обманщик, это часть его работы.

– Хорошо, – ответила она. – Я приду.

Поэт, известный под именем Ханави, писавший о жизни рыбаков и фермеров Пердо и соседних островов, оставался неизвестным в течение всей своей трагически короткой жизни, несмотря на выдающуюся литературную карьеру, продлившуюся всего десять лет: в тридцать два года он утонул. По слухам и свидетельствам очевидцев, которые с тех пор сложились в своего рода квазиисторию, в то утро он вышел в море и его ярко раскрашенный маленький катер отважно вздымался на высоких волнах. Он хорошо знал эти воды (какой школьник может забыть бессмертные строки «И, стало быть, море – моя страна, / Моя земля, небеса мои – / Рокочет в моей крови»?), но в тот день небо было затянуто тучами и все знали, что вот-вот разразится сильный шторм. Большинство рыбацких лодок вернулись рано, но не лодка Ханави. Шторм продолжался два дня, а когда все успокоилось, рыбаки обнаружили, что его катер выбросило на скалы, окружавшие западную оконечность кораллового рифа. Хрупкая мачта была сломана, но парус, как ни странно, остался цел и плавал в прозрачной зеленой воде. Море снова было гладкое как стекло, трудно было поверить, что недавно бушевал шторм. Как ты знаешь, на Пердо это обычное дело, погода меняется так резко и так разительно, что невозможно поверить, что так, как сейчас, было и будет не всегда.

Гибель Ханави, несомненно, поспособствовала созданию образа поэта-романтика, который жил подлинной жизнью народа. Он воспевал суровость и красоту провинциальной жизни необычайно простым языком. Его стихи были свободны от условностей придворной поэзии с ее формальностью и погруженностью в быт знати, его голос воплощал свободолюбие и гордость, какие свойственны самоощущению бедных сельских жителей, а также независимость и самобытность, которые в последнее время ценились все выше, в том числе (а может, и в особенности) в больших городах. Возьмем, к примеру, эти строки из его знаменитого стихотворения «Хартини»:

Когда моря неспокойны, довольно любой волны,

Чтоб лодка взлетела ввысь стрелою, пущенной вдаль.

Когда ты бежишь, все слезы – да, слезы – сейчас важны,

Так надо, чтобы лились; до завтра беречь их жаль.

Когда улов изобилен, когда небеса чисты

И рыба в радугу брызг укутана, как в вуаль,

В глазах ее гнев, и все же туманны они и пусты.

Ты просишь: вернись, вернись, забудь про свою печаль.

Слышишь, что это двойной пантун?[34] Ханави берет традиционный фольклорный жанр и обыгрывает по-новому, осовременивая его и придавая ему менее строгий вид, хотя на самом деле важно для нас не это. Важно то, что даже неграмотные сельские жители проникаются ритмами этого жанра. Мы с ним выросли, наши уши на него настроены. И, как ни забавно, он что-то значит для всех нас. Мы понимаем, каково это – быть единым народом, быть свободными в собственной стране.

Так ли уж необходимо в данном случае знать, что Ханави на самом деле родился не на одном из отдаленных островов, а в благополучной семье китайских иммигрантов в Маланге? Он с детства говорил не на грубом наречии Пердо с его смягченными гласными и резкими согласными, а на благородном яванском, а еще на том диалекте, который потом станет стандартным индонезийским, и, конечно же, на голландском, который он выучил в высшей гражданской школе. Дома у него говорили на чаошаньском наречии предков, эмигрировавших из Южного Китая в середине девятнадцатого века. Он действительно сторонился яванской роскоши и предпочитал скромную жизнь на островах, но мог себе это позволить только благодаря богатству и щедрости собственной семьи. Он писал оду за одой о труде рыбаков, но сам не зарабатывал рыбацким трудом – собственно, он вообще никак не зарабатывал. Как думаешь, влияет ли это на искренность его интонаций? Меняет ли наше восприятие его стихотворений? Когда политические лидеры цитируют его строки, чтобы показать, насколько они близки к жизни простого народа, должны мы проникнуться или громко высмеять их?

– М-м, не знаю, – сказал наконец Адам.

Стояла жара. Это был не ослепительный зной, как на

Вдобавок ко всему еще и Дин говорил без умолку, яростно жестикулируя, чтобы подчеркнуть свои слова, распаляясь все больше и начиная уже хрипеть, потому что пытался перекричать шум уличного движения. Он был явно не в настроении с самого утра, с тех пор как явился к Маргарет и объявил, что его попросили присмотреть за Адамом. Но при этом он был как будто рад застать Адама одного.

– Разве нам не лучше остаться здесь? – запротестовал Адам. Ему стало не по себе при мысли о том, что придется покинуть уютный и безопасный дом. Он не хотел с ним расставаться, все здесь казалось удивительно знакомым. – Маргарет оставила записку, попросила никуда не уходить.

– Нельзя же целый день торчать в доме. Разве ты не хочешь посмотреть Джакарту? Давай, хоть увидишь что-нибудь интересное. Я буду твоим гидом. Ты что, не доверяешь земляку-суматранцу?

Адам вспомнил, как Дин был щедр на советы накануне; он хочет как лучше, подумал Адам, чувствуя себя глупым ребенком, который боится выходить на улицу со своим новым опекуном. Они просто погуляют, а к вечеру вернутся, и Маргарет даже не нужно будет об этом знать.

Монолог Дина начался довольно спокойно – он заговорил о культурных различиях между Пердо и Джакартой и о том, что Индонезия объединяет всех, потому что это очень большая страна. Но к тому времени, когда они остановили бечак, он уже закусил удила. Его критике подверглось абсолютно все, как будто у него была заготовлена лекция на все случаи жизни: почему улицы такие грязные (низкая самооценка, плохое образование); почему у нас низкая самооценка и плохое образование (голландцы, коррумпированные политики); почему у нас коррумпированные политики (бедность, Америка, голландцы, незнание истории); почему мы не знаем собственную историю (бедность, Америка, голландцы, коррумпированные политики).

– Ты – классический пример необразованного сироты, – сказал Дин. – Это не твоя вина. Ты был брошен на произвол судьбы и не имеешь ни малейшего представления об окружающем мире.

– Это неправда, – сказал Адам. – Я получил образование. Мой отец научил меня всему: литературе, музыке, даже политике.

Дин сжал руку в кулак и ударил себя по лбу с такой силой, что раздался глухой стук. Он закрыл глаза, и Адам подумал, что, возможно, ему больно.

– Все ясно, ты еще и сирота, который погряз в самообмане. Ну ладно, расскажи мне о конференции, которая проходила в Индонезии в пятьдесят пятом году. Не знаешь? Я дам тебе подсказку. Это было в Бандунге. Все еще нет? Я тебе скажу: конференция получивших независимость стран Азии и Африки, организованная нашим президентом. Начало нового мирового порядка, который определяем мы. А Движение неприсоединения? Тоже нет? Видишь, что я имею в виду?

Адам не совсем понимал, что имеет в виду Дин, и его раздражало, что он не может в полной мере осмыслить, о чем тот говорит. Было неприятно осознавать, что Дин обладает знаниями, которых не хватает ему самому. В глубине души ему не верилось, что все это правда. Он-то думал, что знает про Бандунг. Это красивый город на холмах, где воздух прохладнее, и люди едут туда, чтобы спастись от джакартской жары и прогуляться по изящным бульварам, вдоль которых выстроились величественные старинные здания. Он решил не говорить об этом Дину. По сравнению с тем, что знал Дин, его собственные знания вдруг показались ему несущественными и поверхностными – какой-то детский лепет. Годы обучения у Карла ничего не дали. Он чувствовал себя несмышленышем в сиянии учености Дина.

– Ты видишь мир глазами европейца, – продолжал Дин, прежде чем Адам успел произнести хоть слово. – Ты не пользуешься собственным зрением и не замечаешь, как меняется мир вокруг. Вот эта маленькая страна к северу, которая граничит с нами, – как она называется?

Адам знал ответ. Он читал об этом в газетах и слышал по радио.

– Малайзия, – отозвался он, постаравшись, чтобы голос звучал непринужденно, без тени самодовольства.

– Видишь? Как предсказуемо.

– Но она правда там, – сказал Адам, указывая вперед, как будто Куала-Лумпур прятался прямо за горизонтом. – Она же существует.

– Нет! В том-то и дело, что Малайзии не существует! – внезапно выкрикнул Дин, дернув головой.

Слово «Малайзии» он произнес так, словно говорил на иностранном языке, писклявым детским голоском, и Адам вспомнил, как в школе одноклассники точно так же передразнивали его фамилию (Де Виллиген? Де Виллиген?), вспомнил, какую боль и какой стыд испытывал за то, в чем не было его вины.

– Ма-лай-зи-я – это британский конструкт! Это образование – чистой воды вымысел, созданный старыми империалистическими государствами для дестабилизации Индонезии и всех недавно получивших независимость стран. Оно придумано для того, чтобы Британия, Америка и их приспешники могли сохранять свое присутствие в этом регионе, но я тебя уверяю: их время истекло,истекло! Мы вторгнемся к этим малайзийским марионеткам и сокрушим их. Они похожи на нас и даже говорят на нашем языке, но не понимают, что их используют. Вот почему мы победили их на Кубке Томаса, они не хозяева своей судьбы, амы– хозяева.

Дин прервал свой монолог, его грудь тяжело, но удовлетворенно вздымалась. В этот момент уличное движение взяло верх, перехватив у него инициативу, и заполнило уши Адама своим ревом. Но Адам понимал, что Дин не будет, да и не сможет долго молчать.

– В Малайзии живет мой брат, – сказал он.

– Что? – спросил Дин, поворачиваясь к нему. – Я думал, ты не знаешь, где он.

Адам пожал плечами:

– Точно не знаю.

– Боже, еще этого не хватало. Ты не только мыслишь как белый человек, у тебя еще и брат живет в неоимпериалистической стране. Этот водитель что, хромой? Какого черта он еле тащится? Скоро начнется выступление. Мы послушаем его вместе с моими друзьями. Ты многое узнаешь. Это пойдет тебе на пользу.

В лачуге из досок и листов жести в дальнем конце внутреннего дворика, который образовывало несколько хлипких сооружений, собралось около дюжины человек. Это была самая окраина разросшихся трущоб, то место, где они

…АЕТ ВАС В ДЕСЯТЬ РАЗ СИЛЬН… ВЕСТЕН ВО ВСЕМ МИРЕ, ТЕПЕРЬ ДОСТУ…

– Конечно, эти дома простоят недолго, – пожал плечами Дин, – но их можно быстро отстроить заново. Не забывай, мы сильный, практичный народ.

Они приблизились к группе парней и девушек немногим старше Адама, и Дин пояснил, что все они – студенты Университета Индонезии.

– Это сирота, о котором я вам рассказывал, – объявил Дин своим друзьям таким обыденным тоном, как будто назвал его «сунда» или «тораджа»[35].

Адам злился на себя за то, что у него не хватило смелости сказать этим незнакомых людям, что это не совсем так (в конце концов, у негоестьотец). С другой стороны, возможно, Карл уже умер и теперь он осиротел дважды.

– Твой сирота выглядит не очень-то счастливым, – заметила одна из девушек.

Она была примерно ровесницей Адама, возможно, чуть старше, и ее манера речи напоминала манеру Дина – она говорила уверенно, что намекало на университетское образование, с правильной артикуляцией, смягченной легким джакартским акцентом. Этот отчетливый, интеллигентный выговор – своеобразный шифр, подумал Адам, способ конспирации; сам он не принадлежал к их кругу. И все же девушка была не совсем как Дин. В ней чувствовалась непринужденность и самодостаточность, которая не объяснялась одним образованием. Причина была в чем-то другом, и Адаму показалось, что он знает, в чем именно: в привилегированности, в ощущении собственной исключительности. Он не был уверен, можно ли вообще назвать еедевушкой. Она выглядела его сверстницей, но все в ней – осанка, модная стрижка (короткие волосы, ниспадающие мягкими завитками по обе стороны лица, как у кинозвезд, совсем не то что строгие и практичные прически других девушек), легкость произношения гласных, то, как она сидела, скрестив ноги и поставив локоть на стол, – складывалось в образ вполне взрослой женщины.

– Сироты и не бывают счастливыми, – вставил кто-то.

И внезапно заговорили все:

– Ну а как иначе?

– Нельзя обрести настоящее счастье, если ты сирота.

– Это не так. Сироты – единственные, кто свободен в поисках счастья, у них нет истории за плечами, поэтому они создают ее сами.

– Нет, Зет, это иллюзия. Их жизни определяют те, кто не имеет к ним никакого отношения, совершенно чужие им люди. У них нет привязанностей, и они блуждают в темноте, пока однажды что-нибудь не направит их на другой путь, выбранный так же случайно, как и предыдущий. Я бы не назвал это свободой.

– Но именно это и происходит со всеми нами!

Раздался смех – у кого-то он звучал холодно и насмешливо, у кого-то пронзительно и по-детски.

– Мы выпускаем революционный журнал «Зет», – сказала девушка с модной стрижкой.

Ее зовут Зубейда, продолжала она, но все знают ее под именем Зу или просто Зет.

– Я ненавижу свое полное имя. Оно слишком… красивое. Когда мы создавали журнал, ему нужно было название не настолько пошлое и банальное, как у этих скучных догматических брошюр, которые ты тут видишь, – «Революция», «Время перемен», «Глас народа» и так далее. Знаешь, не так-то легко придумать название для подпольной литературной газеты, поэтому мы просто назвали ее в мою честь, чтобы хоть с чего-то начать.

– Но потом меня осенило, – сказал молодой человек с безупречно чистой кожей. У него были длинные волосы, висевшие тонкими прядями почти до плеч. Он пытался отрастить бороду, но пока что получились только жиденькие усики и клочковатая козлиная бородка. – «Зет», говорю, – это последняя буква алфавита, всеми забытая, загадочная, загнанная в угол. Идеально!

– Видишь ли, Ави у нас поэт, – вставила Зет.

– На самом деле буква «зет» стоит особняком в самом конце, одинокая, брошенная, и ни на что не может рассчитывать. Это сирота алфавита, она должна тебе понравиться. – Он пододвинул к Адаму через стол тонкий журнал на плохой бумаге: – Наш последний номер.

Адам пролистал его, время от времени делая паузы, как будто читает, иногда он кивал, изображая, что понимает и соглашается. Сплошной текст кое-где перемежался карикатурами. На одном из рисунков был изображен президент, лежащий в постели с пышногрудой европейкой, из-под смятого одеяла торчали огромные ноги, улыбки обнажали зубы. На соседней странице президент грыз гигантскую куриную ножку посреди поля с увядающим рисом, на заднем плане фермер, ссутулившись, понуро смотрел на растрескавшуюся землю. Подпись под обоими рисунками гласила: НАШ ГЕРОЙ.

– Тсс, тише, речь вот-вот начнется, – сказал Дин.

Он по-прежнему хмурился, как будто даже начал хмуриться сильнее, отчего на лбу у него прорезались мелкие морщинки. Он сердито покосился на Адама и ткнул указательным пальцем в сторону радиоприемника, который стоял на одиноком стуле в центре комнаты. Все подтащили свои стулья поближе, подались вперед, поставив локти на колени и подперев ладонями подбородки, готовые обратиться в слух. Адам сделал то же самое, вспоминая древних философов, о которых ему рассказывал Карл, и чувствуя себя учеником или писцом у ног электрического проповедника. На мгновение воцарилась почти полная тишина, не было даже слабого треска радиопомех. Вдалеке послышался плач ребенка, тоненький вопль, который начался и тут же оборвался, больше никаких звуков из трущоб не доносилось. Адам уже подумал, не отказало ли радио в самый ответственный момент. Он затаил дыхание, прислушиваясь. Никто не шевелился. И вдруг прорезался голос, звучащий с напором, но при этом размеренно. Адам никогда раньше не слышал такого голоса, в нем ощущалась спокойная сила, а интонации казались одновременно и чуждыми, и знакомыми. По телу прокатилась горячая волна, наполняя его необъяснимым головокружительным восторгом. Он вспомнил, как впервые вошел в море, в теплые ласковые волны, а Карл стоял

– …Соотечественники и революционеры, двадцатый век стал эпохой не только небывалого прогресса, но и великого страха. Да, мы живем в мире страха. Жизнь человека разъедена и прожжена страхом – перед будущим, перед водородной бомбой, перед идеологиями, перед чем угодно, но прежде всего перед утратой безопасности и моральных ориентиров. Быть может, этот страх опаснее самой опасности, поскольку именно он толкает людей на глупые, безрассудные поступки…

– Давай ближе к сути, – пробормотал Дин. Раздалось недовольное шиканье, но оно тут же стихло, и снова голос из радио остался единственным звуком в комнате.

– …В наши дни часто приходится слышать: «Колониализм мертв». Но не будем тешиться надеждами, не позволим себя обмануть. Я говорю вам, мои друзья и соратники-революционеры, что колониализм отнюдь не мертв. Как это возможно, если обширные территории Азии и Африки еще не освобождены? Я умоляю вас не ограничивать свое представление о колониализме его классическим изводом, который нам в Индонезии уже знаком, – нет, это ловкий и решительный враг, который, подобно вирусу, мутирует в современную форму экономического и интеллектуального контроля…

Дин вздохнул, и в окружавшей их неестественной тишине его вздох прозвучал очень громко.

– Сколько раз мы это уже слышали? – прошептал он Адаму на ухо.

Адам инстинктивно отпрянул от его горячего, кислого дыхания. Он пропустил, что сказал голос в последние несколько секунд, и теперь ему тоже хотелось, чтобы Дин замолчал.

– …Индонезийская революция – это извергающий пламя вулкан посреди океана всеобщей борьбы за построение нового мира, свободного от эксплуатации человека человеком, от эксплуатации нации нацией. Мои соратники, в итальянском языке есть выражение «vivere pericoloso». Это значит «жить в опасности». Да, братья! Вы меня поняли. Для Индонезии и любой другой страны, которая стремится к свободе, этот год – год жизни в опасности. Таков наш долг как революционеров.

– Наконец мы хоть к чему-то пришли, – сказал Дин.

Он собирался продолжить, но Зет медленно, почти театрально приложила палец к губам; рот Дина был уже полуоткрыт, подбородок вызывающе вздернут, но он все-таки замолчал. Адам посмотрел на по-мужски грубый указательный палец Зет, застывший перед ее нежными губами, не касаясь их. Ее взгляд на мгновение задержался на Адаме, прежде чем вернуться к радио, как будто она приказывала ему продолжать слушать речь.

– В последние часы отважные индонезийские солдаты наносят удары в самое сердце этой Малайзии, которой так гордятся британские империалисты. Вот что такое «жизнь в опасности». Наши войска сейчас всего в сотне миль от Куала-Лумпура, где прячутся лакеи империализма. Они думали, что мы боимся. Они думали, что мы не посмеем. Они думали, что мощь Америки спасет их, но этого не будет. Британцы и американцы, которые стремятся подмять под себя свободный мир, в Юго-Восточной Азии будут сокрушены. Их постигнет та же участь, что и французов во Вьетнаме. За последние недели могучий флот британских авианосцев и эсминцев был вынужден капитулировать. Почему? Потому что я не позволю вражеской ноге наступить на горло разъяренного индонезийского быка. Сейчас не время для уступок. Враги нашей революции повсюду. Наш долг – атаковать, уничтожать любую власть, будь она иностранной или местной, которая угрожает сохранению завоеваний революции и ее продолжению.

Зет заерзала на стуле.

– Мне не нравится, каким тоном это было сказано, – сказала она.

Она лишь слегка хмурилась, но этого сигнала было достаточно, чтобы остальные начали спор:

– Страна голодает – правильно, давайте вести дорогостоящие войны с американцами!

– Какой удобный предлог заткнуть рот любому, кто осмелится выступить против него!

– Революция? Какая революция? У него же нет идеологии. Вы послушайте…

– …Мне известна наука, которая действительно работает, а именно: марксизм. Как вы знаете, я друг коммунистов, потому что коммунисты – деятели революции, а я друг всех деятелей революции, за что бы они ни воевали, будь то религия или идеология…

Зет заговорила снова, на этот раз тверже:

– Поразительно, конечно. Этот человек вообще не смыслит в марксизме. Для него это просто слово, которое он где-то слышал. Он стремится угодить всем, но с нас уже достаточно. Так не может продолжаться.

– Как я писал в своей сатирической эпической поэме, опубликованной в «Зете» в прошлом месяце, – сказал длинноволосый поэт, – наш дорогой президент взял на себя контроль над средствами производства в бесклассовом обществе, заменив собой государство.

– И это меня ужасно злит, – добавил кто-то еще, – потому что экономика и демография Индонезии сделали бы ее идеальным коммунистическим государством. Я об этом и пишу в своей диссертации.

Теперь зазвучали другие голоса, перетягивая внимание на себя; радио было забыто. Дин тихонько отодвинул свой стул и потянул Адама за локоть:

– Пойдем.

Адам не хотел уходить. Он хотел послушать беседу. Он понимал, о чем речь, – не все, конечно, но общий смысл сказанного – и это его удивляло и радовало. Эти люди – его ровесники, думал он, и не слишком от него отличаются, это не какие-то неграмотные дети с Молуккских островов, а многогранные личности, и, как ему казалось, он мог бы их понять. Он предпочел бы остаться.

– Ну же, – сказал Дин, продолжая тянуть его за собой. Адам не сопротивлялся – не устраивать же сцену.

Как только они вышли в узкие переулки кампунга, Дин заговорил со своим обычным пылом:

– С ними вечно одно и то же – сплошное пустословие вместо реальных дел. Тут тебе и докторская степень, и современная марксистская теория, а толку? Вот какая польза Индонезии от журнала «Зет»? Подтереться разве что. Я им написал статью о необходимости смены режима. Хорошо, очень хорошо, говорит эта девчонка, Зубейда. Тогда я написал еще одну, где утверждалось, что добиться этого можно только силовыми методами, а она мне, – он передразнил ее ровный голос и четкие гласные: – «Мы подобные вещи не одобряем». А какой смысл в коммунистическом революционном журнале, который не одобряетдействия? Двадцать лет независимости – и что, многого мы добились? Пошли, я тебе покажу, как выглядят настоящие революционеры.

Издалека Адам не понял, что эта масса состоит из людей. Он различил лишь темную бесформенную полосу, которая

Они вступили в жаркую человеческую массу, в прогорклый запах нестираной одежды и немытых тел. Дин пробирался сквозь толпу, словно сквозь густую листву, одной рукой расталкивая людей, а другой держа Адама за запястье. Окружающие их тела подавались, почти не сопротивляясь, все взгляды были устремлены в какую-то невидимую точку вдалеке. Они погружались в это болото все глубже, и наконец Адам услышал тот же голос – ритмичный, уговаривающий, властный. Невозможно было определить, где находится говорящий, голос доносился отовсюду, становясь громче по мере того, как они продвигались вперед. Он звучал еще требовательнее, чем раньше, потом ускорился, красивый баритон превратился почти в шепот, и каждый слог, сжатый для большей выразительности, был настойчив, как поток воды, пробивающийся сквозь трещину в стене. Прошло уже больше двух часов с начала речи, но голос, судя по всему, не уставал.

Теперь Адам мог видеть сверкающий белый камень Дворца, появляющийся из-за людских голов; они пробирались все медленнее, теперь им больше не уступали дорогу, все стояли не шевелясь – стена из гладких, обнаженных торсов.

– …Мы приближаемся к моменту, когда каждый, кому небезразлично будущее человечества, должен будет бороться…

Дин продолжал сжимать запястье Адама, хотя они остановились; Адам отступил на полшага, но дальше отстраняться было некуда, сзади уже напирали. Вдруг пространство вокруг него исчезло, воздух кончился, остался только затхлый солоноватый запах кожи и волос, который прорывался в нос и рот и наполнял легкие. В толпе произошло какое-то движение, содрогание, подкатывающее все ближе, а потом кто-то наступил ему на ногу, больно придавив пальцы, и тут же чей-то локоть врезался ему в ребра, но упасть Адам не мог, потому что вокруг были люди, жавшиеся со всех сторон.

– …Мы должны подняться, подняться и бороться, бороться, чтобы жить как свободные люди, какими задумал нас Бог.

В толпе раздался вопль, невнятный рев, который складывался из тысячи разных слов, выкрикиваемых одновременно; потом рев повторился, нарастая и резко затихая, как внезапный шквал на море, когда дождь приходит из ниоткуда, обрушивается с неба, взбивая волны в пену, а в следующее мгновение заканчивается, и снова воцаряется спокойствие. Адам обнаружил, что не может дышать. Он знал, что его рот открыт, что грудь поднимается и опускается, и тем не менее он знал, что не дышит. Может быть, я умру, подумал он, умру в одиночестве в этом море тел. Поискав глазами Дина, он разглядел только часть его лица, потому что кто-то вклинился между ними. Он все еще чувствовал руку Дина, крепко сжимавшую его запястье. Однако определить, где это запястье, было невозможно – рука Адама была вытянута, отведена далеко от тела, и он ее не видел. Я умру, осознал он со странным спокойствием. Теперь все равно ничего не поделать. Еще один вопль прорезал воздух, и на этот раз он не затихал, а становился все громче: это были радостные возгласы миллиона человек. Адам почувствовал, как этот звук отдается в костях, было совершенно невозможно отделить его от собственного тела.

И вдруг все опрокинулось, и его голова с глухим звуком стукнулась о сухую землю. Он уткнулся подбородком в грудь, но в этот момент ощутил резкий удар по затылку – туда впечатался чей-то каблук. Еще один удар, на этот раз в ухо, наполнил его сознание глухим звоном, заглушившим все остальное. Дин больше не держал его, и Адам прикрыл голову обеими руками. Подтянул колени к лицу, свернулся калачиком – так стало легче. Он чувствовал на бедрах, ляжках и икрах тяжесть чужих шагов, чувствовал толчки, когда люди спотыкались о него. На череп что-то чудовищно давило изнутри, как будто голова вот-вот расколется, звон в ушах превратился в глухой шум; он больше не понимал, где находится.

Ну же. Бежим.Это был Дин, который схватил Адама за руку и грубо дернул вверх, впиваясь ногтями в мягкую плоть подмышки. Теперь уже Адам наступал на распростертые тела, время от времени спотыкался и тяжело падал на чью-то спину, выставив вперед локти. Вокруг снова образовалось пространство, и он увидел кровь на лицах, синяки на голых торсах, открытые рты с разбитыми губами. Окровавленные лица выражали не страх и не гнев, а смесь возбуждения и опустошенности, как будто обитатели этих тел давным-давно их покинули. Ужасный шум все еще тяжело висел в воздухе, но теперь он стал раздробленным и прерывался отчетливыми криками отдельных мужчин и женщин, крики эти долетали до Адама даже сквозь глухой звон в ушах. Различал он и другой звук, который, как ему казалось, где-то слышал раньше, – серию коротких отрывистых щелчков, тра-та-та быстрыми очередями. Выстрелы, подумал он и сам удивился, откуда он это знает. Позже Дин сказал ему, что это стреляли в воздух в честь победы революции, в ознаменование Года жизни в опасности, но Адам сомневался.

Адам полностью сосредоточился на беге. Все силы уходили на то, чтобы поспевать за Дином, который то и дело оборачивался с безумным ликованием в глазах. Адаму было не до размышлений, он мчался что есть мочи по улицам огромного города, стараясь не отставать от Дина, грудь ходила ходуном от напряжения. Он мог дышать, он снова мог дышать.

Ну вот теперь все, подумала Маргарет. Мне конец. Я пропала. Она чувствовала, как машину сотрясает жестокая дрожь, как она дергается, не двигаясь с места, – люди бежали прямо по ней, запрыгивали на багажник, взбирались на крышу, соскальзывали на капот и соскакивали на дорогу. Грохот стоял чудовищный. Словно машина попала под обвал и ее погребла под собой каменная лавина, угрожая увлечь в пропасть. Маргарет подняла глаза и увидела, как босые ступни и резиновые подошвы дешевых кроссовок струятся

Билл молчал. Он сидел, положив руки на руль, и смотрел прямо перед собой на реку тел, то огибающую их, то текущую поверх. Маргарет видела капельки пота, темневшие на его рубашке, похожие на отметки глубоких вод на океанических картах, но выглядел он очень спокойным, лишь едва заметная складка пролегла между бровей, как будто они попали в самый обычный затор. Мотор «бьюика» работал, время от времени взвывая особенно яростно, и тогда его скрежещущий рык перекрывал топот ног. Конечно, Билл делает это специально, думала Маргарет, он тоже напуган. В машине было очень жарко. Окна плотно закрыты, двери заперты. Из потока тел время от времени выныривало лицо, кто-то прижимался носом к окну со стороны Маргарет или с громким стуком бросался на лобовое стекло, хлопая по нему ладонями, улюлюкая, визжа и тараща налитые кровью глаза, словно видение из жутких снов, а потом снова исчезал в бурлящем потоке так же бесследно, как и ночной кошмар. Какой-то парень остановился у окна Маргарет. Она видела, что ему лет двадцать, от силы двадцать два, хотя лицо испещряли морщины, шрамы и пятна. Она не могла прочесть его выражение – это была не агрессия, не ненависть, не вожделение, не какая бы то ни было понятная эмоция, а просто пустота, которая могла означать как все вышеперечисленное, так и ничего из этого. Именно пустота и пугала Маргарет, потому что в его лице не за что было зацепиться. Желтоватые белки глаз пересекали тонкие прожилки, вместо зубов – темные пеньки. Он открыл рот и выкрикнул какое-то слово, похожее на БА-А-А-А-А-А-А, и казалось, что этот протяжный вопль длится целую минуту, а может, больше, и даже через окно Маргарет ощущала хриплость его голоса – не просто звук, а нечто осязаемое, от чего у нее зашевелились волосы на затылке.

– Не смотри, – сказал Билл, – не смотри на него. Не поворачивай голову. Смотри прямо перед собой.

Она перевела глаза на град ног на лобовом стекле, но ничего не могла с собой поделать и снова повернулась, чтобы посмотреть на лицо рядом с собой, на красно-белую бандану и покрытый налетом розовый язык. Молодой человек распахнул рубашку, чтобы показать что-то на своей костлявой грудине. На его коже был вырезан ножом неровный крест, порез не успел полностью затянуться, яркие влажные пятна крови виднелись в тех местах, где края креста доходили до ключиц. Он взмахнул своим мачете, провел им поперек груди жестом, который Маргарет не поняла, и ей снова подумалось:я пропала. Но потом, после еще одного БА-А-А (на этот раз более короткого), его снесло потоком людей. Сама не зная почему, Маргарет вдруг вспомнила об Адаме, мальчике не младше тех, кто сейчас бесчинствовал на улицах. Она представила, как он спит у нее дома в безмятежном неведении, и порадовалась, что он не видит происходящего.

Билл потянулся к бардачку и вытащил пистолет. Прямо как в кино, в ужасно глупом фильме, в котором Маргарет не посчастливилось играть одну из второстепенных ролей. Она и не представляла, что люди действительно хранят в бардачках оружие.

– Что ты делаешь? – спросила она. – Это законно?

– Конечно, – сказал Билл. – Не волнуйся, он нам не понадобится. Это просто… предусмотрительность.

Он держал пистолет цепко, уверенно, и у Маргарет возникло впечатление, что держит он его не в первый раз. Она почувствовала, что успокаивается, и возненавидела себя за это: неужели ей правда нравится находиться под защитой мужчины с пистолетом? Это Билл виноват, что они влипли в эту передрягу. Нет, нет, нет, виновата она сама. Сегодняшний день – всего лишь очередная серия плохой комедии положений, в которую превратилась ее жизнь. Уж не наступит ли сейчас долгожданный финал этого восхитительного фарса?

Проснулась Маргарет очень рано, без мучительной усталости, которая преследовала ее в предыдущие дни и недели. Боль в шее прошла, плечи не ломило, суставы не ныли. Давно уже она так не любовалась джакартскими утренними сумерками – синими, таинственными, полными неясных обещаний. Она вспомнила, как впервые приехала сюда после стольких зим, проведенных в Штатах и в Европе, и какую легкость почувствовала, освободившись от тяжести шерстяной одежды. По пути из Роттердама она раздала свои зимние вещи всем желающим, с саржевым пальто распростилась первым, сразу после Адена, с радостью пожертвовав его ливанке с пятью детьми, а еще три свитера во время путешествия через Индийский океан перешли к индонезийским членам экипажа. К моменту прибытия в Джакарту ее чемодан практически опустел. Она купила несколько блузок из тонкого хлопка, сшитых по местной моде и напомнивших ей одежду из детства – дешевую, практичную и не особенно элегантную.

Именно с этим чувством Маргарет и проснулась – с чувством новизны и грядущих перемен, хотя и не знала, что повлекут за собой эти перемены; с ощущением безграничных возможностей, которое, как ей казалось, давно осталось в прошлом. Предрассветный воздух был прохладным, и руки Маргарет покрылись гусиной кожей, когда она стояла во дворе и пила крепкий, густой черный кофе. Оделась она понаряднее: юбка (о

По пути на встречу с Биллом она миновала компании людей, которые делали гимнастику: прыжки «звездочкой», растяжки, приседания, выпады и блоки, имитирующие рукопашный бой. Группа женщин бодро маршировала по улице, почти обгоняя уже сбивающийся в пробку транспорт. Они были одеты в стандартную форму добровольцев – мешковатые рубашки цвета хаки, застегнутые на все пуговицы, строгие мужские брюки – и шли, вскинув подбородки, словно бросали вызов таящемуся повсюду невидимому врагу. Так в День независимости было всегда. Создавалось впечатление, что каждая вторая машина на дороге – это автобус, выделенный для студентов и жителей отдаленных деревень, чтобы те могли попасть в центр и послушать выступление президента. Остальным пассажирам приходилось идти пешком. Вдруг раздался грохот: вдалеке разорвались минометные снаряды, тут же зазвучали выстрелы, следом пронзительный свист. Неподалеку заглох маленький «опель», и его неисправный двигатель наполнил воздух густым дымом. Маргарет подняла воротник блузки, чтобы прикрыть рот и нос. Сквозь дым она видела фигуры, пробирающиеся через лабиринт машин. Она знала, что это не галлюцинации: солдаты в полной экипировке прятались за машинами, целясь из винтовок в воображаемых противников. Один из них прошел мимо ее бечака, ветки в его шлеме громко шелестели, рация потрескивала, когда он приседал, уворачиваясь от невидимого врага. Она огляделась – люди наблюдали со скучающим видом, зная, что учения скоро закончатся.

– Что на этот раз? – крикнула она сквозь завесу блузки.

Ее водитель рассмеялся:

– Похоже, они пытаются отбить телефонную станцию. Но знаете, если бы на нас и правда напали, лучше было бы преподать врагам хороший урок исдатьим телефонную станцию.

Билл как раз только закончил совещание, когда пришла Маргарет. Он стоял в тени гигантской колонны, напоминающей увенчанный молнией гвоздодер.

– Заходи, посмотришь, как тут внутри, – сказал Билл, беря ее за руку. – Тебе понравится.

Билл объяснил, что каждый этаж здания воплощает образ современной независимой Индонезии, потолок везде семнадцать метров в высоту («День независимости – то есть сегодня – семнадцатое августа,смекаешь?»), много света и воздуха, отполированный бетон, изящные изгибы, четкие углы. Куда ни посмотри, всюду искусно выполненные макеты автомобильных и железных дорог, водных путей, плотин гидроэлектростанций, ирригационных систем, больниц, заводов, военных самолетов, космических кораблей, атомных электростанций и роскошных отелей – целые миры, запертые в стеклянных витринах. Современный порт, ничуть не похожий на кишащие крысами доки Танджонг-Приока, был полон счастливых рабочих и кораблей футуристического вида. В гостиной, оформленной в западном стиле, на оранжевом диване сидела улыбающаяся семья, они показывали пальцами на телевизор размером с экран небольшого кинотеатра, а множество новейшей бытовой техники в их уютном доме Маргарет даже не могла опознать. Развязка в форме листа клевера – точно такая же, как в центре настоящей Джакарты, – парила над упорядоченной сетью магистралей, но город вокруг этих дорог был совсем не таким, каким его знала Маргарет. Здесь, в этом другом городе, который был и в то же время не был Джакартой, знаменитая клеверообразная развязка была окружена зданиями в едином стиле, а люди, хорошо одетые, опрятные и здоровые, шли на работу с элегантными портфелями в руках. Машины блестели, чистые дороги были окаймлены деревьями, а рядом с каналом, который вовсе не выглядел черным и склизким, как тот, который она помнила, играли дети. Трущоб в этом городе не было.

– Официально мы прекратили всякую помощь Индонезии, и отношения между нашими странами на грани разрыва, но по-человечески ничего не изменилось, – произнес Билл. На нем была светло-голубая рубашка с расстегнутым воротом, который открывал рыжеватые волоски на груди, поднимающиеся к самой шее. Рукава он закатал по локоть, и вид у него был не совсем деловой. – Друзья в городе по-прежнему хотят меня видеть – нам еще предстоит поработать.

– Мне нравится, что ты относишься к друзьям как к работе, – рассмеялась Маргарет. – Ты вообще когда-нибудь позволяешь себе расслабиться? Ну, то есть способен ли ты хоть на минуту отвлечься от разработки своего коварного плана по захвату мира?

Билл фыркнул. Она уже и забыла, как он преображается, когда вот так смеется, – его лоснящиеся щеки разрумянились, придавая ему почти ангельский и совершенно простодушный вид. Он вдруг снова стал сыном фермера из Айдахо. Она живо вообразила, как проходило его детство в прерии, как он сидел в кузове трактора среди тюков сена.

– Не дразни меня, Маргарет Бейтс. Ты же знаешь, я беззащитен перед твоим остроумием.

– Ой, не так уж ты и беззащитен, особенно когда тебе «еще предстоит поработать». Хм, дай-ка угадаю, что это за работа. Достанешь для своих друзей из-под полы «Ролекс»? А жене небось перепадет маленькое колье от «Картье»? Или, может, просто пачка старых добрых баксов?

Он сунул руки в карманы и снова усмехнулся, как фермерский мальчишка. Они стояли рядом с макетом нефтяной платформы. Искусственное море было кристально-голубым, волны набегали на белый песчаный пляж, а за пляжем виднелось серебристое здание нефтеперерабатывающего завода.

– Я знаю, что ты сейчас скажешь, – продолжала Маргарет. – «Мы ведем войну! Войну, которая решит будущее всего мира! Мы не можем позволить Индонезии пасть под натиском коммунизма» – правильно?

Она ткнула его в бок, намереваясь просто пощекотать, но не рассчитала силу и в итоге довольно сильно пихнула прямо между ребер. Он только слегка поморщился.

– Все это глупо – все, что мы творим во имя идеологии, – сказал он, глядя на людей в касках на палубе буровой установки. Маргарет увидела отражение его лица в стекле: губы раздвинуты в улыбке, а глаза, наоборот, напряженно щурились.

– Серьезно, Билл. – Она продолжала наблюдать за его отражением. – У тебя вообще имеются друзья?

– Конечно, я здесь многих знаю.

– Нет, я имею в виду не тех людей, которые нужны тебе по работе, а тех, которые

– Смотри, – сказал он, дотронувшись указательным пальцем до стекла. В океане спокойно дрейфовала одинокая кожистая черепаха. – Она выглядит счастливой, тебе не кажется?

– Ну да. У нее вон сколько рыбы, есть чем питаться. – Маргарет указала на косяк макрели, зависший в зеркальной толще океана.

Билл накрыл ее ладонь своей. Она неловко легла на пальцы Маргарет, большая и гладкая. Их руки, заслонившие нефтяное месторождение, отбрасывали на море тень, как будто скоро разразится неминуемый ливень. Маргарет больше не видела в море рыбу, а рыбаки, забрасывающие сети со своих лодок, внезапно оказались в опасности. Она посмотрела на веснушки на его запястье и прочные водонепроницаемые часы.

– Мы еще не опаздываем к началу речи? – спросила она.

– Нет. – Он слегка сдвинул руку, поворачивая часы к себе, чтобы посмотреть время. – У меня на улице машина.

Мимо них быстрым шагом прошел какой-то мужчина, направляясь к лестнице.

– Поторапливайтесь домой, ребята, вот-вот начнется.

На вид молодой человек должен был только окончить колледж – во всяком случае, выглядел он от силы лет на тридцать, – волосы светло-русые, как у скандинавов, брюки чинос отглажены так, что спереди образовалась четкая складка.

– Спасибо, Ларри, – сказал Билл. – Ты точно не хочешь поехать с нами слушать речь? У нас места в первом ряду.

Ларри нахмурился, его бледное лицо исказило недоумение.

– Ты совсем спятил, Билл. Ни за что. Я собираюсь остаться дома и послушать речь президента по радио, как и любой здравомыслящий человек. Наслаждаться ей вживую предоставлю вам, старым профессионалам. Приятно было познакомиться, мэм. – Он ущипнул пальцами воздух у лба, снимая воображаемую шляпу, и исчез на лестнице.

– Это кто сбежал из детского сада? – спросила Маргарет.

– А, это Ларри, мой друг. – Билл посмотрел на Маргарет и улыбнулся: – Я имею в виду, мой коллега. Он работает в посольстве.

– Достаточно. Думаю, больше мне знать не надо.

Билл легонько приобнял ее за талию, когда они выходили из здания. Стояла жара, и на улице не было ни клочка тени.

По мере приближения к Дворцу пробираться сквозь толпу становилось все труднее. Люди шли прямо по проезжей части, большие компании молодых мужчин неспешно прогуливались или пружинисто шагали чуть ли не вприпрыжку, положив руки друг другу на плечи, как будто собрались на пикник к морю. Красно-белые банданы и раскрашенные лица должны были придать им устрашающий вид, но Маргарет не могла воспринимать их всерьез. Они напоминали детей, собирающихся на чаепитие, где будут играть в «музыкальные стулья» и вслепую прикалывать хвост ослику (так и хотелось представить бандану в роли повязки на глаза). Именно из-за желания подражать воинам-даякам они и выглядят так нелепо, подумала Маргарет. Она не могла удержаться от смеха при виде оскаленных, притворно свирепых физиономий – молодые люди смотрелись хилыми и жалкими в этих своих шлепанцах, нейлоновых шортах и выцветших футболках с надписью «Оживай! Ты – поколение „Пепси“». Девушки, одетые в простые брюки и блузки, несли транспаранты, извещавшие, что они БОЖЬИ ДЕЯТЕЛЬНИЦЫ РЕВОЛЮЦИИ или ЖЕНЩИНЫ, БОРЮЩИЕСЯ ЗА БЛАГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА. Узнать студентов тоже труда не составляло, они были чуточку опрятнее, хотя некоторые нарочно старались выглядеть неряшливо, чтобы не выделяться на улицах. Маргарет оглядела толпу в поисках кого-нибудь из своих бывших студентов. Она могла с уверенностью сказать: именнобывших. Занятий не было уже несколько недель, и она сомневалась, что когда-нибудь вернется к преподаванию. Мимо прошла группа женщин, по-детски монотонно распевающих имя президента.

– А что с твоей пассией, Билл? – спросила Маргарет, выглядывая в окно.

– В смысле? У меня нет пассии.

Билл лавировал в толпе, и машина теперь ползла почти со скоростью пешехода.

– Да ладно. Я про ту девушку, с которой ты был несколько дней назад в «Яве». Сьюзи или как там ее звали.

– А, эта. Далеко у нас с ней не зашло. Я не воспринимал ее всерьез – у меня так всегда с местными. Черт, это сложно объяснить. – Он бросил быстрый взгляд на Маргарет, слегка нахмурившись, потом снова отвел глаза и сосредоточился на густой толпе впереди. – Ты, наверное, считаешь меня последней скотиной, но это не так-то легко, знаешь ли, с моей работой в посольстве… даже просто находиться в этом городе уже тяжело. Ты не понимаешь, что я пытаюсь сказать, да? Я же вижу по твоему лицу. Тебе здесь хорошо, ты освоилась, приспособилась. По-настоящему приспособилась. Но я другой человек, Маргарет. Я знаю, что ты обо мне думаешь. Мужлан, неотесанный янки, совершенно чуждый жизни за границей, американец до мозга костей, который никогда не поймет иностранцев…

– Я так не думаю.

– Самое смешное, что я всегда чувствовал себя таким рядом с тобой. Даже много лет назад, в колледже, впервые встретив тебя, я подумал: мне никогда не стать как эта девушка. Даже если я получу диплом с отличием и научусь переводить Тургенева, я все равно буду чувствовать себя деревенщиной в ее обществе. У меня никогда не будет того, что есть у нее. А в Джакарте я осознаю это еще острее. Ну вот, ты вообще не понимаешь, о чем я говорю.

Машина остановилась. Дороги перекрыли, а до Дворца было еще довольно далеко.

– Я понимаю, – сказала Маргарет.

На блокпосту человек двадцать солдат охраняли баррикаду из старых ржавых бочек и колючей проволоки. Неподалеку стояли два советских танка и бронетранспортер, к которому прислонились еще несколько солдат – курили и наблюдали за толпой. Билл опустил стекло, но ни один из солдат не проявил к ним интереса и не подошел к машине.

– Нам необходимо проехать, – крикнул им Билл. – У нас назначена встреча во Дворце. Пропустите нас немедленно, в противном случае мы опоздаем.

Когда Билл говорил по-индонезийски, его речь звучала неестественно, слишком высокопарно; Маргарет всегда считала, что этот язык ему подходит, но теперь засомневалась.

Солдаты рассмеялись, и Маргарет не поняла, над чем они смеются.

– Эта баррикада баррикадирует нам путь, – продолжал Билл своим деловитым посольским тоном. – Мы имеем право немедленно проехать дальше.

Один из солдат направился к машине. Он держал автомат так непринужденно, словно тот был частью его тела.

– Американец, – сказал он.

Маргарет не смогла понять, спрашивает он их или просто констатирует то, что знает и сам.

– Да, американец. Из посольских, – ответил Билл, постукивая по своим часам. Он начал путаться в индонезийском: – Надо проехать сейчас, и с большой скоростью, встреча во Дворец.

Солдат не то улыбнулся, не то ядовито усмехнулся. Его глаз не было видно за солнечными очками.

– Пожалуйста, сэр, не могли бы вы пропустить нас? – Маргарет подалась к окну и улыбнулась солдату. –

– Да, – строго добавил Билл. – Люди не грубый.

Солдат обернулся на своих друзей, на мгновение растерявшись.

– Если вам нужно посоветоваться с начальством, пожалуйста, сделайте это, – продолжала Маргарет. – Вы можете сказать, что мы из посольства США. У нас есть документы, если вам они требуются.

– Быстро, давление, сейчас же.

– Заткнись, Билл.

Солдат снова повернулся к ним:

– Кто сказал, что вы можете попасть во Дворец в день выступления президента?

Билл хлопнул обеими руками по рулю и резко выдохнул.

– У нас полученные полномочия. Министр важный. Министр Хартоно срочно. Позвоните его кабинет быстро для подтвердить.

Солдат рассмеялся, сверкнув зубами на солнце.

– Хартоно. Хартоно! – Он окликнул своих друзей и несколько раз повторил это имя. Маргарет услышала их отрывистый смех, прерываемый кашлем курильщиков. – Этот человек, ваша грязная коррумпированная марионетка, больше не министр. Он больше не из тех, кто работает на вас.

– Неверие. Позвоните министр Хартоно сейчас же.

Солдат пожал плечами:

– Ваш щенок Хартоно был… отстранен от должности. Мы не ждем, что он вернется.

– Это лгать! Вчера я его говорил телефон.

– А сегодня утром он в тюрьме. Я прошу вас уехать, сэр, и в следующий раз вежливо просить уже не буду.

Положение его рук, державших автомат, слегка изменилось – незначительно, но достаточно, чтобы Маргарет это заметила.

– Ладно, ладно, – сказал Билл.

Они медленно сдали назад, в толпу, и растерялись: ехать было некуда. Куда ни глянь, со всех сторон их окружала колышущаяся стена людей. Хода не было ни направо, ни налево, ни прямо. Город поглотил растущий поток тел. Машина продвигалась мелкими рывками. Время от времени какой-нибудь мальчишка барабанил ладонями по капоту, а иногда люди паясничали и насмешливо свистели им вслед. «Амери-ка, ка-тись домой», что-то в этом роде. Билл велел Маргарет закрыть окно, что она и сделала. Ей не было страшно.

И вот теперь она, в юбке, заперта в машине рядом с мужчиной, у которого для защиты пистолет. Она не могла припомнить, когда и как ее жизнь настолько изменилась, что теперь в нее вселял уверенность вооруженный мужчина. Она потеряла счет времени и не знала, сколько они пробыли здесь, прежде чем начались беспорядки; она забыла, когда именно впервые подумала:я пропала. Раньше она умела запоминать всякие мелочи, моменты, когда с ней происходили важные события. Она могла восстановить в памяти целые диалоги, интонации чужого голоса, манеру произносить отдельные слова. То, как этот голос тихо говорил: «Я никогда тебя не забуду».

Она закрыла глаза и попыталась вспомнить. Попыталась перекрыть глухой топот ног по крыше машины голосами из прошлого. Почти получилось. Нужно цепляться за обрывки воспоминаний, сказала она себе, потому что они вернутся. Обязательно вернутся.

Картины у него в лучшем случае наивные, подумала Маргарет, пытаясь проглотить смешок, но получился только сдавленный кашель.

– Ш-ш-ш. – Карл поднес палец к губам и нахмурился, глядя на нее с наигранной суровостью. Им показывали дом известного художника, экстравагантного немца, имевшего слабость, как выразилась мать Маргарет, «к попугаям и к мальчикам».

– А это, как ни стыдно признаться, моя скромная попытка передать дух Бали. – Художник указал на картину гуашью с неизбежными рисовыми террасами, на которые взирал благодушный демон. – Но, увы, я не знаю, удастся ли мне когда-нибудь добиться того, к чему я стремлюсь.

В его тоне не было ни тени сомнения в своем успехе, ни смирения.

– Вальтер, – сказала Маргарет, – покажите Карлу что-нибудь более пикантное. Мама говорит, у вас есть невероятнофривольныекартины с купающимися в реке мужчинами и женщинами.

Хозяин поднял бровь и улыбнулся.

– У меня много очень чувственных картин, это правда, но ни одна из них не принадлежит моей кисти. Я бы предпочел показать вам свои собственные работы, а кроме того, вы слишком нежны и невинны для подобного.

– Я не нежная, – запротестовала Маргарет.

– Вы нет, но ваш новый друг – да, – сказал Вальтер, изящно поводя рукой перед лицом Карла, прежде чем продолжить: – Это, мои юные друзья, одна из моих ранних работ. Написана еще в Германии. Возможно, вам это понравится, дорогой, ведь вы родом из страны, богатой сельскими традициями.

– Да, это очень… захватывающе. – Карл подошел ближе, изображая интерес.

Маргарет кашлянула и перевела взгляд за веранду, на гряду пальм по другую сторону долины. Она знала, что если посмотрит на Карла, то расхохочется.

– Маргарет, в самом деле, только глянь, – сказал Карл, беря ее за руку и подводя к небольшому полотну маслом без рамы, изображавшему погруженный в темноту фермерский дом, поля вокруг которого были озарены желтым лунным светом. На полях паслись искореженные, тощие черно-белые коровы, а над этой сюрреалистической идиллией парили в ночном небе молодые жених и невеста.

Маргарет хихикнула.

– Как причудливо, – сказала она, быстро справившись с собой.

– Эта небольшая работа, – начал Вальтер, – полна моих противоречивых чувств по отношению к родине. Ностальгия, отчаянная тоска, страх, отвращение к себе и мрак – вот что заключено в этом крошечном произведении. Я не осознавал этого, когда писал картину много лет назад. Когда человек молод, – он приподнял бровь и повернулся к Маргарет, – он не видит таких вещей. Но сейчас, на склоне жизни, я могу в полной мере оценить все счастье и все отчаяние, которыми были окрашены мои годы. – Он махнул рукой в сторону холста, словно в подтверждение своих слов.

Как только они вышли, Маргарет разразилась истерическим хохотом. Все тело у нее содрогалось от возможности наконец-то отсмеяться вволю, на глазах выступили горячие слезы. Карл обнял ее за плечи, и она чувствовала его успокаивающее тепло, пока он и сам безудержно трясся от смеха.

– Взгляните на этуpetit tableau[36], – сказал он, имитируя томно растянутые гласные Вальтера.

Маргарет открыла было рот, но не смогла связать слова в предложение. Вытирая глаза, она подумала: вот оно, счастье. Перед ней простиралась вся жизнь, целая вечность, которую предстояло наполнить такой же безумной, пьянящей радостью. Ей казалось, что в прохладный пасмурный день тучи разошлись и солнце осветило маленький клочок земли, на котором существовала она и только она. Она недоумевала, как ей удалось прожить целых пятнадцать лет, ни разу не испытав такого головокружительного удовольствия.

Они добрались до того места на хребте, где ряды деревьев редели и открывался вид на долину.

– Давай передохнем минутку? – спросил Карл, садясь на траву.

Дождя давно не было,

– Знаешь, я никогда раньше не сидела на траве в Ост-Индии, – сказала Маргарет, усаживаясь рядом с ним в позе полулотоса. – Странно, ощущается очень по-европейски.

– Никогда? – переспросил он, мягко проводя ладонью по траве, словно наслаждаясь текстурой роскошного ковра.

Она покачала головой.

– Это не так уж и удивительно. В смысле, в Азии в траве водятся жуки, змеи и все такое. Она, как ты понимаешь, не настолько располагает к отдыху, как европейская трава, – хотя не то чтобы я знала, на что похожа европейская трава. Думаю, мне бы понравилась Европа – красивые зеленые луга с нежными цветами и леса, где нет зверей, стремящихся тебя сожрать. И прекрасные чистые города с канализацией – в общем, в Париже должно быть здорово.

Карл посмотрел на долину, и хотя улыбка еще не сошла с его лица, глаза стали пустыми.

– Мне нравится сидеть на траве. Или на песке, как местные.

Земля перед ними резко обрывалась, крутой берег, поросший бархатно-зеленым кустарником, спускался к реке. Маргарет видела, что в ее серебристой голубизне купаются дети; там, где река образовывала глубокие заводи, вода была спокойной и темной, почти черной, и в ней отражались легкие облачка на ясном небе.

– Когда я сижу вот так на траве, – сказал Карл, – то почти вспоминаю свое детство на Буру. Почти. Я притворяюсь, что могу вспомнить. Но на самом деле не могу.

Маргарет посмотрела на него и накрыла его руку своей. Он продолжал наблюдать за детьми, плескавшимися в слабом течении на мелководье. Он не моргал, и пустота в его взгляде вызывала у Маргарет потребность что-то сделать, чтобы заполнить эту пустоту и снова заставить его глаза сиять.

– Совсем ничего не можешь вспомнить? – спросила она. – Я могу. Я помню, что случилось со мной, когда мне было два года.

Она рассмеялась, но он не ответил.

– Я помню свою бабу́[37], – сказал он наконец. – Ни лица, ни глаз, ни носа, никаких черт – просто помню, как она была со мной, а потом вдруг исчезла. Помню, как кричал отец и как плакала мать. Помню дом, в котором всегда было очень тихо, если не считать истерик отца и всхлипов матери. Но лучше всего – мою бабу. Я помню ее, потому что скучал по ней после возвращения в Голландию. Я спрашивал о ней, когда мы уже долго жили в Гааге, спрашивал, когда бабу вернется, но никто не отвечал. Знаешь, она ведь была бабу в полном смысле слова – она меня выкормила. У моей матери не было молока. Когда мы уехали в Голландию, всякий раз, стоило мне заболеть, – а это случалось часто – она говорила: «Ты такой слабенький, потому что тебя кормилаэта женщина».

– Это ужасно. – Маргарет заметила, что Карл не делал попыток убрать руку. – Неужели ты так часто болел?

– Постоянно. Я ненавидел Гаагу. Ненавидел этот дом. Вот его-то я хорошо помню. Там были очень низкие потолки с выкрашенными в черный цвет балками, и на них образовывалась паутина, шелковистые комочки пуха, которые всегда хотелось потрогать. В моей комнате на самом верхнем этаже было маленькое окошко. Часть обзора закрывал скат крыши, и зимой, когда на черепицу ложился снег, я видел только мутную белую пелену, а вдалеке – серое небо. Я лежал в постели, натянув одеяло до самого носа, и его шерстяной край кололся. К шерсти я так и не смог привыкнуть. Чувствовал, как в грудь проникает холод, и понимал, что заболеваю. Наверное, к тому времени я уже забыл Буру, но мое тело – нет. Оно всегда тосковало по теплу. Когда другие дети надевали шапки и варежки и шли кататься на коньках, я понимал, что не такой, как они, что я чужой. На уроках истории всякий раз, когда учитель говорил: «Мыих завоевали» или «Мыпринесли им цивилизацию», я не сразу осознавал, кто такиемыи ктоони. Странно, да? В те холодные дни я часто представлял себя ребенком на Буру или где-нибудь еще в Ост-Индии – хотя бы вот здесь. Я рисовал в голове картины. Как играю на солнце, купаюсь – да, вот что еще я помню с Буру: море. Как играю с местными детьми, как между пальцами забивается песок. И это меня утешало. Потому что я тихонько мечтал, что однажды туда вернусь. Когда, я не знал, но по-детски наивно думал, что это может случиться в любой момент – и вот я снова окажусь ребенком в Ост-Индии. Но потом, конечно…

Он улыбнулся хрупкой и эфемерной, как бабочка, улыбкой – такой хрупкой, что Маргарет испугалась, как бы не раздавить ее. Она протянула руку и легонько коснулась его щеки тыльной стороной ладони, ощущая мягкость кожи. Вот бы ее пальцы не были такими костлявыми, вот бы у нее были не узловатые суставы, а изящные и гибкие пальчики балийских танцовщиц. Он накрыл ее руку своей, нежно зажав ее между щекой и ладонью, и держал так несколько секунд, минуту, целую вечность. А потом склонил голову ей на плечо. Она больше не видела его лица, но чувствовала запах волос – сладкий молочный аромат.

– Но что потом? – спросила она.

– Что?

– Ты сказал: «Но потом…» – и не закончил фразу.

Она начала гладить его по волосам, легонько проводя пальцами по длинным шелковистым прядям.

– Я не знал, как выразить то, о чем я думал.

– Ты хотел сказать: но потом мы вырастаем и понимаем, что детство больше не вернется. Так? – Она ощутила едва заметное движение его головы, слабый кивок. – Быть взрослой не так уж и плохо. Хотела бы я быть взрослой. Ну, официально.

– Вы уже очень взрослая, юная леди.

– Не уверена, что у меня вообще было детство. Сколько себя помню, я всегда была такая. То есть взрослая.

Он поднял голову и посмотрел на нее. Темнота в его глазах рассеялась.

– Есть кое-что еще, – сказал он, помедлив, словно ожидая ее одобрения, прежде чем продолжить. Опустил взгляд и снова принялся чертить ладонью маленькие круги на сухой траве.

Маргарет молчала. Его лоб был так близко, что она могла бы наклониться и поцеловать его прямо в тонкую складку между бровями.

– Я еще кое-что выдумывал. Вот что: когда я представлял, что отличаюсь от других голландских детей, это было не просто потому, что я раньше жил в другом месте. Я верил – убеждал себя, – чтодействительноне такой, как они. Что я не голландец. Тсс. Молчи, – он протянул руку

Маргарет, честно говоря, не видела никакой разницы, но все равно кивнула. Он рассмеялся и ущипнул ее за щеку.

– Я же говорил тебе, что это глупо. Вряд ли у тебя когда-нибудь были детские фантазии.

Она покачала головой:

– Не помню ничего такого. Я и правда скучная. Я же сказала, детство прошло мимо меня.

Они поднялись и зашагали дальше. Пятнистые тени деревьев рисовали на лице Карла замысловатые узоры.

– Я никогда никому не рассказывал того, что рассказал тебе, и не думаю, что расскажу кому-нибудь другому. Вряд ли возникнет такая необходимость.

Маргарет пожала плечами и пихнула его в бок:

– Да ни у кого больше и не хватит терпения с тобой общаться.

– В том-то и дело. Ты… Не знаю, но ты словно понимаешь меня. Мы похожи, тебе не кажется? Раньше я думал, что совсем один в этом мире, но, может быть, это не так.

– Хочешь сказать, что наконец нашел кого-то такого же чудаковатого, как ты сам?

Карл рассмеялся.

– Как думаешь, стоит мне жениться на местной женщине и завести кучу детей? Я хочу ребенка-индонезийца. Мальчика. Он будет моим вторым «я», только лучше и счастливее, – всем тем, кем я мог бы стать, но не стал. Мы будем жить в доме на берегу моря, таком же, как в моем детстве на Буру, но на этот раз там не будет печали, будут только смех и подарки.

– Думаю, это очень, очень плохая идея, – рассмеялась Маргарет и взяла его под руку.

Тропинка начала спускаться вниз, изгибаясь и уводя их обратно в сторону деревни. По обе стороны от нее росли гвоздичные деревья, а в поле паслась упитанная корова, которая смотрела на Маргарет большими блестящими глазами. Вдали показались дома на окраине деревни, примостившиеся на дальнем склоне холма и наполовину скрытые зеленью. Солнце стояло еще высоко, и его отражение на поверхности реки время от времени вспыхивало крошечными искорками.

– Я никогда не представлял, что могу быть так счастлив, – сказал Карл.

=♦=♦=♦=

Джохан, подожди. Не отпускай меня.

Они зашли в бар. В конце узкого коридора, подальше от уличного шума, была еще одна дверь, а на двери висел плакат с изображением молодой женщины в мокрой футболке. «Попробуй на вкус американский „Винстон“», – призывал плакат. Было темно, коридор освещала одинокая лампа дневного света, которая все время мигала, и Джохан не мог разобрать, китаянка эта девушка, малайка или метиска. Возможно, она была уроженкой Запада и только притворялась азиаткой. В последнее время такое встречалось часто.

Комната оказалась небольшой, но людей в ней было много, и серебристая завеса сигаретного дыма не давала разглядеть лица; даже проморгавшись, Джохан не мог различить, кто есть кто. Ему казалось, что он кого-то узнает – там знакомое лицо, тут длинные волосы, здесь сверкающие бусины на сумочке, которую он вроде бы видел раньше, а может быть, и нет.

Джохан, подожди, не торопись, – прошептала Фара. Она крепко сжимала его руку и держалась очень близко, так близко, что он чувствовал неверное тепло ее тела, прижимавшегося к нему, и колено, то и дело касающееся его бедра. – Не отпускай меня, пожалуйста, не оставляй меня одну.

Не волнуйся, я рядом.

Зазвучала музыка, что-то жизнерадостное и духовое, сначала труба или саксофон, потом жестяные барабаны и кастаньеты.

Только не этот сраный «Мамбо-рок», – сказал Боб, когда они устроились в темной нише, где их не было видно.

Одна за другой зажглись лампы, и болтовня гостей перешла в шумные приветственные вопли. Раздались аплодисменты, некоторые мужчины засвистели. Ни занавеса, ни тщательно продуманного вступления – просто несколько девушек внезапно возникли на сцене в пелене дыма, двигая бедрами не в такт музыке, как будто это для них впервые и они не знают, что делать. На них были только трусики, украшенные тонкими нитями золотистых бусин, и когда они трясли бедрами, бусины посверкивали в голубом тумане. Их белые, как пудра, обнаженные тела покрывал тонкий слой пота, на вид какой-то вязкий – Джохану подумалось, что на ощупь он должен быть холодным и почти твердым. Соски девушек прикрывали серебряные звездочки, в резком свете прожекторов казавшиеся почти настоящими звездами, мерцающими сквозь облака. Джохан вспомнил Рождество, которое они праздновали в приюте всего однажды, за год до того, как его забрали. Тогда к ним приехали иностранцы и привезли подарки для всех детей: старые игрушечные машинки, одежду и леденцы в пестрых целлофановых обертках. Джохану подарили шар с искусственным снегом и миниатюрной Эйфелевой башней. У подножия башни в снегу играли крошечные человечки – видимо, дети, – и когда он перевернул шар, дети так и остались приклеенными к своим местам. А если перевернуть шар еще раз, на них начинал падать снег, и снежинки, порхая, опускались к ногам неподвижных фигурок. Адам часами рассматривал этот миниатюрный мирок, крутя шар туда-сюда. Он поставил его на подоконник и любовался тем, как солнечные лучи,

Потом иностранцы, которые привезли подарки, разыграли представление о рождении младенца Иисуса. Они нарядились пастухами и ослами, выбрали одного из приютских грудничков на роль Иисуса и завернули его в пеленки. Над ними с потолка в сырых пятнах плесени свисала самодельная серебряная звезда, и если долго смотреть на нее, можно было почти поверить, что смотришь в ночное небо. «А что будет с младенцем?» – спросил Адам. «Он умрет, чтобы спасти человечество от греха, – ответил один из иностранцев. – Грешить – значит делать что-то плохое, неправильное. Мы все грешники, и ты, и я». И Адам так расстроился после этого, что совсем притих. Сидел и смотрел в окно на поля, которые в тот год были сухими и бесплодными, покрытыми шрамами пепла от пожаров. Джохан дал ему снежный шар в качестве утешения. И Адам сказал: «Мы сироты, потому что грешники, да? Поэтому мы одни, и никакие родители нас не заберут». – «Нет, – ответил Джохан, – нет, ты ничего плохого не сделал. Не волнуйся, ты не один. Я рядом».

Джохан,эй,перестань пялиться. – Фара сильно сжала его руку. – Да что же ты пялишься? Эй? Ты ужасен. Это жеотвратительно. Можно мы уйдем? Ну пожалуйста. Я не хочу здесь оставаться.

Но самое главное еще даже не началось, – сказал Боб. – Ох ты ж, погодите, вот и она.

Музыка внезапно сменилась на ча-ча-ча, и несколько мужчин в зале вскочили и засвистели. Аплодисменты стали громче, кто-то хлопал ладонями по столу. Джохан едва слышал за шумом музыку. Девушки поспешили за кулисы, толкая друг друга, и все лампы погасли, кроме одной, направленной на высокий деревянный табурет. На сцену вышла женщина, одетая так же, как и девушки, но руки она держала скрещенными на груди, образуя букву W и изящно касаясь пальцами шеи, так что верхняя половина ее тела была прикрыта. Она повернулась к толпе спиной, глянула через плечо и игриво улыбнулась. Потом медленно развела руки в стороны. У нее была обвисшая кожа на предплечьях и пышные бедра. Из-за кулис вышли двое мужчин в дешевых смокингах, держа питона в черно-золотых ромбах. Они набросили змею на плечи и грудь женщины, и та снова повернулась лицом к зрителям. Питон лениво обвился вокруг ее груди и заскользил хвостом вниз, стремясь забраться между ее бедер, пока она не остановила его рукой. Под улюлюканье и аплодисменты она запрокинула голову, закрыла глаза, потерлась щекой о гладкую и холодную змеиную кожу и выпятила грудь в притворном экстазе.

Это мерзко, – сказала Фара. – Я ухожу, Джохан. Мне все равно, пойдешь ты со мной или нет.

Женщина на сцене боролась с питоном, и ее лицо исказилось не то от боли, не то от наслаждения, когда толстые кольца змеи стиснули ее тело. Джохан не знал, притворяется она или ей действительно больно. Он пробирался сквозь толпу, сквозь какофонию свиста и хлопков, сопровождавших каждое нарочито преувеличенное движение на сцене. Он не оглядывался.

Фара стояла у машины. Она быстро отвернулась, увидев, что он выходит, и стала смотреть на улицу, на ряды фонарей, освещавших ночной город.

Не сердись. – Он взял ее за руку. – Это просто развлечение.

Она сжала кулак, и он держал ее крепко стиснутую ладонь, пока не почувствовал, что ее пальцы расслабились.

Надеюсь, нас здесь никто не видел, – сказала она, все еще глядя в сторону. – Иначе это был бы такой позор. Мама с папой со стыда бы сгорели.

Папа наверняка где-то тут, мы просто недостаточно внимательно смотрели.

Она прожгла его свирепым взглядом сощуренных глаз, и он почувствовал, как ее рука снова напряглась и выскользнула из его.

Да что с тобой? У тебя такая хорошая семья, а ты вечно злишься. Почему? Просто объясни мне – почему?

Я не знаю, не знаю. – Он потянулся было к ней, но она снова отпрянула. – Прости, Фара, просто у меня такое ощущение, что мне некуда идти. Когда я думаю о том, что ждет впереди, я вижу только множество пустых лет. Не смотри на меня как на сумасшедшего. Ты понимаешь, что я имею в виду. У меня ничего не осталось, Фара. Иногда я… иногда я просто хочу, чтобы все это кончилось.

Тебе ничего не осталось? Да как ты можешь? Ты не видишь, как сильно мама тебя любит? Больше, чем нас с Бобом вместе взятых, а ты ведешь себя как какой-то, какой-то… я не знаю кто. Да, ты сирота, но и что с того? Подумай, что могло бы с тобой случиться, если бы ты не попал к нам. Ты мог бы стать беспризорником или умереть… бог знает, что происходит со всеми этими сиротами.

На этот раз отвернулся он. Фонари, освещавшие широкий проспект перед ними, казались слишком яркими. Проносившиеся мимо машины только добавляли света, стирая ночную тьму. Ему хотелось, чтобы в городе было темнее, чтобы света не было вообще.

Фара прислонилась к машине, глядя в сторону. Он думал, что она прикоснется к нему, но она не стала.

Прости. Я не хотела напоминать тебе о брате.

Он не ответил.

Ты знаешь, что говорит мама, – продолжала Фара, – нам нельзя это обсуждать. Но я хочу знать, Джохан. Расскажи мне о своем брате, я хочу понять. Ох, абанг[38], не расстраивайся так. Что случилось? Просто скажи мне. Тебе станет легче. Не плачь. Не плачь.

Джохан начал было говорить, но вдруг почувствовал, что задыхается.

Я не виноват, – сказал он. – Не виноват. Я не знал.

В чем не виноват, Джохан? Пожалуйста, расскажи мне.

Но он больше не мог произнести ни слова. Воспоминания были слишком тяжелы.

Она обняла его обеими руками и притянула к себе. Он почувствовал слабый аромат кокосового масла, исходивший от ее волос.

Адам проснулся с ощущением, будто не спал вовсе. У него ныли ребра в тех местах, где их отдавили в толпе, и каждый вдох давался с трудом, вызывая тупую боль в правом боку, стихавшую, только если задержать дыхание. Он спал тревожно и без сновидений, а пару раз даже резко просыпался в полуночной темноте, думая, что снова дома, в своей

– Мы поддерживали его, а он нас предал, – заявил он, тыча пальцем в Адама, как будто это Адам был виноват во всех бедах Индонезии. – Ты слышал его сегодняшнюю речь – три часа лжи, которую мы покорно глотаем, потому что слишком бедны и невежественны, чтобы ее раскусить. Триста лет мы страдали под голландцами и теперь верим, что все будет лучше, даже это. – Он снова ткнул пальцем в Адама: – Так я тебя спрашиваю, что лучше – быть угнетенным иностранцем или представителем своей расы? Боже, какой же ты идиот, ты даже не понимаешь, о чем я. Давай по-другому: что лучше – страдать из-за того, кого ненавидишь, или из-за того, кого любишь?

Но когда он снова обвиняюще указал на Адама, тот заметил, что веки у Дина набрякли и он часто моргает, пытаясь не засыпать.

– Что лучше? – повторил Дин заплетающимся языком, а потом медленно опустился на циновку.

Это было все равно что наблюдать за редким ночным цветком, пышным и причудливым, который вдруг закрылся и спрятался от мира в самый разгар цветения; Адам остался один, и компанию ему всю долгую ночь составляла только неотступная боль в ребрах. К утру она продолжала его изводить, как и последний коварный вопрос Дина, ответа на который Адам так и не смог найти: что лучше – страдать из-за того, кого ненавидишь, или из-за того, кого любишь?

Адам приподнялся и сел, прислушиваясь к звукам, доносившимся с незнакомой улицы: плач младенцев, глухой лязг металла о металл, визг пилы, врезающейся в дерево, но самым главным было странное отсутствие человеческих голосов. Окно было занавешено простыней, защищавшей комнату от палящего утреннего солнца, проникавший сквозь простыню свет ложился на пол причудливыми кручеными узорами, как будто это были полупрозрачные морские существа, которые извивались, исчезали и появлялись снова при каждом движении ткани. Адам вслушался, пытаясь понять, где Дин, но ничего не услышал. Он не знал, когда Дин ушел, – видимо, еще на рассвете, сразу после утреннего намаза. Адам тогда ненадолго проснулся и увидел, как Дин то встает, то опять опускается на колени плавными, грациозными движениями – невесомо, как во сне. Должно быть, вскоре после этого он и ушел.

Поднявшись, Адам с удовлетворением обнаружил, что ребра болят не так сильно. Он вышел в коридор безмолвного дома. Домовладелица сидела в плетеном кресле и крепко спала, запрокинув голову и приоткрыв рот; тонкая струйка засохшей слюны тянулась от уголка губ к подбородку. Рядом с ней лежала коробка с пуговицами, а на коленях стоял небольшой поднос с мотками ниток. В раскрытых ладонях осталось несколько пуговиц, болтавшихся на нитке. Адам заглянул в коридор в поисках туалета, но там обнаружились только еще одна спальня и крошечная кухня без двери, за которой начиналась узкая пустая улочка посреди скопления домов – не пригород и не трущоба, а скорее что-то между ними, что пыталось казаться пристойным и чистым районом, а выглядело убого и угрожающе. Потребность облегчиться только обострилась, когда Адам осознал, что туалета здесь нет, придется мочиться на улице, в канал или на кучу мусора, как на его глазах с момента его приезда в Джакарту делали другие люди. Всего несколько дней назад он был потрясен бесстыдством и нечистоплотностью местных жителей, но теперь понимал, что дело не в нескромности, а в нужде. Поблизости не было кустов, за которыми он мог бы укрыться, а значит, ему тоже придется унижаться на людях.

На заваленном мусором дворе перед домом он обнаружил Дина и девушку по имени Зубейда, или Зет, которая махала перед самым носом Дина листом бумаги, держа его двумя пальцами, как труп какого-то зверька. Она что-то резко и настойчиво втолковывала Дину, не обращая внимания на его протесты. Заметив Адама, они тут же умолкли.

– Не волнуйся, – немедленно выпалил Дин, – я поговорил с Маргарет. Она знает, что я за тобой присматриваю.

– Привет, Адам, – сказала Зет. – Я слышала, у тебя вчера был насыщенный день. Жаль, что ты так рано от нас ушел. Мог бы что-нибудь узнать о политике.

– Но я хотел остаться, – возразил Адам. – Я не виноват.

Дин разразился веселым смехом:

– Этот парень меня с ума сведет! Ты так говоришь только из-за того, что здесь симпатичная девчонка. Вчера ты сказал мне, что устал и хочешь уйти. Что ни слова не понимаешь из рассуждений этих студентов.

– Но… – начал было Адам.

– А потом, уходя, мы случайно попали в гущу беспорядков, так ведь? Не то чтобы мы пошли и примкнули к какой-то банде отморозков. Правда же, Адам? Зет считает, что мы связались не с теми людьми, и хочет, чтобы мы публично осудили насильственные действия. Но к какому насилию мы были причастны? Ни к какому, верно?

Адам покачал головой. Давление в мочевом пузыре становилось невыносимым.

Зет смотрела на него широко раскрытыми глазами, словно ожидая более подробного ответа. Она мне не верит, подумал он.

– Просто помни, – сказала она, снова поворачиваясь к Дину, – что если ты присоединишься к какой-либо радикальной группировке, будь они сторонниками или противниками Сукарно, то лишишься всей поддержки, которой пользуешься сейчас. Ты не сможешь писать для журнала «Зет», и мы проинформируем университетский совет о твоей незаконной деятельности, а это значит, что ты потеряешь свое место, стипендию и право пользоваться ресурсами университета. Кроме того, ты не сможешь голосовать по любым вопросам студенческой политики.

Адам не мог не восхититься беглостью ее речи и легкостью, с которой она произносила каждое слово. Было ясно, что она рассержена, но тем не менее ей удалось остаться в рамках сдержанного, почти вежливого тона.

Дин сделал было полшага к ней, но резко отвернулся и опустил голову. Его щека нервно дергалась, и некоторое

– Так вот чем вы занимаетесь, образованные коммунисты? Выгоняете всех, кто с вами не согласен?

– Не строй из себя жертву. Ты знаешь правила, – спокойно сказала Зет.

– Вы обращаетесь с людьми с такой же жестокостью, как и ваши враги. По правде говоря, я уже не знаю, кто эти враги, – да вы и сами, похоже, не знаете. Люди для вас просто бродячие собаки, безмозглые твари, которыми вы вертите как хотите ради своей идеологии. И знаешь что? Вся ваша жизнь – сплошная идеология, хотя нет, даже не идеология, а голая идея. В ней нет никакой практической цели.

Зет сложила листок, который держала в руках, и сунула его в карман рубашки Дина.

– Не вижу смысла вступать в бесполезный спор. Вот список того, в чем тебя обвиняют. Ты знаешь, что мы всегда верили в ненасильственную агитацию. В истории этой страны и так было слишком много кровопролития.

– «В ненасильственную агитацию», – передразнил Дин, когда Зет отвернулась.

Она направилась к своему велосипеду, прислоненному к куче старых досок и ржавой проволоки.

– Адам, – сказала она, выкатывая велосипед на улицу, – пожалуйста, не поддавайся влиянию человека с ложными представлениями о жизни, который пытается отомстить за какую-то мнимую личную обиду. То, что происходит, касается не его одного, а целой страны. Ты умный парень, это сразу видно. У тебя блестящее будущее, и ты можешь многого добиться. Только тебе решать, что для тебя лучше. Если я тебе понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти – мы встречаемся в одном и том же месте практически каждый день.

– Тупая сучка, – бросил Дин, глядя вслед ее велосипеду. – Не слушай ее.

– Мне нужно в туалет, – сказал Адам.

– Мисс Выскочка – фу-ты ну-ты, какая цаца. Знаешь, чем занимается ее отец? Он директор международной торговой компании «Хати Мас». Спорим, ты никогда о ней не слышал, деревенщина ты бестолковая? Это компания, которая поставляет шурупы и крепежи для таких крупных проектов, как стадион «Сенаян» и Национальный монумент независимости. Она якобы обеспечивает «профессиональную связь» между Индонезией, Японией и Францией – или кто там еще из неоимпериалистов строит нам мосты и больницы. И что же это значит? У них все сотрудники – это девицы-машинистки. Клац-клац-клац у себя в кабинете целый день. Просто сидят и печатают. А где же, спрашивается, гайки, болты и детали? Да это все только прикрытие! И она еще смеет мне указывать. Ей-то хорошо – она может носиться со своим коммунизмом сколько угодно, потому что, если ее вышвырнут из университета, она вернется в свой роскошный дворец в Ментенге. А таким, как мы с тобой, куда деваться?

– Дин, мне нужно в туалет.

– Нам некуда идти. Это все, что у нас есть, Адам, – продолжал Дин, неопределенно махнув рукой куда-то за дом. Адам не знал, указывает ли он в сторону туалета или хочет сказать, что их место здесь. Впрочем, он мог и просто отмахиваться от комара. – Ты такой же, как я, Адам, – ты понимаешь, о чем я. У нас нет дома, куда можно было бы вернуться.

Адам пошел по узкой улочке за дом, не зная, куда придет. Он просто хотел сбежать от звука голоса Дина. Он вздрагивал каждый раз, когда Дин произносил «мы с тобой» или даже просто «мы». Сначала Адам думал, что Дин имеет в виду «мы, индонезийский народ», или «мы, те, кто не правительство», или «мы, те, кто не они», теперь же стало ясно, что «мы» действительно означало все это, но чаще оно означало просто Адама и Дина. Ему не нравилось принадлежать к общности, состоящей из него самого и Дина, который, в свою очередь, принадлежал к какой-то неопределенной группе, объединяющей миллионы полуголых людей на митинге у Дворца, но явно не включающей в себя ни Зет, ни Маргарет, ни Карла. А особенно Адаму не понравилось слышать «У нас нет дома». Эти слова были ему противны, потому что он знал, что это правда.

Он добрался до понтона над стоячей черной водой. В воздухе висел резкий запах аммиака – мочи, впитывающейся в нагретую солнцем гниющую древесину, сквозь эту вонь просачивался густой смрад экскрементов. У ржавого бака стояла молодая женщина, обливаясь водой из миски, сквозь мокрый саронг Адам увидел, что она беременна, и отвел глаза. Непрочные деревянные перегородки почти не обеспечивали уединения. Адам с внезапным ужасом осознал, что должен справлять нужду здесь, в одной из этих полуоткрытых ниш, в нескольких шагах от женщины. Но выбора у него не было, и он ступил на помост, гадая, не проломится ли тот, встал лицом к водной глади. Под ним проплывали островки бурой слизи с клочьями пены. Из-под помоста доносилось шуршание маленьких лапок по илистому берегу, а время от времени эти лапки плюхали по воде. Сквозь щели в досках он разглядел мужчину, сидевшего на корточках в соседней нише, сладкий дым его кретека перебивал вонь канала, и Адам был благодарен ему за это. Он подумал, что, наверное, и сам начнет курить. На другой стороне канала несколько детей пинали плетеный мяч такрау, затрепанные бока мяча неловко вихлялись всякий раз, когда он взлетал в воздух, как фейерверк, который китайские дети запускают на свой лунный Новый год. Китайцев на Пердо было не так уж много, но казалось, что весь остров праздновал вместе с ними. Карл брал Адама с собой в город, где ракеты озаряли ночное небо яркими брызгами цветов, и те зависали в воздухе, падая так медленно, что Адам успевал задержать дыхание и сосчитать до четырех, пяти, шести, прежде чем они начинали растворяться в чернильной тьме. Взрывались хлопушки, звенели цимбалы, пахло благовониями, жареным мясом и даже незнакомой терпкостью мандаринов, привезенных за большие деньги с Явы.

– Ты чего так долго? – спросил Дин, когда Адам вернулся. – Поторопись, мне надо тебя кое-куда отвести.

– Обратно к Маргарет?

– Нет, Маргарет нет дома. Она попросила меня присмотреть за тобой несколько дней.

– Но мне нужна чистая одежда, – запротестовал Адам. – Почему мы не можем вернуться и подождать ее там? Я хочу домой.

Дин подошел к нему и театрально принюхался.

– Нормально от тебя пахнет. И ты сказалдомой? Дом Маргарет не твой дом. Пердо не твой дом, пока ты делишь его с тем белым человеком. Вот твой дом, – он повел руками в воздухе, рисуя над головой большой полукруг, – революционная Республика Индонезия. И ты станешь одним из ее новых героев, настоящим революционером, как я.

У него снова начали болеть ребра – неприятно дергало весь бок при каждом вдохе. Он устал и не хотел быть революционером. Все, чего он хотел, – вернуться домой, где бы этот дом ни был.

– Да, – ответил Дин, понизив голос, словно собирался раскрыть какую-то тайну. Его лицо, прежде хмурое, смягчилось улыбкой. Он обнял Адама за плечи и повел обратно в дом. – Я позабочусь о тебе, не волнуйся. Я знаю, ты растерян, но поверь мне: все будет хорошо. Да, это трудно, но ты должен попытаться и поверить в меня.

Адаму хотелось, чтобы боль в грудной клетке прошла. Из-за нее он вдруг ощутил слабость, на глаза навернулись слезы, голова закружилась. Ему показалось, что он слышит треск помех, нечеткий гул, прерываемый тихими голосами, взмывающее вверх колоратурное сопрано, новости, да здравствует прогресс, гордость за нашу нацию. Его подташнивало, ноги внезапно подкосились. Звуки витали где-то на краю сознания. Он не понимал, что с ним происходит. Он оперся на жилистого, на удивление крепкого Дина, пока они шли обратно к дому.

– Эй, эй, – сказал Дин, – какой-то ты бледный. Тебе нужно присесть на минутку. Сегодня очень жарко. Ты, наверное, еще и с голоду умираешь. Давай сходим в Глодок и возьмем китайской еды?

Адам слабо кивнул. Гудение радио вернулось, но теперь оно звучало уже спокойнее и четче. На сей раз Адам знал, что это звуки его жизни с Карлом. Он вспомнил патриотические песни, которые пел из приемника детский хор:Земля, напоенная кровью моей, – с нее мне вовек не сойти. Вспомнил музыку, звучавшую в гостиной, и фальшивые попытки Карла подпевать. Вспомнил День независимости – небольшое застолье, которое каждый год устраивали в деревне, красно-белые флаги, свисающие с карнизов, а в конце дня – подарок от Карла.

Вчера был его день рождения, вдруг сообразил Адам и почувствовал пустоту в груди. Он страдал из-за того, кого любил. Возможно, если бы он ненавидел Карла, ему было бы легче. Он подумал, не рассказать ли Дину о своем дне рождения, но в итоге, сам не зная почему, решил промолчать.

– А потом, когда тебе станет лучше, – продолжал Дин все таким же тихим, почти ласковым голосом, – я покажу тебе, как стать настоящим революционером.

– Честно говоря, я даже не удивлена. Идеальная иллюстрация всех твоих проблем – бардак высшей пробы, очень в духе Мика Мацукиса.

Маргарет в раздражении всплеснула руками и тяжело уронила их на подлокотники ротангового кресла. Оно имело форму чаши и напоминало половинку скорлупы кокосового ореха, закрепленную под таким углом, что Маргарет наполовину сидела, наполовину лежала в нем, едва касаясь пола ногами. Она старалась не думать об Адаме, потому что ее всякий раз охватывала совершенно несвойственная ей паника. Она старалась оставаться совершенно спокойной, не повышать голос и не менять позу для большей выразительности, хотя толку от этого было мало. Ее голос звучал устало, и она знала, что выглядит неопрятно и как-то нелепо, скрючившись в неудобном кресле в кабинете Мика. Ей хотелось рассказать Мику о беспорядках, о том, как им с Биллом удалось спастись, просто застыв на месте. Она бы рассказала ему то, что говорил ей отец, когда учил плавать: дай волнам пройти над тобой, и все будет хорошо. Так было и сейчас. Они не двигались и позволили людскому морю захлестнуть их, а когда оно отхлынуло, остались на месте, как обломки кораблекрушения, выброшенные на берег. Да, Билла это все так напугало, что он стал изъясняться односложно, но она не сомневалась, что он скоро оправится и станет прежним невыносимым хвастуном. Ей хотелось сказать Мику: «Знаешь что? Мы выжили, и на самом деле все было не так уж страшно. Мы справимся, найдем Карла и воссоединим их с Адамом, мы выстоим и победим».

Но потом она приехала к Мику, обнаружила, что он натворил, и все, что она хотела сказать, быстро сгинуло в небытие.

– Я не виноват. – Мик затушил наполовину выкуренную сигарету и полез в карман рубашки за другой. – Ты сказала, что собираешься попросить Дина присмотреть за Адамом.

– Но я же этого не сделала! Я подумала и решила, что это плохая идея – вдруг Билл прав, вдруг у Дина действительно криминальные наклонности? Я не хотела рисковать. Если бы я действительно позвонила ему, думаешь, я бы тебе не сказала?

– Я приехал, чтобы узнать, как у тебя дела, – заметь, по собственной инициативе – и проведать Адама. Откуда мне было знать, что его похитил твойколлега?

Маргарет слабо покачала головой:

– Именно поэтому ты и прозябаешь в заштатной конторе в Джакарте и клепаешь репортажи для второсортных газетенок, вместо того чтобы красоваться на обложке журнала «Тайм». У тебя совсем нет чутья. Жизнь – это не диссертация, Мик. Это не теория. Это реальность. Ты должензнатьтакие вещи.

В кабинете стоял стеллаж, составленный из деревянных досок и бетонных блоков. Она посмотрела на корешки книг на полке рядом с ее головой: «Страсть и трагедия: французская живопись восемнадцатого века»; «Крушение романтизма: Жак-Луи Давид и классический дух»;Verlaine et Rimbaud ou La fausse évasion[39];Le Poète qui s'enfuit[40];La vie passionnée d'Arthur Rimbaud[41]; «Пелопоннесская война», том II.

– Но как? Как я должен былзнать,что Дин говорит неправду? Он сказал: «Маргарет велела мне присмотреть за мальчиком», и я ему поверил. Это называется доверием, Маргарет. Это называется отсутствием цинизма. Это называется человечностью. Я ее не утратил. И не хочу утрачивать. В отличие от… – Он умолк и, глотнув пива, принялся гонять его во рту, надувая щеки, будто прополаскивал зубы.

– В отличие от меня. Ага. Унылая, циничная, выдохшаяся Маргарет. Озлобленная и никому не нужная. Но я, по крайней мере, поняла бы, что Дин ведет себя подозрительно. Он выходит из моего дома с вещами Адама, и тебе не кажется, что здесь что-то не так? Мой цинизм, как ты это называешь, спас бы бедного мальчика от похищения.

На этот раз она не смогла удержаться и представила, как Дин таскает Адама по городу. Она вообразила его в каких-то ужасных трущобах, голодного, одинокого, растерянного и – что хуже всего – обиженного на нее за то, что она его подвела. Он доверял ей, и она обещала помочь, а в конце концов обманула.

– Но разве ты или Билл Шнайдерзнаете,что Дин что-то замышляет? Это знание,

Маргарет пожала плечами. В свете настольной лампы лицо Мика выглядело поплывшим и одутловатым, тени подчеркивали глубокие морщины, а четырехдневная щетина словно размывалась.

– Оно основано на интуиции, Мик, на понимании человеческой природы. Нельзя просто открыть какой-нибудь мудреный учебник и найти ответ. Если ты живешь в реальном мире, скорее всего, у тебя есть это чутье. Ну а если ты погряз в прошлом, то почти наверняка его у тебя не будет.

– Это была просто ошибка. Девять из десяти человек повели бы себя так же, как я.

– Правда? – Маргарет вытащила листок бумаги из вороха на полу рядом с собой: – Твой последний репортаж, предназначенный, как я вижу, для самых последних страниц «Саут Чайна Морнинг пост». Вот послушай: «Джакарта, 15 августа 1964 года. Индонезия медленно погружается в пучину гражданской войны. Правительство Сукарно неуклонно движется к своим Эгоспотамам; многие готовы выступить в роли Лисандра и атаковать его афинский флот…» Серьезно, Мик, кто вообще будет читать эту ахинею? На дворе 1964 год. Мы отправляем людей в космос. Мы живем не в городах-государствах, где пьют вино из урн и занимаются любовью с мальчиками. Господи! Единственная причина, по которой тебе еще дают хоть какую-то работу, – это твой паспорт. После того как всех британцев и американцев вышвырнули вон, остались только вы, австралийцы, да парочка французов – и все равно ты не можешь сделать себе имя.

Мик не ответил, в неровном свете контуры его лица стали резче, и Маргарет не могла понять, улыбается он или морщится.

– Может, нам лучше сосредоточиться на поисках Адама, чем обсуждать мои недостатки?

Маргарет кивнула:

– Прости.

В памяти снова возникло лицо Адама, и она попыталась представить, каким он будет, когда наконец вернется, – усталым и слегка озадаченным ее беспокойством. Это какое-то недоразумение, скажет он. Со мной все хорошо, я просто пошел прогуляться и заблудился.

Но нет, как бы она ни бодрилась, понятно было, что он пропал и что она несет за это ответственность. Этот город одолевал ее.

Она оглядела скудно обставленный кабинет. Еще одно кресло-чаша из ротанга и другое, поменьше, где сидел Мик, – он был таким грузным, что кресло казалось детским. Ни стола, ни шкафа – ничего, куда можно было бы убрать вещи, разбросанные по полу, словно после визита не самых профессиональных воров: две пары кроссовок; ракетка для бадминтона и три затрепанных воланчика; папки; стопки книг; сломанный радиоприемник; открытка с видом на красивую набережную Хобарта и фарфоровая тарелка с изображением совсем юного председателя Мао, которую Мик использовал в качестве пепельницы. На одной из грубых полок стеллажа, прислоненная к каким-то романам в мягкой обложке, стояла фотография Мика в возрасте лет четырех или пяти, в твидовом пиджачке и полосатом галстуке, сидящего на велосипеде. Его мать склонилась над ним, придерживая велосипед за руль, но смотрела при этом в камеру. Несмотря на крупное телосложение, черты ее лица были тонкими, почти хрупкими, а орлиный нос и узкие темные глаза напоминали о древних цивилизациях Востока – о более мягком и благородном мире, подумала Маргарет. Волнистые волосы были зачесаны набок и скреплены маленькой заколкой, а строгое черное платье казалось для нее слишком взрослым.

– Думаю, она была османка, – сказал Мик. – Отец всегда говорил, что она не чистокровная гречанка. Это была их маленькая шутка, он всегда поддразнивал ее на этот счет, хотя в мои детские годы в пригороде Мельбурна все эти греческие корни мало что значили. Отец тоже худым не был, так что, как видишь, я обречен на ожирение.

Маргарет рассмеялась:

– Ну вот, опять ты начинаешь обвинять во всем других.

– По крайней мере, я предсказуем. Слушай, тебе нужно отдохнуть. У тебя был адский денек. Завтра Адам наверняка вернется.

Маргарет заставила себя подняться. У нее вдруг затекла спина.

– Я уверена, что он в полной безопасности с Дином и занимается тем, чем занимается тут современная молодежь. Я просто слишком остро все воспринимаю, наверное. Все вокруг с ума сходят, и я уже не понимаю, что творится. Я потеряла хватку, Мик. Совсем потеряла.

Она порадовалась, что свет такой тусклый и скрывает усталость, которую она не была готова показывать Мику. Она одернула юбку, пытаясь ее расправить; ей вдруг захотелось, чтобы юбка была длиннее, доходила до щиколоток, как целомудренное мусульманское одеяние.

– Знаешь что? Тебе бы стоило делать мою работу, а мне – твою. Ты умеешь лезть в самое пекло, а я бы отлично справился с тем, чтобы сидеть в кабинете и заниматься бесцельными исследованиями.

– Спокойной ночи, Мик. Увидимся завтра. Но не слишком рано. Дадим себе передышку.

– Маргарет, – внезапно позвал он. На мгновение она подумала, что он не хочет, чтобы она уходила, не хочет оставаться один. – Мне удалось кое-что узнать. О Карле. Это было нелегко. Пришлось поломать голову и придумать, как добыть информацию, которую никто другой не смог бы добыть, – как ты и советовала. Ты бы гордилась…

– Мик, просто скажи уже.

– Боюсь, тебе не понравится.

=♦=♦=♦=

Во второй половине XVIII века европейское население Батавии начало переселяться на юг, подальше от тесного и грязного старого форта на побережье, в поисках лучшей жизни. Они оставили позади малярийные болота и топкие земли в окрестностях улицы Джачатравег и в конце концов основали красивый пригород с крепкими белыми домами с галереями-колоннадами, построенными вдоль тенистых аллей и изящных площадей. Они назвали это место Велтевреден – «быть довольным». Расцвет Велтевредена совпал с резким ростом военной активности голландцев на Ост-Индском архипелаге в первые десятилетия девятнадцатого века, чему способствовало прибытие генерал-губернатора Данделса, чье прозвище Железный маршал (или Громовержец, или еще полдесятка имен, под которыми он известен индонезийским школьникам) дает некоторое представление о нравах тогдашних голландцев. При Данделсе в Велтевредене началось строительство военных казарм и домов с неоклассическими фасадами для высокопоставленных армейских офицеров и чиновников. Из камней разобранного форта были возведены новые административные здания огромного размера, а в армейском клубе (названном «Конкордия» – видимо, с ироническим посылом) проводились пышные торжества. Каждый раз, когда завоевывался новый остров Индонезийского архипелага или когда очередной яванский принц передавал свои земли под голландское владычество, устраивались соответствующие празднества – например, концерт под открытым небом, где оркестр исполнял французские оперетты, а экипажи с изысканно одетыми европейцами образовывали широкий круг вокруг музыкантов, предвещая позднейшее появление в этой части Центральной Джакарты автокинотеатров. В самом сердце Велтевредена раскинулось

Конечно, это счастливое существование имело и свою оборотную сторону. С кровопролитной партизанской войны в Ачехе возвращались тяжело раненные солдаты, и их отправляли на лечение в большой армейский госпиталь, стоявший на краю Кенигсплейн и служивший жителям Велтевредена постоянным напоминанием об истинной цене их ост-индского благополучия. Некоторые из них, молодые и безрассудные, любили повторять, что самый страшный их враг – это скука, но правда заключалась в том, что смерть здесь подстерегала на каждом шагу, таилась в тени, зачастую хорошо маскируясь. Белому человеку остается только одно – сколотить себе состояние побольше и как можно быстрее вернуться в Европу. Вот что говорили себе пожилые, умудренные опытом люди, проходя мимо госпиталя и шепча благодарственную молитву. В наши дни пустота Кенигсплейн сменилась пустотой площади Мердека, все остальное поглотила разросшаяся Джакарта, но больница осталась на прежнем месте.

– Пожалуйста, мы члены семьи, – взмолилась Маргарет, и медсестра наконец слегка смягчилась, потянулась за ключом и отперла ящик, но как будто не хотела его открывать.

Стоя за стойкой, она смотрела на Маргарет сквозь толстые стекла очков в черной оправе, из-за которых ее глаза казались выпученными, а взгляд растерянным. Ей было около пятидесяти, и она была не выше Маргарет, но отличалась крепким телосложением. На поцарапанном, потертом бейдже значились имя и должность: Чантик Хартоно, старшая медсестра. Почувствовав, что решимость Чантик слабеет, Маргарет поспешила воспользоваться своим преимуществом.

– Ибу Чантик, пожалуйста, не сочтите нас невежливыми, – сказала она, слегка поклонившись, – нам нужны только ваша доброта и ваша помощь.

За время своей жизни в Азии она научилась отступать, чтобы получать нужное, ведь если настаивать слишком сильно, смутишь собеседника, смущение приведет к отказу, а отказ в Азии необратим, поскольку влечет за собой потерю лица, что равносильно унижению. Поэтому нельзя откровенно давить – не напирай, предлагай. Читай язык тела. Улыбайся. Кланяйся. Веди себя сдержанно. Проявляй скромность. Не забывай, что ты здесь чужой. Эти нехитрые правила всегда помогали Маргарет выжить в Азии, и сейчас они снова доказали свою эффективность. Она обернулась к Мику, который нервно шарил в нагрудном кармане в поисках сигарет. Маргарет едва заметно покачала головой и нахмурилась. Его рука безвольно упала, пальцы легонько потерлись друг о друга, словно перебирая песчинки.

– Мы не из посольства и не из газеты, – сказала Маргарет, заметив, что медсестра смотрит на Мика со смесью любопытства и недоверия. – Этот пациент нам очень дорог, и мы – то есть вся его семья – переживаем, потому что у нас нет о нем никаких известий. У него есть сын, посмотрите. – Маргарет подтолкнула к сестре по гладкой поверхности стойки фотографию Адама. На ней он был еще совсем ребенком – робким, хрупким, нервно улыбающимся из-под огромной шляпы кули. Маргарет специально выбрала именно эту фотографию из тех, которые он оставил у нее дома. – Приемный сын. Сирота. Его зовут Адам. У бедного мальчика больше никого нет на свете.

Сестра достала из выдвижного ящика толстую бледно-желтую папку и начала листать лежащие в ней бумаги. Несколько раз она останавливалась и возвращалась к уже просмотренным страницам, потом вытащила другую папку и пролистала ее тоже. Маргарет следила, как она скользит пальцем по каждому листу, отмечая, насколько грубая и шершавая у нее кожа; когда палец колебался, останавливаясь на имени или строчке неразборчивого текста, Маргарет испытывала непреодолимое желание перегнуться через стойку и выхватить папку. Каждый раз, когда сестра по имени Чантик вздыхала, цокала языком или качала головой, Маргарет думала: о нет. Она надеялась, что Чантик ничего не скажет, что ее палец продолжит движение вниз по этой странице, а затем по следующей, и по следующей, и по следующей.

– Простите, – наконец сказала Чантик. – Я не понимаю, что происходит. К. де Виллиген – это он, правильно? – да, он был у нас. Палата 5С. Реанимация. Выписан два дня назад. Обычно пациентов из реанимации переводят в другое отделение, но его в больнице больше нет. Сейчас такое случается. В Джакарте не хватает коек, особенно с учетом всей этой, – она осторожно огляделась, – неспокойной обстановки. Как бы то ни было, его история болезни пропала. Не знаю почему. Я даже не могу сказать вам, что с ним было.

– Но вы уверены, что он не умер?

Чантик погрызла кончик карандаша, листая последние страницы другой папки.

– Извините, но я понятия не имею. Знаете, к нам часто попадают люди, чьи данные конфиденциальны. Если ваш друг – важная персона, то… простой сотрудник вроде меня ничего о нем не узнает. Я просто забираю свою зарплату и иду домой.

– На самом деле он не такая уж важная персона, – сказала Маргарет. В глубине души она почувствовала странное облегчение от отсутствия ответов, зная, что ответы вряд ли принесут утешение. Она становится сентиментальной и трусливой, подумала она, как и все остальные, боится встретиться лицом к лицу с болью, предпочитая жить в неведении. И все же в глубине души она чувствовала себя обманутой, разочарованной. Она ненавидела это ощущение бессилия и стояла у стойки, разрываясь между двумя противоречивыми желаниями: отступить в туман неопределенности или продолжить поиски?

– Я знаю, кто может вам помочь. – Чантик заглянула в свой блокнот. – Доктор Хендро. Он дежурил в реанимации две ночи назад. Я могу вызвать его, если хотите.

– Нет, правда, ибу Чантик, – сказала Маргарет, – в этом нет необходимости. Мы не хотим больше отнимать у вас время.

– О, смотрите, вот и он! – Медсестра указала на долговязого молодого человека у них за спиной, который торопливо шел по коридору шаркающей походкой. – Хендро!

Мужчина обернулся, но не двинулся в их сторону. На врача он не походил: элегантные коричневые брюки, клетчатая ковбойская рубашка и очки с затемненными стеклами – не совсем солнечные, но и не обычные. Маргарет с трудом различала его глаза за линзами.

– Да? – откликнулся он. У него был звучный голос, который казался слишком зрелым и благородным для такого длинного, неуклюжего тела.

– Мы… э-э… ищем пациента, которого вы, возможно, недавно лечили, – начала объяснять Маргарет.

Пока она рассказывала, врач, шаркая, приблизился к ним и зашел за стойку, словно занял оборонительную позицию. Он рассеянно пролистал папки Чантик и, даже не дослушав Маргарет до конца, покачал головой.

– Его у нас больше нет, – сказал он, и голос

Он посмотрел на Маргарет и Мика с выражением легкого удивления (возможно, даже презрения, подумала Маргарет и была уверена, что не ошиблась), на его губах играла едва заметная улыбка.

– Он спросил, можно ли его выписать. Вы знаете, мы не держим пациентов против их воли. Теперь у нас свободная страна.

– Вы отпустили его, хотя он был при смерти? – спросила Маргарет, изо всех сил стараясь не забывать свои правила взаимодействия с людьми (не терять самообладания и т. д.).

– Если пациент больше не хочет, чтобы его лечили, это не наша забота. В этой больнице на каждую койку очередь в пятьсот человек, поэтому если кто-то не ценит того, что Индонезия для него сделала, и хочет уйти, – то вперед, мы не будем мешать.

– Вы явно не слышали о клятве Гиппократа. – Маргарет почувствовала, как рука Мика легонько сжала ее локоть. – Как можно было выпустить умирающего человека на улицу? Вы говорите, у него было заражение крови, – как вы могли стоять в стороне и ничего не предпринимать?

Молодой врач улыбнулся:

– Я хочу вас кое о чем спросить. Вы когда-нибудь видели, как беременная тринадцатилетняя девочка умирает в родах, потому что истощена и уже не может оправиться после того, как дала жизнь своему ребенку? А как насчет мальчиков восьми-девяти лет, которым отрубили руки в войнах с соседями-христианами? Или бабушек, чьи родственники пытаются их отравить, потому что не могут позволить себе кормить лишний рот, но яд не подействовал или оказался слабым и их привозят в больницу? Я вижу это каждый день. Каждый день. Так что один белый человек с больным желудком не лишит меня сна.

– Умирающий есть умирающий, – сказала Маргарет и почувствовала, как Мик снова потянул ее за руку, на этот раз более настойчиво.

Врач пожал плечами и для вида еще раз пролистал бумаги.

– Как я уже говорил, это не моя забота. В любом случае он был принят по армейским правилам. Я в это не вмешиваюсь. Пока люди здесь, я их лечу. Впрочем, – он сделал паузу и улыбнулся, – думаю, для голландцев существуют особые правила. Возможно, его репатриировали. Честно говоря, я не знаю, что с ним случилось. Я пришел позавчера, и его уже не было в палате.

=♦=♦=♦=

В машине было очень жарко. Старая акация, под которой они стояли, сбросила листву и почти не давала тени.

– Самодовольный напыщенный ублюдок. Так бы и свернула ему шею, – сказала Маргарет. – Что стало с этой страной? Почему мы больше ничего не можем сделать? Просто сил никаких нет, Мик.

Мик пожал плечами, выезжая задним ходом на потрескавшийся асфальт перед больницей. Сто лет назад они ехали бы в карете, подумала Маргарет; она была бы одета в пышное платье с высоким воротником и вышла бы под такое же безжалостное солнце. В каком мире она предпочла бы жить: в том затерянном мире прошлого, где она была бы облечена властью, но местные жители презирали бы ее, или в этом, где она совершенно бессильна, а презирают ее лишь немногим меньше? Она вспомнила молодого врача в модной рубашке и солнечных очках, его холодную, жесткую усмешку. Может, в прошлом и правда было лучше.

– Сколько я здесь живу, Индонезия всегда была такой, – сказал Мик, лавируя между рядами мотороллеров и велосипедов. Ползущая вперед машина поднимала облако мелкой пыли. – Тебе ли не знать, как здесь все устроено.

– Так было не всегда. Я помню времена, когда люди… ну, в общем, все было проще.

– Ага, сто лет назад, до того, как…

– До чего?

Он снова пожал плечами, в последнее время Маргарет часто замечала у него такую привычку – легкое, словно бы ничего не значащее движение. Она не могла понять, что это – перенапряжение, нервозность, злость или он просто не знает, что ответить.

Они уже почти выехали со двора, когда увидели, как к ним бежит, неловко спотыкаясь в своих тонких сандалиях, медсестра Чантик. Она что-то сжимала в руке – белый комок, который оказался смятой бумагой. Она протянула его Маргарет в открытое окно, словно редкую диковинку.

– Иногда после пациентов – когда они умирают, например, – остаются кое-какие вещи, за которыми никто не приходит. Мы складываем все это в коробку и в большинстве случаев забываем. В общем, после того, как вы ушли, я подумала: загляну-ка на всякий случай в коробку. Там почти ничего не было. Честно говоря, люди, которые работают в больнице, многое забирают себе. Они считают, что никто за этими вещами не вернется, так зачем им зря пропадать? Но на дне я нашла это и вспомнила фотографию сына вашего друга. Вспомнила его имя. – Она выглядела довольной собой, хотя и щурилась на ярком солнце.

Дешевая, почти прозрачная бумага, обычная для Джакарты, была скатана в плотный комок, который Чантик развернула лишь частично, и Маргарет бережно расправила смятые листы. Они цеплялись друг за друга, хрупкие, как осенние листья, которые она видела во время жизни в Америке. Первые несколько листов оказались чистыми, испещренными глубокими, уже пожелтевшими складками. Только на одном были написаны какие-то слова – изящный почерк, буквы наклоняются вперед и закругляются, как гребни волн. Первая строчка начиналась: «Моему дорогому Адаму…»

Рассвет. Внезапно прояснившееся небо, отступающая в прошлое ночь. Шум. Люди. Он съежился и пожалел, что не может вернуться в сон, где было спокойнее и как будто надежнее. В дневном мире все казалось резким, путаным и непостоянным. Ничто в этом огромном городе не оставалось неизменным надолго. Было время, когда он был другим и особенным, думал он, не так давно, в одном месте у моря. Но это место слишком далеко, и теперь он такой же, как все.

– На, возьми еще одну, – сказал Дин, протягивая ему сладкую китайскую булочку, посыпанную кунжутом.

Адам взял ее и запихнул в рот, подставив ладонь, чтобы поймать крошки. Когда боль в ребрах немного утихла, его начало беспокоить новое чувство – голод. Он не мог припомнить, чтобы испытывал подобное во время своей жизни с Карлом. Все началось с болезненного ощущения и переросло в глубокую пустоту, заполнившую его внутренности настолько, что он не мог думать ни о чем другом. А вот Дин в еде словно вообще не нуждался. Он что-то яростно строчил на клочках бумаги и, глубоко

– Куда мы идем? – спросил Адам, и Дин ответил:

– В одно особенное место.

Адам порылся в сумке в поисках блокнота и фотографий, надеясь, что Дин взял и их тоже, но там не было ничего, кроме одежды. Жизнь на Пердо с Карлом – то, что он всегда считал своей Новой жизнью, – ускользала от него. И на смену ей пришла другая, еще более Новая жизнь, которая ему не нравилась.

– Будешь остальное? – Дин протянул Адаму засаленный бумажный пакет. – А то я не очень хочу. Мы же сегодня плотно позавтракали.

Адам знал, что он должен сказать: «Да, и это было очень вкусно, большое тебе спасибо, Дин». Но он не мог заставить себя выразить восторг по поводу этого сомнительного ассортимента черствых закусок, которые не особенно утолили ноющую пустоту в желудке. Ему не хотелось вспоминать свои завтраки на Пердо: всегда вдоволь риса, остатки с ужина, фрукты, кофе. Тогда эти завтраки, да и не только завтраки, казались ему скромными и простыми, но теперь он понимал, что каждый раз, когда они с Карлом садились за стол, это было маленькое пиршество. Тем не менее Дин старался как мог, да и в любом случае еда с Пердо осталась в далеком прошлом. Он не найдет Карла – пора с этим смириться.

Они шли по грунтовой дороге за пределами Кота-Туа, почти за чертой города. Мелкие камешки и песок набивались Адаму в ботинки. Где-то в лачугах у дороги из радиоприемников доносилась приятная, беззаботная мелодия керончонга, сопрано звенело в воздухе осколками стекла. Адаму показалось, что он уже слышал ее давным-давно где-то на Пердо. Дин начал насвистывать мелодию на ходу. Шагал он пружинисто, держался бодро и энергично, и в его тоне уже не было прежней желчи.

– До побережья тут недалеко. Потом, когда мы сделаем все, что нужно, может, сходим посмотреть на корабли в Сунда-Келапе. Знаешь, большие такие цветные корабли с огромными парусами. О, я чувствую запах моря, а ты?

Адам слабо кивнул. На самом деле никакого запаха моря он не чувствовал, он мог различить только легкую примесь влаги в сухом ветерке и больше ничего, кроме кислой, вездесущей вони гниющего мусора и керосина.

– Вот что, – продолжал Дин, – мы забываем, что Малайзия совсем рядом. Почти доплыть можно. На самом деле это часть Индонезии – мы могли бы с легкостью ее аннексировать.

Он вытянул руку и указал куда-то вдаль, как будто мог коснуться страны под названием Малайзия.

– Там твой брат, – произнес он. Дорога перешла в гравийную, под ногами громко хрустели мелкие камни. – Ты сказал, что почти ничего не помнишь о своем брате. – Голос Дина смягчился, стал почти отеческим, как в тот день, когда они с Адамом познакомились.

– Я все время пытаюсь. – Адам чувствовал, что теперь может говорить свободно, – они были так далеки от Маргарет, Карла и всех, кого Адам знал, что уже не имело значения, что он скажет. – Но ничего не вспоминается. Только самое основное – он был старше и крупнее меня, и я смутно помню, что он был храбрым. А потом его забрали. Язнаюэто, но не могувспомнить.

– Вы были очень близки, да?

Адам кивнул. Он не знал, откуда это знает, просто знал.

– Я так злюсь на себя, когда ничего не могу вспомнить. Пытаюсь думать о нем, но ничего так и не всплывает. Ненавижу себя. Я ничтожество.

– Нет, это неправда, – сказал Дин, обнимая Адама за плечи. – Это вполне обычное явление, даже нормальное. Должно быть, ты перенес какую-то травму, которую твой мозг заблокировал.

Его голос звучал авторитетно и очень уверенно, как будто он излагал какую-то научную теорию.

– Но я не помню никакой травмы.

– В том-то и дело. Мозг – очень сложная штука. Когда человек испытывает сильную эмоциональную или физическую боль, иногда единственный способ справиться с ней – это полностью ее забыть. Ты не можешь этому помешать, мозг делает это сам, это своего рода избирательная амнезия. Надеюсь, ты знаешь, что такое амнезия. В общем, мозг создает в памяти дыру. Другие воспоминания, связанные с болью, могут остаться – шум, запах, какие-то картинки, – но сама боль исчезает. Беда в том, что вместе с ней в дыру могут провалиться и многие важные вещи.

Адам подумал о звуках и образах, которые время от времени приходили к нему. Дин был прав, все встало на свои места. Казалось, всю жизнь он провел в комнате, освещенной электрическими лампами, и вдруг кто-то распахнул окна и впустил дневной свет.

– Я, кажется, какой-то ненормальный, – сказал он.

– Ни капельки. Существует множество научных работ, описывающих такое явление. Например, я как-то поехал в деревню на Сулавеси. Тогда я получал стипендию, и это было частью моего так называемого исследования – ха! В общем, поколение назад в этой деревне шла кровопролитная война между мусульманами и христианами, но теперь сыновья и дочери людей, которые убивали друг друга, снова жили бок о бок. Единственным способом смириться с этим для них было заблокировать боль. Но вот что самое странное. В этой деревне было очень тихо, ни тебе громких голосов, ни споров, ни смеха. Все ходили как в тумане, как будто спали на ходу. Как будто все их существование было направлено на подавление воспоминаний. Их мозг стерслишкоммногое.

– Со мной все не так уж плохо, да? – Адам попытался рассмеяться. – Я хотя бы не зомби.

– Нет, конечно. Так или иначе это случается со всеми. Воспоминания таким вот полубессознательным образом стираются повсеместно, в национальном масштабе, в сфере культуры – везде. Мы, азиаты, в этом особенно хороши. Если случается засуха и гибнут сотни тысяч людей, или землетрясение, или правительство открывает огонь по демонстрантам – ну, мы просто забываем и живем дальше. Что-то остается в недрах психики, но мы никогда не позволяем ему проявиться. Оно похоронено глубоко внутри. Когда я жил в Европе, я видел, что там люди помнят, – они чтят память обо всем плохом, что с ними случалось. Единственное, что мне нравилось на Западе.

Адам подумал о Карле, который никогда

– Ты хочешь сказать, что мне нужно найти своего брата, – произнес Адам.

– Я хочу сказать, что тебе нужно найти свое прошлое, свое настоящее прошлое. Если для этого нужно найти брата, то да, ты должен это сделать. Потому что не знать своей истинной истории – значит жить в пустоте. Все равно что бесцельно болтаться на поверхности моря, пока течения и волны мотают тебя туда-сюда. Тебя затягивает под воду, но там ничего нет. Ни людей, ни деревьев, ни воздуха. Это другой мир, место, где находится твое тело, а тебя самого не существует. Ну и что такого? – спрашиваешь ты. Ты ведь здесь, правда же? Живой, и ладно. Но оглянись по сторонам, посмотри на этих малышей, которые сидят у дороги, уставившись в пространство. Жизнь для них только началась, а уже пуста. Это правда лучше, чем смерть? Думаешь, они бедные, но счастливые? Дети, которые попрошайничают, которые продают себя за несколько рупий, – они не знают свою историю. Нашу историю. Наша страна создана не для этого.Это,– Дин поднял руку и резким, рубящим движением опустил ее вниз, словно рассекая невидимого врага надвое, – то, что получается, когда мы не знаем своего прошлого. Мы не можем строить будущее. В этом вся беда. Ты так не сможешь двигаться дальше.

Они прошли мимо двух голых малышей, игравших в мелкой луже мутной воды, забрызгивая друг друга серой грязью.

– Ты прав, – согласился Адам.

Дин снова принялся насвистывать мелодию керончонга. Он как будто обдумывал что-то, совсем недавно пришедшее ему в голову. Через некоторое время он сказал:

– Не волнуйся, я помогу тебе найти твоего брата. Ты должен вернуть свое прошлое. Я обещаю помочь, Адам.

– А ты, – спросил Адам, – ты знаешь свое прошлое?

Дин продолжал насвистывать, поглубже засунув руки в карманы.

– Вообще-то, да. – Словно бы снова успокоившись, он улыбнулся Адаму: – Именно поэтому я и знаю, где наше будущее.

Они дошли до ряда хлипких домишек. На деревянной скамье сидели два старика, разложив на земле перед собой кое-что на продажу: пачку «Винстона» и несколько бутылок бензина медового цвета. Они кивнули Дину, и их увядшие от солнца лица на мгновение оживились слабыми улыбками. Дин остановился перед цинковой пластиной, обклеенной старыми рекламными плакатами с газировкой и сигаретами, которые отслаивались из-за жары, открывая слои еще более старых плакатов. Только когда он начал отпирать тяжелый висячий замок, Адам понял, что под нагромождением плакатов скрывается дверь в лачугу настолько ветхую, что казалось, она вот-вот растворится в тени окружающих ее домов. Послышалось хлопанье крошечных крыльев, это потревоженные стрижи вылетели из мрачной глубины наружу через дыры в крыше. Пятна света отбрасывали на земляной пол почти белые круги, но Адам не сразу разглядел, что находится в этом сарае: штабеля досок, сырых и подернутых морщинистой плесенью; старые стершиеся шины, сваленные в дальнем конце длинного узкого помещения; несколько велосипедных рам без колес, цепей и педалей, висевших на стенах и похожих на скелеты странных существ. Дин развернул кусок брезента и начал перетаскивать доски, не переставая насвистывать ту же веселую мелодию, которую они слышали раньше, и Адам снова подумал о Пердо, о доме с прочными полами и крышей без единой дыры. Он ощутил внезапный приступ горькой тошноты, которая за последние дни стала слишком хорошо ему знакома.

– Иди сюда, помоги мне, – сказал Дин, потянув за толстую доску и указывая на ее конец Адаму. Доска была гнилой и растрескавшейся, и когда Адам дотронулся до нее, ему пришлось побороть желание тут же отдернуть руку. Вместе они убрали в сторону все доски, и открылся старый жестяной сундук – в нем, должно быть, когда-то перевозили чай или специи с острова на остров. Когда Дин открыл его, Адам увидел внутри клубок проводов, несколько банок с бледно-желтой жидкостью, кучу каких-то металлических прутьев, пустую бутылку из-под «Бинтанга» (этикетка была частично оторвана), куклу с чертами лица белого ребенка и другие предметы, которые он не смог распознать. Как будто в рыбацкую сеть случайно попала целая гора морского мусора.

Дин порылся в сундуке и извлек небольшую холщовую сумку, которую тут же повесил через плечо так, чтобы лямка плотно прилегала к груди, а сама сумка надежно прилегала к бедру. Он положил на нее руку, слегка поправил, словно заново привыкая к чему-то давно знакомому и успокаивающему.

– Вот и отлично, – сказал Дин и улыбнулся; он стоял на краю столба солнечного света, проникавшего сквозь залатанную крышу, и свет падал на его лицо сбоку, резко выхватывая из тени только половину улыбки. Он поднял старую бутылку из-под «Бинтанга»: – Это на память о том единственном разе, когда я напился. Тогда я только что вернулся из Голландии. Я был в ярости – столько всего оставил ради далекой мечты и вот возвращаюсь домой ни с чем. Никакого тебе звания «доктор», просто Дин, ничем не отличающийся от ста миллионов людей вокруг. У меня в кармане было несколько последних гульденов. Я зашел в китайскую забегаловку в Глодоке и одну за другой выпил пять бутылок пива. А до этого я к алкоголю даже не притрагивался. По дороге домой улицы казались очень длинными и зыбкими, а в бечаке меня качало, как в лодке, плывущей по течению большой мутной реки – что-то вроде Муси, какой я ее помню с детства. Я не чувствовал себя ни счастливым, ни подавленным. Это было скорее ощущение подвешенности в пустоте, когда кажется, что все возможно, но ты не в состоянии ни на что повлиять. Когда-нибудь, может, и ты такое испытаешь, но я надеюсь, что нет. Это было мучительно. Даже когда я заснул, то по-настоящему не спал. Закрыл глаза и продолжал видеть, как вращается потолок. Утром чувствовал себя хуже некуда, все тело было словно пропитано ядом и прогнило насквозь. Я поклялся, что никогда больше не буду пить, и сдержал слово. А бутылку храню как напоминание.

Он пристально смотрел на бутылку, будто обращался к ней, а не к Адаму и теперь ждал ответа.

– Ну что ж, – произнес он наконец, – это всего лишь пустая бутылка.

И с силой швырнул ее мимо Адама в штабель досок у задней стены сарая. Бутылка ударилась о дерево с глухим стуком и не разлетелась вдребезги, а

– Пошли, – сказал Дин. – Нам пора.

=♦=♦=♦=

Когда они подъехали к Национальному монументу независимости, оказалось, что дальше дороги перекрыты, и их бечак остановился в гуще машин. Они двинулись пешком, огибая площадь по краю. Пока они шагали по заросшей травой обочине большого проспекта, мимо проносились велосипеды, а иногда, обходя стоящий «опель», Адам вынужден был останавливаться и пропускать Дина вперед, чтобы не свалиться в канаву.

– Вообще-то пешком даже лучше, – весело сказал Дин. – Можно увидеть много достопримечательностей вблизи.

Он по-прежнему насвистывал незатейливый мотивчик, повторяя одни и те же несколько нот припева. Адаму хотелось, чтобы он замолчал, потому что эта мелодия напоминала ему о доме у моря, которого у него больше не было.

На перекрестке стояли барьеры, перекрывающие движение. Перпендикулярный проспект был пуст – маленький город-призрак посреди мегаполиса. Адам и Дин остановились в толпе пешеходов у заграждения, напряженно вглядываясь в приближающийся кортеж из пяти или шести роскошных черных автомобилей, некоторые с развевающимися флагами на капотах. Адам и не знал, что в Индонезии бывают такие автомобили, да и что такие автомобили в принципе бывают. Кортеж пронесся мимо, и несколько секунд спустя, когда он почти скрылся из виду, солдаты убрали заграждения, после чего машины, мотороллеры и велосипеды снова медленно поползли вперед. Проходя мимо солдат, Дин обнял Адама за плечи.

– Однажды ты можешь стать важной персоной – как те в машинах, – сказал он, притягивая Адама к себе, будто старший брат младшего, и Адам почувствовал между ними сумку, громоздкую, твердую и врезающуюся в бедро.

Деревьев вдоль дороги не было. Никакой зелени, только лес бетонных конструкций причудливых форм, словно вышедших из сна. Адам устал от ходьбы, устал от этого города, совсем не похожего на тот, который он когда-то построил в своем воображении. Он уже почти не помнил тот невидимый мир, прежде так хорошо ему знакомый, – мир, полный любви, надежд и возможностей. Дорога казалась бесконечной, ребра снова начали болеть, а пустота в желудке в очередной раз напомнила, что он такой же, как миллионы других людей вокруг.

– Странно осознавать, что спустя столько лет я наконец-то буду искать своего брата. Я никогда не думал, что смогу говорить или даже думать об этом, – сказал Адам. Размышления об этом новом будущем были единственным способом отвлечься от ноющих ребер и острого жжения в ногах – на пятке и большом пальце он уже натер мозоли. – В каком-то смысле я даже рад, что ничего о нем не помню. Значит, не разочаруюсь.

– Конечно, не разочаруешься. Ты найдешь своего брата, потому что это твой единственный путь, и я буду рядом, чтобы помочь, не волнуйся.

Дин был по-прежнему отзывчив, но теперь его голос звучал суше, немного рассеянно, как будто на самом деле он не хотел разговаривать. Возможно, он тоже устал.

Наконец они добрались до кольцевой развязки, опоясывающей идеально круглый водоем, такой огромный, что Адам не мог разглядеть лиц людей на противоположной стороне. Над фонтаном в центре водоема возвышался гигантский постамент с фигурами мальчика и девочки, державшихся за руки. На улицах повсюду были солдаты, пешие и на грузовиках, которые спокойно переговаривались между собой или курили. Адам с Дином миновали шестерых солдат, стоявших у барьера из колючей проволоки перед сильно пострадавшим от пожара зданием. Один из солдат хохотал, запрокинув голову, потому что ему рассказывали анекдот (до Адама донеслось что-то про «буйвола» и «жену»), и в его черных очках Адам увидел отражение облаков цвета охры. Эти солдаты постарше и покрепче, чем те, которые увезли Карла, подумал Адам. Они выглядели спокойными, даже расслабленными, но чувствовалось напряжение в том, как они держат винтовки: ремни туго натянуты, приклады упираются в бицепсы.

– Любуешься монументом Победы? – спросил Дин, указывая на бесхитростно невинных детей над фонтаном, застывших в движении; они выглядели так, словно вот-вот шагнут за край своей платформы и упадут в неглубокую воду. Проходя мимо другой группы солдат, Дин снова приобнял Адама за плечи. – Готов поспорить, у вас на островах таких шикарных памятников нет, – громко продолжал он. – Впечатляет, правда? Да ладно, не прикидывайся. Это же символ современной Индонезии!

Дин по-прежнему улыбался, но Адам заметил, что его голос изменился, будто он пытается что-то скрыть или подавить, и не сразу понял, что это страх. Адам узнал это чувство, потому что за последние дни хорошо его изучил. Узнал, потому что внезапно и сам ощутил, как по спине проскользнула необъяснимая дрожь.

– Но на самом деле истинное лицо революционной Индонезии мы как раз прошли. – Дин направился к противоположной стороне площади. – Подожженное британское посольство – вот что такое революция.

– Смотри, – сказал Адам, когда они приблизились к величественному современному зданию, – вот и те самые машины.

Перед входом стояла целая шеренга блестящих черных автомобилей – гораздо больше, чем те пять или шесть, которые они видели.

– Что это за здание? Такое красивое. Президентский дворец? – спросил он.

Дин рассмеялся – холодно, жестко, глумливо.

– Это символ всего, что в нашем мире не так. Это дворец коррупции, гедонизма, несправедливости и всех мыслимых и немыслимых проявлений зла, так что да, пожалуй, можно назвать его Президентским дворцом. Очень проницательно, мой маленький сиротка. Видишь, я был прав с самого начала, в душе ты революционер.

Они прошли мимо и двинулись прочь от площади в сторону пыльных улочек, где здания были пониже и поскромнее. Адам оглянулся на дворец, восхищаясь его идеальной геометрической архитектурой. Он, конечно, знал, что это не настоящий дворец, но было приятно мысленно называть его именно так. Ему нравилось, что дворец выглядит надежным, долговечным и уютным, в отличие от лачуг из жести и досок, в которых он провел последние ночи. А еще он понимал, что здесь ему не будут рады. Не так давно, когда с ним был Карл, он, наверное, чувствовал бы себя в подобном месте совершенно спокойно. Но это была его Прошлая жизнь. В этой, Новой, он принадлежал к другому миру – миру безымянных и голодных, бредущих по пыльным улицам, глядящих на величественные постройки и сверкающие автомобили огромного города и пытающихся представить, что за люди его населяют.

Они остановились в густой тени бетонного навеса, окруженного гигантскими ржавыми баками, баки были пусты, но в воздухе витала сладковатая вонь мусора. Дин полез в сумку и достал пачку «Стейт Экспресс 555».

– Я не знал, что ты куришь, – сказал Адам.

– Я и не курю, – ответил Дин, чиркая спичкой и нерешительно поднося ее к сигарете, которую зажал

Адам заметил, что его рука дрожит, язычок пламени никак не цеплялся за кончик сигареты. Когда Дин заговорил, Адам с трудом мог разглядеть сквозь облако дыма его прищуренные глаза.

– Так вот, сейчас мне понадобится твоя помощь. В этом дворце порока много людей, важных персон, иностранцев. Эти иностранцы намерены погубить великую индонезийскую революцию, подкупая продажных чиновников, чтобы те жертвовали будущим индонезийского народа – простых хороших людей, как мы с тобой. У них вот-вот начнется вечеринка, где они будут радостно отмечать все, что в нашей стране идет не так. Через час там будет даже президент.

– И чем я могу помочь? – Адам снова почувствовал, как по телу пробежал холодок страха, на этот раз более ощутимый.

Дин снял сумку со своего плеча и повесил ее на плечо Адама – осторожно, как гирлянду. Адам почувствовал, как тяжелая сумка давит ему на бедро, давит еще больше, чем раньше.

– Просто отнеси ее в здание. В конце вестибюля, за баром «Батик», найдешь мужской туалет. Бар «Батик», запомнил? Зайди в самую дальнюю кабинку и оставь сумку рядом с унитазом. Просто оставь. Я бывал там раньше, это несложно. Если заблудишься, спроси у кого-нибудь дорогу. Держись уверенно. Ты не делаешь ничего плохого, уверяю тебя, ты поступаешь как истинный индонезийский революционер. Помнишь, президент говорил, что любит революционеров? Вот и ты теперь один из нас и выполняешь свой долг. Один из нас, друг мой.

Он бросил свою едва начатую сигарету, схватил Адама за плечи обеими руками и легонько сжал. В его лице читались одновременно нежность, пыл и вера, и Адам подумал: я и правда его друг, я ему небезразличен. Он кивнул; заверения Дина ослабили его страх. Дин уже помог ему и собирается помочь найти его брата. Нужно вернуть долг.

– А что будет, когда я оставлю сумку? – спросил он.

– Ничего, – ответил Дин. – Сразу разворачивайся и уходи как ни в чем не бывало. Наши друзья-революционеры, которые работают в здании, сделают все остальное, а я буду ждать тут.

– Что здесь? – спросил Адам, неуверенно ощупывая холщовую ткань, но в глубине души ему не хотелось знать ответ.

– Неважно, – отозвался Дин с внезапной тревогой. – Не открывай ее. Просто оставь в туалете, как я тебе объяснил. И не думай слишком много, дела-то всего на пару минут.

– Дин… – начал Адам и замялся. – Почему я? Почему ты доверяешь именно мне помочь тебе?

Дин улыбнулся и пожал плечами:

– Ну, скажем так, из-за твоей внешности. Когда зайдешь туда, поймешь. У дверей будут стоять люди, и люди не очень приятные. Они никогда не впустят такого, как я. Но ты посмотри на себя: красивая рубашка, брюки, прическа. Как только я тебя увидел, тут же понял, что ты идеально нам подходишь. Выглядишь как порядочный мальчик из хорошей семьи, хотя теперь ты один из нас. – Он быстро взглянул на часы: – Ладно, мой маленький сиротка, тебе пора.

– Что это за место на самом деле? – спросил Адам, отходя.

– Отель «Ява».

Адам повернулся и направился обратно к зданию, слыша, как Дин чиркает спичкой, которая упорно не желала зажигаться, и насвистывает ту же мелодию, что и весь день напролет.

– Помни, – крикнул он вслед Адаму, – просто не нервничай. Будь самим собой, сиротка. Я знаю, ты справишься. Возвращайся скорее.

В солнечном свете отель выглядел великолепно – идеальный прямоугольник из гладкого серого камня. Адам поднялся по длинному изогнутому пандусу, который вел в вестибюль. В затемненных стеклах больших черных машин он мельком увидел свое отражение и подумал, что стал выглядеть старше и печальнее. Не только выражение лица, но и сама манера держаться – сутулость плеч, усталая шаркающая походка – свидетельствовали о том, как изменилась его жизнь за этот короткий промежуток времени. Он пригладил волосы, надеясь, что это придаст ему более опрятный вид. Помня наставления Дина, он старался не думать о своей задаче, не думать о сумке, натиравшей бедро. Вместо этого он попытался сосредоточиться на будущем, на жизни с братом, представить себе безмятежные годы, которые ждут их впереди. Но вызвать в себе эту радость не получалось. Воображаемое будущее ускользало, вырываясь из его рук точно так же, как и прежнее счастье.

Вот и красивые стеклянные двери, ведущие в вестибюль, в их гладкой чистой поверхности отражался городской пейзаж: крыши зданий, растрепанные листья пальм, кусочек неба. Двери открылись и закрылись медленно, как во сне.

=♦=♦=♦=

Да какого черта?Наши бадминтонисты ни одного матча выиграть не могут, что ли? Бездари ленивые. Мало того, что этим проклятым индонезийцам постоянно проигрываем, так теперь еще и датчанам, представляешь?Чис!Да чтобы мы – и уступали индонезийским оборванцам? Хотя у них там, наверное, куча голодающих детей, которые из кожи вон лезут, чтобы в люди выбиться. Не страна, а одно большое тухлое яйцо, столько народу прозябает в нищете. Ничего им не светит. Еще и нас хотят завоевать. Умора просто.

Джохан взял газету, которую отец положил на стеклянный столик между ними. Край газеты окунулся в лужицу конденсата, скопившегося у основания высокого стакана с холодным коктейлем, – всего на секунду, но этого хватило, чтобы бумага намокла и раскисла.

Неужели Джохан собственной персоной? Я тебя в последнее время почти не вижу. Только вернулся домой – и постоянно где-то пропадаешь. Когда ты учился в Куала-Кангсаре, мы хоть знали, что по ночам ты в общежитии. А теперь даже не представляем, где тебя черти носят.

Джохан молчал. Он изучал газетную заметку о железных дорогах. Там постоянно писали о чем-нибудь таком, в чем он совсем не разбирался. Схема модернизации: в эксплуатацию вводят 26 английских дизель-электрических локомотивов мощностью 1500 лошадиных сил. План Коломбо: Австралия жертвует 6 вагонов в помощь бурно развивающимся малайзийским железным дорогам.

Джохан, я сказал, что в последнее время почти тебя не вижу.

Ты бы видел меня чаще, если бы больше времени проводил дома.

Новые тарифы на сингапурские рейсы. Плавательный комплекс «Велд»: фотографии.

От барной стойки донесся дружный раскат смеха, там несколько мужчин потягивали из тяжелых кружек холодное светлое пиво. Большинство местные. Европейцев стало гораздо меньше, чем раньше. Кадки с пальмами, на стенах сепийные фотографии команд по крикету и регби. Посреди зала бармен-индиец вытирал что-то пролитое на черно-белый шахматный пол. Женщин в этом заведении не было.

Положи газету и поговори со мной как мужчина, Джохан.

Ладно.

Он не мог как следует сложить газету. Он вывернул ее наизнанку, и теперь страницы, которые были внутри, оказались снаружи. От выпитого коктейля тошнило. Коктейль заказал отец – что-то под

Ты уже большой мальчик, Джохан, большой, сильный, симпатичный парень, но знаешь что? Ты до сих пор маменькин сынок. Почти мужчина, а ведешь себя как ребенок, у которого никаких обязанностей. Избалованный и неблагодарный. Что ты на это скажешь?

Ничего, – пожал плечами Джохан. – Зависит от того, что ты хочешь от меня услышать.

Ты мне не дерзи, молодой человек. Следи за языком, когда с отцом говоришь, иначе пожалеешь. Из своей бедной мамы ты, конечно, веревки вьешь, но со мной этот номер не пройдет. Возомнил себя самым умным? Ничего, жизнь тебя еще научит.

Джохан промолчал. Они сидели на длинной и просторной веранде, за которой тянулся безупречно ровный газон. В темноте он казался пустым и бескрайним. Он мог быть чем угодно, где угодно. Как море, подумал Джохан, как море. Его тошнило, и ему нужно было выйти.

Вы, молодежь, даже не понимаете, какие вы счастливчики. Целыми днями без дела болтаетесь, одни развлечения на уме. А я в вашем возрасте, скажу я тебе, уже на трех работах вкалывал. Никакой учебы, никакого Диккенса и алгебры, как у вас, оболтусов, у меня не было, и вот посмотри на меня сейчас. Жизнь мне ничего не дала, но я сделал себя сам. Все, что у меня есть, заработал вот этими самыми руками. Думаешь, я не знаю, что вы катаетесь на моей роскошной машине? Откуда, по-твоему, деньги на эту машину взялись? С неба свалились? Да вы, ребятки, и понятия не имеете, что такое тяжелый труд.

И о коррупции тоже понятия не имеем.

Это что еще значит? Не пойму, о чем ты, молодой человек. Твоя мама говорит, что ты такой умный и такой застенчивый, потому-то мы тебя не понимаем. Все время молчишь, а когда говоришь, то все какими-то загадками, и я спрашиваю себя: это потому, что ты умный, а я дурак? Да ничего подобного. Это потому что в твоей красивой маленькой головке черт знает что творится. Может быть, я всю вашу троицу слишком избаловал. Да, это моя вина. Моя и мамина. Хорошие игрушки, хорошая одежда, каникулы тут, там, везде. Вы, детишки, вообще не знаете цену деньгам.

Знаем. А еще мы знаем, что их нужно зарабатывать честным путем, а не злоупотреблять своим положением и не использовать людей.

Джохан встал и подошел к краю веранды. Ее ограждала низкая широкая балюстрада, и он, упершись в нее ладонями, перегнулся через край, чтобы посмотреть в темное пустое пространство внизу. Глаза не сразу привыкли к отсутствию света. Но потом он увидел фигуры, тени, беззвучно движущиеся в темноте, словно не касаясь земли. Они сходились и снова расходились, заполняя собой все обширное пространство. Ветра в городе не было, и его мутило. Он представил себя в машине, мчащейся с открытыми окнами на большой скорости, и от этой мысли стало легче.

Не слушай сплетни, Джохан.

Я и не слушаю. У меня своя голова на плечах. Я знаю, что ты делаешь. И мне все равно.

Он продолжал смотреть на призрачные фигуры, дрейфующие в темноте. Ему нравилась темнота. Он хотел бы оказаться в этом черном пространстве. Даже в приюте он не боялся темноты. По ночам в их длинной пустой комнате с рядами парусиновых коек всегда гасили свет. Когда день резко сменялся ночью, мальчики притихали, боясь того, что может случиться во мраке. Одни засыпали сразу же, другие плакали, что-то бормотали и так метались в своих постелях, что падали на пол и ушибались. Джохан никогда не спал. Когда Братья задували свечи и керосиновые лампы и в комнате становилось холодно, пусто и тихо, Адам залезал в кровать Джохана и засыпал мгновенно – так же быстро, как угасал день с приходом ночи. Однажды, когда Адам был еще совсем маленьким, у него началась лихорадка и кожа сначала вся горела, а потом стала холодной и липкой. В приюте не было лекарств, но Джохан догадался, что это малярия. Он знал, что от малярии умирают, и не хотел, чтобы Адам умер. Братья пытались забрать Адама, но Джохан так вцепился в него, что в конце концов один из Братьев сказал: «Оставьте их, ничего тут не поделаешь, это странная парочка». Всю ту ночь, и следующую, и еще одну Джохан гладил Адама по волосам, дул ему на лоб, когда ему было жарко, и крепко прижимал к себе, когда ему было холодно. «Это наказание? – спрашивал Адам. – Это наказание за то, что я тогда украл фрукт? Я умру, потому что я плохой мальчик?» – «Нет, ты не умрешь, – говорил Джохан. – Ты хороший мальчик, самый лучший мальчик на свете, и ты не умрешь». Адам то засыпал, то просыпался, он был не властен над тем, когда и как к нему приходил сон. Однажды ночью ему стало так жарко, что Джохану пришлось выбраться из кровати, чтобы не греть его еще сильнее. Он смотрел в окно на пустоту заросших полей, когда Адам позвал его: «Джохан, ты здесь?» И Джохан сказал: «Я здесь, не волнуйся, я тебя не брошу». – «Обещаешь?» – «Да, обещаю». – «Пожалуйста, никогда не бросай меня одного, Джохан». – «Обещаю, Адам». И вот поэтому Джохан никогда не спал и не боялся темноты. Он не мог спать, потому что спал Адам, и он не боялся, потому что боялся Адам.

Честно говоря, Джохан, мне за тебя тревожно. У тебя нет никакого ориентира в жизни. Никакого уважения к чему бы то ни было. Ты подаешь отвратительный пример Бобу. И плохо влияешь на Фару. Ты развращаешь их обоих этой чушью, которая у тебя в голове. Если хочешь испортить себе жизнь несмотря на все, что мы тебе дали, валяй, но не втягивай в это брата и сестру. Достаточно и того, что ты огорчаешь свою маму.

Раздался звук бьющегося стекла, чего-то разлетевшегося по холодному твердому полу, а потом громкий хохот.

=♦=♦=♦=

Джохан подумал о брате и сестре. О Бобе и Фаре. Они не были его братом и сестрой, и он не мог называть их так. Боб его нисколько не волновал. Но Фара… он не хотел впутывать ее в неприятности.

Ты доставляешь мне очень много хлопот, Джохан. Разъезжаешь по городу ночами, гуляешь в каких-то притонах, куришь и пьешь. Более того, я слышал, что ты водишься с девкой. Еще и спроституткой. Какой правоверный мусульманин станет такое вытворять? Не забывай о моем положении. Люди замечают тебя, люди шушукаются: вот, мол, сынок Халима опять с этой проституткой. Ты позоришь

Я не единственный, кто позорит семью. Да и ты же сам говорил, что не надо слушать сплетни.

Челака[42]. Ты слишком много себе позволяешь. Никакого уважения. Хватит с тебя, Джохан. У меня есть предложение. Вот почему я хотел выпить с тобой сегодня и поговорить по-мужски, как отец с сыном.

Да, как отец с сыном.

Не начинай.

Хорошо, папочка.

Тебе нужно научиться ответственности. Вырваться из этого идиотского порочного круга. Нельзя всю жизнь творить что попало и ни с кем не считаться. Подумай о своей бедной маме. Поэтому я все за тебя решил. Ты поступишь в Королевский военный колледж.

Не могу. Слишком поздно. В военный колледж так просто не попасть, нужно сдавать экзамены и все такое. Я знаю людей, которые пытаются поступить месяцами.

Не волнуйся, все улажено. Я позвонил своему другу, ну, ты знаешь, дяде Заму. Его только что назначили генералом. Умница, в Кембридже учился. «Не вопрос, – сказал он, – можно все устроить». – «Для моего парня не все потеряно, – говорю, – но нужно быть с ним построже, приструнить как следует. Он у меня шальной, но к любому можно найти подход. Таким детям нужна крепкая рука». Так что ты едешь туда через несколько недель, Джохан.

Джохан встал. Он чувствовал горечь коктейля в горле, и его снова замутило.

Таким детям? – переспросил он.

Аду.– Отец вздохнул. – Что мне с тобой делать, Джохан? Может быть, это все-таки моя вина. Но дядя Зам сказал: «Не переживай, колледж сделает из него человека. Не суди себя строго, Халим, – говорит, – это у мальчика в генах заложено, ты здесь ни при чем».

Что в генах?

Ну, скажем так, дело в твоем происхождении. Если хочешь начистоту, всему виной гены. Все знают, что индонезийцы – буйный народ. Они не такие, как мы. Остается только смириться.

Если хочешь начистоту, ты меня никогда не любил. Ты вообще меня не хотел, да,папочка?

Как ты можешь такое говорить? Кто тебе это сказал? Боб сказал? Он сказал, да? Я этому мальчишке задам. Язык без костей.

Нет. Я просто знаю. Только мама меня хотела. Тебе не нужен был индонезийский подкидыш с улицы, тебе нужен был свой родной сын, как Боб. Я понимаю.

Почему ты такой неблагодарный, Джохан? Поверить не могу, и это после всего, что мы для тебя сделали! Подумай, что бы с тобой было, если бы мы с мамой не забрали тебя из той дыры и не привезли сюда. Ты бы до сих пор жил влонгканге[43] с другими сиротами, без одежды, без книг, без дома, без будущего, как твой… то есть как все остальные.

Как мой брат, ты хочешь сказать.

Джохан, прекрати. Мы давным-давно все тебе объяснили, как только ты дорос до того, чтобы понять. Посмотри правде в глаза. Твой брат умер. Сколько раз мы тебе это говорили? Ничего нельзя изменить. Твоя жизнь здесь, в этом месте, и хватит думать о приюте. Это давнее прошлое. Это другой мир.

Лучше бы вы оставили меня там, хотел сказать Джохан. Лучше бы вы оставили меня и взяли моего брата. Из него получился бы хороший сын. Он любил бы и уважал вас, потому что готов был отдавать любовь и сам в ней нуждался. Джохан всю жизнь хотел это сказать, он ждал подходящего момента, чтобы это сказать, но теперь, когда момент настал, он не мог найти в себе силы. Его тошнило, и ему все еще нужно было в туалет.

Ладно, мне пора. У меня ужин. Не могу больше тратить на все это время. Подвезешь меня, а потом можешь взять машину. По крайней мере, не придется ее красть.

Они прошли по веранде мимо мужчин в красивых батиковых рубашках, которые сидели за своими куриными отбивными и супом из бычьих хвостов. Никакого ветра по-прежнему не было, но тошнота слегка отступила. Скоро он будет в машине, снова в движении.

Ты прав, папа, мое место здесь. Это мой дом.

Он пытался поверить в свои слова, но не мог.

В густых тенях переулка за автостоянкой скрывались новые тени. Кто-то свистнул им из темноты, пронзительно и вызывающе.

Наконец-то ты образумился, молодой человек. Куда тебе еще приспичило? Лучше оставайся здесь и радуй свою маму.

Мне больше некуда идти.

Вот именно. Иногда надо засунуть свою гордость куда подальше. Тебе понравится в колледже. Пойдет тебе на пользу, вот увидишь.

Они сели в «мерседес». Улицы были ярко освещены, и машин было много, потому что вечер выдался теплым и тихим и только начался.

Мало что в жизни вызывало у Маргарет недоумение. Например, она прекрасно понимала, что любовь непостоянна, что она меняется со временем, ускользает и может вернуться, когда ты уже почти о ней забыл, что это непостоянство присуще обоим полам в равной степени и что как мужчины, так и женщины бывают одинаково ветреными и непредсказуемыми.

И все же некоторые вещи оставались недоступными ее пониманию. Она так и не смогла понять, в чем смысл обзаводиться детьми – почему люди испытывают потребность привносить в мир новую жизнь? Ей это казалось не просто нелогичным, но и прямо противоречащим здравому смыслу: зачем класть на алтарь всю свою жизнь ради чего-то, что почти наверняка окажется несовершенным и над чем ты не будешь иметь контроля? Зачем, спрашивается, родители решили завести ее, зная, что не смогут обеспечить ей достойное воспитание? Даже сейчас, дожив до сорока двух лет, она так и не нашла ответа на этот вопрос. Да, у нее были уникальные детство и юность. Да, это принесло (в целом) больше пользы, чем вреда и подготовило ее к суровой действительности. Но если быть честной, больше всего на свете ей хотелось, чтобы у нее было нормальное детство в хорошем городке, ну скажем, в Массачусетсе, где люди живут в уютных домах и никогда не переезжают с места на место, где можно вырасти, влюбиться в соседа и создать с ним счастливую семью.

– Ты когда-нибудь хотел детей, Мик? – спросила она, когда они отъезжали от больницы.

Он улыбнулся:

– Конечно. Очень. Я часто мечтаю о большой и шумной греческой семье – ну, знаешь, чтобы устраивать пышные ужины, чтобы играла музыка, все спорили и смеялись. Не то что это унылое празднование Рождества с родителями, когда мы сидели втроем

Маргарет улыбнулась. В руках она держала пять тонких листочков мятой бумаги, разглаживая их пальцами, словно в надежде, что складки исчезнут. Она посмотрела на первый листок, на строки наклонного почерка, тянущиеся по странице; этот почерк будто пришел из прежнего, уже утраченного мира, где не существовало пишущих машинок и дешевой газетной бумаги. Буквы вились, как паутинка, нетвердая рука писавшего дрожала. Большинство строк были зачеркнуты, хотя и не настолько густо, чтобы нельзя было разобрать слова. Едва ли автор хотел скрыть написанное, подумала Маргарет, скорее, он репетировал то, что хотел сказать. Она перечитала зачеркнутые строки.

Давным-давно я дал себе обещание.

Когда тебе было шесть лет, я обещал

Прежде чем я умру

Десять лет назад, когда тебе было шесть Когда тебе было шесть, я поклялся пообещал

Много лет назад я обещал поклялся, что на твое шестнадцатилетие я расскажу открою

Только две строки уцелели в этих дебрях вымаранных фраз:

Моему дорогому Адаму

Я всегда хотел такого сына, как ты.

Остальные четыре листа были пусты, но льнули к первому с таким, как показалось Маргарет, отчаянием, будто тоже хотели быть заполненными перечеркнутыми словами.

Когда медсестра по имени Чантик дала ей эти скомканные бумажки, она позволила себе надежду: вдруг эта осязаемая связь с Карлом означает, что он все еще жив, все еще ждет, когда она найдет его? Никогда не знаешь, что преподнесет тебе жизнь. Всегда готовься к сюрпризам. Маргарет пыталась вспомнить те времена, когда одно лишь повторение этих фраз могло подбодрить ее, когда она могла убедить себя, что нет ничего непоправимого, – те времена, когда, ступив на верный путь, она могла силой воли обернуть все как надо, превратить безнадежную ситуацию хотя бы в приемлемую. Эту слепую уверенность юности она испытывала вроде бы не так давно, но теперь утратила ее – и знала, что утратила навсегда. Хуже того, на место уверенности пришло обостренное здравомыслие, которое теперь говорило ей, что она больше никогда не увидит Карла.

– Ты прав, Мик, – сказала она, – нам просто нужно найти Адама, отвезти его обратно на Пердо и убедиться, что с ним все будет хорошо. Если Карла там нет, мы найдем Адаму другой дом. Может быть… – она сделала паузу, – может быть, он бы поселился со мной.

– Кажется, он тебе очень нравится. Я никогда не видел, чтобы ты вела себя настолькопо-матерински.

– Терпеть не могу это слово, – фыркнула она. – Ты посмотри на меня. Я не смогу быть мамочкой, даже если очень постараюсь. Но в Адаме есть что-то близкое мне – не знаю, что именно, но просто я как будто представляю, что творится у него в голове.

– Поживем – увидим. Может, мы еще найдем его отца и полюбуемся на счастливое семейное воссоединение.

Маргарет отвернулась. Шоссе перед ними ныряло вниз и плавно изгибалось, открывая вид на трущобы, жестяные крыши сливались в целую равнину изъеденного ржавчиной металла.

– Думаю, нам нужно готовиться к худшему, Мик. У меня такое чувство, что Карл не вернется.

У главных ворот университета собралась толпа студентов. В последние месяцы там почти каждый день толклись разрозненные группы протестующих, иногда насчитывавшие человек пять-шесть, а иногда и сто, причем не-студентов там зачастую было больше, чем студентов. Маргарет никогда не понимала, против чего они протестуют («В сегодняшней Индонезии есть против чего протестовать», – сказал однажды Дин, и не то чтобы это прозвучало невзначай). Иногда они выступали против неодиктаторов (имея в виду своих преподавателей), иногда против Америки и Великобритании, иногда против коррумпированных политиков, но чаще всего – против Малайзии.Со-кру-шим Ма-лай-зи-ю,– скандировали протестующие так монотонно, словно скучно было даже им самим. На этот раз, однако, толпа была внушительная, человек двести, если не больше, и относительно спокойная. Это зрелище встревожило Маргарет куда больше, чем если бы она увидела обычный сброд, который компенсировал громким шумом отсутствие серьезных намерений. Сегодняшнее собрание было совсем другим: на трибуне стояла молодая женщина и что-то оживленно рассказывала через громкоговоритель, причем это был не поток невразумительной злобы, а, как показалось Маргарет, нечто вроде длинной лекции. В том, как слушатели сплоченно вскидывали кулаки, приветствуя каждое повышение голоса оратора, чувствовалась целеустремленность, какую Маргарет редко наблюдала на студенческих протестах. Сквозь ровный гул голосов и треск громкоговорителя она различила отдельные слова: «…и поэтому становится порочным,прогнивает насквозь». Голос женщины звучал выразительно и четко, каждое слово было идеально выверено, как торжественная речь в пьесе дляленонга[44]. Маргарет напрягла слух, чтобы услышать больше, но все потонуло в свисте и хоре радостных возгласов.

– Видишь Дина? – спросил Мик, притормаживая и объезжая демонстрантов с краю.

– Нет, – ответила Маргарет. – Конечно, он может быть в толпе, но среди тех ребят, которые стоят у трибуны, его точно нет. Это члены студенческого совета. Давай объедем сзади. Дальше есть еще одни ворота, где никого не будет, и мы сможем оставить машину. Не думаю, что стоит лезть в гущу толпы.

– Согласен. Студенты – самые опасные люди в наши дни.

Маргарет оглянулась на молодую женщину, которая только что закончила свою речь. Спускаясь с трибуны под бурные аплодисменты, она пожимала руку худому длинноволосому парню.

– Она похожа на главную, – сказала Маргарет. – Вот с кем нам нужно поговорить.

Они вышли из машины и зашагали через бадминтонные площадки; гладкий бетон треснул там, где корни деревьев медленно пробивались на поверхность. В конце жаркого сезона раскидистые акации сбрасывали листья, рассыпая свое рыжеватое конфетти по тенистой площадке. На земле валялись и клочки бумаги – сотни листовок с сотнями разных призывов. Студенты раздавали их каждый день, но Маргарет сомневалась, что кто-то их читает; они были втоптаны в грязь и выгорели на солнце добела. Некоторые дорожки, проходившие под стенами аудиторий, были усеяны осколками, а в окнах-жалюзи отсутствовали фрагменты стекол. Не так давно из окна собственного кабинета Маргарет видела, как кто-то из студентов вытащил такой кусок окна и ударил другого по голове. Спокойно подошел к своему противнику сзади, поднял стеклянный прямоугольник и разбил его о чужую макушку. Стекло рассыпалось, как тончайший хрупкий гипс, взорвалось миллионом крошечных осколков, поймавших солнечный свет, искры вспыхнули, точно фейерверки, которые зажигаются на одно волшебное мгновение и внезапно гаснут, оставляя после себя пустоту.

Они слышали скрип стульев по шершавому полу, далекий голос, что-то резко и настоятельно говорящий в микрофон, пение в актовом зале, гитарный перебор, внезапный дружный свист –

– Странно, – сказала Маргарет, подойдя к двери. – Не могу открыть. Ключ не поворачивается – похоже, замок заклинило.

Мик завозился с ключом, одновременно дергая ручку. Он оперся плечом о дверь, налег на нее всем весом. Маргарет заметила, как сильно он раздался вширь. Он всегда отличался крепким телосложением, даже в юности, но теперь стал по-настоящему тучным. Его руки, впрочем, работали с деликатностью, не соответствовавшей грузности фигуры.

– Кто-то подпортил замок. Не волнуйся, он поддастся, штука очень хлипкая. Да он и не совсем сломан. – Мик потянул дверь на себя и легким поворотом ключа открыл ее.

Стол Маргарет выглядел точно таким же, каким она его оставила три дня назад. Она села в кресло и оглядела груды бумаг и книг: все в порядке. Здесь же она хранила и записки от студентов, и политические листовки. Она инстинктивно потянулась к нижнему правому ящику, прямо под коленом, нашла ключ, спрятанный в тонком выступе на нижней стороне тумбы, и, открыв ящик, с облегчением увидела папку светло-желтого цвета, которая лежала там много лет, с надписью «Чамбули: родство и взаимопонимание в Северной Папуа – Новой Гвинее». Ее паспорт тоже был на прежнем месте, между папкой и стенкой ящика, приоткрытый как раз настолько, чтобы были видны вложенные внутрь долларовые купюры. С тех пор как она в последний раз видела эти вещи, прошло много времени; они казались чужими, ненастоящими, принадлежащими кому-то другому. Она подумала, не взять ли их с собой. Но потом закрыла ящик, снова заперла его и вернула ключ в тайник. Почему-то эти вещи – которые, по сути, представляли собой всего лишь бумаги – казались в большей безопасности именно здесь, где всегда и были. Несмотря на беспорядки, Маргарет доверяла кабинету и университету больше, чем собственному дому.

Стол Дина, однако, был совершенно пуст. На низких полках за ним не было ничего, если не считать извилистую вереницу муравьев, текущих в крошечную трещинку в стене. Маргарет вспомнилась кровать умершего отца в доме престарелых. Она тогда опоздала на полдня, и к тому времени кровать уже выглядела призрачной, лишившейся белья, а с ним и жизни, комнату очистили от содержимого, разложив его по нескольким коробкам. Такая же молчаливая пустота царила и на столе Дина, с трудом верилось, что кто-то работал здесь еще несколько дней назад. Мик порылся в ящиках, но нашел только кусочки веревки и несколько резинок.

– Не-а, никаких зацепок, – сказал он, проводя рукой под столом, – совершенно чисто. Даже никаких вырезок из порножурналов снизу не наклеено. Это вообще нормально, что люди вот так исчезают?

– Студенты часто пропадают без предупреждения. Сегодня они здесь, спорят с тобой о том, хороший ли Брежнев, а на следующий день их уже нет. Иногда их убивают во время беспорядков или сбивает грузовик, иногда они просто сдаются. Чаще всего у них кончаются деньги и им слишком стыдно показываться друзьям, поэтому они исчезают. Но чтобы исчезали преподаватели – это уже необычно. Как правило, есть хоть какие-то намеки. А такой человек, как Дин… он не из тех, кто способен отступить без боя.

– Может быть, намеки и были, а ты их просто не заметила.

– Ты не понимаешь, Мик, – он талантливый. И амбициозный. В чем именно заключаются его амбиции, я не скажу наверняка, но он бы не стал вот так все бросать. Пусть он был не самый приятный человек, но он был умный. У него было будущее. Возможно, его уволили, но, опять же, это не произошло бы так внезапно – и я бы обязательно знала об этом.

– А у кого вообще есть будущее в этой стране? – спросил Мик, когда они вышли из кабинета и направились во двор.

Маргарет не могла понять, шутит он или нет.

– Нам нужно поговорить с членами студенческого совета, – сказала она. – Они должны знать, где Дин, – все они коммунисты кто в большей, кто в меньшей степени, хоть некоторые и не признаются. Я уже запуталась во всех этих фракциях и подозреваю, что они и сами не понимают, что происходит. У них там что-то чудовищное творится: массовые драки, швыряние стульями на заседаниях, угрозы убийством – вот такие культурные студенческие дебаты. Недавно парню из одной исламской группы повесили мертвую кошку на руль велосипеда. Он рассказал мне, что кто-то еще и бросил камень в окно его комнаты, – боже, как он перепугался, бедняга. Похоже, радикально настроенные коммунисты в совете хотели, чтобы он поддержал их в голосовании по какому-то вопросу или пошел с ними на демонстрацию, а он засомневался. Беда в том, что я не знаю, к какому крылу принадлежит Дин. Думаю, он старается держаться вне политики – насколько это сейчас возможно.

Они направились к главным воротам, где по-прежнему толпились протестующие. Оттуда доносилось монотонное скандирование, все повторяли одно и то же слово, и Маргарет послышалось что-то вродено-со-рог– а возможно, это было чье-то имя. Когда-то она понимала эти незамысловатые шутки, сатирические отсылки к событиям повседневной жизни, но теперь уже не могла уловить смысл происходящего. Она посмотрела на Мика, который спокойно шел рядом, стараясь не забегать вперед и словно ожидая, что дорогу будет показывать она.

– Они так взбудоражены, – сказал он.

– Это всего лишь студенты, – ответила Маргарет, немного успокаиваясь при звуке собственного голоса.

Какая глупость, подумала она. Она боится приближаться к группе студентов с транспарантами и дурацкими полосками ткани на лбу. Она ведь даже узнала некоторых из них – вот тому, который машет палкой, она давала частные уроки английского и учила его говорить «Добрый день, как поживаете?». Он не опасен. Никто из них не опасен. И тем не менее воспоминания о вчерашнем бунте были еще свежи в ее памяти. Белизна ее кожи так выделялась в море смуглых тел, что она впервые в жизни почувствовала себя чужой в этой стране – абсолютно, бесповоротно чужой; полная беспомощность, зависимость от Билла, от других людей, от случая – она снова ощущала все это, и ей было страшно.

Они остановились в узком коридоре за бетонной лестничной клеткой, скрывавшей их от посторонних глаз.

– Хороший материал получится, правда? – сказал Мик, смеясь. – Наконец-то я настоящий иностранный корреспондент в опасной зоне.

– Давай не будем увлекаться. Это

Мик как раз нащупывал в кармане воображаемую сигарету, когда кто-то появился из-за угла и, торопливо пробегая мимо, задел его плечом.

– Извините.

Это была та самая девушка, которую они видели на трибуне. Она поспешила дальше, не оглядываясь. Маргарет узнала в ней члена студенческого совета. Она была уверена, что несколько раз видела, как Дин разговаривал с этой девушкой.

– Мисс, постойте, простите, мисс, – окликнула Маргарет, бросаясь за ней.

Девушка не остановилась и даже не обернулась.

Мик побежал следом и догнал ее через несколько (удивительно быстрых) шагов.

– Прошу прощения. – Он схватил девушку за локоть.

Она инстинктивно вырвалась и посмотрела на него, хмурясь. Глаза у нее были темные и глядели рассеянно, как будто она не понимала, где находится.

– Извините, – сказала она, моргая, – я не слышала вас. Я очень спешу.

– Значит, протест окончен? – спросила Маргарет. – Я думала, он только-только начинается.

Девушка приставила ладонь ко лбу, чтобы защитить глаза от солнца. Тень, упавшая на ее лицо, подчеркивала тонкий нос и изящные скулы. Она моргнула и потерла глаз; какая она хорошенькая, подумала Маргарет.

– Все в порядке? – спросил Мик.

– Да, извините, – сказала она, – просто соринка в глаз попала.

– Значит, вы рано уходите с демонстрации.

– С этой? – Девушка перевела взгляд куда-то в сторону главных ворот. – Я не знаю, насколько это долго. Я произнесла свою речь, и теперь мне нужно срочно заняться другими делами. Извините, но я уже очень опаздываю. – Приподняв брови, словно прося позволения уйти, она указала через плечо в сторону велосипедной стоянки, и Маргарет заметила на ее запястье полоску незагорелой кожи, скрытой от солнца под наручными часами или браслетом. Странно. Хотя Маргарет не могла сказать наверняка, почему это показалось ей необычным.

– Мы просто хотели спросить, – Маргарет старалась говорить твердо, – не знаете ли вы, где Малуддин Саиди. Вы, наверное, называете его просто Дин, как и я. Он мой ассистент. Аспирант. Вы же знаете, о ком я говорю? Он, кажется, входит в студенческий совет.

Девушка кивнула:

– Конечно, я его знаю. Мне жаль сообщать вам, что на Малуддина поступил донос, его подозревают в участии в экстремистских группировках, которые прибегают к насилию для продвижения своих политических взглядов – если можно назвать такие взгляды «политическими». Хотя вообще-то нет, мне не жаль это вам сообщать. Он этого заслуживает. Такие люди просто идиоты, если хотите знать мое мнение.

Маргарет обычно могла без труда определить происхождение человека – откуда он родом, к какому социальному слою принадлежит, – но по речи этой девушки, как ни досадно, толком ничего нельзя было понять, она говорила бегло и почти без акцента. Она напомнила Маргарет юных светских львиц – роскошно одевающихся, получивших образование в Штатах или в Австралии дочерей прослойки индонезийских нуворишей. Но в то же время в ней было что-то от жительницы трущоб: и легкая агрессивность, с которой она произносила согласные, и вызывающая манера разговаривать с людьми, облеченными властью, и то, как нервно она теребила пряди блестящих черных волос, пытаясь казаться спокойной, – все это указывало на ее принадлежность к новому социалистическому движению.

– Вы хотите сказать, что Дина уволили? Вот так просто?

Мысль о том, что его не пускают в собственный кабинет, к книгам и пишущей машинке – всему, что для него важно, что определяет его будущее, – приводила Маргарет в ярость.

– Нет. – Девушка все еще щурилась от света и раздраженно моргала (не из-за соринки, подумала Маргарет, а из-за того, что ей перечат). – Он только отстранен от должности, пока рассматриваются улики. Конечно, мы в совете будем добиваться его скорейшего увольнения. Чем дольше такие, как он, будут иметь хоть какое-то отношение к порядочным членам студенческих движений, тем хуже для всех.

– Вы имеете в виду, тем хуже для вас? – сказала Маргарет. – Полагаю, это вы донесли на Дина?

Девушка приподняла подбородок – чуть-чуть, всего на какой-то миллиметр, это движение никто, кроме Маргарет, и не заметил бы.

– Конечно. Это мой долг. Мы не можем рисковать, когда в наших рядах есть склонный к насилию человек. Чтобы Индонезия двигалась по пути прогресса, нам нужна чистая, благородная революция. Уверена, вы со мной согласны.

– Вы вроде как его подруга. Я видела, как вы разговариваете с ним, смеетесь, веселитесь. Я даже думала, не связывает ли вас нечто большее.

Девушка рассмеялась. Смешок получился неестественным, похожим на фырканье.

– Интересно, почему вы так о нем печетесь. Вы, похоже, настолько озабочены его личной жизнью, что взялись шпионить за ним. Но при этом толком его не знаете, иначе его радикальные взгляды были бы вам известны.

Боже, подумала Маргарет, эта девчонкаменя поучает. Она не могла припомнить, когда с ней в последний раз говорили в таком тоне.

– Да, – продолжала девушка, – действительно, как же не вступиться за бедного умного мальчика из кампунга. Он всего лишь хочет окончить аспирантуру и установить в Индонезии новый, справедливый порядок. Изготавливая бомбы. Забирая людей посреди ночи и делая все, чтобы они никогда не вернулись к своим семьям.

Мик откашлялся и от души рассмеялся.

– Маргарет имела в виду не это, правда, Маргарет?

Маргарет не ответила. Она пыталась удержать взгляд девушки, но ее нервировала холодность этих черных зрачков, которые не отрывались от ее лица. Глаза девушки покраснели и слезились из-за соринки, но она перестала моргать – казалось, она хотела доказать, что может не обращать внимания на то, что ей мешает, что может контролировать свои рефлексы. Азиатским женщинам это давалось легко, и обычно Маргарет им в этом не уступала, но теперь у нее ничего не получалось. Она чувствовала, что не может скрыть свое раздражение. Не теряй самообладания, Маргарет Бейтс, не отступай.

– Как вас зовут? – спросила Маргарет, стараясь говорить спокойно.

– Зубейда, – ответила девушка. – Но большинство людей знают меня как Зет. Это прозвище, которое дали мне родители.

Ее ответ был еще спокойнее, чем вопрос Маргарет.

– Ах да, Зет из того знаменитого революционного журнала. Здравствуйте, Зет. Я и не думала, что вы будете выглядеть так невинно. Я ожидала кого-то посуровее.

– Это потому что вы мыслите стереотипами. Извините, я действительно сильно опаздываю. – Зет подняла руку и инстинктивно перевела взгляд на запястье, но часов там не было, и она снова посмотрела на Маргарет. – У меня нет времени на разговоры.

– Зет. Зубейда, – окликнула Маргарет, когда та двинулась дальше, – нам действительно нужна ваша помощь. Вы знаете, где сейчас Дин?

Зет остановилась и наполовину обернулась к ним. Она все еще хмурилась, но ее лицо смягчилось и приобрело озадаченный вид. Она

– Я не знаю, где он. Я бы сказала вам, если бы знала. Я вижу, что он очень важен для вас.

– У вас нет даже предположений? – спросил Мик. – Пожалуйста, попробуйте вспомнить. Он не упоминал о том, куда собирается, каковы его ближайшие планы?

Зет нахмурилась еще больше и покачала головой:

– Нет, извините. Я правда должна идти. Я очень опаздываю. До свидания. – Она сделала несколько быстрых шагов и снова обернулась. – Просто для справки, – добавила она, – у нас с Дином никогда не былотакихотношений. У меня нет времени на глупые интрижки.

– Вы молоды, – сказала Маргарет. – У всех молодых людей есть время на глупые интрижки.

– У меня есть дела поважнее любовных похождений, – ответила Зет с легкой улыбкой. Она повернулась и быстро зашагала прочь, а дойдя до конца тенистой дорожки, перешла на бег, поднимая пыль в мутном свете послеполуденного солнца.

Мастерская была небольшая, но светлая и чистая, пристроенная к дому с видом на речную долину. Одна стена почти полностью отсутствовала, так что открывался обзор на ущелье, круто спускающееся к чистой темной воде. Вдали холмы соединялись в волнистую гряду, поросшую бамбуком. На этом фоне Карл соорудил подиум, и теперь на хлипком деревянном возвышении позировала его натурщица. Это была хмурая девушка лет восемнадцати-девятнадцати, которая сидела, поджав под себя ноги, и лениво чертила указательным пальцем невидимые круги на полу.

– Ну как? Нравится? – спросил Карл, не глядя на Маргарет.

Он неторопливо скользил взглядом от холста к натурщице и обратно. Писал он короткими отрывистыми мазками, то быстро водя кистью вверх-вниз, то аккуратно прикасаясь ею к холсту.

– Ну-у, да, – неуверенно протянула Маргарет. По ее мнению, это была какая-то странная мазня: пятна ярких красок, перетекающие друг в друга, ядовито-зеленые холмы на заднем плане и голова женщины с длинной шеей, имевшей мало общего с натурщицей.

– Нет, не картина, – сказал Карл, заметив, куда смотрит Маргарет, – моя новая мастерская. Я бы не нашел ее без твоей помощи.

Маргарет пожала плечами:

– Да ничего особенного я не сделала. Просто указала тебе нужное направление. В Саяне полно художников, я знала, что здесь ты будешь чувствовать себя как дома.

– Даже лучше, чем дома, – ответил он, оторвался от картины и повернулся к Маргарет; кисть застыла, как перышко в воздухе. Она никогда не видела такого ясного, такого оживленного лица. – Я чувствую, что это место, где я должен провести всю жизнь, мое истинное место во вселенной.

– Надеюсь, ты хотя бы не скажешь «духовная родина». Они все так говорят.

– Свет изумительный, – продолжал он, как будто и не слышал. – Растительность, храмы… Куда ни глянь, все непривычно для глаза. Я как Гоген, впервые высадившийся на Таити.

Маргарет заглянула ему через плечо, рассматривая картину. В ней определенно было много от Гогена: яркие пятна цвета, пока еще бестелесная голова большеглазой девушки с непременным цветком франжипани за ухом, ее неприступный, загадочный взгляд, одновременно видящий и невидящий, манящий и отталкивающий западного зрителя (нет, подумала Маргарет, западногомужчину; ее саму он не манил и не отталкивал, ей было просто скучно). Маргарет вспомнила, как мать показывала ей альбомы с репродукциями Гогена. Ей было тогда двенадцать, и мать прочла ей длинную лекцию о «взрослении» девочек на Таити. («Настало время для того, что некоторые матери называют „беседой о пестиках и тычинках“, „разговором проэто“или еще какой-нибудь ерундой, – сказала ее мать. – Но я расскажу тебе, что делают с клитором у девочек твоего возраста в местах неподалеку отсюда, – и не жду, что ты ужаснешься».) Короче говоря, Маргарет сочла Гогена ужасным художником, дилетантом с нездоровым интересом к сексу – причем не романтическим или чарующе бунтарским, а скучным и предсказуемым. Даже в двенадцать лет ей не понравилось то, что она увидела. Она ничуть не удивилась, когда мать сообщила, что Гоген умер от сифилиса.

– Посмотри на нее, – сказал Карл. – Ну разве не красавица? Так чудесно ее писать. Ее зовут Ньоман. Чудесное имя, правда? Ньо-ман. Звучит как что-то редкое и изысканное.

– Это просто значит «третий ребенок». Каждого третьего балийца зовут Ньоман, и мужчин, и женщин. Где ты ее нашел?

– В деревне. Она сидела у дороги с группой женщин – прямо как у Гогена, – и они помахали мне, чтобы я остановился поболтать. Я был поражен их открытостью, тем, как тепло они отнеслись к совершенно незнакомому человеку, но в то же время немного расстроен, потому что знал, что никогда не смогу передать свои чувства на холсте. Но я все равно решил попробовать и спросил Ньоман, не согласится ли она мне позировать. К счастью, она согласилась. У меня пока не получается добиться правильного оттенка кожи. Смотри. Должен быть светлее. Но, думаю, фигура в целом схвачена неплохо. Это совсем не то что писать европейцев.

Маргарет посмотрела на контур, еще не заполненный цветом, тело на холсте было гибким и стройным. Сама же девушка, на взгляд Маргарет, была довольно пухленькой и уже начинала толстеть, как это часто бывает с женщинами в этой местности, где урожаи стабильные, а засухи редки. Ее груди над саронгом были полными и тяжелыми, руки – полными, почти мускулистыми. Этой Ньоман было всего на пару лет больше, чем самой Маргарет, но она уже была женщиной с недвусмысленно взрослым телом, готовым к деторождению. Маргарет скрестила руки на груди, чувствуя себя плоской, тощей, недокормленной малявкой.

– Посмотри, насколько она грациозна, – продолжал Карл, – словно навсегда останется ребенком, хотя уже и женщина.

– Ей всего восемнадцать, между прочим, – сказала Маргарет, по-прежнему держа руки скрещенными на груди.

– Я и забыл, как непринужденно двигаются люди в Ост-Индии, – говорил Карл, словно не слыша Маргарет. – Мы, уроженцы Запада, давно утратили это умение – столетия, а может, и тысячелетия назад. Мы потеряли связь с первобытной, неиспорченной частью себя и поэтому больше не знаем, что значит быть невинным и непосредственным, как дитя. Посмотри вот хотя бы на Ньоман, посмотри, какое изящество.

Понимая, что ее обсуждают (даже непривычное балийское ухо могло разобрать, как Карл смакует ее имя), Ньоман слегка приподнялась и поерзала, расправляя саронг. Посмотрела на Маргарет скучающими, покрасневшими глазами, разразилась хриплым кашлем и, отвернувшись, отхаркнула густой комок мокроты в кусты за подиумом, причем с такой меткостью и силой, что листва зашелестела.

– Изящество. Вот верное слово, – сказал Карл, сосредоточенно хмурясь и

– Почему вы всегда пишете женщин такими?

– Какими?

– С длинными шеями и острыми скулами. Я имею в виду, что вы все так делаете. Вальтер – он, кажется, и начал эту моду – изображает их с тонкими изогнутыми шеями и соблазнительными глазами – ну, если вообще снисходит до того, чтобы писать женщин. Его, как ты знаешь, привлекают мальчики. То же самое и у Рудольфа, хотя его женщины поинтереснее, потому что они жилистые и поджарые, как мужчины. Которыми, конечно, и являются, разве что с грудью и с женственными губами. Мама говорит, он подавляет в себе влечение, совсем не то что Вальтер. Йос Смит не по мужчинам – ну, по крайней мере, я так думаю, – и тем не менее рисует женщин точно так же. А теперь еще и ты. Вы что, все друг друга копируете?

Карл повернулся к Маргарет. Его песочного цвета брови сомкнулись на переносице.

– Ты думаешь, моя работа… вторична?

– Нет, я бы так не сказала, – поторопилась ответить Маргарет, хотя и понимала, что это звучит неубедительно. – У тебя прекрасное чувство цвета. Смотри. – Она ткнула в тот фрагмент холста, где оранжевые пятна соседствовали с зелеными полосами цвета абсента: утреннее солнце на холмах (по крайней мере, ей так казалось). – Никто больше на Бали так не пишет. Это действительно… э-э… уникально.

Карл вернулся к своему холсту и начал наносить краску цвета грязи в область торса.

– Значит, ты остаешься в Саяне? Насовсем, я имею в виду. Нет, у тебя действительно потрясающее чувство цвета. Просто восторг.

– Да, я остаюсь, – ответил Карл, не отрываясь от картины. – Я не хочу переезжать. Это теперь мой дом. Больше мне никуда ехать не надо.

– Отлично.

Карл отложил кисть и повернулся к Ньоман, жестом показывая ей, что сеанс окончен.

– Мне здесь хорошо, я счастлив. (Он совсем не кажется счастливым, подумала Маргарет.) Местные ко мне прекрасно относятся, и я к ним тоже. Мне они очень нравятся.

Вставая, Ньоман снова зашлась в кашле. Она подошла посмотреть на картину и хихикнула, прикрывая рот рукой.

– Бедняжка, – сказал Карл, нежно погладив ее по голове. – Мне кажется, она нездорова, хоть и говорит, что все в порядке.

– Может, у нее туберкулез, – отозвалась Маргарет.

Карл встревожился и приложил ладонь ко лбу Ньоман, проверяя, нет ли жара.

– Думаешь? Хорошо, что я предложил ей жить здесь со мной. Думаю, ей это пойдет на пользу – и мне тоже. Мне нужна моя муза поблизости.

– Что ж, у вас тут будет уютно.

Он слабо улыбнулся Маргарет.

– Я очень оптимистично смотрю на свою новую жизнь здесь. Наконец-то, после стольких лет, чувствую себя на своем месте. Это что-то инстинктивное. Ты же понимаешь, да? Я знаю, ты еще ребенок, но почему-то мне кажется, что мы очень похожи.

– Честно говоря, не уверена, что понимаю.

– Ты придешь еще? Скоро?

– Конечно. Может быть. Ну, мне не так-то просто сюда добираться. В общем,au revoir[46], как говорится.

– Au revoir.

Пока Маргарет добиралась домой, пошел дождь. Дорога заняла у нее почти два часа, и тропинки стали очень скользкими. Она упала и больно ударилась плечом, а теперь у нее болела еще и шея. Ее охватило густое, беспросветное отчаяние, такое глубокое и мрачное, что оно казалось физиологическим: ее тошнило, и во рту ощущался горький привкус. Наверное, простыла, подумала она, вытирая волосы и стаскивая мокрую одежду. Переодеваясь в сухое, она заметила, насколько малы ей стали вещи – совсем детские. Они были ей отвратительны.

Мать она нашла в кабинете, та сидела посреди кучи фотографий, на которых были вроде бы одни и те же люди – балийские танцоры, и все словно мертвые.

– Нет, они не мертвые, – сказала мать, деловито раскладывая снимки в каком-то непонятном порядке. – Они в трансе. Мы с твоим отцом их фотографировали. Будет целая коллекция. Что с тобой? Ты какая-то бледная. Я бы попросила отца измерить тебе температуру, но он в компании одного из художников с гомосексуальными наклонностями охотится на бабочек. По крайней мере, так он сказал. Надеюсь, это не эвфемизм для каких-нибудь педерастических развлечений. У меня в последнее время закралось подозрение, что его полевые исследования могут быть несколько более авантюрными, чем он готов признать, хотя меня бы это, конечно, нисколько не смутило.

– Мама, мне нехорошо.

– Что с тобой? Ты же никогда не болеешь. Конечно, был тот случай в Чамбули, когда тебя укусила гадюка и начались судороги, но с тех пор ты не болела. Дай-ка посмотрю. Ты чего ревешь? О боже, все дело в этой чуши, которую молодые люди называют любовью, да? Кто он? Тот изнеженный голландец? Слушай, Маргарет Бейтс, скажу тебе только одно: никогда не привязывайся слишком сильно к мужчине – да и к женщине, впрочем, тоже, хотя мужчины все-таки хуже. Я видела этого парня, он очаровательный, но скоро уедет. Не знаю, через месяц или пять, через год или пять, но все они уезжают. Мужчина – существо непоседливое, кочевник в душе. Мы все ищем новых впечатлений, и так и должно быть. Почему-то самцам это легче дается, чем самкам, но если ты будешь честна с собой, то скоро поймешь, что ты тоже кочевница. Не обживайся на одном месте, дорогая, твой дом там, где ты. Ты сама себе хозяйка. Не какой-то там Карл де Виллиген. Влюбленность – это просто абстрактное понятие. Ты можешь подчинить ее себе, как и все остальное. А теперь прекрати реветь. Вскипяти воды и сделай себе чаю. Мне нужно заняться моими танцорами в трансе.

Ночь тянулась бесконечно. Маргарет неподвижно лежала в постели, моргая в темноте и вытянув руки вдоль тела. Она пыталась выкинуть из головы все мысли о Карле, заполняя сознание пустотой. Пустота приносила облегчение, но не сон. После полуночи ее родители начали ссориться, их голоса нарушали хрупкую тишину ее не-сна, и вдруг ей представился Карл: его тонкие руки и золотистые волосы, его новый дом, зависший на краю обрыва. И Ньоман. Она слышала мелодичный голос Карла, и ей приходилось начинать все сначала, усилием воли стирать каждую картинку, уничтожать их, когда они всплывали снова, словно силуэты в театре теней, отказываясь исчезать. Возьми себя в руки, Маргарет Бейтс, повторяла она, ты сможешь. Вот видишь? Влюбляться или

Адам поднял голову и моргнул. Свет струился на пол непрерывным разноцветным потоком. Острый низ хрустальной люстры был направлен прямо на него, как огромная сосулька, которая вот-вот рухнет. Темный сияющий пол отражал свет, и Адам видел в нем размытые контуры собственного лица и тела. Сначала он себя не узнал, он выглядел иначе, словно попал в другой мир, где все очертания, все вещи, все люди слегка изменились – совсем чуть-чуть, но этого было достаточно, чтобы он перестал понимать, где находится. Стоило ему пошевелиться, как свет менялся и половина его тела оказывалась в тени, но стоило чуть повернуть голову, как часть потолка смещалась и он казался выше.

Вокруг сновали красиво одетые люди – мужчины в костюмах в европейском стиле или в военной форме, женщины в длинных платьях, окутывающих щиколотки. На них были украшения – ожерелья, броши, серьги, каких Адам никогда не видел. Он старался не отвлекаться и идти прямо, однако проблема была в том, что он не знал, куда идет. Молодые люди в форме служащих отеля останавливались перед ним. Они явно хотели спросить, что он тут делает, но он понимал: если продолжать идти, никто его не тронет. Нужно сохранять спокойствие и делать вид, что он знает это место.

У дверей стояли солдаты. Никто из них не обратил на Адама внимания. Как раз в этот момент из подъехавшего фургона вышла компания молодых людей ненамного старше его, похожих на спортсменов – возможно, футболисты. Одеты они были просто, но опрятно, как и Адам, некоторые держали в руках фотоаппараты. В радостном возбуждении они приглаживали волосы и застегивали верхние пуговицы рубашек, чтобы придать себе более официальный вид. Адам проскользнул вместе с ними, стараясь не выделяться. Он тоже пригладил волосы и проверил, застегнут ли воротник.

Но вот компания прошла дальше, неуверенно ступая по гладкому полу вестибюля, и Адам снова остался один. Пытаясь вспомнить указания Дина, он поискал глазами бар «Батик», но не нашел. Здесь было слишком много народу. Кто-то подошел к нему, и он инстинктивно отпрянул. Молодая женщина вкебайе[47] протянула ему поднос с пурпурно-белыми орхидеями, каждая из которых была обернута в блестящий зеленый лист, скрепленный золотой булавкой, и он понял, что нужно взять одну. В дальнем конце вестибюля он увидел широкую винтовую лестницу с золотыми перилами, ведущую на антресоль; если подняться на галерею, можно будет осмотреть вестибюль сверху. Он медленно двинулся к лестнице, но стоило сделать несколько шагов, как на дороге возникало препятствие. Люди беседовали, собравшись небольшими компаниями, а Адам не хотел привлекать к себе внимание, говоря «извините», поэтому ему приходилось останавливаться и искать обходной путь. Каждый раз, задевая кого-то, он ощущал тяжесть своей сумки; она как будто стала больше и бросалась в глаза сильнее с тех пор, как он вошел в отель.

Лестница была уже близко. Дорогу преградила группа иностранцев – кажется, японцев. Мимо прошел еще один официант с подносом, на котором на этот раз стояли медового цвета бокалы с прохладительными напитками. Официант остановился рядом с Адамом и заколебался – Адам видел, что он сомневается, предлагать ли напиток. Официант был похож на человека с островов, может быть, даже с Пердо. Может, он даже узнал Адама. Официант посмотрел Адаму в лицо, потом на ноги, пристально изучил его одежду, снова перевел взгляд на лицо. И отвернулся, протянул поднос стоящему рядом европейцу.

Ремень сумки начал натирать Адаму ключицу. При каждом движении, даже если просто повернуть голову, ремень болезненно впивался в кожу. На мгновение он подумал, не вытащить ли часть вещей, чтобы стало легче. Но он знал, что это немыслимо. Нельзя открывать сумку прямо здесь, в вестибюле, об этом не может быть и речи. Нужно просто найти туалет и оставить сумку там. Тогда он сможет уйти отсюда и вернуться в свою Жизнь, как бы ни называлась эта Жизнь теперь. Если он выполнит поручение Дина, Дин поможет ему отыскать брата. Они поедут в Малайзию, найдут Джохана, и у них начнется Новая жизнь, не обремененная грузом пустых воспоминаний.

Он заметил, что в группе японцев образовалась брешь, как раз достаточная, чтобы в нее протиснуться. Надо было ловить момент. Адам боком пробрался через этот узкий коридор, почти не задевая говорящих. Кто-то сдвинулся с места, врезался в него, он почувствовал щекой мягкость чужого пиджака, уловил запах лосьона после бритья и услышал «извините», но не обернулся. Он был уже у подножия лестницы, когда увидел квадратную табличку, расписанную батиковым узором. Золотые буквы и стрелка обозначали местонахождение бара. Адам направился туда и вскоре увидел другую стрелку, указывающую на туалет. Дин прав, подумал он, это совсем просто. Не о чем беспокоиться.

В туалете было прохладно и тихо, никакого шума громких голосов из вестибюля, только тусклый янтарный свет от настенных ламп. Сами стены были из черного мрамора, безупречно гладкого и блестящего, в углу, в полумраке, стояла большая белая орхидея, листья по краям уже начинали буреть и сморщиваться. Старик в белой форме протирал раковины. Он работал неторопливо, лениво елозя грязной тряпкой по неровному кругу и наблюдая за Адамом в зеркало. Внезапное шипение заставило Адама вздрогнуть: писсуары наполнились водой, и этот звук гулко разнесся по тихому помещению. Адам быстро прошел в самую дальнюю, четвертую кабинку, запер дверь и замер, прислушиваясь к движениям старика-уборщика под стихающий шум воды. Сначала ему казалось, что он слышит шлепанье мокрой тряпки по мрамору, но потом оно прекратилось. Резиновые подошвы уборщика скрипели по полу, но определить, где он, было невозможно. Адам с грохотом уронил сиденье унитаза. Кашлянул. Все равно он не мог понять, где уборщик. Снял сумку с плеча и очень осторожно поставил ее за унитаз, в самый угол. Даже если кто-то зайдет в кабинку, он ничего не увидит, это надо искать специально. Избавившись от ноши, Адам снова почувствовал себя свободным. Но если уборщик увидит, как он выходит без сумки, будут серьезные неприятности, нужно дождаться, пока старик уйдет.

Он ждал и прислушивался: ничего. Кто-то идет? Он задержал дыхание и снова прислушался. Или это журчание воды в трубах? В вестибюле заиграл оркестр. Это была яркая, бравурная мелодия с духовыми – Адам узнал трубу. Из-за музыки он толком

«Никакой определенности не существует, – говорил когда-то Карл. – Нужно просто отдаться на волю случая и позволить жизни нести тебя туда, куда ей вздумается. И вот тогда, сынок, ты, скорее всего, окажешься именно там, где мечтал». Был ранний вечер, они сидели на ступеньках перед домом, и солнце театрально катилось за горизонт, как это всегда бывало на Пердо в ясные дни. Они пытались починить сломавшийся приемник, и это заняло у них очень много времени. «Расскажи мне еще о войне, пак», – попросил Адам. И Карл рассказал, как тайком покинул Бали под покровом ночи. Адам любил эту историю, полную опасностей и приключений. Он любил слушать, как Карл неделями плыл на корабле, пока наконец не добрался до Голландии, думая, что там он будет в безопасности, но Голландию все равно оккупировали. Любил, когда Карл говорил: «Я каждую ночь лежал в постели и молил Бога не дать мне умереть, потому что если я умру, то не вернусь в Индонезию, и мне снилось, что я где-то в другом месте, в далеком-далеком мире». – «Почему ты не захотел остаться в Голландии?» – спросил Адам. И Карл ответил: «Не знаю. Я знал только, что должен вернуться сюда, где и есть мой дом. Это жизнь, сынок. Иногда ты не знаешь, почему принимаешь то или иное решение, ты просто его принимаешь. Отдаешься на волю случая и надеешься, что он подарит тебе все, о чем ты мечтал».

Адам открыл дверь и торопливо двинулся к выходу. Старый уборщик по-прежнему был здесь. Ну и пусть, наконец-то он свободен и может идти быстро, ничего не боясь. Он выполнил уговор и теперь начнет свою Новую жизнь, которая в конце концов приведет его к Джохану – к его прошлому и будущему. Он миновал «Батик» и снова оказался в вестибюле. Гостей стало еще больше, но теперь Адам действовал решительнее, прокладывая себе путь сквозь плотную толпу в шерстяных и шелковых нарядах, коротко бросал «извините» и не обращал внимания на раздраженное фырканье в ответ. Его взгляд был прикован к огромной кубической люстре, висевшей в центре вестибюля, – если он доберется до нее, то сможет прорваться к дверям.

Военный оркестр на антресоли играл слащавые мелодии – это были народные песни, хорошо знакомые Адаму, но настолько переиначенные, что он не вполне их узнавал. Одна из них была про рыбака и чайку: рыбак влюбился в дочь богатого фермера, но тот не соглашался на их брак, потому что рыбак был беден. И вот каждый день рыбак изливал душу чайке, а чайка утешала его: не теряй надежды на любовь, она придет опять, не теряй надежды на любовь, она верна, даже когда неверны любящие. Так звучал припев. Но Адам не мог понять, оно ли это, из-за грохота труб и барабанов. Песня кончилась, и оркестр заиграл «Бенгаван Соло». Послышались одобрительные перешептывания, ностальгические вздохи и аплодисменты. Но за музыкой Адам ощутил что-то еще. Несколько солдат вошли в вестибюль и направились в разные стороны, словно кого-то искали, с ними был официант, который недавно разглядывал Адама и не захотел его обслуживать, и теперь этот официант указывал в сторону «Батика». Солдаты вытягивали шеи, всматриваясь в толпу. Адам опустил голову – он знал, что ищут его.

Еще двое солдат стояли на улице, лицом к дверям. Они были вооружены и держали винтовки наизготовку. Некоторые гости уже заметили их. Адам остановился рядом с какой-то парой средних лет.

– Что происходит? – спросила женщина.

– Ничего, дорогая, – ответил мужчина, но его голос звучал встревоженно.

Музыка все еще играла, однако Адам чувствовал, что толпа начинает волноваться; люди умолкли и смотрели, как солдаты проталкиваются к туалетам. Адам покосился на двери. Надо бежать. Он подождет, пока войдет кто-нибудь еще, и выскочит в тот момент, когда двери будут открыты. Дин ведь говорил, что скоро приедет сам президент, да? Наверняка никто не заметит пытающегося ускользнуть мальчика, все будут смотреть на президента. Нужно сохранять спокойствие, терпеливо выждать, а потом – наутек. Случай, подумал он, отдаться на волю случая.

Но, похоже, больше никто входить не собирался. Если раньше в двери непрерывно струился поток выходящих из лимузинов гостей, теперь казалось, что отель оцеплен. Адам огляделся, стараясь не поднимать голову слишком высоко. Гомон стих, раздавались только нервные смешки – кто-то пытался изобразить веселье, – все остальные звуки заглушала музыка. Это явно была «Бенгаван Соло», хотя оркестр играл ее как военный марш. Адам старался вспомнить, как она звучала на самом деле, когда он слышал ее по радио, дети часто пели ее на деревенских праздниках, а родители, расчувствовавшись, с грустью вспоминали времена войны и оккупации. «Бенгаван Соло… В ловушке гор ты блуждаешь вечно, но вот наконец вырываешься к морю». «Это же просто про реку», – говорил Адам. А Карл улыбался и отвечал: «Не просто, сынок, однажды ты поймешь». Адам подумал об этом и наконец вспомнил, как песня звучит по-настоящему, не в этом исполнении.

Он побежит. На счет три. Между ним и дверями как раз образовался проход, узкий извилистый коридор в неподвижной толпе. Адам сделал несколько шагов вперед, чувствуя внезапный прилив сил. Но в конце пути он вдруг увидел официанта, который искал его, который точно был родом с островов и знал, что Адаму здесь не место. Официант поднял руку, подзывая солдат, и помахал им, указывая в толпу – туда, где стоял Адам. Глаза официанта были широко раскрыты от страха, и Адам осознал, что впервые в жизни внушает кому-то страх. Он услышал стук сапог по мраморному полу. Надо было бежать, он знал это, но не мог сдвинуться с места.

– Адам? – произнес кто-то. Перед ним появилась молодая женщина, мимо которой он протискивался раньше. – Это ты? Боже мой, да. Я все никак не могла понять, ты это или нет. Что ты здесь делаешь?

Ее волосы были собраны на затылке, глаза подчеркнуты черным карандашом и темно-бирюзовыми тенями, а губы блестели розовой помадой. На ней была синяя с красным кебайя и красные туфли – совсем как кинозвезда, подумал Адам.

– Это Зубейда, – сказала она. – В смысле, Зет. Вот так встреча!

Она

Двое солдат подошли к официанту. Они беспомощно смотрели в толпу, но уже не на Адама. На секунду Адам встретился с официантом взглядом, но тот быстро отвел глаза. Он теперь как-то весь сгорбился, пожал плечами, покачал головой и исчез, оставив солдат изучать зал в поисках невидимого врага.

– Так ты тоже лучший друг президента?

Зет засмеялась и подняла руку, чтобы убрать с лица прядь волос, тонкие серебристые часики на ее запястье застенчиво поблескивали.

Адам пожал плечами. Он не мог поверить, что эта женщина-кинозвезда – Зет, но голос был ее, хрипловатый смешок был ее. Это действительно была она.

– Ужас, правда? – прошептала она. – Все эти люди. Я здесь из-за папы. Это он заставил меня прийти. Мамы нет, а ему надо создать образ счастливой семьи. Что я могу поделать? – Она беспомощно развела руками и закатила глаза. – Как ни крути, даже революционерам приходится слушаться родителей. Кстати, мне нравится твоя рубашка. Красивая.

– Отцовская, – ответил Адам.

Из дальнего угла вестибюля донеслись громкие голоса, послышался шум борьбы. Какая-то женщина громко ахнула, люди в толпе вытянули шеи в надежде увидеть, что происходит.

– Такая глупость, – сказала Зет. – Люди слишком легко поддаются панике. После того нелепого покушения на президента все стали очень нервными. Эти богачи считают, что коммунисты только и норовят их взорвать. Посмотри на них. Кому нужно взрывать эту публику? Представляешь, какие осколки от драгоценностей полетят?

Адам отметил, что солдат снаружи стало еще больше. Некоторые вошли в вестибюль и торопливо направились в сторону туалетов. Музыка смолкла, и все услышали их резкие голоса, эхом разносившиеся по залу. Над толпой пронесся гул, люди начали расходиться, солдаты провожали их к лимузинам.

– Может, все-таки что-то серьезное, – сказала Зет. – В любом случае вечеринка явно окончена.

Гостей выводили из вестибюля, и Адам видел, что даже музыканты оставили свои инструменты.

– Пойдем, Адам.

– Я думал, ты здесь с отцом?

– У него свой шофер. Он все равно домой не приезжает – бедная любовница наслаждается его обществом почти каждый день.

Уходя, они обернулись посмотреть на суматоху. Из туалета быстрым шагом вышли двое солдат, а между ними – старый уборщик. Его заведенные за голову руки были в наручниках, на лице кровоподтек, которого Адам раньше не видел. Третий солдат держал сумку за длинный ремень, подальше от себя, как дохлую крысу.

– Пошли, – сказала Зет. – Не смотри. Жаль его. Он же просто старик.

Они подошли к черному «кадиллаку», и шофер открыл перед ними дверцу. Когда дверца захлопнулась, Адам оказался отрезанным от города, он почти не слышал шума уличного движения. Машина присоединилась к очереди покидающих отель лимузинов и медленно поползла по изогнутому пандусу.

– Так что ты делал на этой вечеринке, Адам? – спросила Зет. – Я думала, ты в Джакарте никого не знаешь.

Руки и ноги Адама отказали, словно он утратил способность ими управлять. Он хотел вытереть лоб, но сил не было, он даже не чувствовал собственных пальцев. Ребра снова страшно заныли; он уже забыл о них, но боль вернулась, и такая сильная, что его затошнило. Он кивнул. Это было все, что он мог сделать.

– Адам, – сказала Зет, понизив голос. Нервно покосилась на шофера и подалась к уху Адама: – У тебя неприятности, да? Что случилось? Ты можешь мне рассказать. Ты слышишь меня, Адам? Все хорошо?

Он снова кивнул, чувствуя, как пот стекает по виску, по челюсти, капает на шею. Хорошо, что он в машине, а не на улице.

«Кадиллак» выехал на дорогу и встроился в еле-еле движущийся поток машин. Сквозь затемненные стекла видны были все новые и новые солдаты. Несколько солдат окружили стоящего на коленях мужчину – как и уборщик, он держал руки за головой. Один солдат залез в его нагрудный карман и вытащил пачку сигарет. Бросил ее своим друзьям и сильно ударил мужчину по голове открытой ладонью, отчего тот качнулся вперед, выставив руки, чтобы не упасть ничком. Потом послушно вернулся в прежнюю позу – на коленях, руки за головой, – как одна из тех детских игрушек, которым можно придать сотню разных форм, но они всегда принимают одно и то же положение. И хотя мужчина не поднимал головы, и Адам, и Зет видели, что это Дин.

Зет посмотрела на Адама. Ее взгляд был спокоен, и некоторое время она молчала.

– Домой, мисс Зубейда? – спросил шофер.

Зет кивнула:

– Быстрее. Пожалуйста. – Она не сводила глаз с Адама: – Ты едешь со мной.

Когда жизнь в Итаке, штат Нью-Йорк, стала совсем невыносима, Маргарет уехала в Европу – она всегда знала, что поступит именно так. О своих планах она объявила спокойно, без суеты, и осуществила их без лишнего драматизма. Чтобы сообщить новость матери, она поехала в университет. Была ранняя осень, в заваленном книгами кабинете собралось новое поколение студентов, наивных и доверчивых, и они завороженно слушали, как ее мать читает лекцию, держа в воздухе орудие для ритуального обрезания из Новой Гвинеи. Маргарет кашлянула, чтобы обозначить свое присутствие, и просто сообщила, что забронировала билет в Европу – в Париж. Мать довольно долго не отвечала, просто смотрела на Маргарет со смесью растерянности и досады, сжимая в правой руке длинную, похожую на копье палку, как огромный дирижерский жезл. Маргарет была горда собой. Именно так поступила бы мать, Маргарет обыграла ее на ее же поле.

– Когда ты едешь?

– На следующей неделе, – ответила Маргарет с легким раздражением, как будто ответ был очевиден.

Матери потребовалось добрых несколько секунд, чтобы овладеть собой.

– Ну, – сказала она наконец, – звучит здорово! Только не слишком увлекайся гулянками. Ты жезнаешь,какие они, эти парижане. – Она взмахнула палкой, словно щелкая хлыстом, студенты захихикали.

Деревья превратили уличный пейзаж в лоскутное покрывало из золота и ржавчины. Листья плавно спархивали вниз, точно первые снежинки в начале сильного снегопада, – так медленно, словно никогда не достигнут земли. Маргарет вернулась домой и сказала отцу, что уезжает и не знает, надолго ли. Он изучал крошечные фотографии через увеличительное стекло. Поднял голову и отозвался: «Возвращайся скорее. Пожалуйста». Потом опять уткнулся в свои фотографии и больше уже не смотрел на нее.

Путешествие на лайнере «Иль де Франс» прошло быстрее и скучнее, чем она ожидала. Каюта второго класса была простой, маленькой, но совсем не тесной, она делила ее с пожилой женщиной, которая приветливо кивала, но в

В поезде из Гавра в Париж она покосилась на заголовки в газете, которую читал сосед.LA CHINE DEVIENT COMMUNISTE[48], – вопил один крупными жирными буквами.Mao proclame la République Populaire de Chine[49]. Ее взгляд привлекла маленькая фотография – размытое изображение мужчины, слишком смуглого для китайца, наверняка яванец, а может, и малаец, – и она стала следить за переворачиваемыми страницами. Она ждала, что когда газету сложат, можно будет снова посмотреть на фотографию, но та исчезла и осталась только фраза: «Вьетминь отказывается признать провозглашение независимости». Статья сопровождалась фотографией императора Бао Дая, недавно назначенного главой государства, но никакого яванца не было. Может быть, ей померещилось.

Когда Маргарет приехала в Париж, ей казалось, что она уже хорошо его знает. Она запомнила все, что Карл рассказывал о городе и о себе. Каждый раз, шагая по мощеной улице, она смутно надеялась, что вот-вот увидит, как он идет к ней, подняв воротник из-за октябрьского холода и время от времени спотыкаясь о неровные булыжники (он так и не научился поднимать ноги). Или смотрела в окно книжного возле Сорбонны и представляла, как он спешит прочь с новой коробкой карандашей. Иногда, проходя мимо кого-то, она улавливала запах одеколона и оборачивалась, как будто этот человек был ей знаком. Тот же одеколон, что и у Карла, – свежий, травянистый.

Она сходила посмотреть, где он жил, – на узкой улочке с высокими белыми домами, в окна которых, судя по всему, солнце почти не заглядывало. Она нашла адрес и некоторое время стояла перед домом, сама не зная зачем. «Не глупи, Маргарет Бейтс, – сказала она себе вслух, – его здесь нет». Она даже улыбнулась собственной глупости и подумала, не будет ли ей в дальнейшем стыдно за то, как нелепо она себя вела. И все же постояла еще немного, глядя на окна и пытаясь вспомнить, из какого смотрел Карл. Красивые кованые ворота в конце улицы вели в Люксембургский сад. Она прогулялась по гравийным дорожкам под поникшими ветвями лип, ронявших листья на ветру. В этом саду она проведет потом много дней, не зная, что еще делать.

Она пошла в большую брассери в Монпарнасе, о которой когда-то рассказывал Карл. Ей понравились блестящие латунные детали убранства и красные бархатные кресла, но не понравились официанты с элегантно скучающим видом и безупречно одетые мужчины, которые смотрели на нее со смесью удивления и настороженности.Vous êtes seule, madame?[50] – спросил служащий у двери. Ее возмутило, как он произнес этоmadame,с почти незаметным ударением на первом слоге, чрезмерная, даже чопорная вежливость заставила ее почувствовать себя нежеланной гостьей и чуть ли не старухой. Ей не хотелось, чтобы ее называли «мадам». Ей всего двадцать семь – это еще в полной мере мадемуазель. Она повернула меню вертикально, чтобы укрыться за ним от взглядов респектабельных мужчин вокруг. Собственная одежда казалась ей бесформенной, унылой и не совсем чистой, а туфли под столом – огромными и неуклюжими. Маргарет долго смотрела в меню, держа его перед собой, потому что это действовало успокаивающе – меню было ее щитом, за которым она оставалась обезличенной. Она думала заказать что-нибудь изысканное, например камбалу а-ля меньер, но когда подошел официант, она вдруг подумала: нет, вместо маленького кусочка рыбы лучше взять что-нибудь большое, вонючее и отвратительное. Она отложила меню и сказала: «Андуйет. Я возьму андуйет». Она никогда раньше его не пробовала, но знала, что это свиные кишки, завернутые в толстую колбаску, – совершенно тошнотворное блюдо. Она улыбнулась и села, не снимая пальто и выпятив подбородок, чтобы гордо встретить взгляд любого, кто на нее посмотрит. Когда заказ принесли, все оказалось даже хуже, чем она себе представляла, – зловонное мясо, покрытое обугленными корочками. Она отрезала большой кусок и попыталась проглотить его целиком, как устрицу, но ее чуть не вырвало; она поднесла салфетку ко рту, закашлялась, чтобы скрыть свое затруднение, и начала яростно жевать, пока опасный момент не миновал. Ты доешь это, Маргарет Бейтс, подумала она, доешь до конца. С каждым новым куском она чувствовала, как ее решимость крепнет. Она сделала большой глоток красного вина, которое не очень любила, но оно хотя бы перебило вкус кишок; вскоре она опустошила весь графин и заказала еще один. Не так уж это и трудно, она справится. Маргарет посмотрела на других посетителей с усмешкой, почти с вызовом – пусть осудят, – но они отвели взгляд, и только один мужчина с густыми усами почти ободряюще улыбнулся в ответ. На десерт она взяла тарт татен и выпила две чашки кофе, что притупило резкий привкус мочевины во рту. Она оплатила счет и оставила щедрые чаевые, которые вообще-то не могла себе позволить. Ей было приятно смотреть, как официант неохотно кивает в знак признательности, забирая серебряный поднос, потому что она чувствовала себя сильной и даже как будто сделавшей что-то запретное, особенно когда с нарочитой вежливостью поблагодарила его. Он склонил голову, избегая ее пристального взгляда, и это тоже вызвало у нее желание улыбнуться.

На улице у Маргарет закружилась голова, и она помедлила, раздумывая. До отеля было далеко, слишком далеко, чтобы идти пешком. За едой она не снимала пальто и только сейчас, в угасающем свете дня, поняла, что вспотела. Вспотела в ресторане, а теперь мерзла. Мерзла и к тому же выпила слишком много вина. Пожалуй, она могла бы снова пойти в Люксембургский сад и понаблюдать за тем, как дети бегают среди опавших листьев, смеются и зовут своих молодых матерей. Могла бы посидеть на скамейке рядом с изгибающейся каменной балюстрадой, которая так нравилась Карлу, когда он был совсем молодым – моложе, чем она сейчас. Да, это было бы хорошо, подумала она. И тут с ней поравнялся мужчина, тот самый усатый мужчина, который улыбнулся

В дальнейшем она виделась со своим любовником пару раз в неделю (она теперь любовница, думала она, настоящаяmaîtresse,и это было волнующе). Ей нравилось бывать в егоpied-à-terre[54], которая была теплее, чем ее собственное жилье, и не продувалась сквозняками. Они ходили в Лувр смотреть картины. Он показал ей галерею портретов героев, римских солдат, вздымающих мечи и готовящихся к войне, и их плачущих женщин. Еще на одной картине в том же стиле был изображен мертвый мужчина в ванне. Маргарет не понравилось, но она промолчала. Она сочла эти картины вычурными и нарочитыми, до неловкости фальшивыми; Карлу они бы не пришлись по вкусу. Стоя с Жоржем перед большим холстом с красивыми античными воинами (спартанцы, решила она, хотя не была уверена, и, по правде говоря, ей было все равно), она увидела молодого человека, делающего заметки, которые сопровождал примитивный набросок – главные фигуры напоминали дрожащие кляксы со стрелками-подписями. Молодой человек посмотрел на Маргарет, подмигнул и опять уткнулся в свой блокнот. Она обратила внимание, что пишет он по-английски. На следующий день, когда она в то же время вернулась в музей одна, он снова стоял перед той же картиной.

– Вы англичанин? – спросила она, хотя он явно был средиземноморского, а совсем не англосаксонского происхождения.

Он покачал головой:

– Австралиец. А вы?

– Угадайте.

Он прищурился и покачал головой, улыбаясь.

– Француженка? Голландка? Не знаю. Я провалил какое-то очень важное испытание?

Маргарет рассмеялась. Ей было приятно, что он не сказал «американка». Ей нравились его темные глаза и робкая улыбка.

Они оба были молоды и одиноки в Париже, а это совсем неподходящее место для того, чтобы быть молодым и одиноким. Наверное, поэтому они стали друзьями.

Теперь дни не казались ей бесконечными и пустыми, и она перестала бояться зимних ночей, начинавшихся уже в середине дня. Они часто гуляли вместе, и Маргарет была рада компании – теперь ей не нужно было думать о Карле и о тех местах, где он бывал. Иногда маршрут их прогулок определял ее новый друг, иногда они просто шли куда глаза глядят – она больше не чувствовала себя обязанной идти по незримым следам Карла в этом прекрасном холодном городе. Радовала ее и возможность говорить на английском, а ведь раньше она думала, что никогда не будет по нему скучать. Глупо, конечно, но она все равно радовалась. Но еще приятнее, чем говорить на английском, было его слушать, и во время прогулок она часто подолгу молчала, наслаждаясь звуком голоса своего спутника. Он был прекрасным рассказчиком и многое знал о многих вещах. Например, он рассказал ей о Рембо, который в двадцать два года пошел в голландскую армию, чтобы воевать с повстанцами в Ачехе, но через несколько недель, насмотревшись на малярию, дизентерию, ядовитых змей и ампутации, бежал из Ост-Индии. Рембо считал, что мы идем туда, куда не хотим идти, делаем то, чего делать не хотели бы, и живем и умираем совсем не так, как представляли. «И разве он не прав? – воскликнул Мик. – Взять хоть нас».

Маргарет узнала, что ее нового друга зовут Михаил, что он грек по происхождению и что в Австралии живет много греков; что его предки были из Лаконии, но родители у него не то чтоб лаконичные, скорее просто необщительные; что, уходя из дома накануне битвы, из которой ему не суждено было вернуться, великий лаконец Леонид дал своей жене простой совет: «Найди себе хорошего мужа и рожай хороших детей».

Маргарет могла спросить Михаила о чем угодно, и у него на все был готов ответ:

– Ты знаешь стихотворение Виктора Гюго про божью коровку и мальчика, который хочет поцеловать девочку?

– Конечно.La Coccinelle.

– О чем оно? Мальчик думает, что девочка хочет, чтобы он ее поцеловал, но она всего лишь просит снять божью коровку с ее шеи. Я правильно помню?

– Хм. Минутку. Нет. Девочка хочет, чтобы мальчик ее поцеловал, но не говорит об этом прямо. Она говорит: «Мне что-то не дает покоя, посмотри». И подставляет ему лицо и шею. Но мальчик видит только божью коровку, а не приглашение к поцелую. Это стихотворение об упущенных возможностях, о застенчивости, о том, как важно не прозевать свой шанс, о том, как в старости мы начинаем жалеть, что не урвали эти мимолетные мгновения любви. А почему ты спрашиваешь?

– Просто так. Вспомнилось.

На самом деле ей даже не столь важно было, о чем говорить с новым лаконским другом. Маргарет просто наслаждалась незнакомыми, но в то же время успокаивающими интонациями его голоса, которые напоминали ей о другой стране, далекой от Европы и еще более далекой от Америки. Ее грела мысль, что этот другой мир все еще существует, что она его не забыла.

Такой Маргарет запомнила свою встречу с Миком. Она до сих пор отчетливо помнит каждое его слово, даже здесь, в разросшемся азиатском мегаполисе, где он превратился в немолодого и куда менее разговорчивого мужчину – лаконичного, а может быть, и откровенно необщительного. Помнит, как они сидели в дешевой забегаловке неподалеку от Пантеона, ели суп, ветчину и черствый багет, и какое волнение ее охватило, когда он сложил газету и протянул ей, показывая фотографию королевы Юлианы, приветствующей Мохаммада Хатту в Амстердаме (благодаря своей почти фотографической памяти Маргарет до сих пор так и видит подпись:La Hollande et L'Indonesie procèdent au transfert de souverainté[55] – и круглое жирное пятно, проступившее на снимке).

Мик был рядом, когда она покупала билет

– Не переживай, – улыбнулся Мик. – Будешь себе нежиться в тропической роскоши в каком-нибудь джакартском дворце, а я возьму да и появлюсь на твоем пороге.

– А если не появишься?

Он поднял воротник пальто и, ежась от холода, скрестил руки на груди.

– Тогда найди себе хорошего мужа и рожай хороших детей.

– Ай! – Адам поморщился и вздрогнул от прикосновения Зет.

– Прости, – сказала она, чуть отстраняясь. Его окутал густой аромат камфоры, мешавшийся с другими лекарственными запахами. Зет снова обмакнула пальцы в банку с мазью и потянулась к груди Адама. – Подумай о чем-нибудь другом… о доме, о море. О чем-нибудь приятном.

Она легонько дотронулась до него, ненадолго задержала пальцы, давая ему время привыкнуть, и подождала, пока он успокоится. Когда напряжение отпустило и его грудная клетка опять стала подниматься и опадать равномерно, Зет начала втирать мазь. Поначалу она касалась его совсем невесомо, скользя пальцами по упругой коже. Адам затаил дыхание и поднял согнутую в локте руку, сжав ладонь в кулак, словно защищался от неминуемой опасности. Он пытался расслабиться, но щекочущее, приятное ощущение от порхающих пальцев Зет вызывало одновременно желание и хихикать, и резко хватать воздух ртом. Он знал, что если рассмеется, ребра снова заболят от напряжения, поэтому оставался в странном промежуточном состоянии – отчаянно хотел успокоиться, но не мог себе этого позволить.

– Кажется, у тебя трещина в ребре, – сказала Зет. – Здесь огромный синяк.

Она мягко обвела указательным пальцем небольшой участок кожи, и Адам внезапно понял, что она попала точно в эпицентр его боли, в самый корень тошноты, разливавшейся по всему телу. Она продолжала втирать мазь, но теперь уже более сильными движениями, по груди начало распространяться успокаивающее тепло. Боль в ребрах все еще вспыхивала при каждом прикосновении к этому месту, но теперь лишилась прежней остроты и внезапности, стала тупой, предсказуемой, и Адам знал, когда и как она уколет его. Пальцы Зет двигались уверенно, то длинными нежными поглаживаниями, то расширяющимися кругами, отходя от чувствительных ребер и перемещаясь дальше, к спине и бокам. Он закрыл глаза.

– Там явно что-то сломано. – Она засмеялась, и жар ее дыхания коснулся кожи Адама – щекочущее, любопытное ощущение. – Повезло, что ты не пострадал серьезнее. Ты знал, что в беспорядках погибло девять человек? И это только официальная цифра от полиции – те, чью смерть они не могли отрицать, потому что у погибших были пули в спине. Я не знаю, сколько еще народу было затоптано и осталось лежать на улицах. Понимаешь? Тебе очень повезло. Зачем ты вообще согласился туда идти?

Адам промолчал. В памяти всплывали обещания Дина и то, что у него, по сути, не было выбора: что ты будешь делать, когда тебе предлагают вернуть то, что ты потерял и уже не надеялся обрести? Он пожал плечами и попытался объяснить, что не мог предвидеть такого поворота. Ему вспомнился Дин, стоящий на коленях посреди улицы в окружении солдат, – худой, сломленный, жалкий, повергнутый в грязь. И хотя Адам понимал, что Дину никогда не было до него дела, он не мог избавиться от чувства вины. Он бросил Дина, оставил его страдать в одиночестве.

Он огляделся. Золотые завитки на мебели в спальне были похожи на гребешки волн, пол выложен чистым прохладным мрамором, а высокие потолки создавали ощущение тишины и простора. И в этом была вся беда: ему здесьнравилось,и он радовался, очень радовался, что не на улице, не в тюрьме и не на полу какой-нибудь лачуги, но его мучили угрызения совести за то, что он здесь, а Дин – нет. До этого момента вина была для него абстракцией и ему только казалось, что он понимает, когда другие об этом говорили. Но раньше он никогда по-настоящему не знал, что значит чувствовать ответственность за страдания другого человека.

– Сиди спокойно, – одернула Зет. – Я знала, что Дин опасен, но сказала себе: не волнуйся, Зет, Адам умный парень, он не поверит словам Дина и сможет сам о себе позаботиться. Я ошибалась.

– Он обещал помочь мне найти брата. А от меня требовалось только помочь ему в благом деле.

Зет вздохнула. Адаму показалось, что она нахмурилась, сдерживаясь, чтобы ничего не сказать, будто борясь с раздражением, которое вызывали у нее его рассуждения. Он не видел ее лица, лишь чувствовал поглаживания и мягкое, ритмичное давление ладони на его грудь. Взгляд Адама привлекли затейливые часы, стоявшие на комоде, – поток расплавленного золота, текущий по склону горы. Тиканье будто вторило размеренным движениям рук Зет, маятник напоминал метроном на сломанном пианино Карла. Адама всегда забавляло, что метроном работал, а само пианино – нет.

– Твоя беда, – сказала она спустя некоторое время, – твоя беда в том, что ты сам не знаешь, чего хочешь. Ты не знаешь, что у тебя в голове, ты никогда не задумывался о том, что для тебя важно, поэтому хватаешься то за одно, то за другое. Я, конечно, не очень хорошо тебя знаю, но мне кажется, что вот здесь, – она коротко дотронулась пальцем до собственного виска и снова вернулась к массажу, – у тебя совершенно пусто. Ты знаешь, чем занимаются Дин и его дружки? Подкладывают бомбы в машины людей, с чьими взглядами не согласны. Ты слышал о покушении на президента в прошлом году? Мы подозреваем, что это дело рук группы Дина, хотя полной уверенности нет. Они пытаются расшатать обстановку в стране, которая и без того на грани краха. Нам только полномасштабной гражданской войны не хватало. Но, похоже, мы ее получим. Она уже на пороге. А как иначе с такими, как Дин? Ты не просто совершил глупость, последовав за ним, – нет, хуже, ты вообще ни о чем не задумался.

Странно, подумал Адам, упреки Зет, ее ровный, укоризненный тон почему-то его успокаивали. Он не хотел, чтобы она замолкала, хотя ему и было неловко выслушивать все это. На него накатила дремота, словно он уже

Зет слегка переместилась и устроилась позади Адама, втирая мазь в его плечи; он почувствовал, как матрас чуть-чуть подался под ее весом. Он никогда не видел такой мягкой и широкой кровати. Наверное, если он вытянется на ней поперек, то ноги даже не достанут до края. Но тут же поймал себя на мысли о Дине, скорчившемся в тюремной камере, и, что еще хуже, о Карле, ютящемся с десятком других людей в каморке размером с кровать Зет, пока сам Адам наслаждается роскошью.

– И вся эта история с твоим братом, – продолжала Зет. – Ты действительно верил, что Дин может тебе помочь? Позволь мне открыть тебе кое-что, если ты сам не додумался. Ты родом издалека, – она махнула рукой в неопределенном направлении, – поэтому тебе не понять. В этой стране в наше время такие, как Дин, – никто. Хотелось бы, чтобы все было иначе, но увы. Эти люди могут умирать тысячами, и никому не будет до них дела. Дин не властен ни над чем – возможно, даже над собственной жизнью. Вот она, суровая правда, Адам. Теперь и ты такой же. Потеряв приемного отца, ты оказался на дне, как и Дин. Деньги – единственное, что имеет значение. Деньги дают власть. Это главный закон нашей новой республики. Все очень просто. Именно это я и хочу изменить, но пока…

Сквозь ее голос до него доносилось мерное тиканье часов, словно задающее ритм ее ладоням.

– Пока что?

Зет снова вздохнула.

– А пока, видимо, мне остается только смириться с тем, что я часть системы. Часть всего этого. – Она убрала руки с его плеч, и хотя Адам не видел, на что она указывает, он знал: она имеет в виду весь этот большой красивый дом.

Его клонило в сон, но хотелось, чтобы она продолжала говорить.

– Да, я часть всей этой порочной системы, страны, четко разделенной на две части, – сказала Зет, и ее руки переместились к его шее. Приятная тяжесть наполняла голову, сладкое оцепенение затуманивало сознание и притупляло слух, и он не мог сосредоточиться на том, что она говорила. Ему стоило больших усилий различать отдельные слова, ее голос превратился в тихую колыбельную под тиканье часов и движения рук. – Богатые – такие, как я, да-да, как я, – делают все что им заблагорассудится. У остальных нет никакой надежды. Они живут и умирают по воле случая и не властны над своей судьбой. Иногда у них бывают мечты – как у Дина, наверное. Бывают планы. Но вскоре они обнаруживают, что эти мечты ничего не стоят, как и сами их жизни. Мы же никогда не строим планов. Наша жизнь проходит просто: мы потребляем, потребляем и потребляем. Каждый день похож на предыдущий. Мы никогда ни о чем не мечтаем.

– Никогда? – пробормотал Адам.

– Нет. Мечта требует хоть какого-то идеала. Возьмем, к примеру, моего отца. У него нет идеалов. Он просто берет все, что может, нагребает как можно больше и будет продолжать делать это до самой смерти. Он родился в очень бедной семье, и цель у него очень простая – дистанцироваться от этой бедности. Друзья у него такие же, у них нет идеалов. Нельзя одновременно богатеть и мечтать о прекрасном будущем для страны. Поэтому приходится чем-то жертвовать, и если выбираешь богатство, то отказываешься от мечтаний. Это правда жизни. Такой человек, как Дин, не помог бы тебе найти брата, а мой отец смог бы сделать это хоть завтра, если бы захотел. Именно потому, что он ни о чем не мечтает.

– А ты? Ты мечтаешь?

Адам почувствовал, как давление ее рук ослабло. Что-то не так, подумал он, повернулся к ней и увидел, что ее глаза влажно блестят. Она села рядом с ним, мягко прижимаясь своим плечом к его.

– У Дина и его шайки есть хоть какое-то видение светлого будущего. Это глупая, несбыточная мечта, но, по крайней мере, она их утешает. А у меня даже этого нет. Посмотри. Это не дом. Ты слышишь смех или музыку? Нет. Здесь только я. И ты.

Она смотрела на часы, нахмурившись, словно пыталась разглядеть время. Адаму показалось, что она ждет ответа, но он боялся расстроить ее, сказав что-нибудь не то, поэтому молчал. Он подвинулся, чтобы видеть ее лицо, и улыбнулся в надежде поймать ее взгляд, но она продолжала смотреть на часы. Тихим голосом она произнесла:

– Это хуже всего. У таких, как я, нет мечтаний. Я много говорю о переменах, но в глубине души понимаю, что ничего не изменится. Никогда. Вот почему я не мечтаю, не думаю о будущем. Потому что там, в будущем, я вижу только пустоту.

И тут Адам понял, что она плачет. Она не рыдала, не всхлипывала, не билась в истерике и не делала ничего из того, что Адам привык соотносить с плачем. Она просто сидела неподвижно, ее глаза наполнились слезами, и чуть погодя она грубо провела по щеке тыльной стороной ладони, словно смахивая что-то мешавшее. Когда Адам накрыл ее руку своей, то обнаружил, что она влажная и немного липкая. Голова все еще была тяжелой. Он чувствовал кисло-сладкий запах ее дыхания, слышал, как она дышит – один выдох на каждые пять покачиваний маятника. Она подняла руку и убрала волосы, упавшие ему на лоб. «Ты ведь много мечтаешь, правда?» – сказала она. Или Адаму померещилось. А потом она наклонилась и положила голову ему на плечо. Он не мог понять, плачет ли она. Она мягко уложила его, и он не мог больше сопротивляться глубокому сну, который, как он знал, будет долгим и безмятежным. Он чувствовал ее голову на своей груди, легкую вибрацию ее голоса в ребрах, которые уже почти не болели.

– Спи, – сказала она. – Спи.

=♦=♦=♦=

Стемнело.

Иногда тучи, собравшиеся за день, не желали проливаться и небо оставалось темным, кобальтовым, а день перетекал в долгие лиловые сумерки, торопя наступление ночи. Позже, гораздо позже, когда ночь окончательно брала свое, наконец начинался дождь, который делал улицы скользкими и разводил на них грязь; здания становились тихими и пустыми, а поля и кустарники, отделявшие светящиеся дома в пригородах друг от друга, тонули во мраке, и можно было представить, что там не груды мусора и сломанные велосипеды, а деревья и пруды. А иногда даже море. И это были самые счастливые мгновения, потому что ночь казалась длиннее, глубже, тише.

Они бежали по футбольному полю, разбрызгивая лужи. Споткнулись, упали, и Фара

Смотри, Джохан! – крикнула она.

Они добрались до навеса в дальнем конце поля, под которым стояли стол и несколько скамеек. Попытались выжать воду из рубашек, но это оказалось бесполезным, поэтому они просто уселись на стол и поставили ноги на скамейку – смеющиеся, запыхавшиеся после бега под дождем.

У меня в ботинках грязь, – сказала Фара, но в ее голосе совершенно не было недовольства.

У меня тоже. Придется подождать, пока дождь не кончится.

Дождь пусть и не шел стеной, но был довольно сильным, громко барабанил по тонкой крыше и стекал тонкими струйками по отлогим желобкам цинкового покрытия. Они смотрели в темноту, но не могли ничего разглядеть. Футбольные ворота и качели на детской площадке исчезли, все заволокло бледной пеленой. Время от времени небо озаряла далекая вспышка молнии, и тогда мир на мгновение проявлялся: молодые акации, гнущиеся под ветром, ряды колючих кустов, карусель. Все оживало на несколько секунд, а потом снова растворялось во мраке, оставался только успокаивающий раскат грома.

Папа говорит, ты поступаешь в военное училище.

Джохан молчал. Он наклонился, и вода с волос стекла на лоб, попала в глаза. Он сморгнул.

Да, похоже.

Фара, подражая ему, поставила локти на колени, подперла подбородок ладонями.

Ты расстроен?

Он покачал головой. Хорошо, что темнота скрывала его лицо.

Как бы то ни было, Сунгай-Беси не так уж и далеко. Папа говорит, ты сможешь приезжать домой.

Конечно.

Не грусти.

А кто сказал, что я грущу?

Я. Потому что я грущу.

Не надо.

Джохан посмотрел на нее, но она отвернулась, и слабого света не хватало, чтобы разглядеть ее лицо. Он был этому рад.

Джохан. – Ее рука нашарила его ногу, пальцы неуклюже наткнулись на бедро, потом нашли предплечье, запястье. Она мягко положила свою ладонь поверх его. Ладонь казалась невесомой. – Джохан, пожалуйста, расскажи мне. Я имею в виду, расскажи мне о своей жизни.

Мы росли вместе. Ты знаешь о моей жизни.

Нет, я говорю о том, что было до этого. Почему-то мне кажется… ох, даже не знаю. Мне кажется, что тогда ты жил по-настоящему, а когда попал к нам, то перестал жить, просто сдался. Закрылся от всех. Даже от мамы. Даже от меня.

Я вроде пока живой, разве нет? – Джохан засмеялся и свободной рукой сжал ее ладонь.

Джохан, – сказала она и помолчала. – С тобой что-то случилось, когда ты был маленьким? В приюте, да? Просто я кое-что помню. Мне было лет восемь, тебе, наверное, десять, ты уже пару лет жил у нас. Мне приснился кошмар, и я пошла к родителям в комнату. Не знаю почему. Наверное, хотела, чтобы меня обняли. Они ссорились, негромко так, знаешь, тихонько, чтобы не разбудить меня, и мама говорила очень зло, нападала на папу – сейчас она так больше не делает. Ты же помнишь, какая она была раньше, в молодости. Я не слышала, о чем они говорили, только интонации улавливала. А потом стало тихо, и папа сказал: «Ну и что, даже если я знаю, где он? Мне что, вернуться и забрать его? Ты сама приняла решение, так что нечего теперь терзаться».

Сквозь шум капель, барабанивших по крыше, Джохан различал более тихий звук – шелест дождя, падающего на мягкую землю, в многочисленные мелкие лужи. Шум деревьев, потревоженных грозовым ветром, хлещущие друг о друга ветви и листья. Если закрыть глаза, можно представить, что он у моря и дождь падает на песок. Он пытался сосредоточиться на этом звуке, но грохот жестяных листов мешал.

Я долго думала, что мне это приснилось, что это было поздно ночью и я просто неправильно поняла, – продолжала Фара. Она говорила очень тихо, еле слышным голосом. – Ты же знаешь, у детей богатое воображение. Иногда им что-то снится, и это кажется достовернее самой жизни. То, что говорили тогда мама и папа… это было так реально, что я решила, будто мне это приснилось. Да и если бы это была правда, что с того? Это ничего не значит, мы и так знаем, что у тебя был брат, правда же?

Ты права, это ничего не значит.

Но… но почему же тогда мне так стыдно каждый раз, когда я об этом вспоминаю? Почему мне так плохо? Почему в их голосах было столько боли? Особенно в мамином. Да и в папином тоже. Мне казалось, что я должна что-то знать о тебе, но не знаю. Как будто ты совсем один и мучаешься, а я даже не пытаюсь тебе помочь.

Джохан молчал. Ветер закручивал дождь в причудливые узоры, превращая его то в широкие спирали, то в прямые струи, летящие к земле, как стрелы. Он вспомнил картину, которую видел когда-то, – графика или акварель, он точно не помнил. Она была в старой книге, на которую когда-то попала вода, и поэтому тонкие страницы были все в разводах. На картине был изображен кто-то настолько жалкий, что Джохан даже не мог понять, мужчина это или женщина, мальчик или девочка. Этот горемыка просто смотрел куда-то вдаль с полнейшим отчаянием и одиночеством в глазах, отчего Джохану становилось не по себе: герой картины был совсем один в этом пустынном мире, похожем на все те места, где Джохану доводилось жить. Он переписал название –Un Fou Dans Un Morne Paysage[56] – и, посмотрев перевод в школьном словаре, узнал, что это несчастное создание – безумец. Джохану он безумцем не казался. Просто одинокий человек в безлюдном месте. Но, возможно, именно так и выглядело безумие. Безумие – чувствовать себя по-настоящему, безнадежно одиноким в пустоте, не понимать этот мир, принадлежащий другим. Джохан подумал, что, возможно, тогда он и сам безумец. И эта мысль принесла ему странное облегчение.

Ты не сумасшедшая, Фара. Иногда, – сказал он, – иногда мне тоже так кажется. Будто я все это выдумал.

Что выдумал?

Все. Приют, брата, то, как я стал жить у вас. Хотел бы я, чтобы это было выдумкой, но нет. Знаешь, говорят, что со временем воспоминания блекнут, память слабеет. Ничего подобного. Они становятся только четче. И возвращаются к тебе постоянно. Постоянно. Пытаешься убежать, а они следуют за

Что ты помнишь? – Ее пальцы мягко сжали его руку.

Я помню, как мама с папой пришли в приют. На маме было платье из батика, похожее на кебайю. И платок на голове, не тудунг, но такой, чтобы закрывать волосы и шею. Помню, я подумал: какая красивая женщина. Они оба были в темных очках и говорили с акцентом, который я почти не понимал. Нас привели в Комнату. Мы называли ее Комнатой, потому что это была единственная настоящая комната в приюте, понимаешь, не общая спальня, не закуток, а именно комната. Именно там… там…

Что там?

Наказывали. Если провинишься, тебя отводили туда, закрывали дверь и наказывали. Братья. Били ротангом. По голому телу, больно.

Джохан…

Когда приехали мама с папой, нас отвели туда. Обоих. Меня и брата. Мы стояли, и Братья рассказывали о нас всякие хорошие вещи: что мы послушные, тихие мальчики, что мы никогда не шумим. Мама спросила: «Они же не немые?» Няня ответила: «Нет-нет, конечно, нет», и мама засмеялась. Она всех рассмешила. Папа смотрел на часы, водил пальцем по ободку. Те же самые часы, что и сейчас, «Ролекс». Наверное, тогда они были новые. Братья сказали: «Не переживайте, хотя мы и христианское благотворительное учреждение, эти мальчики мусульмане, их мать была мусульманкой, кажется, с Суматры, но мы не уверены». Я был так счастлив. Я был счастлив, потому что знал, что мама хочет нас забрать. Знал, что мы уезжаем отсюда. Я держал брата за руку и вдруг почувствовал, как его рука дрожит. Он смотрел в окно и молчал, но я понимал: что-то не так. Один из Братьев положил руку ему на плечо, но тут взгляд у него затуманился, и он начал издавать странные звуки. Он не плакал, а как-то сдавленно вздыхал и вдруг упал на пол как подкошенный, и я попытался поднять его, но глаза у него были пустые и черные, и мне стало страшно. Я звал его, звал, а он не откликался, и чем больше его трогали, тем хуже ему становилось. Я обнял его, и он начал успокаиваться, а мне все казалось, что он умирает. Он дышал часто-часто и горячо. Братья говорили: «Извините, с ним иногда так бывает, ничего страшного, уверяем вас, это ничего». Потом мы сидели у него на кровати в спальне, он уже пришел в себя, все было хорошо, и он играл с этой штукой – с шариком с искусственным снегом. Вертел его туда-сюда. Мама с папой стояли у окна и наблюдали за нами, и я слышал, как папа сказал: «Мы не можем оставаться надолго, нам еще ехать далеко, потом паром. Тебе нужно решить до завтрашнего утра, но, если честно, мне младший, больной, не нравится… впрочем, ладно». Мама ответила: «Но он же такой слабенький, бедняжка». – «Это вообще-то твоя дурацкая идея», – отозвался папа. Я не понимал, о чем они, но мне было все равно, это не имело значения. Прошло много-много времени, мама подошла ко мне, и я почувствовал запах ее духов, как розы, очень сладкий, и она сняла очки и сказала: «Завтра мы поедем домой, хорошо?» Ты не представляешь, как я был счастлив. Сердце почти выпрыгивало из груди – наконец-то мы вырвемся отсюда. Они оставили нас на несколько минут, и я сказал брату: «Теперь можешь не волноваться,мы уезжаем. Больше нечего бояться, мы сюда не вернемся, та милая женщина заберет нас, и мы будем жить у нее». Он посмотрел на меня и улыбнулся. Он был счастлив, по-настоящему счастлив. Я не помню, чтобы он когда-нибудь выглядел счастливым. Вечером, когда выключили свет, брат забрался ко мне кровать и спросил: «Джохан, мы правда уедем?» И я ответил: «Да», но как только произнес это слово, что-то внутри перевернулось, и мне стало страшно – страшно, потому что я вдруг подумал, что уедет только один из нас. Господи, пожалуйста, пожалуйста, пусть заберут моего брата, молился я про себя и вскоре решил, что так оно и будет: он младше меня и часто болеет, они же видели, что ему нужна помощь. Сначала он затоскует без меня, но у него будет хороший дом, будут любящие родители, так что скоро он меня забудет, и это хорошо. Но потом я испугался: а если они заберут меня? Он не выживет один. Он крепко спал той ночью, почти не шевелился, дышал ровно и глубоко, и, глядя на него, такого спокойного, я мог поклясться, что он улыбался. Я не хотел, чтобы он оставался один. Мы столько всего мечтали сделать вместе: подняться на гору, искупаться в море. Знаешь, море ведь было совсем рядом, но мы его никогда не видели. И вдруг я понял, что этим мечтам не суждено сбыться, что мама с папой заберут меня, а не Адама, и я подумал, что если я… если я…

Если ты что? – Фара легонько коснулась его плеча.

Если я сбегу и никому не скажу, у них не будет выбора, им придется взять Адама. Помню, я подошел к окну и стал прислушиваться к шуму моря. Оно было близко, но мы его никогда не слышали. И я… я…

Дыши медленно, Джохан, успокойся. – Фара поглаживала его руку. – Прошу тебя.

Ладно. Прости. Прости. Я дождался рассвета, и стало легче, я решил, что, наверное, зря волнуюсь, с ума схожу, накручиваю себя по пустякам. Когда приехали мама с папой, я сразу приободрился, потому что никогда раньше не встречал настолько хороших людей. Было раннее утро, брат еще спал. Все спали. Мама взяла меня за руку и сказала: «Я хочу с тобой поговорить, совсем ненадолго, хорошо?» Я спросил: «Мы же оба поедем?» Она кивнула, я могу поклясться, кивнула, и я обрадовался. На ней опять были темные очки. «Пойдем, скорее. Скорее». Она шла очень быстро. Я думал, она хочет что-то показать мне в машине, но когда мы сели и двери захлопнулись, я понял, что происходит. Братья и няня помахали нам, машина тронулась. Меня накрыла волна тошноты, ужаса. Я не мог шевельнуться. Хотелось закричать, позвать брата, остановить их, но тело не слушалось, я не мог издать ни звука. Я стоял на коленях на сиденье и смотрел, как приют исчезает вдали. Все вокруг заволокло желтой пылью, деревья, весь пейзаж. А потом…

Ш-ш, Джохан, Джохан, тише, пожалуйста. – Фара прикоснулась к его мокрому лицу.

А потом я увидел, увидел брата. Он бежал за

Ты весь дрожишь, Джохан. И ты горячий.

Гроза не стихала, но им обоим хотелось, чтобы она не кончалась, чтобы она бушевала всю ночь. Он опустил голову ей на плечо, в это уютное пространство между подбородком и ключицей, где можно было спрятаться от непогоды и слушать шум дождя.

Иногда я вспоминаю все это и злюсь на себя, – сказал Джохан. – Надо было сбежать тогда. Мама бы забрала брата, и эта жизнь, моя жизнь, стала бы его. Но я не смог, Фара, мне не хватило смелости.

Она гладила его мокрые волосы, ощущая его частое горячее дыхание своей холодной кожей.

Ты так и не сказал, как звали твоего брата, – откликнулась она наконец.

Адам. Его звали Адам.

Адам и Джохан. Звучит красиво.

Я так давно не слышал, как звучит его имя. – Джохан засмеялся, и Фара опять почувствовала его дыхание на своей шее. Ей стало теплее.

Жаль, что ты уезжаешь. Я не хочу, чтобы ты уезжал.

Я должен уехать. Мне больше нечего здесь делать. Прости. – Он покачал головой, и она не поняла, что он имеет в виду.

Вспышка молнии. Капли дождя, падающие с крыши, на мгновение превратились в хрустальные струи, а потом снова исчезли в темноте. В этом призрачном фиолетовом свете Джохан увидел лицо Фары: ее покрасневшие глаза блестели от слез, но она улыбалась.

Пойдем, Джохан, я хочу спать.

Сейчас? Но дождь еще идет.

Мы и так уже промокли.

Он вздохнул и поднялся.

Может, это ты из нас двоих сумасшедшая.

Адам поднимает голову и моргает. Лучи солнца проникают в комнату тонкими полосками. На полу ковер. Красный ковер. Свет ложится на него причудливыми пятнами, напоминающими капли яркой крови на темном фоне. Почему остальная часть ковра такая темная? Все погружено в полумрак. Это потому, что ставни прикрыты. Теперь Адам это видит. В комнате люди, которых он не знает. Мужчина и женщина. У мужчины на руке большие блестящие часы. Адам слышит их тиканье, хотя работники приюта что-то говорят, и говорят они о нем.

Да, они в приюте. Адам узнает это место.

С ним все хорошо? – спрашивает женщина.

Да, все в порядке, все в порядке. На него свет так действует, не открывайте ставни.

Дыши, Адам, дыши медленно. Все хорошо.

Один голос Адам слышит отчетливее других.

– Одна из самых знаменитых индонезийских картин всех времен на первый взгляд может показаться типичным образцом европейской живописи XIX века. На ней изображена большая группа людей, собравшихся у крыльца с колоннами; вдали виднеются вулканы, намекающие на тропический пейзаж. Большинство людей одеты в яванские национальные костюмы, некоторые в отчаянии сидят на земле, другие прячут лицо в ладонях – по-видимому, плачут. Но большинство смотрят на горделивую фигуру в окружении голландских офицеров. Это принц Дипонегоро, яванский аристократ, возглавивший сопротивление колонизаторам в 1830-е годы. В этой картине, написанной уверенной рукой в явственно западной стилистике, легко увидеть очередную сцену из анналов европейской истории: покорение чужих земель, благородные и справедливые офицеры западной державы, без труда побеждающие туземцев. Но приглядитесь внимательнее. С этими европейцами что-то не так. Не великоваты ли у них головы? Непропорционально большие для таких тел. А теперь, когда вы это заметили, разве они не выглядят нелепо и неуклюже? И дело не в недостатке мастерства у художника, потому что яванцы изображены с удивительной живостью, они грациозны и исполнены достоинства. Они не выделяются, как большеголовые голландцы, а органично вписываются в пейзаж, они одеты не в лохмотья, а в саронги и головные уборы из батика. Да, они проиграли эту битву, но именно они, а не голландцы сохранили человеческий облик.

Художник, – с серьезным видом пояснил Билл Шнайдер, – был яванским аристократом по имени Раден Салех. Он учился в Голландии у Круземана и Схелфхаута, в молодости достиг большого успеха в пейзажной и портретной живописи, чем снискал расположение Эрнста I, герцога Саксен-Кобург-Готского, в чьем доме прожил пять лет, как будто без особого труда освоившись в высших кругах Дрездена. Однако все это время Раден Салех питал страсть к изображению диких животных, особенно львов. Увидев их однажды в цирке Анри Мартена в Гааге, он загорелся идеей запечатлеть их неукротимую природу, потому что отмечал в самом себе ту же гордость и пылкий нрав. Он принялся писать монументальные полотна, на которых эти дикие, но благородные звери нападали на змей, лошадей или голландских офицеров, выехавших на охоту (и неважно, что на Яве львы не водятся). По возвращении в Джокьякарту его работы приобрели простой, но выразительный антизападный подтекст, кульминацией которого стало полотно «Арест принца Дипонегоро», хранящееся в Королевском дворце Амстердама.

Я думаю, – продолжал Билл, – это будет своего рода залог мира. Способ задобрить президента и расположить его к… ну, скажем так, к сотрудничеству в целом. Идея проста: мы добиваемся возвращения бесценной национальной святыни в Индонезию, а взамен получаем подтверждение, что мы его друзья, а не враги. Я работаю над этим уже несколько недель, но пока безрезультатно. Голландцы не идут на компромисс. Переговоры тянутся бесконечно – серьезно,бесконечно,– но просто так они с картинами не расстанутся.

Они рассматривали диапозитив под лупой, заглядывая в нее по очереди.

– Вот это полотно индонезийцы мечтают вернуть, – сказал Билл, постукивая пальцем по столу перед «Арестом принца Дипонегоро». – Оно отлично смотрелось бы в каком-нибудь большом зале, например в Президентском дворце. Благородное, величественное, смелое по замыслу и при этом роскошное. Именно оно – предмет наших официальных запросов, переговоров, которые, скажем так, запротоколированы.

– Почему с тобой я всегда чувствую какой-то подвох, Билл? – спросила Маргарет, склоняясь над диапозитивом.

Принц Дипонегоро был очень красивым, но в то же время уязвимым, несмотря на горделивую маску. Голландцы на картине вызывали неприязнь, казались нелепыми и даже отталкивающими. Она знала, что это ловушка, устроенная художником, но ничего не

– Вопрос в том, – продолжал Билл, – насколько эта картина ценна для самого президента. Лично для него.

– Ты хочешь сказать, стоит ли она того, чтобы отдать Америке нефтяные разработки на Суматре? Или разорвать отношения с Россией?

Билл улыбнулся:

– Нет, конечно, никакая картина не стоит так дорого. Я имел в виду, важна ли она ему настолько, чтобы он снова проникся к нам симпатией? Это красивый политический жест, но как он сам, лично, относится к этой картине?

Мик потянулся к лупе, чуть ли не отталкивая Маргарет.

– Хм, очень неплохо, – пробормотал он. – Очень, очень неплохо. Этот парень знает толк в живописи. Блестящая композиция. – Он склонился над лупой, время от времени немного поворачивая ее.

– Отлично же, правда? – сказал Билл, открывая ящик стола. – Но, честно говоря, я не думаю, что она произведет впечатление на президента. Слишком статичная, слишком спокойная. Требует слишком много вовлеченности от зрителя. Если президент собирается сделать щедрый подарок своей нации, ему нужно что-то более эффектное. Что-то… не знаю… агрессивное, в его духе. – Он положил на стол еще один диапозитив и подтолкнул его к Маргарет и Мику. – Вот почему я пытаюсь заполучить и вторую картину. Тоже Раден Салех, малоизвестная работа. Мне кажется, вот она-то его и заинтересует. Это как раз то, что он повесил бы у себя кабинете или в спальне, где соблазняет очередную девицу. Или даже выставил бы на всеобщее обозрение, в некотором смысле заявляя: «Я все еще полон сил».

Мик перевел лупу на новый диапозитив:

– Ого. Вот это вещь! Прямо вылитый Делакруа, только чуть грубее, более… приземленный вариант. Очень романтическая работа. Маргарет, посмотри!

Маргарет взяла лупу и заметила, как учащенно дышит Мик, глаза у него сияли, как у ребенка, который только что проснулся и обнаружил у кровати подарок.

На картине два льва и тигр терзали взвившуюся на дыбы лошадь темно-рыжей масти. Глаза лошади были полны ужаса. Всадник – белый человек – казался крошечным и беспомощным, но при этом до странности спокойным, словно смирился со своей судьбой. Маргарет стало жаль его – он не был таким жестоким, как его соотечественники на первой картине, и не заслуживал быть разорванным на части.

– Она называется «Нападение львов и тигра на всадника» и написана в парижский период, незадолго до возвращения на Яву. Это монументальное полотно, в жизни от него просто дух захватывает, почти три на четыре метра. – Билл раскинул руки, словно измеряя картину. – Я узнал о ней много лет назад от одного знакомого, с которым мы вместе обедали, и с тех пор пытался ее найти. Это заняло немало времени, но недавно я обнаружил ее в частной коллекции в Женеве. Мы ведем переговоры о покупке, и сумма, надо сказать, немаленькая. Владелец не горит желанием продавать, говорит, что это фамильная реликвия, но у всего есть своя цена, даже у семейной истории. Разумеется, сделка проходит конфиденциально, без участия прессы, аукционных домов и посредников. Ни покупатель, ни продавец, как говорится в таких случаях, не желают раскрывать свои имена.

– Понимаю, – сказала Маргарет. – Это как раз во вкусе президента.

Ее поражала безошибочная способность Билла угадывать самые низменные желания человека, предвидеть, что тот захочет увидеть или услышать. И она поняла, почему Билл когда-то привлек ее, – не потому что она попалась на его уловки, а потому что в этом они были похожи: оба умели добиваться своего, чтобы выжить.

– Единственный способ вернуть его на нашу сторону – это достучаться до его человеческих инстинктов, затронуть нужную струну в его душе. Никакая официальная помощь тут уже ничего не даст, поздно, мы не найдем общий язык. Его антиамериканская риторика зашла слишком далеко, он не может взять и отыграть назад. Но негласно мы можем постараться убедить его, что… представляем для него интерес. Нам плевать, что он заявляет в своих пылких речах, главное, чтобы он понимал, что мы можем быть ему полезны.

Билл, наблюдая за тем, как Мик сосредоточенно изучает изображение, машинально грыз ноготь. Его челюсть подергивалась. Маргарет вспомнила эту его старую привычку отключаться от внешнего мира, становиться задумчивым и отрешенным, будто никого вокруг нет, – он постоянно так делал в колледже, но она не видела его таким с тех пор, как он стал Биллом Шнайдером, видным политическим деятелем.

– Этот сукин сын должен клюнуть.Должен.Это… великолепно.

– Удивительно видеть тебя таким эмоциональным, Билл, – заметила Маргарет. – Ты же всегда такой хладнокровный, расчетливый, стратег до мозга костей.

Он пожал плечами и рассмеялся:

– Не знаю. Может, старость сказывается. Но эта картина особенная. Когда я ее увидел, так и застыл разинув рот. Стоял и смотрел как завороженный. В ней было что-то такое, что все мои прошлые достижения сразу показались ничтожными и бессмысленными. Она висела на стене этой роскошной старинной квартиры в Швейцарии и смотрелась там абсолютно неуместно. У меня возникло то же чувство, что и в захудалом зоопарке какого-нибудь захудалого городка, когда видишь могучего хищника запертым в тесной клетке, где он почти не двигается, потому что настолько ошеломлен, что не знает, что делать. Да, я, наверное, старею.

– Нет, не стареешь.

Они наблюдали за Миком, который поднес диапозитив к свету, все еще держа лупу у лица, как детектив в кино.

– Я хочу помочь тебе, Билл, честно, – сказала Маргарет, – но я должна найти мальчика. Он один в чужом огромном городе.

Билл встал спиной к Мику, загораживая Маргарет от его взгляда, и понизил голос:

– Послушай, я прошу тебя, помоги мне. Я не справлюсь без тебя. Никто в этом здании не справится. Ты – нейтральная сторона. Индонезийцы почти не считают тебя американкой. Ты для них практически своя. Я все устроил, тебе остается только провести нас во Дворец и организовать встречу с президентом. Нам нужно поговорить с ним лично. С его приспешниками что-то обсуждать бесполезно. Меня там ни во что не ставят, а кроме того, сейчас нужно быть предельно осторожными. Мы не можем позволить себе ни малейшей ошибки, а ты знаешь, я не разбираюсь в этих людях так хорошо, как ты.

Маргарет покачала головой:

– Нет. Ни в коем случае. Мне нужно найти Адама.

– Мы его найдем, не беспокойся. Дядя Сэм хоть и потерял авторитет в глазах президента, но в полицейских участках у него все еще есть связи. Мои люди вышли на след

Маргарет опять покачала головой и слегка отстранилась.

– Я же говорила, Билл, я больше никого здесь не понимаю. Когда я была, скажем так, сильнее влюблена в эту страну, я представляла, как люди думают, как чувствуют, как говорят. Иногда мне даже казалось, что я могу представить себе их сны. В какой-то период мне снились сны исключительно на индонезийском, и я тогда думала, что я одна из них. Но сейчас мне почти ничего не снится, а если и снится, то это, прости господи, моя мать. Я не принесу никакой пользы ни тебе, ни Соединенным Штатам, Билл.

– Речь не о пользе, Маргарет, ты не инструмент в политической борьбе. – Он снова коснулся ее руки. – Я прошу тебя как друга помочь мне. Да, конечно, на кону важные государственные задачи, но ты же понимаешь, картина сама по себе стоит того, чтобы рискнуть. Она должна вернуться на родину. А мальчика я найду, даже если ты мне не поможешь. Это не обмен услугами. Это не официальная просьба, а личная. Мне нужен кто-то обаятельный и проницательный, кто поможет мне пройти через это минное поле. Если я сунусь туда сам – если меня вообще пустят – и ляпну что-то не то, меня тут же прикончат.

– Я встречалась с президентом всего пару раз.

– Но он тебя запомнил. Он однажды спрашивал меня о тебе. «Что стало с той очаровательной сотрудницей фонда Форда? Она была такая приятная, да еще и говорила по-явански. Удивительно». Клянусь, именно так и сказал. Если ты появишься во Дворце, он нас точно примет.

Мик поднял голову. Он держал лупу в воздухе, словно какой-то символ.

– Я думаю, это отличная идея. Маргарет точно справится. У нее есть все, что нужно. Я могу пойти с вами для подстраховки, если нужно. Телохранителем, шофером, кем угодно.

Маргарет покачала головой, понимая, что всем своим видом выражает пусть неохотное, но согласие. Она вспомнила свои первые дни в этом городе, когда подобные вещи казались ей чем-то обыденным, даже не самой серьезной авантюрой, просто темой для разговора за обедом. О, я сегодня контрабандой пронесла во Дворец картину; а ты почему не говорил мне, что ведешь переговоры о поставках оружия; а ты знаешь, что такая-то спит с генералом как-его-там? И так каждый день. Она вспомнила, как бесстрашно носилась по городу, словно хотела его покорить, и не могла бы сказать, когда поняла, что это город покорил ее, а не наоборот.

– Это не сработает, – сказала она.

Разочарование было общим, Билл и Мик запротестовали.

– Твой план никуда не годится, Билл, – возразила она. Теперь она была в этом уверена. Она стала старше и утратила прежнюю смелость, но, с другой стороны, годы и страх кое-чему ее научили. – Насколько я понимаю, ты во Дворце персона нон грата, Билл. Тебе лучше не вмешиваться. Просто организуй все для меня, обзвони кого нужно, чтобы меня пропустили. Но я пойду одна.

– Ни за что, – возразил Мик. – Я пойду с тобой.

– Ты не понимаешь. Они не тронут одинокую безоружную женщину. Но как только появится внушительный белый мужчина, все изменится. Я выбью их из колеи – в этом и смысл, – но не буду представлять для них угрозы. Нужно учитывать, как азиатские мужчины воспринимают белых женщин и как взаимодействуют с другими мужчинами. Не смотри так скептически. Поверь мне. Я знаю, что говорю.

=♦=♦=♦=

Впервые увидев Дворец, Маргарет была поражена: грандиозный портик, белые колонны толще древесных стволов, огромные фонари из бронзы и стекла, свисающие с потолка, но главным образом запах – слабый аромат земли и травы, мешаясь с запахом застарелого кулинарного жира, создавал ни с чем не сравнимый азиатский дух, резкий, но отнюдь не неприятный. Поразило ее и обилие красно-белых флагов, куда ни посмотри, – флаги выстроились гордыми рядами на лужайке, висели между колоннами, покрывали столы, словно утверждая свою власть над зданием. Красный цвет был болезненно ярким, как свежая кровь. Маргарет злилась на себя за то, что пропустила официальные церемонии признания западным миром новой республики, ей досадно было вспоминать, как она бродила по Парижу, тоскуя по утраченной любви, которую, собственно, никогда и не обретала (какая глупость!), вместо того чтобы присутствовать при рождении новой нации. Ей казалось, что она лишилась чего-то важного, чего-то, частью чего была и что было частью ее самой. Повторять эту ошибку она не собиралась. И поэтому в следующем году была среди ликующей толпы, праздновавшей первый День независимости. Прошло несколько лет, прежде чем ее впервые пригласили во Дворец (на официальный прием для американских преподавателей и ученых, хотя повод для нее не имел большого значения), и она с радостью обнаружила, что это мероприятие было ничуть не менее впечатляющим. Она чувствовала себя как дома, наслаждаясь завистливыми и подозрительными взглядами соотечественников, пока весело болтала по-индонезийски с чиновниками и даже флиртовала с генералом ВВС.

Сейчас, когда они проезжали через металлические заграждения с колючей проволокой и тяжелые ворота, Дворец снова поразил ее, но на этот раз не размерами и не запахом, а своей чуждостью: она вдруг поняла, что никогда по-настоящему его не знала. Он по-прежнему выглядел монументально и благородно, но теперь казался неприступным, словно здесь действовал строгий свод правил – СТОП, не приближаться, МЕДЛЕННО, СЮДА, снимите шлем и очки, не заступать за линию, не разговаривать, не улыбаться, – которые во время предыдущих визитов ей как-то удавалось игнорировать. Это была уже не огромная игровая полоса препятствий, а место, где барьеры были слишком реальны. Шофер не обернулся, не пожелал ей удачи и даже не попрощался, когда она выходила из машины; он смотрел прямо перед собой, держа руки на руле, и отъехал сразу же, как только Маргарет захлопнула дверцу, оставив ее возле ступеней у подножия гигантского крыльца.

К ней вышел мужчина в серо-голубом костюме. Костюм был ему велик и болтался в плечах, делая мужчину меньше ростом. Он не протянул руку для рукопожатия, а изящно взмахнул ею, указывая дорогу. Шел он на полшага впереди, сохраняя дистанцию. Хочет держаться отстраненно, подумала Маргарет. Всем своим поведением он как бы говорил: «Я не горю желанием вас здесь видеть. Этот визит – лишняя головная боль, и мы мечтаем побыстрее от вас избавиться».

– Спасибо, что

– Не стоит извиняться. – Мужчина улыбнулся. – Мы никуда не торопимся. Добро пожаловать.

Это был обычный для азиатов способ сказать: ты начинаешь действовать мне на нервы. Уж это она, по крайней мере, понимала.

Куда ни глянь, повсюду были солдаты: несли караул у дверей или маршировали вдоль лужаек – парами и небольшими группами. Пожилые военные появлялись в коридорах и бесшумно исчезали за приоткрытыми дверями. Некоторые бросали на Маргарет беглые взгляды, но ни один даже не кивнул. Ее провели в роскошную приемную, где ноги сразу утонули в мягком ковре. Здесь стояли несколько кресел, обитых золотой камчатной тканью, и круглый стол с мраморной столешницей и резными позолоченными ножками. На одной стене висело большое зеркало, рама тоже была резной и позолоченной – казалось, что резное и позолоченное в этой комнате абсолютно все, – на другой стене были фотографии (в позолоченных рамках, естественно), запечатлевшие президента в День независимости, более подтянутого и бодрого, чем сейчас, тогда он был скорее революционером, чем матерым политиком. Маргарет ощутила трепет волнения, пробежавший по телу холодок, когда подумала про те полные надежд времена, когда будущее страны виделось светлым и богатым на возможности. Она вспомнила всеобщий гнев из-за Новой Гвинеи и собственное негодование, когда Голландия отказалась вернуть ее Индонезии, – Маргарет восприняла это как личное оскорбление, словно у нее самой что-то украли и не хотели отдавать. Когда президент объявил о намерении Индонезии вернуть Папуа, она расценила это как торжество справедливости.

– Пожалуйста, подождите здесь, – сказал мужчина в слишком большом костюме и скрылся за открытой дверью в дальнем конце комнаты.

Она уже тут бывала, сообразила Маргарет. Вид из окна был знаком – огромное дождевое дерево, чья крона закрывала собой часть лужайки, спускающейся к ограде, – но в прошлый раз комната была гораздо скромнее, меньше золота, никакого ковра. Да, именно в этой комнате она разговаривала с какими-то чиновниками среднего звена из министерства финансов, когда внезапно толпа расступилась и она оказалась лицом к лицу с самим президентом в безупречной форме, с медалями на груди, в темном галстуке и традиционной черной топи[57]. Он был ниже ростом, чем она ожидала, но это ничуть не умаляло его искристого обаяния. Он вел себя напористо, но не нахраписто, был убедителен в мельчайших жестах, и язык его тела казался простым: он стремился покорить всех, кто попадется на пути. Когда он пожал Маргарет руку и улыбнулся, она почувствовала шершавость его ладони и заметила шрамы от оспы на лице.

– А как вас зовут? – спросил он, словно они уже беседовали некоторое время и могли обойтись без церемоний.

Он говорил по-английски, и она, конечно же, ответила по-индонезийски:

– Маргарет Бейтс, очень приятно с вами познакомиться.

На самом деле она ответила не на стандартном индонезийском, а на яванском диалекте, призвав на помощь все свои скудные познания в нем. Говорили, что Сукарно невозможно застать врасплох, но тут он приподнял бровь и слегка склонил голову. Ей это польстило. И, прежде чем он успел как-то отреагировать, она продолжала по-индонезийски, зная, что в ее речи нет той неуверенности, какая обычно свойственна иностранцам. Жарковато сегодня, не правда ли, и дожди в этом году запаздывают, ну да ладно, не будем жаловаться, мы хотя бы не фермеры, которые выращивают рис, вот уж кому не повезло.

– Хм, какая необыкновенная женщина, – сказал он. – А мне говорили, вы американка.

– Не совсем так. Я родилась в Ириане. Первые годы моей жизни прошли в самых отдаленных районах Индонезии.

– Если верить западным источникам, вы родились не в Индонезии, а в самых отдаленных районах голландской Новой Гвинеи.

– Но любой здравомыслящий человек – любой, у кого есть представление о справедливости, – знает, что Папуа всегда принадлежала нам. То есть Индонезии.

Он улыбнулся.

– Вся беда в том, что она наша, но не принадлежит нам – по крайней мере, официально.

– Пока не принадлежит. Но я очень воодушевлена новостью о том, что президент намерен дать голландцам отпор.

– Вижу, вы не боитесь борьбы.

– Все зависит от того, за что бороться. Зачем мы сражаемся? С кем мы сражаемся? Мы всегда должны задавать себе эти вопросы.

Его темные глаза смотрели прямо.

– Мудрые слова. Сражение – путь к обретению благородства души. Благородство – путь к порядку. Порядок – путь к миру. Но иногда сама борьба становится, как бы это сказать, самоценной. А иногда, – он сделал паузу и еще раз улыбнулся, – эта борьба заставляет чувствовать себя живым.

– Жизнь – это борьба, – пожала плечами Маргарет. – Без борьбы нет жизни.

Теперь он рассмеялся, и морщины на лице стали глубже.

– Какая вы удивительная американка.

Он задержал взгляд на ней, отходя, и она гордо вскинула подбородок. Потом она долго чувствовала себя окрыленной и опьяненной чем-то, чему не могла дать названия, и это ощущение не покидало ее несколько дней, а может, и недель.

В приемной изменилось практически все, даже запах. Раньше здесь витал приятный, чуть затхлый, но гостеприимный аромат еды и дерева, теперь же Маргарет чувствовала лишь слабый запах шерстяного ковра. Она была уверена, что на стене, где теперь находилось зеркало, раньше висело резное панно работы тораджа, а еще она не помнила эту венецианскую люстру (на месте которой тогда явно были простые стеклянные фонари). Она сидела и терпеливо ждала, машинально поглаживая пальцами конверт с двумя диапозитивами.

В дверном проеме в дальнем конце комнаты появилась фигура. Это был не ее провожатый в одежде не по размеру, а куда более молодой мужчина в элегантном костюме, напоминающем военный мундир – не совсем форма, но и не совсем гражданская одежда, с погонами и нагрудными карманами, придававшими ему вид какого-то авантюриста. На лацкане был приколот цветной значок, похожий на военную награду, но Маргарет не могла определить наверняка, в таких вещах она разбиралась плохо. Шагал он стремительно, держась по-военному прямо и ускоряя шаг по мере приближения.

– Прошу прощения, что заставил вас ждать, – сказал он. – Я адъютант президента. Здравствуйте, рад с вами познакомиться. К сожалению, возникло небольшое затруднение. Вчера произошел инцидент. – Он улыбался и при этом хмурился, умудряясь выглядеть и невозмутимым, и обеспокоенным одновременно. – В связи с этим график президента был изменен.

– Боже мой, видимо, что-то серьезное. Где это случилось?

На его лице снова появилась эта хмурая улыбка.

– Не волнуйтесь, ничего страшного. Угроза безопасности на официальном мероприятии с участием президента, совсем недалеко отсюда, прямо в центре

– Но где же президент? И значит ли это, что я его сегодня не увижу?

Адъютант улыбнулся, на этот раз не хмурясь:

– Извините, но он… задерживается.

Она изобразила такое же двойственное выражение лица в ответ и медленно поднялась:

– Очень жаль, потому что я принесла президенту нечто очень ценное, нечто такое, что его непременно заинтересует. Подарок от американского народа.

– Президент не принимает подарки от Соединенных Штатов Америки. – Улыбка не дрогнула.

– Я понимаю. Но я сказала, что это подарок от американскогонарода,от простых людей, его друзей. Я не говорила, что это подарок от президента Соединенных Штатов.

Адъютант заколебался, его улыбка померкла.

– Не вижу разницы.

– Вот. Посмотрите сами. – Она достала из конверта оба диапозитива и протянула ему один. – Уверена, вы воздадите ему должное.

Он поднес диапозитив к свету и принялся поворачивать его из стороны в сторону, словно ребенок, разглядывающий новую игрушку. Он понятия не имеет, что это такое, подумала Маргарет.

– Это очень редкая вещь.

Он промолчал и посмотрел на нее с нарочито высокомерным видом, который, как догадывалась Маргарет, выдавал, что на самом деле он ничего не понимает.

– Это нечто важное для индонезийского народа.

– Не вам решать, что важно для индонезийского народа. Думаю, я бы узнал то, что действительно представляет для нас ценность. – Он опустил диапозитив, протянул ей и слегка повернулся, словно собираясь уйти.

– Эта вещь прежде всего дорога самому президенту, – быстро сказала Маргарет. – Ее красота и ценность могут быть не столь очевидны. Возможно, ни вы, ни я ничего в ней не увидим, но президент увидит. Только он может судить об этом. Я бы не отважилась решать за него. А вы? – Она не стала забирать диапозитив, он так и остался в почти неподвижной руке адъютанта, крошечный и невесомый.

– Не думаю, что это что-то важное, – сказал адъютант, глядя на полупрозрачный квадрат, зажатый между большим и указательным пальцами.

Маргарет пожала плечами и слегка склонила голову, словно смиряясь. Она сделала полшага назад, показывая, что тоже готова уйти:

– Хорошо. Решать вам, я понимаю. Но, пожалуйста, не забывайте: то, что цените вы, необязательно ценит кто-то другой. Красота, благородство и все те неосязаемые материи, которые так важны яванцам, к сожалению, недоступны нашему, западному пониманию. В этой картине столько красоты. Я думала, вы – вы ведь яванец, правильно? Да, я так и догадалась, – в общем, я предполагала, что вы это увидите. Но я выполнила свой долг, а вы – свой. Думаю, нам пора прощаться.

Адъютант несколько раз моргнул, глядя на Маргарет. Потом встряхнул рукой, посмотрел на часы.

– Следуйте за мной, – сказал он. – Даю вам три минуты, не больше.

Они вышли из приемной и быстро направились по узкому коридору, казавшемуся темным, несмотря на множество окон вдоль стен. За окнами виднелся ряд плохо прижившихся молодых саженцев, их листья уже начали скручиваться, сохнуть и опадать на голую землю. В коридоре было жарко и душно, окна здесь, похоже, давно не открывали. Маргарет поспевала за молодым человеком, стараясь не отставать. В одном из кабинетов все сотрудники были в светлой форме цвета хаки, что наводило на мысль о сборах в какую-нибудь дальнюю экспедицию, они даже не обратили на Маргарет внимания, не отрываясь от своих карт, пишущих машинок и канцелярских шкафов. На столах стояли полупустые бутылки фанты и переполненные пепельницы, Маргарет успокаивал исходивший от них аромат кретека. На одной из стен висела незамысловатая картина маслом – вулкан, окутанный облаками, – а национальный флаг, небрежно приколотый к деревянной доске, трепетал по краям от слабого ветерка, который создавал потолочный вентилятор. Они прошли через что-то вроде прихожей, заставленной почтовыми мешками и чемоданами, и наконец попали в другую комнату с окнами, выходившими все на ту же просторную лужайку с фонтаном вдали. Трое мужчин в серой военной форме сидели за столом, над чем-то тихонько посмеиваясь между собой; когда Маргарет вошла, они подняли головы. У одного из них на лацкане было множество медалей.

– Кто это? – спросил он.

Маргарет сразу узнала президента. Годы его не пощадили, лицо обрюзгло, несмотря на то что губы были плотно сжаты, словно в вечном противостоянии миру. Следов оспы на щеках стало как будто больше, и он заметно поправился. Когда он заговорил, Маргарет больше не ощущала той ослепительной энергии молодости, которая когда-то исходила от него, нахмуренный лоб придавал ему скорее растерянный, чем сердитый вид.

– Это, э-э, та самая американская гостья, о которой я говорил, – ответил адъютант.

– Я же сказал, что не расположен принимать посетителей. – Президент медленно поднес к губам изящную фарфоровую чашечку. Его губы неуверенно потянулись к краю чашки, и он сделал нерешительный, громкий глоток, не глядя на Маргарет.

– Обещаю, это займет всего пару минут, абанг Карно. – Она заговорила по-явански так четко и спокойно, как только могла, и, услышав свой голос, подумала, что он принадлежит не ей, а кому-то другому, давно забытому. – Для меня честь снова видеть вас.

Все трое мужчин за столом теперь изучали ее. Президент пристально посмотрел ей в глаза, и на его губах появилась тень улыбки.

– Старость – страшная вещь, она стирает память. У меня всегда была отличная память, но я не могу вас вспомнить. Удивительно.

Его голос был по-прежнему ясным и сильным и звучал, пожалуй, чуть глубже, чем раньше, но уже не вызывал у Маргарет прежнего восторга.

– У вас много забот, много людей, которых нужно помнить. Не стоит тратить время на одного-единственного человека.

– Каждого человека стоит помнить.

– Я принесла вам кое-что. – Маргарет указала на конверт, который все еще держал адъютант. – Это подарок от моего, гм, народа в знак доброй воли и дружбы.

– И кто же ваш народ? Вы говорите так, словно родом из предгорий Мерапи, но явно не имеете в виду жителей Центральной Явы.

Мужчины за столом рассмеялись, и Маргарет позволила себе улыбнуться.

– К сожалению, нет. Я говорю о добродушном и честном американском народе. Не так давно вы сказали, что если Америка предложит вам миллиард долларов, а Советы – буханку хлеба, вы возьмете хлеб, потому что он будет подарен с любовью. Многие из нас поняли, почему вы так сказали. Но нам было и обидно, потому что среди нас есть те, кто очень любит вашу страну.

Президент широко улыбнулся, и Маргарет почувствовала холодок приятного волнения.

– Но моя страна – ваш

– Не знаю. Пусть об этом судят политики, а не простые люди вроде меня. Но даже если это и так, разве мы не должны любить врагов своих?

– Эта женщина говорит как индонезийка, а не как уроженка Запада, – сказал президент, обращаясь к своим собеседникам. – Правда? (Те кивнули и улыбнулись.) Кажется, я вас вспомнил.

Он взял конверт и легонько встряхнул, вывалив содержимое на стол. Пальцы уверенно потянулись к первому диапозитиву – по-видимому, он уже знал, что там. Он поднес его к глазам на пару секунд и молча опустил.

– Понятно, – сказал он, аккуратно убирая диапозитив обратно в конверт. – Вы дарите нам то, что и так наше. Скажите, как можно подарить вещь, которая уже принадлежит другому?

– Никак. Это невозможно.

Его улыбка была обаятельной, но строгой.

– Значит, подарка нет.

– Подарок – не картина сама по себе, не физический объект. Подарок – это передача того, что по праву принадлежит вам, восстановление справедливости. Кто-то может сказать, что это не подарок, а просто возвращение к истинному порядку вещей, но мы с вами знаем, что в нашем мире для такого поступка нужны мужество и немалая доля великодушия.

Президент посмотрел на своих коллег и адъютанта:

– И как же нам поступить?

Они нервно улыбнулись, не зная, что ответить.

– Полагаю, вы посмотрели на «Арест принца Дипонегоро», – продолжила Маргарет. – Взгляните, пожалуйста, на второй диапозитив. Он специально для вас.

Не сводя глаз с Маргарет, президент нащупал оставшийся на столе диапозитив и, даже поднеся его к лицу, продолжал смотреть не на него, а на Маргарет. Она почувствовала, как участился пульс, сильнее забилось сердце, зазвенело в висках, и улыбнулась. Его взгляд медленно переместился на темный квадратик между большим и указательным пальцами, и он стал изучать диапозитив, не меняясь в лице. На долю секунды поднял глаза на Маргарет и снова вернулся к картине. Все это время он оставался неподвижным и даже не моргал.

Рассказывали, что Сукарно обладал феноменальной способностью к концентрации и мог читать по-голландски задом наперед – точнее, в зеркальном отражении. Такое умение, по слухам, он отточил еще подростком в Сурабае, где пробирался в проекционную кабину кинотеатра и смотрел фильмы из-за экрана, прячась от голландцев, занимавших лучшие места. Маргарет так и не узнала, правда это или один из множества мифов о нем. В этой стране нужно довериться мифам, смириться с неопределенностью, отказаться от логики – этому она научилась еще в детстве и легко вернулась к прежним привычкам, когда приехала в Джакарту взрослой. История про фильмы, по ее мнению, походила на правду. Ей нравилось представлять юного Сукарно сидящим за киноэкраном – это, должно быть, напоминало ему о любимом яванцами театре теней и давало ощущение контроля. Он не был смышленым бедняком, каким его представляли мифы, он обладал некоторой властью уже тогда. Сам он видел иностранцев и понимал, что они смотрят, а они не видели его. И хотя эти глаза теперь стали старше и казались меньше на располневшем лице, Маргарет все еще видела в них юношескую напряженность взгляда.

Президент откашлялся, но так и не пошевелился. За его спиной, на буфете, стояла фотография в рамке: он сам и президент Кеннеди. Они сидели на заднем сиденье кабриолета, широко улыбаясь. На размытом фоне – по-видимому, это был плац – выстроились курсанты, их белые перчатки и ремни ярко выделялись на фоне темной формы.

– Этого… – тихо начал он, не отрывая взгляда от диапозитива, – кажется, этого я не видел. – Он снова прокашлялся. – Не помню.

Он моргнул, вглядываясь в диапозитив, – раз, другой. Лоб прорезала легкая морщинка, глаза увлажнились, словно от попадания пылинки.

Маргарет хотела прервать молчание, но не находила слов ни на индонезийском, ни на английском. Она снова посмотрела на снимок. Ветер трепал волосы Кеннеди и заставлял его щуриться; взгляда Сукарно Маргарет поймать не могла, потому что на нем были современные солнечные очки, сочетавшиеся по цвету с безупречно черной топи. Два президента выглядели как школьник на прогулке с модным, но строгим дядюшкой, оба старались казаться веселыми, хотя им особо нечего было сказать друг другу. Это было то самое воодушевление, которое изображают, когда сказанное одним ничего не значит для другого, и, чтобы избежать неловкости и не испортить друг другу день, обе стороны изо всех сил стараются радоваться, но притворная радость оставляет только чувство опустошения и растерянности, потому что каждый думает: «Я должен знать, каково это – быть по-настоящему счастливым, но я не знаю».

Президент еще несколько раз моргнул, глядя на картину, а потом опустил диапозитив и бережно убрал обратно в конверт.

– Боюсь, время подарков уже ушло, – произнес он. Маргарет хотела возразить, но он продолжал: – Были годы, когда эти – как бы сказать – эти отношения между нами, между нашими странами, могли бы сложиться иначе. Мы могли бы даже полюбить друг друга. Возможно, нам тогда так и казалось. Мы дарили друг другу множество подарков. Тогда мы были куда моложе и куда глупее. А теперь, боюсь, то время ушло.

– Может быть, – начала Маргарет, сделав глубокий вдох, чтобы голос не срывался, – может быть, это была не глупость, а способность надеяться.

Президент взглянул на нее, выражение его лица неуловимо изменилось, став жестче, уголки губ дрогнули будто в насмешке. Но когда он наконец заговорил, тон был ровным.

– Надеяться. Американцы вечно твердят о надежде. Сейчас вы надеетесь, что я окажу вам какую-то услугу. Так?

Маргарет промолчала.

– Когда жители Запада дарят подарки, они ждут ответной любезности. Азиаты же, получив подарки, немедленно думают, как отплатить за доброту. Так что, в сущности, наши подходы прекрасно уживаются вместе, хотя это не всегда справедливо. Вот почему я не могу принять ваш дар – мне нечем ответить вашей стране. А теперь мне пора вернуться к своим обязанностям главы государства. Было приятно увидеться с вами.

Он пододвинул конверт к краю стола, и молодой адъютант подхватил его и вручил Маргарет, одновременно легонько взяв ее за локоть, чтобы выпроводить из комнаты.

– Прошу вас, – сказала Маргарет, опять поворачиваясь к президенту, – вы не хотите ничего дарить моей стране, и я это понимаю. Но не могли бы вы подарить кое-что мне – всего лишь каплю доброты? Мне нечего вам предложить, я могу только умолять вас о помощи.

Президент поднял брови.

– Я смиренно прошу помочь мне.

Он кивнул:

– Говорите.

– Мне нужно найти в этом городе одного человека. Он пропал. Может, его забрали солдаты, а

– А,een Nederlander,– произнес президент и рассмеялся своим медленным, бархатным смехом. В руках у него уже была сигарета из серебряной коробки на столе. – По вашему голосу я понимаю, что вы его любите.

У Маргарет зашумело в голове, ее бросило в жар. Она кивнула:

– Можно и так сказать.

Он какое-то время пристально смотрел на нее, потом перевел взгляд на своих соратников; тонкая сигарета почти терялась в его толстых пальцах. Он покачал головой и улыбнулся:

– Как я уже сказал, время подарков ушло.

Когда-то давно, в другом месте, вдали отсюда, жизнь Маргарет была очень щедра на дары. Этот период оказался недолгим – наверное, от силы год, – но заполнил собой все полотно ее юности, и поэтому теперь, думая о детстве, она вспоминала только эту возможность бесконечно получать и отдавать. Может, так оно и бывает по мере взросления: незначительные эпизоды разрастаются до гигантских масштабов. «Никогда, слышишь, никогда не доверяй памяти, – говорила ей мать, – она тебя обязательно подведет. Ждешь от нее утешения – почувствуешь себя еще несчастнее. Обратишься к ней, как к каталогу, за информацией – а там пусто. Оставь прошлое позади и живи настоящим».

Маргарет пыталась следовать этому совету всякий раз, когда путешествия в лабиринты памяти оставляли только пустоту в груди, будто сердце на несколько секунд переставало биться. Но, к сожалению, она знала, что все именно так и было, все до малейшей детали. Она помнила, как завершилась пора даров и дарения, помнила, как переступила черту, отделяющую ясность детства от сумрачных глубин взрослости. Это воспоминание не искажалось и не тускнело со временем, оно всегда кололось острой правдой.

– Я уезжаю, – сказал Карл.

Это был один из тех балийских вечеров, когда луна такая полная и яркая, а воздух такой тихий и теплый, что наступления дня как будто и не ждешь, – один из тех сухих вечеров, какие случаются в разгар сезона дождей и заставляют забыть о бесконечных туманах и грязи. Они стояли во дворе у Карла, и очертания домов вокруг серебрились.

– Знаю. Я слышала о том, что случилось.

Маргарет отчетливо видела его лицо – даже отчетливее, подумала она, чем при свете дня. Когда он моргал, она замечала в его глазах влажный блеск.

Он не ответил.

– Многие уезжают, – нарушила молчание она. – За последние месяцы, с этими новостями, все так изменилось.

Еще полгода назад Маргарет даже не слышала о Судетской области, Моравии и Силезии. Она знала о существовании независимого государства Чехословакия, но считала, что Богемия – это место, где живут бедные художники, писатели и люди вроде ее матери, про которую часто говорили, что она «ведет богемную жизнь». Маргарет довольно долго думала, что это значит не иметь постоянного жилья, а тогда ее собственный образ жизни тоже вполне богемный. Теперь она слишком хорошо знала, где находятся все эти регионы.

– Будет война, да? – спросила Маргарет.

Карл кивнул:

– Нельзя больше притворяться, пора посмотреть правде в глаза. С самого аншлюса я боялся, что этот день наступит. Все твердили: нет-нет, немцы не вторгались в Австрию, они же ни одного выстрела не сделали. Но мы-то знали, мызнали. А теперь вот это. – На секунду в его голосе прорезалась злость, и Маргарет осознала, что никогда не видела, как он злится.

Она взяла его за руку, пытаясь представить себе эти захваченные страны, их холмы, покрытые сосновыми лесами с островками тающего снега, танки, медленно продвигающиеся по речным долинам, маленьких детей, с ужасом наблюдающих за происходящим из окон домиков в горах, беззвучно шепча молитвы. Она хотела разделить с Карлом его тревогу и чувство бессилия, но не могла. Все это происходило не здесь, а в очень далеких и красивых местах, которые не имели к ней никакого отношения. Можно испытывать сострадание к какому-то месту, только если ты связан с ним, подумала она. Карл был связан с Европой, а она – нет.

– Прости, – сказал он, – мне нужно присесть.

– Да, конечно, боже мой. – Они медленно подошли к скамейке на краю двора. – Как твоя нога?

– Терпимо. Иногда хуже, иногда лучше. Сегодня вроде ничего. Врач говорит, что я теперь всегда буду хромать. Но я думаю, он ошибается. – Он рассмеялся чистым, светлым смехом, вселявшим в Маргарет надежду.

– Что именно с тобой случилось? До меня доходили только обрывки.

Карл вздохнул и опустил голову, слабо кивая.

– Это было ужасно. Для меня немыслимо, как можно так поступать с людьми. – Он ненадолго замолчал, разглядывая свою ногу. – Я обедал у Вальтера. Мы только уселись за стол, как пришли полицейские. Они просто ворвались в дом и схватили его. Я ничего не мог поделать. Я и по-голландски с ними говорил, и даже кричал на них. «Это варварство и беззаконие, – сказал я. – Вы не имеете права его арестовывать, я могу за него поручиться». А один из полицейских – он был из фризов, кровожадный тип, который приехал из Джакарты, чтобы возглавить эту охоту на ведьм, – знаешь, что он мне ответил? Он ответил, что если я продолжу защищать немецкого подданного, то он сочтет меня сторонником нацистов и предателем. Но это еще не все. – Голос Карла оставался ровным, но Маргарет заметила, как его тонкие ладони сжались в кулаки. – С нами были еще двое голландцев, Йос Смит и Руди Кунст. Они все это время молчали, ни разу не попытались вмешаться. Руди уткнулся в свою тарелку, Йос закашлялся и отвернулся к окну, а когда Вальтера увели, он стал подпевать в такт музыке из граммофона как ни в чем не бывало. Я встал и сказал: «Надо что-то делать. Вальтер – наш друг. Национальность не имеет значения, и здесь, на Бали, он один из нас. Это наш дом. Мы должны защищать себя». И эти люди – люди, которых я считал своими друзьями, – только и ответили, что не надо раздражать полицию, что мы вообще-то голландцы и что Вальтеру все равно ничем не поможешь. А ведь мы сидели в доме Вальтера, ели его еду, и это все, что они могли сказать. Хозяина уже не было, но они хотели, чтобы праздник продолжался. Не знаю, что на меня нашло. Я не помню подробностей, но следующее, что я помню, это как я повис на спине полицейского, все

– Я их даже отчасти понимаю, – сказала Маргарет. – Сам посуди. Мы живем за миллион километров от беспорядков в Европе. Такие люди, как Йос и Руди, считают, что их дом здесь.

– Но в том-то и суть. – Карл опять повернулся к ней, взял обе ее ладони в свои и сжал. – Это фарс. Они здесь чужие. Они всего лишь пытаются сбежать. Я знаю, потому что и сам пытался это сделать, когда только приехал сюда, – сбежать от страны, которая мне не нравилась, от обязательств, от семьи, от всего. Но когда происходит нечто подобное, осознаешь, что не можешь просто взять и улизнуть. Твой долг – встретиться лицом к лицу с тем, что пугает. Нельзя стоять в стороне и наблюдать.

– Но что же ты можешь сделать?

Его руки стиснули ее ладони крепче, они были теплыми и обнадеживающими, и она старалась впитать ощущение его кожи на своей. Хотелось запомнить этот момент, чтобы потом воскрешать его в памяти, когда ей понадобится утешение или поддержка; она подозревала, что чувствует прикосновение его рук в последний раз.

– Не знаю. Но должно быть какое-то решение. Знаешь, почему они сейчас хватают всех немцев без разбора, даже такого совершенно безобидного художника, как Вальтер? Три недели назад в Германии случилось ужасное. Ты наверняка слышала. За одну ночь были разгромлены тысячи еврейских лавок и синагог, евреев избивали, убивали. Многие пропали без вести. Улицы были усеяны осколками стекла. Простые люди ополчились против своих соседей, тех, с кем дружили годами, потому что этих соседей внезапно объявили опасными злодеями. Что за безумие? Для меня это был знак. Именно тогда я понял, что надо уезжать. Но моя семья в Голландии. Кто знает, что может с ними случиться? Подожди секунду, мне нужно размять ногу, она начинает затекать.

Он провел ее через двор к мастерской. Там больше не было холстов и красок, Маргарет смутно различала только силуэты нескольких мольбертов, обрамлявших вид на вечернюю долину. Они присели на ступеньки с задней стороны дома, там, где земля круто уходила вниз. Было уже очень поздно, долина купалась в белом лунном свете, настолько ярком, что, казалось, так не бывает даже днем.

– Ты только посмотри, – тихо сказал Карл. – Не знаю, как перенести разлуку с этими местами, но я должен уехать.

Запела ночная птица, ее трель состояла всего из двух нот, повторявшихся раз за разом.

– Почему? – спокойно спросила Маргарет. – Если ты хочешь уехать – это одно дело, но я не понимаю, почему тыдолжен.

Она врала или, по крайней мере, отчасти лукавила, потому что на самом деле онапонимала. И все же где-то в глубине ее сознания зародилась мысль, крошечное, неразумное зерно, которое шептало: «Не уезжай, почему ты уезжаешь без меня?»

– Здесь я чувствую себя бессильным. Нельзя отсиживаться в этом раю, пока в Европе такое творится. Все на острове делают вид, что война не имеет к ним никакого отношения, но это неправда. Мы не можем вечно прятаться. Сама видишь, что произошло с беднягой Вальтером.

Ночная птица не смолкала, ее голос казался слишком резким и громким для этой безупречной тишины.

– Мы, наверное, тоже уедем, – сказала Маргарет. – Не прямо сейчас, может, через несколько месяцев. Мои родители в любом случае заканчивают работу здесь и скоро будут двигаться дальше. В моей жизни ничто не бывает надолго. Но на этот раз, думаю, мы хотя бы переберемся туда, где есть водопровод и электричество.

– Куда?

Она пожала плечами:

– Точно не знаю. Вроде говорили об Америке. А ты?

– В Голландию. А потом – кто знает, может быть, в Париж. Я любил Париж. Но неизвестно, остался ли он прежним. Все меняется слишком стремительно и уже не возвращается к своему первоначальному состоянию. Говорят, что люди оставляют вещи или места, но это не так, на самом деле вещи и места оставляют нас.

Птица запела иначе, теперь она вскрикивала коротко и жутковато, как сова.

– Какая ерунда, – сказала Маргарет. – Вот ты, например. Это ты уезжаешь, а Бали никуда не девается. У тебя есть выбор, у него – нет.

– Но Бали меняется, Маргарет, разве ты не видишь? И настанет день, когда он изменится настолько, что ты перестанешь его узнавать.

– Необязательно, если меняться вместе с ним.

– На том Бали, каким я его знал год назад, Вальтера не забрали бы так просто.

– Может быть, ты знал это место не настолько хорошо, как тебе казалось.

На другой стороне долины, под самым склоном обширного холма, Маргарет заметила огни – цепочку жемчужных сфер, мерцавших, как белые светлячки. Огни слегка покачивались вверх-вниз, словно лампы, закрепленные на шестах, но холм был очень крутым, и Маргарет никогда не замечала там никаких троп. У нее защемило в груди, и она почувствовала легкое головокружение и слабость, будто вот-вот упадет в обморок. Иногда на Бали с ней такое случалось – она выныривала из беспокойного сна с ощущением, что горло и легкие сдавило и ей трудно дышать. Как бы сильно она ни откашливалась, пытаясь избавиться от этого комка, он не проходил, и ей приходилось лежать без сна, прислушиваясь к приглушенным спорам родителей в соседней комнате и ожидая рассвета, который приносил долгожданное облегчение. В эти ночи по долинам блуждают злые духи, говорили деревенские жители; в воздухе витает темная магия, и именно она и есть причина недомогания Маргарет. «Глупости, – говорила мать, – это всего лишь приступ астмы». Но Маргарет никогда не испытывала ничего подобного в других местах, где они жили. Может, и правда виноваты были балийские демоны, отнявшие у нее крепкое здоровье детства. И в такие ночи, если вылезти из постели и подойти к окну, она часто видела крошечные шары мерцающего света, медленно плывущие по долине.

– Знаешь стихотворение Гюго о божьей коровке? – спросил Карл, помолчав немного. – Странно,

– Ну и почему же он ее не поцелует? Опять какая-нибудь нелепая поэтическая выдумка?

– Он сомневается. Она подставляет ему шею, и он думает, что она его любит. Но когда он наклоняется, становится ясно: она просто хочет, чтобы он снял с ее шеи божью коровку. На самом деле она его никогда не любила.

– Бедняга. Очень ему сочувствую.

– Нет, не стоит его жалеть, в конце он понимает, что это даже хорошо. Правда может быть горькой, но в любом случае она лучше иллюзий. По крайней мере, так мне помнится. И теперь я вижу, что у меня с Бали было так же. Индонезия ведь никогда меня не любила. Мои чувства безответны. Именно благодаря тебе я это осознал.

– Не понимаю.

– Когда я с тобой, я вижу Ост-Индию твоими глазами, и это прекрасно. Для тебя это дом. Она принадлежит тебе, а ты – ей. Тебе даже не нужно прилагать усилий, чтобы понимать ее. Ты воспринимаешь ее целостно, а не фрагментарно, как все мы. Ты здесь своя. Когда я вижу это, мне становится ясно, насколько я чужой.

– Нет, я не своя. И единственное, что я по-настоящему понимаю, – это что значение имеет только цвет кожи.

В лунном свете ее рука почти касалась его руки, и она видела, что они почти одного песочно-серого оттенка.

– Я хотел бы быть таким, как ты, – сказал Карл, – но мне не дано. Я никогда так не смогу. В последние месяцы я размышлял о бегстве на какой-нибудь далекий остров, где нет других европейцев. Как в тех романах, знаешь, в которых голландские мореплаватели высаживаются на незнакомые берега и создают семьи с местными женщинами. Но я знаю, что и там буду чужим. И поэтому я должен вернуться в Голландию, хотя терпеть ее не могу. Я должен идти и сражаться.

– Тогда я с тобой. Я поеду за тобой в Европу.

– Глупости, – ответил он своим ровным, тихим голосом. – Ты еще маленькая – что ты будешь там делать? Где ты будешь жить?

– С тобой. – Маргарет попыталась вообразить дом из его рассказов, высокий, узкий, мрачный. – Или где-нибудь еще. Просто буду поблизости от тебя.

Он вздохнул.

– У тебя еще остаток детства впереди, Маргарет, а потом целая жизнь. Ты же понимаешь, что не можешь поехать со мной. Это немыслимо.

Птица опять запела иначе, теперь это была сладкозвучная, но очень громкая трель, заглушавшая все остальные звуки.

– Может, когда-нибудь судьба забросит нас на один и тот же берег, – сказала Маргарет.

Он рассмеялся.

– Может.

Она ждала, что он скажет что-нибудь еще, но тишину нарушали лишь голоса птиц. Они долго сидели на ступеньках, глядя на мерцающие огни на противоположном склоне долины и вслушиваясь в щебет одинокой птицы. Маргарет ощущала тепло его руки, почти касающейся ее собственной руки, но все же не совсем, так что ее кожу щекотали тонкие волоски на его предплечье, но она чувствовала, как он отдаляется, выскальзывает из ее жизни. Теснота в груди вернулась, и она подавила желание закашляться. Я не влюблена в этого человека, сказала она себе, я в него не влюблена. Она ждала, что чувство к нему закончится в ней точно так же, как заканчиваются дни, проведенные с ним, но ничего не происходило.

По прошествии времени, которое показалось ей вечностью, Карл накрыл ее руку своей и произнес:

– Знаешь, я никогда тебя не забуду.

Птица продолжала петь. Хоть бы она замолчала наконец и оставила их с Карлом наедине, чтобы Маргарет могла запечатлеть в памяти каждую деталь и потом беречь их в первозданном виде до конца своих дней. Контур его скул в лунном свете. Влажную прохладу его кожи. Неуверенность, а может, даже легкую дрожь в его голосе.

Но птица все пела и пела. И поэтому теперь, вспоминая тот момент, когда надежную ясность детства вдруг сменила неопределенная муть взрослой жизни, Маргарет слышит только этот назойливый, несмолкающий птичий крик.

Приют был недалеко от моря, и хотя сюда иногда доносился шум волн, а в сухом воздухе можно было ощутить запах соли, само море оставалось скрытым от глаз. Даже с небольшого холма за приютом – куда, впрочем, запрещалось лазить – океан было не увидеть. Поэтому первые пять лет своей жизни Адам не знал, какого цвета вода в нем. Он представлял ее и бирюзовой, и зеленой, и даже тускло-красной. Где-то в мире существует Красное море, рядом с которым когда-то жил Пророк, так почему же и море Адама не может быть красным? Другие мальчики подняли его на смех, и больше Адам об этом не заговаривал. Но он помнит, как впервые увидел настоящее море, оно было не то серым, не то коричневым, цвета мышиной шкурки. Он увидел его один-единственный раз. Только один раз.

Когда Адам проснулся, Зет исчезла. Еще в полудреме, потянувшись в ту сторону, где она лежала, он уже знал, что ее там не будет. Поморгав, чтобы окончательно прийти в себя, он обнаружил, что вытянулся на огромной кровати по диагонали и касается пальцами ног того места, где сидел прошлым вечером. До него доносилось только размеренное тиканье золотых часов, разглядеть циферблат он не мог, но догадывался, что уже поздно, хоть в комнате и было темно, – тончайший луч света пробивался в щель между карнизом и шторами.

Он вспомнил, что в приюте была комната со ставнями и, когда их закрывали, свет обрамлял окно тонкими полосами, совсем как сейчас. В эту комнату Адама отводили, если он болел, – если он терял сознание или его начинало трясти. «С этим мальчиком опять что-то не так», – прозвучали в ушах чьи-то слова, и он вспомнил, как ему становилось тошно и стыдно, будто он какой-то урод.

Адам не понимал, почему в голове всплыла именно эта деталь, как не понимал и то, почему к нему возвращались другие образы, мягко вплетаясь в ткань памяти, будто занимая законное, давно забытое место. И хотя многое оставалось недоступным – по крайней мере, пока, – он чувствовал себя спокойнее. Возвращение воспоминаний всегда связано с надеждой

Накануне ночью, когда к нему начали приходить обрывки прошлого, он провалился в тяжелый сон, а боль в груди притупилась почти до приятного онемения. Он помнил, как Зет целовала его в лоб, помнил прохладное прикосновение ее губ, когда он проснулся среди ночи. «Тише, не бойся, с тобой ничего не случится, – шептала она, – это просто кошмар. Все хорошо, все хорошо». Он не сразу понял, где он, потому что, открыв глаза, увидел одну темноту, и только голос Зубейды помог ему сориентироваться в этом лишенном света пространстве.

Мой брат, – прошептал он. – Я вспомнил.

Тише. Успокойся. Что вспомнил?

Обрывки. Не очень много. Но я его помню. Как он ходил, как звучал его голос. Джохан. Его звали Джохан.

Погоди.

Она встала, раздвинула шторы и распахнула окна настежь. В комнату ворвался поток свежего воздуха, и Адам услышал где-то вдали лай собак.

Так лучше, – сказала она, – а то совсем дышать нечем.

Она устроилась головой на его подушке, коснувшись губами его подбородка. Когда она его поцеловала, он с удивлением обнаружил, что понимает, как ответить, и легонько сдвинулся, чтобы прижаться к ней. Ее тело ощущалось необычно – оно было чужим, ни на что не похожим, но в то же время знакомым, словно его собственное. Живот у нее был плоским, но мягким, совсем не как у него, а бедра худыми, и, сжимая их, он чувствовал под пальцами длинные мускулы, спускающиеся к коленям. В те минуты, когда они отчаянно вцеплялись друг в друга, как утопающие в плот, Адам окончательно стряхнул остатки сна. Когда она оказалась сверху, он ощущал каждую часть своего тела с небывалой отчетливостью, словно каждая мышца была словом или мыслью.

Позже, лежа рядом в темноте, она расспросила его о брате, и он рассказал то немногое, что знал. Брат был старше и сильнее; он покинул приют первым, оставив Адама одного. И эти моменты одиночества заполнила пустота, разраставшаяся и разраставшаяся до тех пор, пока Адам не понял, что она уже не пугает, а успокаивает своим постоянством.

Он рассказал о длинном бараке, где все спали, о протекающей крыше, о крысах под стенами, о том, как мальчики плакали во сне. Он был спокоен. Ему хотелось говорить, хотелось рассказать Зубейде все. Теперь он помнил, каково это – быть одному, и помнил тепло Джохана рядом, когда просыпался ночью. Он постоянно боялся, боялся всего, и только присутствие Джохана, который ничего не боялся, его успокаивало. Но как-то Джохан признался: «Если нас разлучат, я не смогу жить». Это было удивительно – Джохан ведь прекрасно справлялся и сам. Не суметь выжить в одиночку должен был он, Адам.

Как он выглядел? – спросила она в темноте. – Был похож на тебя?

Адам не ответил. Черты Джохана по-прежнему ускользали, но он помнил кого-то совсем непохожего на себя, кого-то высокого, светловолосого, сильного. Миндалевидное лицо в полумраке. Больше пока ничего.

Прости, – сказала Зубейда. – Наверняка тебе больно вспоминать.

Нет, – ответил он. – Если кто-то часто бывает рядом, терять его больно. Но это просто боль. А когда кто-то с тобой каждую секунду, его исчезновение ощущается уже не как боль, а как вакуум, пустота, с которой потом приходится жить. Так что нет, мне не больно, мне хуже, чем больно.

Она положила руку ему между ног и не убирала, хоть он и не был возбужден. Она спросила, скучает ли он по брату, он ответил, что нет. Это была правда. Нельзя скучать по тому, кого не помнишь. Он попытался почувствовать тоску по Джохану, но ощутил лишь спокойствие, постепенно заполняющее прежнюю зияющую пустоту.

Мы можем найти его, – сказала Зубейда, – если хочешь. Все возможно.

Но Адам ответил, что не нужно.

Почему? – спросила она, и он промолчал. Всему свое время, и время для поисков Джохана уже прошло, а может, никогда и не наступало. Может, оно придет в будущем, а может, и нет. Он уже и сам не знал, хочет ли этого.

Отец говорил, что будущим нельзя управлять, что остается только довериться судьбе. Я не найду брата. Этому не суждено случиться. Да и почему должно быть иначе? Он даже не знает о моем существовании.

Ерунда, – отозвалась Зубейда. – Если хочешь что-то сделать, если хочешь кого-то найти, все получится.

Ее пальцы перебирали волосы у него в паху. Он не спорил – это не имело смысла.

Так что ты собираешься делать? Ты не можешь остаться в Джакарте.

Найти отца, – ответил он.

Хорошо, – отозвалась она в темноте. – Мы найдем его.

И вскоре, пока они продолжали разговаривать, он почувствовал, как твердеет в ее руке, и, приподнявшись на локте, поцеловал ее. Впервые, подумал он, он сделал что-то с такой уверенностью в своих намерениях.

=♦=♦=♦=

Он поднялся с кровати и раздвинул шторы; Зет, должно быть, задернула их перед уходом, оберегая его от яркого утреннего солнца. Он сощурился в резко хлынувшем свете, оглядывая комнату. Вчерашняя усталость не позволила ему заметить кое-какие детали – например, портрет Че Гевары на пробковой доске рядом с фотографией незнакомой ему звезды вестернов. Он не мог сказать, точно ли это спальня Зет.

Он оделся и медленно спустился на первый этаж, ненадолго задержавшись наверху изгибающейся изящной подковой лестницы из золота и мрамора. Пол был прохладным и гладким. На кухне он нашел коробку с европейскими пирожными – аккуратные квадратики и треугольники с разноцветными кремовыми верхушками. Он не был уверен, можно ли ему их есть, но голод пересилил осторожность, и он съел одно, потом второе, пока не уничтожил половину коробки. Пирожные были сладкими, со вкусом корицы. В кухне стоял огромный холодильник горчичного цвета, какие бывают только в журналах, но когда Адам открыл его, внутри не обнаружилось ничего, кроме нескольких бутылок пива и остатков праздничного торта с застывшей глазурью.

– Доброе утро, сэр. – В кухню вошел мужчина в пиджаке в стиле сафари и отглаженных брюках, Адам узнал шофера, который привез их вчера. – Мисс Зубейда просила отвезти вас, куда пожелаете. Если хотите остаться здесь, пожалуйста, сказала она, и мы купим вам одежду, еду, все, что понадобится. Но она предположила, что вы сразу захотите домой.

Адам помедлил и посмотрел на торт. Можно было разобрать фрагмент

– Я еще не решил, – сказал он. – Мне нужно подумать.

=♦=♦=♦=

Они были уже далеко от города, там, где не было огней, а грунтовые дороги почти терялись в темноте, потому что петляли сквозь густые джунгли, не пропускавшие лунный свет. Иногда деревья расступались, уступая место роще масличных пальм или каучуковой плантации, и становилось немного светлее; кое-где на нижних ветвях висела одинокая керосиновая лампа, и в кружке света Джохан и Фара различали очертания дерева или крышу лачуги сборщика каучука. Теплый ветер врывался в открытые окна, путая волосы и швыряя пряди в лицо.

Хорошо, что ты хоть здесь не можешь гнать как сумасшедший, – сказала Фара.

Как только облака разойдутся, я прибавлю скорость, вот увидишь, – ответил Джохан. – Мне плевать, что это проселочная дорога, я буду ехать быстро.

Нет, не будешь, – засмеялась она, – не получится.

«Мерседес» трясся по выбоинам и рытвинам, вымытым дождем, и иногда Джохану казалось, что они плывут на маленькой лодке по неспокойному морю, где нет ощущения движения вперед и невозможно различить, откуда ты приплыл и куда направляешься. Так было, когда он плыл на пароме в эту страну, в свой новый дом. Корабль качался на волнах и как будто стоял на месте, а его новая мама все время повторяла: «Не волнуйся, осталось недолго, мы уже близко». Но когда он смотрел за борт, то не видел ни той земли, которую они покинули, ни той, к которой они плыли, за туманной дымкой дождя было только море, небо и паром, зависший в нигде. И он подумал, что, может быть, они будут долго-долго путешествовать и в итоге окажутся там, откуда начали, в Индонезии, рядом с Адамом.

Ты так и не сказал мне, куда мы едем, Джохан.

Если скажу, сюрприза не выйдет.

Но я терпеть не могу неизвестность. Не мучай меня.Джахат секали[58]. – Она ткнула его в плечо.

Подожди, просто подожди. Уже недалеко.

Дорога становилась все хуже, ось «мерседеса» скрипела, машина двигалась рывками.

Как на аттракционе, – рассмеялась Фара. – Боже, надеюсь, ты не разобьешь машину, а то папа взбесится. Запретит тебе выходить из дома пожизненно.

Я уже буду далеко, так что какая разница. – Джохан тоже засмеялся. – Никто мне ничего не запретит. Придется ему отыгрываться на тебе и Бобе.

Во сколько ты завтра уезжаешь?

В обед. Папа сам меня отвезет.

Под колесами то и дело хлюпала грязь, когда машина проезжала через неглубокую лужу, а фары выхватывали из темноты рои насекомых, сонно круживших в плотном потоке света.

Если разобьешь машину, может, и не поедешь никуда.

Может.

Они остановились на поляне, и Джохан вышел. Обошел машину и открыл дверь со стороны Фары.

Вылезай, здесь не грязно.

Впереди они увидели широкий изгиб реки с медленным течением. Вода была черной, тихой и спокойной. Над водой низко нависали деревья, словно плавающие на поверхности. Фара посмотрела на небо и сказала:

Луны не видно.

Знаю. Облачно. Поэтому я и выбрал сегодняшнюю ночь.

Почему? Что это значит?

Увидишь. Пойдем.

Они зашагали по тропинке, которая тянулась вдоль изгиба реки и то и дело исчезала в высокой траве. Иногда острые верхушки травы цеплялись за руки, и Джохан театрально вскрикивал, якобы от боли. Он хотел рассмешить Фару, но она не смеялась. Он остановился, взял ее за руку и повел по опять нырнувшей в траву тропинке. Они оказались в чаще и на несколько минут окунулись в полную темноту, а когда вышли, тропинка резко свернула и привела их к старому понтону.

Джохан, – прошептала Фара. –Джохан.

Вот что я хотел тебе показать.

Джохан. – Она ступила на понтон вместе с ним. – Боже мой.

Перед ними висела огромная масса флуоресцентного зеленого света, похожая на зарождающуюся грозовую тучу в жаркий ветреный день. Она медленно клубилась, то разрастаясь, то сжимаясь, лениво вытягивала в сторону отросток, словно пыталась поймать невидимую муху, и снова отступала, освещая участок черной воды, а потом опять погружая его во тьму.

Светлячки, – сказал Джохан. – Я очень хотел, чтобы ты их увидела.

На деревьях мерцали такие же скопления огоньков. Джохан взял Фару за руку и повел по тропинке. Вдоль всего берега на ветвях, даже на самых высоких, виднелись сгустки золотисто-зеленого сияния, окрашивающие ночное небо.

Как будто Рождество, – пробормотала Фара. – Рождество в какой-нибудь скандинавской стране.

Откуда тебе знать? Ты же никогда не была в Лапландии.

Не знаю, – засмеялась она. – Я просто так это представляла.

Джохан вспомнил рождественскую елку в приюте – на ней никогда не было огней, и вообще это была не настоящая елка, а просто полуживое деревце с обрезанными ветками, чтобы иголки не сыпались. Иногда на ней висели какие-то украшения, сплетенные из пальмовых листьев шары или фрукты на коротких веревочках, но это не имело большого значения, потому что никто из детей не понимал, что такое Рождество. Были и подарки, вроде пары старых носков, коробки печенья или игрушки, выброшенной каким-нибудь богатым городским ребенком, но за неимением лучшего все радовались и этому. Позже, когда Джохан уже жил со своей новой семьей, он узнал, что такое Рождество на самом деле. Он видел, какие подарки люди дарят друг другу, какие красивые вещи родители кладут в коробки и пакуют в оберточную бумагу, – например, Боб однажды получил трехколесный велосипед. Мама всегда говорила: «Мы хоть и не христиане, но тоже празднуем – Рождество для всех». Папа возвращался из клуба в хорошем настроении, напевая «Белое Рождество» и пытаясь подражать голосу Бинга Кросби, а мама смеялась и говорила: «Ну-ну, дорогой, надеюсь, ты не пил». И Джохан видел, что значит для людей быть счастливыми, хотя сам счастлив не был. Рождество в приюте, понял он, никогда не бывало по-настоящему счастливым, потому что это невозможно, когда не знаешь, как должно быть на самом деле. И еще он думал об Адаме – тот ведь так и не узнал, что такое Рождество. Лучше бы у них не было этого фальшивого Рождества с фальшивой елкой и фальшивыми подарками, как тот снежный шар, который Адам так обожал. Лучше бы Адам никогда не знал всего этого.

Они остановились посмотреть на облако светлячков на ветке, склонившейся к самой воде.

Я не должна расстраиваться, но расстраиваюсь, – сказала Фара. – Это так глупо.

Ага, глупо. – Джохан сжал ее руку.

Ты не вернешься, правда?

Светлячки, вихрясь, медленно спускались все ниже, и Джохан вдруг задумался, что произойдет, если они коснутся реки, – может, все огоньки разом погаснут, погрузив их с Фарой в темноту, а может, ночь

И поскольку он не ответил, она спросила:

Ты будешь пытаться выяснить, где твой брат?

Нет, – твердо сказал он. – Его нет, и больше я не хочу ничего знать.

Хорошо. Обещай мне, что вернешься целым и невредимым.

Он почувствовал, как ее пальцы шевельнулись в его руке.

Ты с ума сошла.

Она повернулась к нему, и света безлунной ночи было достаточно, чтобы он увидел, какие у нее ясные и широко распахнутые глаза.

Спасибо. Спасибо, что привез меня сюда.

Он чувствовал ее теплое дыхание с легким солоноватым привкусом, и ее рука в его руке стала горячей и немного влажной.

Он наклонился к ней, и, когда поцеловал, ее губы оказались прохладнее и тверже, чем он представлял. Она не отвечала, но и не отстранялась, и Джохан сам не знал, счастлив ли он в эти несколько секунд. Счастлив ли он, чувствуя ее губы на своих губах, ее запах, тепло ее талии.

Нет, – сказала она наконец. Ее дыхание защекотало шею. – Это неправильно, Джохан.

Почему?

Ты знаешь почему. – Она не отстранилась, но положила голову ему на ключицу.

Я не твой брат.

Не говори так, Джохан.

Когда они посмотрели на деревья на противоположном берегу, то увидели массу светлячков, вздымающихся, как волна, которая накатывает на невидимый и недостижимый берег, волна в каком-то черном и безмолвном сне.

Красиво, – сказала Фара.

Он кивнул, но было темно, и он не знал, видит ли она его.

Я отвезу тебя домой, Фара, а потом поеду один.

Путь от Дворца до дома получился дольше обычного. Блокпосты и демонстрации перегородили чуть ли не каждую вторую улицу, машина то ползла, то застывала на месте на целых двадцать минут. Все глушили моторы и ждали, когда снова начнется движение. Машина была хорошая, «бьюик», а шофер, которого прислал Билл, говорил по-английски с американским акцентом. Он сказал, что был инженером в Маланге, поехал с женой в Штаты, когда она выиграла стипендию, но жена ушла к американцу, чтобы остаться жить там, а он вот вернулся и теперь работает шофером в посольстве, ничего, знает английский, работа хорошая. Не то что у всех этих – махнул он рукой.

Маргарет слушала вполуха, обмахиваясь конвертом с диапозитивами. Рация или что-то вроде того на переднем сиденье потрескивала и шипела, пока они еле-еле продвигались сквозь затор. Маргарет казалось, что машина – это лодка, которую слабое течение несет по заиленной реке, и она то натыкается на отмель, то продолжает плыть дальше. Обычно она бы суетилась, спешила, но сегодня нисколько не волновалась. Ей некуда было идти, ничего нельзя было сделать. На встрече с президентом она приложила все усилия, старалась как могла, но все равно проиграла. Она никогда раньше не переживала настолько полного поражения и теперь не знала, что чувствовать. Злость? Разочарование? Страх? Стыд? Ничего из этого – и все сразу. Она ощущала себя беспомощной – да, именно беспомощной, – но эта беспомощность не пугала, как ожидала Маргарет. Нет, беспомощность принесла нечто худшее, чем страх (его хотя бы можно преодолеть), – тревожное предчувствие, что самое ужасное впереди. В будущем (что это вообще такое – будущее?) Маргарет не видела ничего. Она не знала, чем помочь себе, Адаму, да кому угодно вообще – сегодня, завтра или потом. В ней больше не было веры, что все разрешится само собой – благодаря людям или судьбе. Остались только жуткая пустота и ожидание неизвестности.

Раньше Маргарет всегда думала, что, узнав о смерти Карла или убедившись, что он больше никогда не вернется в ее жизнь, она обретет покой – ощутит облегчение, долгожданную свободу. Наконец-то избавится от колючего зерна надежды и больше не будет засыпать, вспоминая его тонкие пальцы и неровную походку. Но сейчас она не чувствовала ни покоя, ни облегчения, ни свободы. Она потеряла Карла, в этом сомнений не было, но все равно – неразумно, бестолково – надеялась. Впереди ее ждал не покой, а чудовищная неизвестность. И в этом была виновата она сама.

Только она сама.

Мысли вернулись к Адаму. Она смотрела в открытые окна на пыльные трущобы, на толпы людей, копошащихся на тесных улицах. Думать, что Адам бродит по городу в одиночестве, было невыносимо, и так же невыносимо было понимать, что это она обрекла его на такую участь. С этим придется жить до конца дней, подумала она. Но она справится. Есть вещи, которые причиняют боль, которые застревают в сознании, как заноза или осколок шрапнели в теле, но мозг умеет притуплять боль, и по прошествии времени ты перестаешь ее ощущать. Жизнь идет своим чередом, и только ты сам знаешь о том, что носишь внутри.

Наконец машина вырвалась из самого плотного затора, и в окна ворвался горячий воздух. Шофер извинился; с утра в городе были беспорядки, пояснил он, и все главные дороги перекрыли. Жизнь в Индонезии стала совсем беспокойная, не то что раньше. Должно быть, вам, иностранцам, очень тяжело.

– Да, – сказала Маргарет, – иногда непросто.

Она представила, какая сцена ждет ее дома через несколько минут, когда придется рассказать Мику и Биллу о своей неудаче. Мик наверняка сейчас бурно жестикулирует, сидя в кресле, а Билл расхаживает по гостиной, глядя под ноги, и оба они будут наблюдать, как она проходит через двор и открывает дверь. Она будет чувствовать себя точно так же, как провинившийся ребенок или заваливший экзамен ученик в тот момент, когда нужно признаться, только вот родителям уже все известно. Ее собственное детство прошло без подобных мучительных переживаний, и теперь она об этом жалела. Боже, как она об этом жалела! Как бы ей хотелось в детстве узнать, каково это – потерпеть неудачу, и чтобы кто-то сказал: ерунда, получится в следующий раз, ты всегда можешь попробовать еще. Но она не ребенок и никогда по-настоящему не была ребенком, а следующего раза не будет. Мик и Билл постараются ее утешить, подумала она, и станет только хуже. Они пожмут плечами и выдавят из себя улыбки, как будто готовились к ее поражению, и она поймет, что они просто заранее сговорились. Мик скажет: «Ничего страшного, все в порядке». Но много говорить никто не будет, потому что ясно, что на самом деле ничего не в порядке.

Она не готова была встречаться с ними. Лучше бы движение снова застопорилось, заперев ее в этом городе навсегда. Но на этот раз машина ехала

В конце концов шофер свернул на дорожку, ведущую к дому Маргарет, и притормозил, чтобы объехать собак, разлегшихся в скудной тени папайи. Когда машина остановилась, Маргарет увидела в окно, что все именно так, как она себе представляла: Мик сидит, Билл нервно ходит туда-сюда. Хотя нет, Билл не ходил туда-сюда, как она ожидала, он вполне спокойно стоял на месте, как будто разглядывая кого-то – третьего человека. Маргарет распахнула низкие металлические ворота, и их полые прутья громко лязгнули о цементные столбы. С ними кто-то третий. Слава богу, с ними кто-то третий.

– Ты бы видела, – сказал Мик, отпивая пиво из бутылки, – черный «кадиллак», такой огромный, что еле втиснулся на дорожку. Даже Билл не понял, что происходит, сначала он подумал, что Сукарно лично решил довезти тебя до дома. Мы никак не ожидали, что из машины выпрыгнет наш Адам.

Маргарет сжала руку Адама. Она почти не выпускала ее с тех пор, как переступила порог. Когда она впервые осознала, что он вернулся, ей захотелось плакать. Впервые с юности – возможно, даже с самого раннего детства – слезы хлынули таким неудержимым потоком. Она обняла его и уткнулась лицом в его плечо, смачивая слезами рубашку. Выглядело это наверняка нелепо, но ей было все равно. Он как раз ел, когда она вернулась, на столе лежали упаковки с остатками наси-паданга, и неподвижные жирные мухи на желтом от куркумы рисе напоминали изюминки.

– Никогда больше так не делай, – укоризненно пробормотала она, громко шмыгая носом.

– Простите, – сказал он.

Вглядевшись в него, Маргарет заметила, что ресницы у него тоже влажные. Он стер выступившие слезы пальцами, к которым прилипли рисинки, и улыбнулся, но она видела: его что-то тревожит. Устало сощуренные глаза казались старше, чем несколько дней назад. Он взял со стола кухонное полотенце с надписью «Доброе утро», и буквы заплясали, пока он вытирал руки. Потом он потянулся к Маргарет и медленно обнял ее, словно смакуя эти объятия в течение нескольких секунд.

– Я очень рад вернуться.

– Где Дин? – спросила Маргарет, уже предчувствуя ответ.

– В тюрьме, где ему и место.

Билл рассказал ей все, что ему было известно, –честное слово,он не врет: он и его люди знали, что готовится покушение на президента, и Билл думал, что если предотвратить его и найти улики против преступников, то их можно будет предоставить президенту как доказательство доброй воли Америки. Нет, оннесобирался финансировать террористов, чтобы они убрали неугодного Штатам президента, – боже упаси от такого цинизма. Зачем Соединенным Штатам разваливать Индонезию? Она и так на грани развала. Называйте это заискиванием, торгом, как угодно, но конечная цель состояла в том, чтобы тем или иным способом помочь Индонезии. Дин был одним из главарей, о которых им доложили, и Билл намеревался держать его под присмотром, вот и все. А Адама… ну, Адама чуть не втянули в крупный заговор, он был вот буквально на волоске. Спасибо той девушке.

– Какой девушке?

– Той, с кем мы с тобой познакомились, – сказал Мик, передавая Биллу еще одну бутылку пива.

Они с Биллом двигались и говорили медленно, словно обессилев после тяжелой физической работы. Это облегчение, подумала Маргарет, изматывающее облегчение от того, что Адам нашелся.

– Ее зовут Зубейда, – вставил Адам. – Похоже, она меня спасла.

– Выходит, не такая уж она и коммунистка до мозга костей, – усмехнулся Мик.

– Я чувствовала, что с этой девушкой что-то не так. Не могла ее раскусить. Она мне не понравилась, показалась двуличной и неискренней, – сказала Маргарет. – Но, по крайней мере, это доказывает, что без женщины в сложных ситуациях не обойтись.

– Маргарет просто завидует, что молоденькая девчонка ее обставила, – поддел Мик.

– Нет, – возразил Адам. – Она не двуличная. Она помогла мне многое понять. Если бы не она, я бы ввязался в то, в чем совершенно не хотел участвовать. В этот раз был Дин, а мог быть кто угодно. Я позволял всем манипулировать мной. Но Зубейда другая. Она не давила, она просто… Не знаю. Помогла мне, вот и все.

Маргарет смотрела на него. Он говорил, глядя в стол, лишь изредка поднимая глаза, словно боялся возражать ей. Она положила руку ему на плечо.

– Извини, – сказала она. – Я просто волновалась.

– Не волнуйтесь, – ответил Адам. – Вы не виноваты.

Маргарет отчаянно хотелось верить, что это правда, что она не виновата в том, что Адам теперь остался круглым сиротой, а Карл, скорее всего, погиб и никогда не вернется. Но гнетущее чувство вины, осознание, что все это в значительной степени результат ее ошибок, ее просчетов, не отпускало, и доверчивая, почти благодарная улыбка Адама лишь усиливала это чувство. Он слишком легко, слишком безоговорочно поверил ей. А его неколебимая вера, в свою очередь, вселила в нее ложное чувство всемогущества. Ей вспомнилось, как в далеком детстве в Ириане она однажды увидела, как маленькая невзрачная птичка светло-желтого цвета нападала на змею, раз за разом пикируя на ее толстые кольца, пока змея не отступила. Кто-то из местных жителей объяснил, что птица-мать защищает свое гнездо. «Да, я поняла, она так любит своих птенцов, что не боится даже хищника намного больше ее размером», – сказала тогда Маргарет. «Нет, дело не в любви, а в глупости, – услышала она в ответ. – Птица действительно верит, что сильнее змеи, верит, что ей ничего не грозит. Глупая птица».

Теперь Маргарет понимала, что не любовь двигала ею, когда она решила помочь Адаму, а тщеславное, безрассудное геройство. Ей льстила мысль, что она может изменить и его жизнь, и свою.

– Адам, – начала она как можно спокойнее, – не знаю, говорили ли тебе Билл и Мик. Новостей о Карле нет. Мы перепробовали все, но, боюсь, надежды мало. Я думаю… – и она помолчала немного, подбирая слова, чтобы выразиться прямо, но в то же время участливо, – думаю, ты должен быть готов к тому, что мы, вероятнее всего, не найдем твоего отца.

Адам уставился на свои поблескивающие от жира пальцы, застывшие над столом, как будто завороженный их неподвижностью.

– Он еще может вернуться. Все возможно. Я знаю, вы тоже так считаете.

Маргарет кивнула:

– Да, считаю. В глубине души, наверное, я всегда буду питать глупые иллюзии. Но иногда нужно смотреть правде в глаза. Всем. Даже мне.

– И что будем делать?

– Не знаю. Понятия не имею.

=♦=♦=♦=

Уехать им предложил Мик.

– В каком смысле – уехать из Индонезии? – возмутилась Маргарет.

– А что ты предлагаешь, милая моя? – спросил Мик тихо, когда они стояли во дворе. – Эта страна разваливается на куски, причем не просто крошится по краям, а прогнила насквозь. Я остаюсь из-за работы. А ты почему? Потому что здесь твой дом? Очнись, дорогая. Тебе нужно уехать, хотя бы на время. Может, вернешься когда-нибудь. А может, нет. Кто знает. Решишь потом, когда будешь далеко от этого бардака. Поезжай куда-нибудь – Сингапур, Бангкок, Штаты, Париж… Куда угодно. Посидишь в приличном кафе, выпьешь чашечку кофе, все взвесишь и подумаешь о будущем объективно. И возьми мальчика с собой. У тебяестьбудущее, еще не поздно. Не бери пример с меня, не надо барахтаться в этой жизни кое-как. Мне такое подходит. Но тебе – нет.

Он извлек из кармана пачку сигарет.

– Откуда? Ты же вроде бросил.

Мик затянулся только что зажженной «Мальборо», скривил губы в усмешке.

– И опять начал.

Хорошая идея, поддержал Билл, – по крайней мере, на данный момент. Он сделает Адаму визу. Пока они поедут в Сингапур, подождут, не появятся ли новости о Карле. Или, может, лучше будет сразу ехать в Штаты. Билл все устроит, уж это он для них сделает. Но действовать надо быстро. Время не ждет.

Устроившись в «бьюике», Маргарет посмотрела на Адама. Он держал свою матерчатую сумку на коленях, обнимая ее обеими руками, как женщина на позднем сроке беременности обнимает живот.

– Я не успел попрощаться с Зет. Ждал и ждал, но она так и не пришла.

– Она тебе нравится?

– Да.

Машин на дороге было мало, но то и дело они видели колонны армейских грузовиков с солдатами или бронетехнику, стоящую у зданий. Вечер принес с собой тревогу. Раньше Маргарет, кажется, никогда не испытывала страха при наступлении темноты; хотя нет, неправда, такое было в детстве.

– Прости, что я так отзывалась о ней, – сказала Маргарет. – Просто после всего, что случилось с Дином, моя вера в людей сильно пошатнулась. Я слишком боялась за тебя и никому не могла доверять.

Адам кивнул.

– Дин не был плохим человеком, – продолжала Маргарет. – Мы же, в конце концов, работали вместе, я не могла настолько в нем ошибиться. У него совершенно превратное представление о мире, да, но по натуре он не злодей. Впрочем, как только он впутал тебя в то, чем он там занимался… тогда я перестала ему сочувствовать.

– Может, подождем еще немного? – сказал Адам. – Хоть чуть-чуть. Никогда ведь не знаешь, что может случиться. Вдруг Зет найдет моего отца? Надо только с ней связаться. Я все равно думаю, что он где-то близко. Надежда еще есть.

Маргарет посмотрела в лицо Адама, за эти несколько дней очень повзрослевшее, но по-прежнему почти детское. Именно благодаря нелепому чувству под названием надежда оно и остается таким, подумала Маргарет, и все же лицо менялось у нее на глазах, потому что надежда медленно таяла. Вот-вот Адам станет мужчиной, а потом, быстро и неумолимо, придет старость. Так происходит всегда, когда надежда утекает сквозь пальцы. В Ириане, среди племен, оставшихся на уровне развития каменного века, старение – совсем иной, не настолько однозначный процесс. Там люди не расцветают в юности, чтобы мучительно увядать с годами, они сразу рождаются стариками, зрелыми не по годам взрослыми детьми, зато потом уже не меняются, и младенческая вопросительная улыбка не сходит с их лиц даже тогда, когда волосы начинают седеть. Потому что они не знают, что такое надежда, не ждут возможности чудесного преображения и не теряют себя, когда с возрастом границы их мира сужаются.

– Мы не можем здесь оставаться, – сказала Маргарет. – Время поджимает. Надо выбраться, пока посольство еще в состоянии нам помочь. Кто знает, сколько США будут поддерживать дипломатические отношения с Индонезией? Мы тут сейчас не пользуемся большой любовью.

Адам смотрел в окно. По-прежнему горячий вечерний воздух не приносил облегчения.

– В детстве я мечтал уехать отсюда. Я читал книжки про европейских детей и представлял, каково это – жить среди них. Отец говорил: «Сынок, ты просто не понимаешь, здесь лучше». Я всегда думал, что это невозможно. Теперь я уже не так уверен. Не знаю, как там в Европе, Америке, даже в Малайзии, но уезжать мне не хочется. Я слышал все ваши аргументы, и я согласен с ними, но ехать не хочу. Нелогично и глупо, я знаю. Отец был прав: будущее нам неподвластно. Что будет, то будет.

Маргарет не знала, что ему возразить. У нее не было причин увозить его из Индонезии, но и выбора не было.

В университете было темно и тихо, только где-то в дальнем конце бадминтонных кортов ритмично хлопала жестяная дверь. Вдали, в том неопределенном месте, где основательные учебные корпуса сменяли хлипкие лачуги полутрущоб, мерцали керосиновые лампы, и одинокие тусклые огоньки выхватывали из темноты немногочисленные фигуры. Звучала песня на английском. Вроде бы «Дым застилает глаза», подумала Маргарет, хотя не могла сказать наверняка. Над сточными канавами роились тонкие облачка насекомых, предвещая ливни, которые зачастят уже совсем скоро, но Маргарет не встретит в этом городе нынешний сезон дождей, да и все будущие, наверное, не встретит тоже.

Они поднялись в ее кабинет. Баррикада из нагроможденных друг на друга столов исчезла, валялись лишь щепки и железные перекладины. Дверь в кабинет была приоткрыта, но когда Маргарет попыталась включить свет, оказалось, что электричества нет. В последних лучах угасающего дня Маргарет разглядела пустое место в углу, где стоял стол Дина. Бумаги на ее собственном столе были разбросаны, кое-что свалилось на пол, где лежали в беспорядке книги и папки. Все на месте, пропал только синий с белым стакан для ручек и карандашей. Маргарет села, потянулась к нижнему ящику. Даже в темноте она легко нашла углубление, где прятался ключ, открыла ящик и нащупала диссертацию – внушительную пачку листов. Зачем было ее хранить? Сейчас она казалась балластом, бессмысленным, мертвым грузом. Маргарет отодвинула диссертацию, нашарила паспорт. По дороге сюда она вдруг на секунду испугалась: а что,

Дорогу обратно к машине они искали долго. В темноте, без привычного освещения, обезлюдевшие здания как будто были не на своих местах. Шофер ждал у «бьюика», кончик его сигареты тлел во мраке яркой точкой. Мотор он оставил включенным и, увидев их, тут же сел за руль.

– По рации вызывали. Мистер Шнайдер сказал в посольство не ехать. Я должен отвезти вас по этому адресу. – Он протянул им листок, и машина резко подалась назад, прежде чем тронуться с места. Маргарет не могла разобрать почерк. – Мистер Шнайдер сказал – быстро, времени нет.

Как-то раз, совсем еще маленьким, Адам бродил в одиночестве вдоль каменистого берега недалеко от дома. Вернее, он прогуливал школу, потому что дело было в середине дня и солнце прорезало лучами редкую листву чахлого прибрежного леса. Это было уже через несколько лет после того, как Адам стал жить у Карла, – он двигался уверенно, без страха, легко перебираясь через знакомые скользкие камни. Он хорошо помнит это ощущение непринужденности, единения с деревьями, водой, песком. Вдруг, метрах в двадцати от берега, он увидел Карла. Тот сидел на поваленном стволе, отчасти скрытый кустами, склонившись не то над книгой, не то над листом бумаги, и изредка переводил сощуренные глаза на море.

Адам тут же замедлил шаг, стараясь ступать бесшумно, но хруст сухих листьев и грубого песка под ногами раздавался слишком громко. Он уже хотел было убежать – слишком велик был риск, что его обнаружат. Но что-то в позе Карла, в той сосредоточенности, с какой он всматривался в лежавшие у него на коленях листы, пробудило в Адаме любопытство. Он начал обходить Карла по широкой дуге, чтобы тот его не заметил, но треск веток в подлеске был слишком явным, Карл не мог не услышать. И все же он ни разу не обернулся, не покосился в сторону шуршащей листвы, всецело поглощенный своим листом. Поднявшись на небольшую возвышенность, Адам понял, что Карл рисует: его рука легко скользила по бумаге и то выводила длинные плавные линии, то делала короткие, точные штрихи. Адам никогда прежде не видел Карла за рисованием и был поражен ловкостью его руки, которая обычно держала только мачете, топор или метлу. Разглядеть детали из своего укрытия он не мог и начал подкрадываться ближе, хоть и не сомневался, что Карл вот-вот обернется и отчитает его. Но осторожность была забыта – Адам просто хотел знать, что рисует его отец. Наконец, глядя поверх плеча Карла, он смог рассмотреть карандашный набросок: невысокие холмы и дом на самом краю склона. Он подобрался еще ближе. Был на рисунке и человек, явно кто-то молодой, но парень это или девушка, Адам не мог понять. Черты лица, хоть и утрированные, явно принадлежали жителю Запада. Все-таки девушка, решил Адам.

– Кто это, пак? – спросил он. Теперь ему было уже неважно, что остаться незамеченным не получится.

Карл обернулся, и по его лицу стало ясно, что он даже не подозревал о присутствии Адама. Он нахмурился, покраснел, но тут же заулыбался.

– Я думал, ты в школе, – сказал он.

В его взгляде Адам узнал слишком хорошо знакомое чувство: стыд.

– Кто это? – повторил Адам, указывая на листок.

Карл посмотрел на рисунок, громко рассмеялся и одним аккуратным движением сложил его пополам.

– А, ничего особенного, мне просто было скучно… так, баловался. Зато смотри, что твой отец может сделать из обычной бумажки! – Несколькими ловкими движениями он превратил рисунок в кораблик. – Пойдем! – крикнул он и побежал к морю. Его тонкие брюки промокли до колен, когда он вошел в воду и осторожно пустил кораблик по спокойной послеполуденной глади. Суденышко покачалось несколько секунд, а потом его поглотила волна.

По дороге домой Адам не вспоминал ни о рисунке, ни о том, как смутился Карл, когда его уединение нарушили. Он просто радовался, что избежал выговора за прогул. Но сейчас, вспоминая тот день, он понял, что чувствовал нечто большее, чем просто облегчение, – он чувствовал, что его простили. Он не знает, откуда это взялось, ведь он, по сути, не совершил ничего ужасного. Он знает лишь, что жизнь с Карлом была долгим актом прощения. Как будто ему прощали все те не имеющие названия проступки, о которых он сам уже и не помнил.

=♦=♦=♦=

«Бьюик» плавно скользил по улицам мимо высоких стен, скрывавших роскошные особняки. Адам начал узнавать архитектурный стиль – западный, монументальный, слегка причудливый. На обочине лежал мотоцикл с искореженными и вывернутыми колесами. Адам уже видел это место – он понял, что они едут к Зубейде.

Машина въехала в изящные кованые ворота, кое-где выкрашенные золотой краской, и остановилась рядом с незнакомым Адаму спортивным автомобилем. Дом казался еще больше, чем Адам его помнил. Тяжелые блестящие двери из темного дерева ловили и отражали свет фар.

– Маргарет, слава богу! – Билл подбежал к ней, взял за локоть, словно хотел убедиться, что она действительно здесь. – У посольства демонстрация, не утихает всю ночь. Они там жгут костры, обстановка накалена до предела, и я решил, что лучше тебе приехать сюда. В районе посольства сейчас опасно. Документы готовы. Завтра к обеду ты уже будешь в Сингапуре.

– Это дом Зубейды, я так понимаю?

– Ее отца. Как мальчик?

– Вроде бы все в порядке.

– Мы его нашли, Маргарет. – Билл понизил голос почти до шепота. –Нашли.

Сердце Маргарет сжалось, кровь прилила к вискам.

– Точнее, его нашла девочка, – прибавил Билл, забирая сумку Адама. – Идемте, нужно торопиться.

Адам, опередив Маргарет и Билла, взлетел по ступеням. Вбежал в холл и на секунду замер у подножия широкой изогнутой лестницы. Из спальни появилась Зет, в пижаме, с распущенными волосами. Она казалась совсем ребенком, гораздо младше, чем Адам ее запомнил. Он шагнул было к ней, но она указала куда-то за его спину. Адам обернулся. В дверях, ведущих из холла, стоял Карл и смотрел на него. Держась обеими руками за косяки, чтобы не упасть, он попытался улыбнуться и закашлялся – тяжелым, сухим кашлем.

– Боже мой, – выдохнула Маргарет.

– Бапак! – крикнул Адам, но голос подвел его, и больше он не смог произнести ни слова.

Он бросился вниз по лестнице к Карлу, закинул его руку себе на плечо, отвел его обратно в

– Маргарет, – прошептал Билл, – я знаю, что он болен и слаб, но если ты хочешь уехать отсюда, то советую сделать этонемедленно. У меня есть документы и на него тоже. На всех вас.

– Даже не начинай, Билл. Ты только посмотри на него.

Они заставили Карла выпить как можно больше воды. Маргарет сварила рисовую кашу и проследила, чтобы он съел две миски. Она помнила, как в детстве на Бали – незадолго до встречи с Карлом – заболела малярией и мать кормила ее кашей. Все азиаты едят рисовую кашу, когда болеют, сказала мать, ослабевшему организму тяжело переваривать другую пищу. Маргарет сама не знала, почему так отчетливо помнит, как мать ухаживала за ней, и почему сейчас, готовя для Карла, она действовала так уверенно, словно делала это всю жизнь.

Адам сидел рядом с Карлом, держа его за руку, пока тот не уснул. Маргарет и Билл вышли из комнаты, и Адам слышал, как они спорят за дверью. Они старались говорить тихо, и хотя Адам не мог разобрать слов, он и так понимал суть их разговора. Теперь ему было все равно, уедет он из этой страны или нет. Главное – не разлучаться с отцом.

– Я изменила собственным принципам, – объяснила позже Зет, – и пошла к папе. Адам рассказал мне, что вы ищете его приемного отца, а ни для кого не секрет, что у моего папы есть – ненавижу это слово –связи. Мне даже думать об этом неприятно и стыдно. Но у меня не было выбора. Только так можно что-то сделать быстро. Более того, в нашей стране только так можно вообще хоть что-то сделать.

– Да, – сказал Билл, – я знаю вашего отца. Он в хороших отношениях с президентом.

– Не знаю, насколько близко они дружат, но они оказывают друг другу услуги – в основном финансовые. Видите ли, они учились вместе в Сурабае. Вот папа и позвонил президенту – а уж личное распоряжение президента, как вы понимаете, имеет огромный вес. Мистера де Виллигена нашли тут же. Видимо, его хотели репатриировать – якобы по ошибке, – но он заболел, и его переводили из одной больницы в другую. Полиция у нас действует не слишком расторопно.

– Вы поступили очень смело и благородно, – сказала Маргарет. – Надеюсь, ваш отец не слишком разозлился.

Зет пожала плечами:

– Ему было все равно. Он был занят чем-то другим – какой-то картиной, кажется, которую должен приобрести по просьбе президента. Ворчал, что слишком много средств в последнее время уходит на президентские личные прихоти. Кажется, тот тратит деньги направо и налево. Картина, судя по всему, огромная, со львами и тиграми, и папа вообще-то не может себе ее позволить, но что тут поделаешь? Ему нужна поддержка президента в бизнесе – или чем они там вместе промышляют. Я стараюсь не задавать лишних вопросов, не хочу знать подробности этих грязных дел.

– Наверняка картина там что надо, – улыбнулась Маргарет. – В любом случае, спасибо вам огромное. Знаю, вам это далось нелегко.

Зет помолчала, задумчиво глядя в потолок. Потом слабо улыбнулась:

– Знаете, это забавно. Я всегда зарекалась просить у него помощи, считала, что буду независимой, буду жить как хочу. А теперь попросила, и ничего ужасного не случилось. Ощущается как, не знаю, совершеннообычноедело. Придется как-то с этим жить.

– Ужасно, правда? – Маргарет усмехнулась. – Как то, что казалось невозможным, вдруг становится приемлемым.

Зет, нахмурив брови, нервно покусывала ногти.

– Дело в том, что это не просто приемлемо, это почти приятно. – Она перевела взгляд на Адама и протянула ему свободную руку. Он сжал ее, но не произнес ни слова.

– Джохан, куда ты? – крикнул Адам. – Подожди меня!

Джохан был уже далеко, и Адам, будучи меньше ростом и слабее, никак не мог за ним угнаться. Они были уже далеко от приюта и пробирались по отделявшим его от моря невысоким холмам, каменистым и поросшим деревцами, которые никогда не вырастали большими на этой бедной песчаной почве и на соленом ветру. В темноте Адам не мог разглядеть лицо Джохана, даже когда наконец догнал его.

– Адам, иди обратно, зачем ты за мной увязался?

– Но что ты делаешь? Нам сюда нельзя. Мы должны спать.

– Знаю. Вот поэтому тебе и надо было остаться в кровати.

– Я не мог уснуть. Я слишком волнуюсь. Насчет завтра.

Джохан молчал. Слышался только шелест усилившегося ветра, он нес шум прибоя, и море вдруг показалось совсем близким, почти осязаемым. Джохан вздохнул.

– Вот дурак, – сказал он, но в его голосе не было злости. – Ладно, пошли. Уже близко.

Они спотыкались, пробираясь по неровным холмам и царапая ноги об острые камни. Впереди слышалось шипение отступающей волны, шелест пены и плеск прибоя, колючая трава под ногами сменялась песком. Но само море все еще оставалось невидимым, пряталось за ширмой низкорослого кустарника и широкой грядой камней. Света с ночного неба хватало, чтобы различить тонкие струйки приливных ручьев, змейками сбегающие к морю, но, подняв головы, Адам и Джохан увидели лишь пелену облаков, за которой невозможно было определить, где луна. Они дошли до подножия скалы из острого вулканического камня, поблескивающего серебристой солью. Джохан начал взбираться по склону первым, ловко огибая ненадежные крошащиеся валуны. Иногда мелкие камешки осыпались прямо у него из-под ног, но он поднимался дальше, не замедляя шаг. Время от времени Джохан останавливался и поджидал Адама, протягивая ему руку, чтобы не дать упасть. Он не любил, когда Адам падал. Море было совсем близко, они вдыхали свежий воздух, слышали нарастающий гул волн, и даже когда оступались, боль от острых камней уже не чувствовалась.

– Смотри, Адам, – сказал Джохан, когда они добрались до вершины. – Вот оно.

Адам опустился на низкий плоский камень рядом с братом. Он запыхался после подъема, и глаза не сразу привыкли к раскинувшейся перед ними бездне темноты, лишь кое-где припорошенной бликами света на гребнях волн. Он и не представлял, что море будет таким – чернильным, сливающимся по цвету с ночным небом. Горизонта не было видно.

Джохан обнял Адама за плечи:

– Мы сделали это. Мы же всегда мечтали увидеть море. Вместе.

Адам кивнул, потянул брата

– Там, за морем, – прошептал Адам, – там наш новый дом?

Джохан промолчал.

– Наш новый дом так далеко, – продолжал Адам, – где-то там, за горизонтом.

– Да, – наконец ответил Джохан. – Где-то там.

– Правда? – Адам опять сжал его руку, дыша часто и прерывисто, как всегда, когда волновался или боялся. – Оттуда не видно приют, да?

– Вряд ли. Море очень широкое.

– Мне оно не нравится. Море. Мне страшно.

Джохан продолжал смотреть вдаль.

– Пора возвращаться, Адам. Тебе нужно поспать, завтра рано вставать. Будь умницей. Завтра очень важный день.

– Хорошо.

– Ты найдешь дорогу. Не оглядывайся, просто иди прямо, пока не выйдешь к приюту, ладно? Я скоро вернусь, не волнуйся.

– Почему ты не идешь со мной?

– Я хочу еще побыть здесь, полюбоваться морем. Мне оно нравится. Я же старше тебя, забыл? – Он засмеялся, и тревога Адама немного отступила. – Иди домой и спи. Я скоро буду.

Адам встал и начал спускаться, осторожно ступая между камнями. Ему не нравилось оставаться одному, но он всегда слушался Джохана, а Джохан всегда был прав. Может, он напрасно испугался моря? Джохан вот не испугался, Джохан вообще ничего не боится. У подножия скал Адам остановился. Зря он признался Джохану, что испугался моря. Может, вернуться, сесть рядом с ним и показать, что не так уж ему и страшно? Он снова заберется на скалы, они немного посидят вместе, потом вернутся в приют, а утром поедут в свой новый дом. Чего тут бояться?

Но когда Адам поднялся обратно, там, где они сидели, Джохана не оказалось. Адам оглядел линию валунов – никого. И тут он увидел Джохана вдали, посреди широкого плоского пляжа: тот медленно шел к темному морю, туда, где светлый песок сменялся серым, влажным от отступающей воды. Мелководье было усеяно камнями, похожими на спины чудовищ, поднимающихся из глубин. Адам не испытывал ни малейшего желания заходить в воду. Нужно позвать брата. Джохан, не ходи туда! Не ходи! – хотел крикнуть он. Но Джохан был уже слишком далеко, а ветер опять усилился, и Адам понимал – его не услышат.

Адам помчался к морю. Он вдруг ощутил, что Джохану никак нельзя в воду.Джохан!– кричал он и несся вперед не останавливаясь, хотя острые песчинки впивались в ступни. Бежать по рыхлому песку было трудно, он поскользнулся и упал, но не почувствовал боли. В какой-то момент песок превратился в липкое, сырое месиво, тут и там из него выступала галька. И все равно Адам не останавливался. Джохан был далеко, вода доходила ему до икр. Адам поскользнулся на камне, острый край вспорол ему ногу, словно тонкий нож, но больно не было. Песок превратился в грязь, бежать стало почти невозможно.Джохан!Он не сводил взгляда с брата, но тот так и не оборачивался. Грязь леденила ноги, в ней попадались какие-то твердые, острые предметы, и было неприятно чувствовать их кожей. Ракушки, наверное, просто ракушки. Вода коснулась пальцев, потом поднялась до щиколоток, но она была хотя бы теплая и немного смягчала холод дна. Джохан остановился, глядя в пустоту моря перед собой. Вода была на уровне его колен, а когда накатывали волны, поднималась до пояса. Адам брел дальше и дальше. Он видел спину Джохана, видел белую рубашку, исчерченную грязными полосами. Эти рубашки им выдали утром в приюте перед знакомством с теми добрыми иностранцами, которые собирались их забрать. Тогда рубашки были свежими и чистыми, а теперь испачкались.

– Не ходи туда! – закричал Адам что было сил. – Джохан, не бросай меня!

Джохан медленно обернулся. В темноте Адам не мог толком разглядеть его лица. Волны обволакивали колени, не давали стоять ровно.

– Адам, иди обратно. Я же сказал тебе – не надо было идти за мной. – Голос звучал спокойно, но Адам знал, что никакого спокойствия Джохан не ощущал. Он побрел к нему, не обращая внимания на острую гальку и холодную грязь. – Адам, не надо.

– Но почему? Что ты делаешь?

Джохан отвернулся, вглядываясь в морскую даль, словно искал там что-то незримое. Вода уже дошла Адаму до самой груди.

– Джохан, что с тобой? Вернись! Я не вижу твое лицо. Не вижу твое лицо.

Этот безликий Джохан пугал его больше, чем море и неведомые твари, таящиеся в грязи.

Тот не шелохнулся.

– Не смотри на меня, Адам. Уходи. Прошу тебя.

Адам не хотел плакать, не хотел расстраивать Джохана еще больше, но слезы уже подступали к глазам. Он оставил попытки добраться до Джохана. Это все равно было невозможно. Его брат хотел уйти, и ничто не могло его остановить.

– Ты обещал, что никогда меня не бросишь, Джохан! – крикнул он. Волны мягко плескались вокруг, рубашка стала мокрой и холодной. Он потер глаза, и их защипало от соленой воды.

Правильно он сделал, что испугался моря. Ему не хотелось быть здесь. Ему хотелось навсегда стереть из памяти это место, эти минуты. Этот мир, думал он, ужасное место, где можно в одно мгновение остаться одному. Стоит отвернуться – и все потеряно, унесено морем. Вот бы оказаться в другом мире, где угодно, лишь бы не здесь.

– Ну чего ты ревешь, дурачок? – Джохан был уже рядом. Он легонько стукнул Адама по затылку и потрепал за ухо. – Глупый. Я просто хотел поплавать, узнать, каково это. Я же никогда не плавал. А ты не любишь море. Вот я и сказал тебе не ходить.

– Я испугался. Моря. Мне было страшно.

Слезы так и текли. Глупо, конечно, но Адам ничего не мог с собой поделать: Джохан рядом, и теперь все будет хорошо. Все будет хорошо.

– Какой же ты дурак, – сказал Джохан, обнимая его. – Забудь все. Просто представь, что этого не было.

Они выбрались из грязи на сухой песок и снова поднялись на скалы – теперь подъем показался совсем не таким трудным. Они шли домой в тусклой темноте, и приют встретил их таким же, как и всегда. Они сняли мокрую одежду и залезли в кровать Джохана. Адам снова чувствовал себя в безопасности, согретый неизменным теплом Джохана, и страх отступил. Завтра их жизнь изменится, но он больше не боялся.

– Спи, Адам, – прошептал Джохан. – Забудь все это. Ты хороший мальчик. Не волнуйся, я тебя не брошу. Спи.

Великая почтовая дорога простирается на тысячу километров вдоль северного побережья Явы, соединяя Аньер на западе и Панарукан на востоке.

Дорога заканчивается на самом востоке Явы. Дальше – паромные переправы, например, на Кетапанг, с него рукой подать до Бали, а уже оттуда можно попасть на самые отдаленные острова, куда редко приезжают гости. В этих портах порой возникает ощущение, что находишься на самом краю земли, на границе знакомого мира. Маленькие лодки уходят к пустому горизонту, словно бы в никуда. И кажется, что земли, лежащие за этим горизонтом, навсегда останутся невидимыми.

=♦=♦=♦=

Адам сидел на заднем сиденье «бьюика» между Маргарет и Карлом. Оба они спали. Горячий пыльный воздух врывался в окна, и от него у Адама до слез щипало в глазах. Зет на переднем сиденье тоже спала, безвольно свесив голову набок. Мик время от времени поглядывал в зеркало заднего вида, проверяя, все ли в порядке с Адамом. Тот кивал в ответ и снова переводил взгляд на длинную, уходящую вперед дорогу.

У него было много времени, чтобы обдумать разговор с Карлом, состоявшийся прошлым вечером, когда Карл, обессиленный, но пришедший в себя, захотел кое-что ему сказать.

– Я обещал себе, что когда тебе исполнится шестнадцать, я отвезу тебя в Малайзию искать брата.

– Ты же всегда говорил, что не знаешь, где он.

– Я… Я хотел, чтобы ты был счастлив. Я думал, что если ты начнешь новую жизнь со мной, то потом, когда вырастешь, сделаешь выбор сам. Пожалуйста, не перебивай, выслушай меня. Я знаю, это было эгоистично с моей стороны. Но ты был так счастлив, когда поселился у меня, и я не хотел это разрушать. Я хотел, чтобы у тебя была нормальная жизнь, чтобы ты чувствовал себя спокойно в родной стране, а не терзался все детство, думая, что твой настоящий дом не здесь. Понимаешь, о чем я?

– Да.

– Мне было тяжело скрывать от тебя правду. Врать тебе. Но ты был счастлив. Правда ведь?

Адам кивнул.

– Так где все это время был Джохан?

Карл потянулся к аккуратно сложенным у изножья кровати брюкам. Достал из кармана листок бумаги и протянул Адаму. На листке было что-то написано.

– Это фамилия семьи, которая усыновила твоего брата. Они из Малайзии. Больше я ничего не знаю.

Адам взял листок, прочел фамилию, а ниже – Куала-Лумпур. Он долго смотрел на фамилию, но ничего не чувствовал. В конце концов он сложил листок вчетверо и сунул в карман.

Карл вздохнул.

– Я хотел повезти тебя в Малайзию на твое шестнадцатилетие. Я все продумал: мы бы сходили в хороший ресторан, и там я бы тебе все рассказал и предоставил самому принять решение. Но потом случилось все это.

Они оба даже сумели рассмеяться.

– Похоже, ты был прав, когда говорил, что мы не властны над своей жизнью, – сказал Адам. – Она сама приведет туда, куда нужно.

Карл кивнул и снова откинулся на подушки, закрыв глаза. Казалось, он погрузился в глубокий сон.

– Я знаю, ты хочешь найти его. И знаю, что ты хочешь сделать это без меня.

Адам промолчал. Он покачал головой, но Карл этого не видел.

– Ты должен, Адам. Поезжай без меня. Мне совсем не хочется быть тебе помехой. – Его голос звучал все тише, он засыпал.

– Не говори больше, отдыхай, – сказал Адам и хотел было уйти, но когда он уже подошел к двери, Карл проговорил:

– Я совсем забыл, сынок. С днем рождения. Прости, что я его пропустил.

=♦=♦=♦=

На пристани, откуда отправлялись паромы на острова, было малолюдно. Маргарет стояла рядом с Карлом и смотрела, как небольшие лодки, груженные бревнами, причаливают к шаткому пирсу.

– Ты уверена? – спросил он.

– Абсолютно, – ответила она. – Я хочу поехать с тобой. Если ты, конечно, не против. Хотя бы на первое время, пока ты не окрепнешь и не встанешь на ноги.

– А тебе не будет скучно? Чем ты будешь заниматься? Ты ведь из тех, кто не любит однообразие и стремится то и дело проверять себя на прочность. Сомневаюсь, что это изменилось.

– Ты забываешь, что я выросла в глуши, так что просто вернусь к корням. Островная жизнь мне, как ты понимаешь, не чужда. Я думала, что могла бы просто быть с тобой и Адамом, помогать по дому. Нет, совсем домохозяйкой я, конечно, не стану, это не в моем характере. Тем более что меня ждет незаконченная диссертация. Я могла бы заняться полевыми исследованиями, собрать заметки, написать статьи, которые никто никогда не прочтет. Кто знает? Главное, я буду рядом с тобой.

Посмотрев на него, она отметила, насколько старше и спокойнее он стал. Дело было не только в возрасте, но и в чем-то еще, что она не могла сформулировать. Она понимала это, потому что и сама стала старше и спокойнее.

– У меня такое чувство, что мы об этом уже говорили, – сказал Карл. – Давным-давно, где-то недалеко отсюда.

– Не думала, что ты помнишь такие пустяки.

– Помню, Маргарет, помню.

Зубейда, в солнечных очках, уже сидела в машине. Она терпеть не может прощаться, призналась она, у нее нет на это времени. Некоторое время подержав руку Адама в своей, она наконец сказала:

– Нет, поезжай домой с отцом. Я не собираюсь с тобой спорить, я умнее тебя и старше, так что ты меня все равно не переубедишь. Нельзя принимать такие решения за одну ночь. Что ты будешь делать, если останешься сейчас в Джакарте? Где будешь жить? Если через несколько лет ты все еще захочешь приехать, тогда я буду тебя ждать. Наверное.

– Давайте, детишки, – прервал их Мик. – Нам пора. Билл взбесится, если я не верну машину вовремя. Даже он не сможет скрыть, что увел машину посольства для личных нужд.

– Передай еще раз спасибо Биллу от меня, ладно? – попросила Маргарет, крепко обнимая Мика и похлопывая по спине. – И тебе спасибо, Мик.

– Ты же справишься? – спросил он.

– Ну конечно, не волнуйся. Я просто возьму отпуск,попутешествую,как теперь модно говорить у

Она посмотрела на Карла и Адама и двинулась было к ним.

– Ты не вернешься в Джакарту?

– Может, когда-нибудь вернусь.

– А если нет?

Она обернулась на полдороге и сказала:

– Тогда я просто найду себе хорошего мужа и рожу хороших детей.

=♦=♦=♦=

Он мчался по безмолвному городу, и неоновые всполохи окрашивали ночь цветными пятнами. Темные перекрестки он пролетал на красный, даже не глядя. Он никогда не обращал внимания на другие машины, он вообще ни на что не обращал внимания. В этом молодом, стремительном городе не хотелось останавливаться, не хотелось спать. Шел дождь. Улицы стали скользкими от грязи, здания стояли тихие и пустые. На окраинах, на пустырях между домами, царила тьма, и он мог представить, что там не кучи мусора, а деревья и пруды. Иногда ему даже чудилось море. И это были моменты особого счастья и в то же время особой горечи, потому что ночь казалась бесконечной, глубокой и беззвучной. Ему хотелось, чтобы у этого города не было прошлого. Чтобы предыдущая ночь оказалась всего лишь сном, а последнего месяца вообще не существовало. Он должен двигаться. Пока он не останавливается, все будет хорошо. Шел дождь. Иногда ему даже чудилось море. Он мчался по безмолвному городу.

Благодарности

Я глубоко признателен Николасу Пирсону, такому чуткому и мудрому редактору, о каком писатель может только мечтать; его помощь позволила мне пережить не одну бурю. Спасибо сотрудникам Fourth Estate и HarperCollins по всему миру, и в особенности Мишель Кейн.

Выражаю благодарность своему агенту Дэвиду Годвину за его интуицию и неиссякаемый энтузиазм, а также Керри Гленкорс, Хизер Годвин, Софи Хоулт и Шарлотте Найт из DGA за их неутомимую поддержку.

Спасибо Беатриче Монти фон Реццори, которая предоставила мне комнату с прекрасным видом и полтора месяца спокойствия в Санта-Магдалене, что позволило возродить этот роман к жизни.

Синди Шпигель в Нью-Йорке, Лара Хинчбергер в Торонто и Энн О'Брайен сделали ценные редакторские замечания к моей рукописи, за что я им чрезвычайно благодарен.

Разговоры с Джудит Сихомбинг о ее жизни в Джакарте в 1960-х годах очень помогли мне проникнуться нужной атмосферой. Образ Маргарет (и не только) – ее заслуга.

Кадек Кришнан Адидхарма и Нукила Амаль – блестящие поэты и переводчики – сотворили чудо с «Хартини». Мое восхищение и благодарность не знают границ.

Спасибо Адаму Тирлвеллу, Клэр Аллан и Диане Эванс за беседы и перерывы на кофе; Джеймсу Арнольду и Алистеру Гриффину за ужины и готовность приютить меня на ночь; Франсису Этруа за douceur de vivre; Филипу Гоффу за комментарии.

И наконец, спасибо моим родителям за их поддержку и понимание.

Примечания

Перевод М. П. Кудинова.

Перевод Е. Лысенко.

Добрый вечер, меня зовут Адам де Виллиген(нидерл.).

Добро пожаловать в мой дом(нидерл.).

Белый человек(индон.).

Трехколесный велосипед, очень распространенный в Индонезии вид общественного транспорта. –Здесь и далее примеч. перев.

Вареный рис, подающийся с разнообразными гарнирами.

Всего лишь раз(исп.).

Вид популярных в Юго-Восточной Азии сигарет, в составе которых, помимо табака, гвоздика и другие пряности.

Золотые ноги(фр.).

Разновидность волейбола, где мяч перебрасывают через сетку ногами.

Традиционная игра, в которой каждый игрок должен, двигаясь по часовой стрелке, в соответствии с определенными правилами раскладывать семена по лункам деревянной доски, забирая их у соперника, и кто соберет в своих лунках больше семян, тот и победил.

Отец(индон.).

Трансвеститы(малайск.).

Сиськи(малайск.).

Разновидность мозаичного напольного покрытия, состоящего из цемента с замешанной в него крошкой мрамора, стекла, камня и других материалов.

Цитата из «Индийской серенады» П. Б. Шелли в переводе Б. Пастернака.

Уважительное обращение к старшей по возрасту женщине, в буквальном переводе – «мать».

Йохан Рудольф Бонне (1895–1978) – голландский художник, который большую часть своей жизни провел на Бали. Вальтер Шпис (1895–1941) – русский художник-эмигрант, учившийся в Германии, реформатор балийского искусства. В 1936 г. Бонне и Шпис основали в Убуне ассоциацию художников «Пита маха», знакомили местных живописцев с западными традициями, оказывали им материальную помощь и способствовали пропаганде местного искусства за рубежом.

Название музыкального жанра, в котором обычно используется одноименный инструмент, аналог укулеле.

Театрализованное танцевальное представление, посвященное сражению доброго духа Баронга, покровителя светлых сил, со злым духом Рагдой.

Национальное оружие, кинжал с клинком специфической извилистой формы.

Господин, почтительное обращение к мужчине(малайск.).

Индонезийский острый соус на основе перца чили.

Меня зовут Адам де Виллиген. Море пусто. Овцы были сожжены. Вот как оно было когда-то!(нидерл.)

Миниатюрный шашлык практически из любых продуктов, от мяса и рыбы до тофу и овощей.

Вариация супа-лапши с яйцом, мясом и морепродуктами.

Разноцветный слоеный пирог, по текстуре напоминающий пудинг; он готовится на рисовой муке и кокосовом молоке, а слои раскрашиваются разными пищевыми красителями.

Дорогой(малайск.).

Смотреть искоса(малайск.).

Традиционный малайзийский напиток – черный чай с добавлением сгущенки, который несколько раз переливают из стакана в стакан, чтобы образовалась пенка.

Деревня(малайск.).

«Действие – это не жизнь, а способ растрачивать силу, раздражение нервов» – цитата из «Одного лета в аду» в переводе М. П. Кудинова.

Жанр малайской народной поэзии, четверостишие с перекрестной рифмовкой.

Сунда – народ, населяющий западную гористую часть острова Ява; исповедуют ислам, пропитанный древними островными верованиями. Тораджа – небольшой по численности народ, живущий в центре острова Сулавеси; исповедуют протестантизм.

Маленькая картина(фр.).

Служанка, дословно – мать(индонез.).

Брат(малайск.).

Верлен, Рембо и мнимый побег(фр.).

Поэт-беглец(фр.).

Страстная жизнь Артюра Рембо(фр.).

К черту(малайск.).

Канава(малайск.).

Традиционная форма театрального представления у народа бетави в Джакарте, сформировавшаяся в 1920-е годы.

Военная операция в бухте Кочинос на Кубе, организованная правительством США в 1961 году с целью свержения правительства Фиделя Кастро и закончившаяся неудачей.

До свидания(фр.).

Традиционный предмет женской одежды в Индонезии – блуза с длинными рукавами, в праздничном варианте кружевная и полупрозрачная.

Китай становится коммунистическим(фр.).

Мао провозглашает Китайскую Народную Республику(фр.).

Вы одна, мадам?(фр.)

Добрый день(фр.).

Медицинский кабинет(фр.).

Холостяцкая квартира(фр.).

Временная квартира, которая используется в качестве второго места жительства неподалеку от основного(фр.).

Голландия и Индонезия приступают к передаче суверенитета(фр.).

Безумец посреди мрачного пейзажа(фр.).

Головной убор(индон.).

Противный(индон.).

Спасибо за чтение

Вернуться к книге