Кабак

Глава первая

Василий Казаринов

Кабак

У автора был прекрасный почерк. Буквы маршировали из-под пера и выстраивались друг другу в затылок: подтянутые, идеально друг к другу подогнанные, вымуштрованные, как солдаты из роты почетного караула, и слегка наклонные. Писал автор трудно, подолгу обсасывая, вытачивая и полируя мягкой бархоткой всякую фразу и уж тем более реплику, поддерживая себя в раздумьях мерным постукиванием перевернутой ручки по столешнице - в этом ритмичном аккомпанементе слышалось что-то от тиканья метронома, задающего всему, что выходило из-под пера, четко рассчитанный интонационный и настроенческий размер.

Тем не менее начало очередной вещи складывалось на удивление легко: усевшись вечером за рабочий стол, автор включил большую, старомодного вида лампу с зеленым плафоном, рассеивающую мягкий и плавный - типично библиотечный - свет, достал из ящика стола стопку отменной бумаги и быстро, без долгих раздумий, отчеканил на чистом листе своим курсивом:

«Мужчина и женщина встретились случайно в городе, улицы которого были пропитаны запахом жженого угля, она спросила: «Дорогуша, сигаретки не найдется?», и очень скоро у них завязался роман».

Он подумал, стоит ли вставлять в текст упоминание про обрывки агитационных плакатов, которыми шелушились стены здешних домов, но передумал - это и так ясно.

Он быстро продвигался вперед в работе, старательно отливая курсивом - жесты, позы, реплики - и как-то ночью, дней через десять после начала работы, он отложил ручку в сторону и с оттенком удивления посмотрел в черное и влажное окно. Он вдруг понял, что текст летит вперед слишком уж быстро, не требует привычных затрат энергии и не мучает, как это бывало прежде, когда всякая исписанная страница давалась с трудом и была тяжела, словно курсив в листе отливался не чернилами, а наборным типографским свинцом.

- Сукин сын, - ласково произнес он, обращаясь к одному из своих персонажей. - А с тобой легко работать... Наверное потому, что ты вечно жил в этом своем идиотском придуманном мире. Тебе легонько намекни на возможный ход сюжета, и ты сам начнешь его отыгрывать.

Он закурил и, всматриваясь в свое размытое отражение, висящее, как бездомная и бесплотная душа грешника, в плоскости оконного стекла, спросил:

- Вот интересно, чем ты сейчас на самом деле занят? Пьешь, наверное, по обыкновению?

Пока не пью, но собираюсь. Потому что на это страшно смотреть. Похоже, парень угодил в руки профессионального мясника с изощренной фантазией, который долго трудился над ним, скрупулезно пластая ткани, неторопливо и обстоятельно препарируя кишки, легкие, сердце, селезенку, поджелудочную железу и что там еще у человека внутри есть.

Меня чуть не стошнило - казалось, от глянцевой фотобумаги исходит трупный запах.

Если бы я знал, что это только начало и что нечто такое мне придется увидеть еще - и не раз и не два.

Я отвел взгляд и уставился на реквизированную у нас литровую бутылку водки. Созерцание жидкости, таящей в прозрачных глубинах могучие духоподъемные силы, успокаивало.

- Не терпится принять? - усмехнулся человек в штатском.

- Угадал...

Он зевнул:

- Устал...

И то: усталость распустила под глазами свои лиловые знамена, а в целом лицо цвета булыжного; лет ему на вид под сорок, он сухощав, подтянут, и странным образом сумел сохранить во внешности черты стодвадцатирублевого инженера образца конца семидесятых годов.

- Ладно, - встряхнулся он. - Что там делали?

- У ларьков что ли?.. Так известно что, - я кивнул на запотевший литровый сосуд. - Был повод. Девять дней минуло с поминок одного нашего товарища, и надо было - помянуть. Взяли. Как раз в той палатке, у которой мы сколько-то там дней назад душевно пили с одним негритосом болгарский «Слънчев Бряг» из горлышка, но нам помешал сержант милиции. Негритос - у него славное и благозвучное имя Сикоко Мамаду - сбежал. Он так стремительно понесся в темноту, что, по моим подсчетам, к текущему моменту успел добежать до Кейптауна. А мы с сержантом мило потолковали за жизнь.

- Ага, - усмехнулся он. - Я сам иной раз люблю с каким-нибудь сержантом поговорить о вечном,

- Напрасно вы иронизируете. Он в самом деле оказался милым парнем. Собственно, он и препроводил нас сегодня сюда. Присмотрелся ко мне, секунду поразмыслил, потом спросил: «Это ты тут с негром пил?» Ну, я, а что, нельзя? Я ж не из Ку-клукс-клана. «Значит ты, - обрадовался почему-то сержант. - Пошли со мной». Мы и пошли.

И пришли. И сидим тут напротив усталого человека в штатском, который, подперев висок ладонью, созерцает блуждание бледно-голубых тонов в наклейке и бормочет себе под нос: «До Кейптауна, говоришь... Не знаю, не знаю, а уж до Одинцовского района добежал. Это точно.»

Очнулся он от парения где-то вне этих казенных унылых стен нескоро; выпрямился, резко выдохнул, уперся в меня жестким взглядом:

- Значит так. Сейчас ты мне подробно и обстоятельно расскажешь, чем занимался... Ну, скажем, эти последние несколько дней.

Легко сказать... Значит, были поминки - пили, произносили грустные слова, жевали кутью, потом вот с этой женщиной, что сидит сейчас на жестком стуле справа, поехали за город, у нее в подмосковной деревне дом есть. По дороге?.. Ничего не было по дороге, вот разве что притормозили под каким-то железнодорожным мостом.

- Что-что? Под мостом? А до кустиков добежать не сподобились?

- А мы не затем там притормозили.

- А зачем?

- Сам не понимаю...

Я прикрыл глаза, восстанавливая в памяти этот эпизод -она вдруг хватает меня за руку и увлекает за собой, мы бежим, наконец оказываемся в темном, пахнущем сыростью и плесенью арочном проеме под мостом, и так стоим, прижимаясь спинами к холодному бетону. «Сейчас, вот сейчас...» - порывисто, в ожидании какого-то восторга, дышит она, задрав голову, и вслушивается в шум надвигающегося поезда. А поезд ближе, ближе, и вот уже вокруг нас клубится чудовищный, рвущий барабанные перепонки, грохот, и когда этот водопад кувыркающихся звуков набирает полную мощь, она, слегка присев от напряжения, начинает истошно орать».

- Это ее была блажь, ей захотелось поорать, когда сверху поезд грохотал. В целом доехали без приключений. Сходили в церковь, свечку за упокой души поставили. Потом вернулись домой и приступили к титаническому труду - начали писать на шелке китайский эротический роман.

- Иероглифами? - деловым тоном осведомился он, не поднимая лица от блокнота, в котором то ли

Естественно, иероглифами, не на идише же китайский роман писать... Двое суток почти трудились. Потом, на обратном пути в столицу, мы стали свидетелями того, как три волка поймали зеленую гусеницу, волки были на двух «ниссанах» и джипе «паджеро», а гусеница - на белоснежной «ауди». Один хорек, которому я помог завести заглохший «понтиак», нас успокоил: ничего страшного, ничего волки насекомому не сделают; хорьку, я полагаю, верить можно, он работает разъездным нотариусом и оформляет документы на передачу тачек от одного владельца другому. Потом? Потом была стрельба.

- По ходу действия китайского эротического романа?

Почти так, это случилось на тропинке.

- На какой тропинке?

Да мало ли их в саду расходящихся тропок... На какой- то из них. Прямо на проезжей части. Там подстрелили двух молодых людей.

Он секунду подумал и спросил:

- Эта тропка случайно не в районе Сокола петляет?

Верно. На выезде из тоннеля. Один - труп, второй - трудно сказать... Ранен. Полз по парапету, как будто ноги отнялись.

Он едва заметно кивнул: есть такое дело, знаем, дальше.

Дальше мы свели знакомство с одним бродячим монахом, обнаружившим глубокие познания в греховной литературе. И наконец совсем недавно посетили одно культурное мероприятие, синтезирующее в себе черты театра зверей, опиекурильни и психушки, и этот праздник жизни был достойно увенчан одним популярным сейчас развлечением.

- Каким же?

- Женский кетч. Две жабы сцепились не на жизнь, а на смерть.

Он усмехнулся:

- Ты ничего не перепутал? Это не жизнь, а школьный курс природоведения. Только не понятно, с какой целью предприняты все эти ботанико-биологические изыскания, далеко небезопасные к тому же. Это тебе не бабочек сачком ловить.

- Бабочек ловить нет нужды. Они сами летят на свет.

Испытав приступ нечеловеческой тоски и жажды, я покосился на реквизированный сосуд с холодным напитком: эх, припасть бы сейчас разбитыми губами к целительным льдам...

С минуту он в упор смотрел на меня, его взгляд твердел, наливался тяжестью. Не исключено, что он сейчас возьмет наш «ASLANOV» за горлышко и стукнет меня по голове.

Он разгадал ход моих мыслей и покосился на бутылку.

- Жаль будет?

- Конечно. Не голову, разумеется, а водку.

- А теперь слушай сюда, дорогой мой человек, - он говорит почти шепотом, но это именно тот шепот, от которого становится не по себе. - По всему выходит, ты этого парня... - он покосился на фотографии, - видел последним.

- Нет, - возразил я. - Во-первых, мы и потом встречались. А во-вторых, это было на людях, в кафе на оптовом рынке. Там его кроме меня еще добрая сотня граждан наблюдала.

- Ну-ка, ну-ка, ну-ка! - требовательно постучал он ручкой по столу. - Я что-то не понял. Еще раз.

Я поднял глаза в потолок.Да, дело было в открытой кафешке, каких полно в этом городе, мы попали туда случайно, присели за столик перевести дух, говорили о чем-то несерьезном - так вот, за одним из столиков сидел негр в шляпе, он смотрел в пространство и глупо улыбался, а компанию ему составляла крупная женщина с маловыразительным лицом, проститутка скорее всего...

- Проститутка? - нахмурившись переспросил он. - Откуда ты знаешь?

Я открыл было рот, чтобы сообщить - откуда - но тут же прикусил язык, мельком взглянув на фотографии.

Теперь на него в самом деле было страшно смотреть. Но лицо сохранилось, я его узнал, это в самом деле был мой чернокожий собутыльник, несчастный беженец, без паспорта и прописки, без дома и того, что принято называть родиной, без мамы и папы, и его никто нигде не ждал - ни той ночью, ни в этой жизни вообще.

- Это мог сделать только клинический психопат... А где его нашли?

- Где-то в Одинцовском районе, там есть заброшенная промышленная свалка, на ней и нашли, совершенно случайно: какой-то выживший из ума престарелый изобретатель, домашний Кулибин, ковырялся в груде металлолома, добывая для своих трудов железки, и наткнулся на него.

- Одинцовский район? Кажется, это по Белорусской дороге. Далековато от Агапова тупика...

Возможно, он угадал ход моих мыслей. Встал, прошел к окну, в черном стекле отпечатался его мутноватый размытый профиль.

- У них тут неподалеку, ну, у всех этих подпольных эмигрантов, гнездо было что ли... Место сбора. Вот нам и забросили, - он кивнул в сторону стола, где по-прежнему лежали эти кошмарные карточки.

Да-да, припоминаю: минутах в пяти отсюда ходу, на той стороне улицы, за метро, напротив старых краснокирпичных бань, эти чернокожие беженцы в самом деле собирались; целыми днями толкались они на газоне, совершенно вытоптав траву, энергично жестикулировали, шумели и о чем-то своем громко, гортанными варварскими голосами; народ шарахался от этого распространяющего тревожную ауру сборища; в последнее время их что-то не видно, наверное, милиция разогнала, приняв за лиц кавказской национальности, или сами разбрелись по степным просторам, мерзнут, болеют и тоскуют по своим родным саваннам.

- Есть один нюанс... - он вернулся за стол, сгреб фотографии, сунул их в папку.

- Еще один? - сглотнул я горькую слюну. - На мой вкус, вполне достаточно.

Он оставил это замечание без внимания.

- Эксперты говорят, он довольно долго жил. И даже тогда, когда кто-то копался в его кишках, - жил.

К счастью, от развития этой аппетитной темы его отвлек звонок - тренькнул на столе зеленый аппарат, странный какой-то, кастрированный, без наборного диска, скорее всего - внутриоколоточная связь. Он слушал ровно столько, сколько необходимо, чтобы впитать короткий и решительный приказ, ответил: «Иду!», запер ящики стола, сунул папку в сейф, покосился на водку, махнул рукой - забирай свое добро! - и вышел.

Я моментально отвинтил белую пробку и глотнул. Перевел дух, глотнул еще, протянул бутылку Мусе, она никак не отреагировала, похоже, впала в транс.

Он отсутствовал довольно долго. Вернувшись, молча уселся за стол и тупо уставился перед собой; что он столь тщательно рассматривал, оставалось неясным, стол был девственно чист и пуст, как самая пустынная из всех пустынь.

- Можете идти. - Голос его потяжелел килограммов на пять, не меньше.

- Что-то стряслось? Чеченские танки в городе?

- Танки? - переспросил он задумчиво. - Да нет, до этого пока не дошло. Но поезда в метро уже взлетают на воздух. Иди... У меня предчувствие, что в ближайшем будущем нам будет не до юродивых вроде тебя.

- Жаль. До меня уже давным-давно никому

- Ничего, Бог даст, свидимся как-нибудь.

- Это вряд ли.

- Отчего же?

- Я уезжаю...

Да, совсем скоро я, к счастью, покину этот город, сяду в поезд и уеду далеко-далеко, в другие края, там солнце ласкает бульвары, женщины похожи на женщин, мужчины пьют много вина и даже дети разговаривают по-французски.

- Ну-ну, - меланхолично протянул он. - Сматываешься, значит.

- Так все сматываются. Что я, рыжий? Говорят, на первую половину июня все билеты до Нью-Йорка уже распроданы... Только без толку. Вы же, в случае чего, все перекроете. Граница на замке - так было принято раньше выражаться?

- Это точно, - кивнул он. - Перекроем, - он усмехнулся и смерил меня оценивающим взглядом. - Только я не понимаю, чего ради тебе сматываться. Ты не производишь впечатления человека состоятельного. На братву ты тоже не похож. Ты что, демократ?

- Господи, помилуй и сохрани, какой демократ... И тем не менее я для этого города представляю очень большую опасность.

- Да что ты? - приторно улыбнулся он. - И почему?

Я поднялся со стула и вернул ему копию приторной улыбки.

- Потому что я юродивый.

Я развернулся и пошел к двери.

- Постой, - его голос настиг меня на пороге; я обернулся, он сидел в прежней позе.

- Что-то еще? - я вдруг понял, что передо мной в самом деле страшно уставший человек, у которого осталось одно-единственное желание: отвинтить свою голову, спрятать ее в сейф и отправиться домой спать; я вернулся, поставил перед ним бутылку.

- Извини, я забыл спросить, как тебя зовут.

- У меня очень редкое имя.

- Значит, Иван.

- Угадал.

- Вот, Иван, средство, которое неплохо снимает усталость.

Он шумно втянул носом воздух, точно принюхиваясь к голубой наклейке, задержал дыхание, решаясь, и - не решился: нет, нельзя, не стоит.

- Если что-нибудь припомнишь - заходи.

Я бросил через плечо взгляд на Мусю, которая стояла у дверей и нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, намекая - бежим отсюда, пока наш благодетель в штатском не передумал.

Я подвинул стул, уселся, зеркально воспроизведя позу собеседника.

- Пиши, если хочешь.

Он выдвинул ящик стола, достал чистый лист бумаги, повесил над ним ручку.

- Ну?

- Этот парень, негр этот несчастный...

- Ну, смелее.

- Мне кажется, он был очень одинокий человек. Записал?

- Ага, - он толкнул чистый лист в мою сторону. - Черкни там внизу: «с моих слов записано верно». И подпись.

Я долго изучал этот замечательный документ, водя пальцем в пустом листе.

- Надо же, все точно, слово в слово. Ты владеешь стенографией?

- Иди в задницу.

Я расписался. У двери я задержался.

- В самом деле, у него никого не было на этой земле. Серьезная зацепка, - саркастически усмехнулся он,

закурил, опять поискал, куда бы стряхнуть пепел, стряхнул на пол и добавил:

- Ты догадываешься, сколько таких в этом городе?

На прощание я пообещал подарить ему пепельницу.

1

Догадываться о том, что будут бить, он начал слишком поздно, бедняга. Минуты две уходит у него на то, чтобы оглядеться, освоиться, прийти в себя и вытаять из состояния полной прострации, пробиться, проклюнуться - точно бледный анемичный росток, вспарывающий острым темечком набухшую в родовых муках оболочку зерна.

Однако и проросший, он не в состоянии избавиться от характерного заторможенного жеста, вязкой, пластилиновой какой-то моторики движений и преодолеть откровенно пониженную реактивность. Будь он в нормальном состоянии, то, на крайний случай, заслонил бы лицо руками.

Черная резиновая дубинка, взявшая разбег где-то в немом и бесплотном закадровом пространстве, описывает правильную дугу и приземляется точно по центру его лба.

Удар хорош, профессионален, смазан легкой оттяжкой - кожа, мышиным голосом тонко пискнув, лопается, рана распускается, точно сонная алая роза на рассвете, обнажая беззащитные ткани.

- М-м-м-э-э! - скорее недоуменно, нежели протестующе мычит он и падает на колени.

Если он и чувствует боль, то скорее всего воспринимает ее толчки как некое постороннее вмешательство в постороннюю, ему не принадлежащую, плоть, анестезия замешалась в крови слишком круто. Алкоголь - само собой, и наверняка он сдобрен хорошей дозой курева, имеющего отчетливый сладковатый медовый запах (аромат именно такого свойства должен сочиться от человека с настолько бессмысленным латунным взглядом и напрочь выведенным из строя речевым аппаратом).

Прежде чем принять удар, он некоторое время ворочается на засаленном матраце, пока наконец ему не удается отжаться от ложа, подтянуть колени и укрепить себя в той позе, какую в народе принято называть «карачки».

Со стороны он сейчас напоминает гуттаперчевый сосуд, в котором мерно колыхается волна - не слишком мощная, балла в полтора-два, зато упорная в своем ритмичном движении; подчиняясь ее энергии, он плавно раскачивается, обводит тупым, с палевой паволокой, взглядом свое неожиданное пристанище: бетонный куб, выстеленный кафельной плиткой, зарешеченный водосток в углу, четыре мощных стальных крюка, ввинченных в стену на уровне человеческого роста, металлический верстак, крытый рыжей больничной прорезиненной простыней, рукомойник, а в нем свернувшийся черной змеей длинный резиновый шланг, кран с крючковатым еврейским носом, из которого с пыточной медлительностью капает вода.

- М-м-м? - вопрошает он, встряхивая головой.

Ухватившись за ножку верстака, он пробует подняться, падает, пробует опять. С третьей попытки ему удается воздвигнуться в вертикальное положение и прислонить себя к кафелю, в котором он смотрится смачной черной кляксой: черные джинсы, заправленные в крепкие, туго схватывающие щиколотку, башмаки на шнуровке, черная кожаная куртка, косо простреленная надраенными стальными заклепками, черный свитер с растянутым воротом.

Здесь скверно поставлен свет, кафель бликует, микшируя черты бледного, с легкой примесью покойницкой зеленцы, лица; и только если хорошенько напрячь зрение, можно отметить крайне низкий, типично бросовый сорт этой физиономии: маленький, с намеком на неандертальские гены, лоб, откинувшийся мелкой россыпью пота, косой штрих сальной, гитлеровского фасона, челки, неряшливо брызнувшей из-под на характерный пиратский манер повязанного платка. Пожалуй, разве что этот черный, в серый горошек, причудливый головной убор и проясняет немного возраст персонажа: в такие платки бинтуют немытые, глупые бошки тинейджеры, аранжирующие свое идиотское существование грохотом, скрежетом и воем «тяжелого металла». В целом же возрастная природа его лица соткана из какого-то крайне изношенного, типично стариковского материала, сквозь который едва-едва просвечивает бледная отроческая основа.

Нелепо, на коровий манер двигая бескровными сырыми

Пусто. Курево все вышло. Идиотская улыбка медленно наплывает на его лицо и застывает, слегка покосившись. Складывается впечатление, что изнутри она смазана надежной эпоксидной смолой и потому остается косо висеть на лице, заклеенная, точно рот заложника пластырем, бегущей слева направо лентой текста:

COPYENG IS FORBIDDEN!

и остается на своем месте даже после того, как все та же закадровая рука, перехваченная в запястье широким кожаным напульсником, приподнимает его подбородок, грубо мнет его, оттаскивает в бок, опускается к вороту свитера и резко рвет ткань, обнажая костлявую цыплячью грудь.

Рука делает неуловимое винтообразное движение, напоминающее манипуляционный жест иллюзиониста, достающего из совершенно пустой ладони колоду карт или, скажем, шарик для пинг-понга, и кулак украшается широким лезвием опасной бритвы, от которого в ужасе отскакивает холодный голубой блик.

Бритва на мгновение замирает, как бы изготавливаясь к прыжку, потом кидается на белую грудь и чертит ее - крест-накрест.

Наконец до него доходит. Он принимается жалко, затравленно хныкать; повинуясь властному жесту руки, стаскивает с себя куртку, выбирается из растерзанного свитера, производя нелепые какие-то телодвижения - в этот момент он напоминает птицу с перебитыми крыльями, предпринимающую безнадежные попытки оторваться от проклятой и опасной земли и воспарить.

Огромных трудов ему стоит расшнуровать ботинки и отколупнуть их с ног. Извиваясь, он выползает из узких джинсов, и так стоит, совершенно голый, стыдливо уставившись в пол, забрызганный кровью.

Рука в черном напульснике вздергивает подбородок. В его прояснившихся глазах, из которых разом схлынула палевая муть, стоит кристально чистый ужас - он, кажется, догадался, зачем все это: мощные, в два пальца толщиной, крюки в стене, верстак под хирургической простыней, кафель, длинный черный шланг и водосток в углу, а все, что было потом - хруст переламываемых костей, резкий удар бритвы, отсекающей ухо, проникновение чьих-то пальцев в глазницу и палачески медленное движение ланцета, вскрывающего брюшную полость, - его уже не волновало, потому что именно в этот короткий момент прозрения он вдруг постиг эту жизнь до самого дна, он понял свое великое предназначение, и, будь в нем силы, он воздел бы руки к сырому бетонному потолку, и с чувством, не доступным никому из лицедеев со времен Эсхила, провозгласил бы бессмертное: - Ах, какой актер умирает во мне!

Автор поморщился и ткнул пальцем в кнопку Pause на пульте. Глядя в серое, слегка подрагивающее поле экрана, он сосредоточенно покусывал уголок губы.

Все неплохо, размышлял он, хотя свет в самом деле можно было поставить иначе, слегка притенить обстановку, притушить интерьер - пусть он прочитывался бы невнятно, окрашенный лиловыми, типично предсумеречными тонами, - и акцентировать персонаж, подать его ярче, но без режущей глаз отчетливости, слегка смягчая, микшируя по контуру и придавая чертам налет акварельности - все это дело техники, а техника позволяет все.

Впрочем, возражал он сам себе, отхлебывая остывший кофе, такого роды изыски могли сообщить материалу некоторую искусственность, впечатление поставленности, сыгранности, а это плохо.

Нет-нет, пусть все остается как есть, без художественных выкрутас и сомнительных эффектов - ценность материала находится в прямой зависимости от его обнаженности, безыскусности и намека на чисто профессиональные решения.

А парень хорош, отметил он про себя, в самом деле актер, и особенно хорош в финале. Где его люди добыли этого наркомана, он не знал, скорее всего вынули в бессознательном состоянии из какого-нибудь грязного, насквозь прокуренного притона.

- А ведь хорош... - повторил он вслух и усмехнулся: - Вот уж воистину весь мир театр.

Он не питал слабости к крылатым выражения. Больше того, считал признаком откровенно дурного тона патологическую склонность интеллектуалов к цитациям, находя в этом признак слабоумия, да-да, слабо-умия, неспособности мыслить самостоятельно, свободно и раскованно. И что им остается? Остается рыскать по книгам и вытаскивать из них подпорки для своих рыхлых, рахитичных, на жиденьком фундаменте, интеллектуальных построений.

- Все гениальное просто... Краткость - сестра таланта...

Его взгляд скользнул по книжной полке и уперся в мощный корешок «Улисса».

- Мистер Джойс, согласно нашим представлениям, вы немыслимо бесталанны, - он повел взгляд вверх, выискивая очередную жертву, и нашел. - А вы, мсье Пруст, просто-таки бездарны, - он мягко улыбнулся. - И тем не менее: весь мир - театр.

Он не искал в знаменитой сентенции привычные метафорические смыслы. Он был просто твердо убежден в истинности второго элемента канонической формулы: «...А люди в нем - актеры».

Всякий человек по природе своей актер - гениальный, неподражаемый, единичный, не лицедей, но именно актер, способный раз в жизни шедеврально исполнить роль.

Вопрос только в том, что это за роль. Вопрос только в том, чтобы дать возможность ее сыграть.

- Я ведь даю вам шанс, придурки... - сказал он, обращаясь к темному окну, за которым едва слышно звучали голоса погружающегося в ночь города.

Он поднялся из уютного кресла, пересек комнату, обставленную скромно, но со вкусом, уселся за рабочий стол, извлек из ящика маленькую, в формате покет-бука, книгу, обложку которой украшала обнаженная девушка. Судя по затрепанности переплета, книга не простаивала без дела - ее читали и читали активно.

В самом деле, он частенько возвращался к этому популярному роману, читал, перечитывал, внимательно всматриваясь в персонажи, вслушиваясь в их голоса и особенно же принюхиваясь к творческим опытам главного героя, и чем глубже он проникал в подкожные ткани персонажа, тем отчетливей и тверже звучал в нем протест, адресованный автору, оплошно предпославшему книге подзаголовок «История одного убийцы».

Вот и теперь, разглядывая трогательные, удивительно теплые, живые формы девушки, запечатленной художником на фоне девственной лесной зелени - из этой зелени как будто вырастающей и распускающейся, и впитывающей в себя ее девственность, ее животворный кислород, - он болезненно морщился, мелко-мелко моргал, словно глаз его слезился, впитывая едкие, щелочные пары, сочащиеся из подзаголовка.

- Какой убийца, при чем тут убийца... - полемизировал он с обложкой. - Он гений, и этим все сказано. Забирая у человека жизнь, он возвращает человечеству ее квинтэссенцию в виде запаха...

С минуту он сидел в задумчивости, поглощенный своими мыслями, потом тихо добавил:

- Но я ведь тоже возвращаю. Возвращаю. Возвращаю.

Он дотянулся до книжной полки, на которой стояла бутылка «Бифитера», налил немного в большой, на тяжелой толстой подошве, стакан,

И тут так и замер с поднятым стаканом.

Немного разбавленного джина на сон грядущий - это уже давно вошло в привычку. Вечером он обычно усаживался за рабочий стол, и, понемногу прихлебывая, подводил итоги прожитого дня.

- Постой-постой, - задумчиво протянул он, медленно опуская стакан.

Со стороны он сейчас напоминал человека, неожиданно нащупавшего какую-то очень важную мысль.

Еще минуту назад ему нечеловечески хотелось спать - ночь он провел, что называется, в походных условиях, перекемарил кое-как в машине и даже поругивал себя за блажь: черт же дернул предпринять этот загородный вояж... Он не имел никаких конкретных намерений, пускаясь на ночь глядя неизвестно куда, его вел вперед какой-то чуткий инстинкт, которому он привык доверять.

Сон как рукой сняло.

- Так-так-так-так-так... - вытянув губы, смаковал он растянутое гармошкой междометие. - Крики под мостом?

Смутное предчувствие, тронувшее его сутки назад на дороге, тронувшее, заставившее забеспокоиться, но тут же отлетевшее, так и не оформившись в более или менее стройную мысль, теперь начинало приобретать вполне отчетливые очертания.

Он встал из-за стола и направился к стеллажу, полки которого были плотно заставлены кассетами.

Выбрав нужную, он сунул ее в кассетоприемник и уселся в кресло.

Часа через два, когда кассета подошла к концу, он некоторое время сидел, запрокинув голову и глядя в потолок, потом резко, пружинисто вскочил, прошел на кухню, сварил крепкий кофе, вернулся на место и отмотал кассету назад - совсем чуть-чуть.

На экране возникло зеркало, в котором стояло неясное, размытое отражение какого-то человека с яркой повязкой на руке.

- Черт, а ведь похоже... - медленно произнес он. - Все так похоже... - он встал, подошел к окну, отстранил занавеску и посмотрел на искрящийся огнями город. - Все настолько же глупо, бездарно, смутно. Настолько же пошло и бесцельно. Настолько же неустойчиво и раскачано... Тьфу, твою мать! - отправил он в сторону огней воздушный плевок. - И те же плакаты предвыборные на стенах.

Он вернулся в кресло и бросил взгляд на остановленный командой «Пауза» кадр.

- Но предположим, - подавшись вперед, обратился он к человеку в зеркале, - предположим, что ты вышагнешь оттуда. Да-да, из своего зазеркалья. Вышагнешь и объявишься - тут.

На столике у кресла лежала кассета, которую он просматривал перед этим.

Он взял ее, взвесил в руке, подумал. И вложил в фирменный пластиковый футляр из-под того фильма, который только что крутился в экране.

- Вот так! - сказал он. - И все будет очень логично. Нет, это просто гениально. И далеко не плод просто фантазии, - он покосился на экран. - А ведь ты в самом деле вышагнешь. Может, уже нынешним летом. Может, чуть позже... Но придешь сюда, придешь, никуда не денешься. И тогда вся эта шваль... Все эти бляди и гомики, бродяги и алкаши, высоколобые умники и коммуняки, наркоманы и юмористы из кабаков - все, все получат именно то, чего они заслуживают.

Взгляд его упал на футляр.

- М-да... - с оттенком сомнения в голосе протянул он. - Однако как быть с евреями?

К евреям автор относился вполне цивилизованно, то есть с уважением к их талантливости, практической сметке, энергичности и умению делать деньги.

Он покачал головой и тяжело вздохнул.

- Ничем не могу помочь, господа... - и сокрушенно развел руки в стороны. - К сожалению, ничем. Такова историческая, да и чисто художественная правда.

2

Ты кто? Бабочка ночная? Жалкая, серенькая - притихла в тоске по оглушительному солнечному свету: ах, взлететь бы к нему! Повернись, душа моя, дай тебя рассмотреть хорошенько: да-да, ты определенно ночная бабочка, и, скорее всего, из семейства волнянок - Lymantria monacha! - бедная ты бедная, у тебя на роду написано сидеть в темном паутинном углу, вдали от света.

Выходи же оттуда, порхни, пойди дозором над нашим отцветшем полем, смотри: посерело оно, пожухло, осквернено серым сигаретным пеплом, салфеточным мусором и черными коньячными подпалинами на крахмальной скатерти, да сальной дактилоскопией: жареные куриные ноги

были на горячее, сочные окорочка от «Союзконтракта»... Ты выглядишь усталой. Который тебе, L.M., кстати, год? Тридцать третий, говоришь? Ну-ну, выглядишь ты значительно моложе... Ну что ж ты на меня все смотришь-то!

Никак не можешь взять в толк, отчего так сосредоточенно начинался наш товарищеский ужин и так развязно заканчивается? Дико, да? А помнишь: приходили гости - лица каменные, в них ничего, кроме чугунной сосредоточенности с легкой, едва внятной прожилкой виноватости, и молча зашагивали в дом, бестолково пихались в прихожей, обнимались сдержанно, успокаивающе похлопывали друг дружку при этом по спине и не расцеловывались, а просто - щекой к щеке, три раза. И далее к столу следовали без вскриков и повизгиваний, стульями не гремели, а отрешенно стояли по углам, покашливая - кто в кулак, а кто в плечо.

А как же, милая, иначе? Слышишь, остановлен ход настенных часов в старомодном деревянном пенале? И в большое зеркало кто-то плеснул траурно-черную вуаль - да, L.M., за таким столом, где все поначалу сверкает - скатерть накрахмалена, и серебро приборов надраено - пьют, не чокаясь, много пьют, горько и мужественно, распаляя жажду торжественными тостами. Поминки...

- Панин, Панин... Пусть тебе земля будет пухом.

Ты, бабочка, хочешь у меня спросить, кто такой этот Панин? Он был невероятной душевной красоты человек. В последнее время он нигде, насколько я знаю, не служил. Пару лет после окончания университета он отбарабанил в средней школе, занимаясь совершенно безнадежным делом, то есть преподавал детям литературу в установленном объеме школьного курса, потом некоторое время перебивался в каком-то гибридного свойства журнальчике, полу- тонком, полу-толстом, полу-таком, полу-сяком, полу-за- красных, полу-за-белых, года четыре назад этот совершенно никакой, импотентный журнальчик благополучно пошел ко дну вместе с плоским, пустым и бессмысленным канцелярским столом, окошком, на котором осела пыль десятилетий, вместе с натужными посиделками на 23 февраля и 8 марта. Туда же, на грунт, плавно, не трепыхаясь, опускался вялый, кисельно-текущий роман с внештатной критикессой, женщиной лет сорока, очень даже хорошо сохранившейся (что для профессии критика весьма странно), имевшей кооперативную квартиру в Ясенево и предпочитавшей нижнее белье исключительно черного цвета - меня бы эта деталь несколько раздражала, впрочем, о вкусах не спорят, тем более литературных. Туда же погрузилась черная лестница, чахоточная - вследствие невыносимо интенсивного курения сотрудников, и банка из-под зеленого горошка, заменявшая пепельницу, и глубокомысленно выряженная, но пустопорожняя писанина,

Директор, молодая еще женщина металлического оттенка с пионерски вздернутым подбородком, патологически худая и нервная, саркастически утончала и без того тонкий рот - хм-м-м, ну-ну! - в ответ на синие корочки его университетского диплома, и через полгода они разругались...

Насколько я осведомлен, он три раза в неделю исполнял тут обязанности ночного вахтера. Восьмиклассники из астрономического кружка засиживались допоздна, возносясь якобы в млечные пути, но на самом деле они, сочные девочки и крепкие мальчики, оставались на грешной земле и с первобытным аппетитом, пиршески предавались любви в кабинете прямо под звездными картами - вахтер конечно же все знал. Начальница как-то по чистой случайности приоткрыла дверь в этот бурный декамерон и устроила вахтеру истерический разнос.

Он не особенно расстроился, пересек Агапов тупик по диагонали и постучался в окошко маленького домика, служащего чем-то вроде контрольно-пропускного пункта при траурных (несмотря на ежегодные взбадривания свежей изумрудного оттенка краской) вратах больницы, и уже наутро приступил к работе «кормильца». То есть кормил стариков, которые уже самостоятельно питаться были не в состоянии.

Протянув здесь немногим более полугода, он ушел. Я его понимаю... Изо дня в день видеть отдающие в синеву, сырые беззубые рты, впалые виски в лиловой патине кровеносных сосудов, остывшие глаза с расплывшимися зеницами и загробное какое-то выражение корявых рук - такое хорошо в меру.

С тех пор он вообще нигде не работал, подкармливая себя то частным извозом, то переводами в тонком научно- техническом журнальчике. Чем он в этой жизни был занят, остается полной загадкой. Дни свои он посвящал тому, что неторопливо шлялся по окрестностям, бродил, вот именно - бродил.

И вот теперь все, что ему положено, - это шкалик под хлебной корочкой.

- Панин, Панин... Пусть земля тебе будет пухом!

Что ж ты на меня все смотришь-то так? Дознаться хочешь? Будь по-твоему, придется нам с тобой воспарить, вылететь в форточку: лети за мной, я тебе путь укажу. Мы двинемся на запах железной дороги, тут недалеко, но надо поспешить. Гляди, электричка, истерически свистя, уходит за поворот, нам ее надо настигнуть. Пусть себе расталкивается плоским лбом встречный северный ветер, а мы пойдем в ее кильватере, это недолго, минут сорок от силы, на сонной станции с дощатым павильоном мы отстанем, свернем налево, видишь, за пристанционном пятачком с коробкой автобусной остановки узкий асфальт впивается в березовый лес? Нам туда. За лесом проявится серая жила реки, за рекой опять лес сомнет свои ряды - хороший, сосновый - асфальт поведет нас через него. Не торопись, нам направо, мимо глухого зеленого забора - на узкую аллею, вторая калитка от начала, залетай.

Над выстеленной битым кирпичом дорожкой лети теперь к дому, но не наткнись сослепу на гамак; гамак покачивает и баюкает маленькую женщину, вся прелесть которой - в ее миниатюрности. Присядь на клумбу, приглядись: внешность яркая? Скорее наоборот. Фигура? Да ну... А может тогда глаза глубоки? Нисколько. Зато миниатюрна как! И в этом есть свой шарм. Знакомься, L.M., это Маня. Мы наверное, не ко времени, Маня ведает искусствами, она на искусствоведческом отделении пока еще учится указывать искусствам пути следования. Приглядись, что там за ренессансы покачиваются вместе с ней в гамаке? «Эстетика античности»... Ну, это в ее вкусе. Родителей не будет на выходные, зевнет Маня, почудим? При родителях не очень-то почудишь, они у Мани все врачи в десятом колене, то ли гомеопаты, то ли гинекологи. А вон там, L.M., на светлой веранде (как потом случайно выяснилось...) происходило как-то нервно-напряженное чаепитие, собрался весь обширный клан гинекологов-гомеопатов.

Решали: как быть? Этот Панин, рассуждали, он конечно не тот, кто нужен, простоват и будто бы из гегемонов, впрочем, успокаивались, выдоив ведерный самовар, это все пустое, несерьезно, Манечка перебесится, и между прочим - антр ну - пробный брак девочки с медицинской точки зрения даже на пользу, да! Ну конечно! Ну безусловно! Ликеру кто-нибудь еще желает?

Что ты там шепчешь? Куда теперь Маня отлетела, спрашиваешь? В Париже она, давно уже уехала, вышла замуж за кого-то из басмаджановской компашки, самого Басмаджана у нас туг на заре перестройки грохнули, так хорошо грохнули, что даже тела не нашли, но компашка, по слухам, жива, вот Маня при ней и состоит. Раз десять она, как положено, была замужем после первого брака с каким-то то ли искусствоведствующим бандитом, то ли бандитствующим искусствоведом, а в конце прошлого года прорезалась. Сначала все названивала, а потом приглашение Панину прислала: приезжай, будем жить-поживать и добра наживать, купим домик в предместье и станем поливать розы в саду. Панин и собрался, визу выправил и все такое прочее. Беда: Маня в Париже ждет, а Панин наш тут - и со шкаликом стограммовым.

- Ну, будь, Панин, и пусть земля тебе станет пухом!

Да что ж ты на меня так смотришь-то?

- Уедем, а?

- Как хочешь... А куда? В деревню? Подожди, я только стременную приму.

- Эх, Панин, Панин...

Ничего, L.M., не волнуйся, долетим, я мало пил и на всякий случай суну под язык японские «антигаишные» шарики - отбивает запах, можешь убедиться: ха-а-а-а-а... Никакого алкоголя, одной землей пахнет, могилой.

И застегнись плотнее, сегодня такой ветер.

3

- Холодно тебе? Застегнись. Вот шарф мой возьми. Ветер-то какой сегодня... Куда нам, по Ярославскому? Я печку включу.

- Там у вас тяжело так... Хорошо, что уехали. Надо было уехать.

- Где ты Боба нашла? Ну, того человека, с которым пришла?

- A-а, так, случайно, на улице. Я собиралась повеситься.

- Хорошее дело, стоящее дело, я закурю, ничего?

- Конечно. И мне тоже дай.

- Ты куришь?

- А почему бы нет?

- Да вид у тебя такой... Ты очень на монашку похожа, разве монашки курят?

- Курят, иногда пьют, когда есть настроение. Сегодня его нет.

- А с мужчинами?..

- Что с мужчинами? Ах, это... Да, когда есть настроение.

- А сегодня оно есть?

- Сегодня? Не знаю...

- Извини, это я сдуру, просто немного подшофе человек.

- Да ладно, чего там... Ой смотри, впереди мост железнодорожный, и поезд

- Господи, зачем?

- Ну останови же, останови! Вот хорошо, успели, сейчас поезд над нами поедет, пошли скорее!

- Куда еще? Эй, да не хочу я, не хочу, куда ты меня тащишь? Ну ладно, твоя воля, и что теперь? Желание загадать? Загадал. Мама дорогая, какой грохот, сейчас барабанные перепонки лопнут. Эй, что с тобой?

- Ничего, это я просто пыталась перекричать грохот, тебе не понравилось?

- Да как сказать, в ушах до сих пор звон стоит, орешь ты просто замечательно. Смотри-ка, не один я должное твоему таланту отдаю, вон машина остановилась.

- Где?

- Да вон же, сзади, метрах в двадцати. Белая, иностранная. Твой художественный крик пользуется успехом, вот и зрители... Ладно поехали, холодно.

- Слушай, а что такое это твое... Люмантрия монаха - это что?

- А-а-а, это... Да так, к слову. Бабочка такая ночная. Я когда-то в детстве бабочками увлекался и многое про летающие цветы знал: кто где живет, чем питается, как рождается и умирает. Раньше помнил, а теперь забыл... A Lymantria monacha? Это значит - «Монашка», невзрачная бабочка, но очень трогательная.

- Монашка? Ночная бабочка... А долго живет?

- Нет, недолго...

- Ну конечно, конечно, недолго... Вон там, за знаком, налево, потом еще раз налево и на проселок. Теперь все прямо и прямо.

4

Дом выстужен. Никакая не дача - просто деревенский дом, пятистенка, пахнет чуланом, пол под ногой поет, черные стекла дрожат и, наверное, тонко позвякивают, но им северный, порывистый ветер не перекричать.

- Сейчас я тут... Печку вот затоплю. Когда вернемся, будет тепло.

Хороший дом, простой: две железные кровати, диван, комод, круглый стол под абажуром, ни капли пластмассы или синтетики.

- Это родители купили. Давно. Я совсем маленькая была. Легкие у меня слабые, врачи говорили, нужен деревенский воздух, вот и купили. Одно время туберкулез подозревали - не подтвердилось. А что - неизвестно. Просто в городе тяжело.

- В городе всем тяжело.

- Да, а тут ничего. Раньше казалось - как далеко, край света. А выходит - совсем ничего, если на машине. Только теперь что-то редко сюда выбираюсь. Дай платок, вон там, на комоде.

- Откуда мы должны вернуться?

Повязывая платок, она косится в сторону зеркала:

- Как откуда, из церкви. Свечку на помин души поставить.

Ах, да, согласился он, что ж, придется сходить, поставить Панину свечку.

- Готов? Подкинь дров в печку. Пусть будет тепло. А то я мерзну. Бабочкам это вредно, сам знаешь.

Маленькая церковь стынет в конусе желтого цвета, огрызок желтокирпичной ограды выползает из-под густой бузины.

- Пойдем?

Да нет, подумал он, внутри, наверное, нестерпимо душно, воском пахнет, и еще чем-то теплым, церковным, свечной огонь шатается, и бабушки кладут поклоны, прислоняют губы к окладам.

- Куда там себя подевать? Я и креститься-то не умею. Да и вообще, ничего в этом не смыслю. Вот аналой... Что такое аналой?

- Это столик такой, на него священное писание кладут. Ну, как хочешь, я сейчас, быстро. Зайду и вернусь. Что говоришь? В Бога верую? Да ну что ты, откуда... Просто побуду, посмотрю на людей, свечку поставлю.

- Иди, я у ограды тут...

Вернется она минут через десять.

- Вот и хорошо, вот и все, побыла, свечки поставила, теперь можно и домой, в тепло.

5

- Панин, Панин, пожалуйста, не приставай ко мне сейчас, не надо, ладно? Ну вот и хорошо, подвинься ближе, обними, но не приставай, просто погрей меня, холодно мне, холодно... Давай просто будем лежать, слушать, как ветер кричит, хорошо, да? Панин, Панин... Ты их больше не зови и сам к ним не ходи, ладно? Кто у вас следующий? Кого поминать станете? Ах, какие они все, эти твои гости... Ведь все знали с самого начала, знали.

Конечно знали, с самого начала.

- Какие все-таки они... Я же догадалась - не сразу, нет, сначала просто чуяла что-то такое: игры какие-то, игры... А потом поняла. Зачем вы так, Панин? Кутья эта, шкалик с водкой под хлебной корочкой и стул пустой за столом? Зачем тебе эти по себе самому поминки?

Да так... Как бы тебе объяснить? Видишь ли, был свой круг, ареал, популяция, ну да, популяция бабочек, летали, пока леталось, порхали, да что-то выдохлись все в последнее время, еле-еле душа в теле, вот я и решил школьных друзей собрать: пусть раба божьего Панина помянут. На самом деле среди них один всего относительно близкий приятель был - помнишь, такой милый человек с седеющей бородой, он рядом со мной за столом сидел, Веня его звать.

- Помню... Он на махаона похож. Ах, какие вы все... А почему так?

А почему бы и нет? Каюк всему наступает, каюк, отлетали бабочки, отпорхали, они без тепла не могут. Зима, холода накатывают, всему живому положено спать - до первого тепла.

- А когда станет теплее?

Похоже, никогда... Скоро наступит июнь - вот тогда настоящие морозы грянут, сокрушительные, колымские, и наступит долгожданный народом ледниковый период.

- Разве в июне бывают морозы?

У нас всякое бывает... После выборов особенно. Потому всякому нормальному человеку остается одно: побольше пить, побольше жрать и почаще ложиться с женщиной в постель. Кстати...

- Кстати, а почему мне нельзя к тебе поприставать? Боишься залететь?

- Залететь? - она невесело усмехнулась. - Нет, Панин, это мне не грозит.

- Вот как?

- Вот так... - она поцеловала его, прохладные, сухие губы оставили на щеке маленькое пятно наподобие того, какие случаются от прикосновения искусственного льда; в этом странном поцелуе, чуть более долгом и замедленном, нежели тот, который мимоходом оставляют на память просто знакомому, звучала по первому впечатлению исключительно братская, с оттенком неловкости интонация; однако в глубинах этот темы невнятно, наподобие музыкального треугольничка, крохотной занозой саднящего в слоноподобной туше симфонического оркестра, тускло мерцала особая партия, и он ее не понимал; ее дружеский приветственный жест был слишком тонко (или технично?.. нет, все-таки тонко) исполнен, и значит тут крылась опасность.

- Как тебя зовут, а, монашка?

- Муся...

Не может быть, изумился он, Муся - какое теплое, уютное и мягкое, словно бабушкин пуховый платок, имя - Муся - и совершенно какое-то прошлое, такое должно звучать разве что в снах, где-то в просторном круглом зале, где толстые белые колонны равнодушно взирают на разрумянившихся, точно

- Это меня бабушка так звала... - приподнялась на локте, заглянула в зеркало, слегка отклоняющееся от стены над кроватью, забранное в дешевую ореховую раму, улыбнулась - уголками губ; улыбка, точнее, тень ее, не соскользнула с зеркала, напротив, она росла, распускалась и медленно наполнялась соком - не приторным, вульгарным, но тем особым, что имеет тонкий и терпкий аромат, оседающий в качественном, десятилетиями томящимся в старых бочках коньяке; движение губ едва уловимо, но улыбка разрасталась, и этот рост не имел зримых, доступных невооруженному глазу форм, он был сугубо содержателен и двигался не вовне, а вглубь, и впитывался: во влагу ее слегка насмешливых глаз, бледные ткани сухих губ, и уходил куда- то в потайные глубины ее тела, воспоминания о котором хранилось в кончиках его пальцев.

- Дай мне жемчужину! - тихо попросила она.

- Сейчас... Где-то она тут затерялась. Под подушкой. А зачем тебе?

Глаза удивленно распахиваются:

- Как зачем? Поиграть!

- Поиграть? Ты не путаешь?

- Ну да! - смотрит так, как если бы речь шла об элементарных, вроде таблицы умножения, вещах. - А что же с ней еще делать. Конечно поиграть.

- Здесь и сейчас?

- Ну что-о-о-о ты! - изумление искреннее. - На Восточном краю «У», где ж еще!

Она лежала в патрицианской позе, навалившись на подпорку локтя, простенький нательный крестик съехал набок и осенил крестным знамением ее левую грудь, он заглянул в ее спокойные серые глаза и увидел в них оттиск невнятного, размытого, как японская акварель, пейзажа: текучее, сильно разбавленное водой небо в лиловых пятнах закатных облаков, гора, выплывающая из тумана, низкорослая сосенка на берегу бездыханного зеленого озера - вот именно, спутать он не мог, это был какой-то откровенно восточный взгляд, возможно, китайский.

- Кажется, сейчас неподходящее время года, - он рывком поднялся, сел. - Ну да была не была, а, монашка?

- А у тебя есть что бросить в Золотую Вазу?

- Да... У тебя гам в саду растет старая Слива, в дальнем углу, у забора. Я обобрал ее до нитки. Оборвал все цветы, до которых только смог дотянуться.

- Ну так чего ты ждешь? Бросай их все в Вазу.

6

Хотел бы я быть китайцем, подумал он, хотел бы с молоком матери впитать те представления о иероглифике, согласно которым буква «У» имеет четыре ипостаси, равные сторонам света, и твердо знать, что в одной из этих сторон, а именно в Восточной, обитает мистическое существо, некто по имени Играющий Жемчужиной На Восточном Краю «У», и так, севши на закате под сосной на берегу синего бездыханного озера, наблюдать, как он забавляется перекатыванием из ладони в ладонь драгоценной перламутровой капли, вычерчивая на писчем шелке предисловие к бессмертному роману, нет, в самом деле жаль, что я не китаец, и потому собравшись как-то на сон грядущий полистать эту книжку «Цветы сливы в золотой вазе», тут же и забросил куда подальше, с глаз долой, ибо уже сам замысел его дорогого стоил... Больше того, этот замысел поистине драгоценен; ничего подобного не могло прийти в голову ни европейцу, ни американцу, ни австралийцу, ни африканцу, никому, кроме китайца: сделать слагаемую тобой книгу орудием возмездия и отомстить ей - книгой - за смерть отца какому-то богатому и каверзному мандарину; и предчувствовать, и видеть, точно наяву, как недруг твой за чтением утонченно-эротического текста, медленно, от страницы к странице распаляется, теряет над собой контроль и наконец гибнет, неспособный вынести сладостные муки вулканически мощного семяизвержения...

- Мне нравятся эти игры... - снял с нее крестик, поискал, куда бы его пристроить, спрятал под подушку: - Это будет нам мешать.

- Да? - если она и удивилась, то разве что совсем чуть- чуть.

А как же, Lymantria monacha, как же, убеждал ее он. Смотри: мы очинили наши перья, наполнили чернильницы густой и темной влагой, и плотный лист писчего шелка, непорочный и чистый, как взгляд девственницы, готов принять первый росчерк пера, вскрикнуть от боли и сожаления по утраченным иллюзиям, смотри, торжественная свеча, чей желтый свет, дрожа и колыхаясь, промакивает нашу скоропись, покрылась стыдливым пунцовым румянцем - вперед, монашка, вперед, мы сделаем ремейк «Цветов сливы...», мы исполним его так, что узкие от природы глаза Цзинь, Пин и Мэй, станут круглыми и почернеют от зависти, мы будем выписывать этот роман долго, тщательно, напрягая фантазию, писать повсюду, где бы мы ни появлялись, и да не иссякнет темная горячая влага в наших чернильницах; а потом в изнеможении отвалимся друг от друга, как отпадают на рассвете лепестки, раскрывая бутон, задуем свечу и уснем сном младенцев, встанем наутро бодрыми, здоровыми, сильными и красивыми, соберем исписанные слепой, бессознательной рукой листы и отнесем врагу на рецензию; мы встанем у него за спиной и будем наблюдать за этой медленной казнью, настолько тонкой и изощренной, что дыба, крест на горе, плаха или инквизиторский костер покажется ему детской забавой; итак, мы приступаем к первому абзацу.

- С чего он начинается? - приподнявшись на локтях, она внимательно наблюдает за ним.

Потом что-то случилось.

Он будто бы со стороны наблюдал за странной сценой: вот женщина, приподняв руку мужчины, плавно опускает ее на свое бедро и - точно поводырь слепца - бережно ведет на прогулку: от бедра к изгибу талии, а потом еще выше, и еще, и наконец приводит к груди, внимательно вглядывается в лицо

- Мое тело не возбуждает в тебе безумную страсть?

Некоторое время он соображал, что бы вмешательство постороннего мужчины в их с монашкой постельные отношения могло означать.

Нет, не понял.

- Ты в самом деле скоро уедешь? - спросила она, отпуская его руку.

- Да. В конце апреля.

Она села, подтянула ноги, обняла колени руками.

- Уедешь... А чем ты станешь заниматься там, в другом городе?

- Да тем же, чем и здесь.

- То есть?

- Ничем.

Двое суток они провели в постели, поднимаясь только затем, чтобы выпить немного водки или постоять у окна, выходящего в изможденный сад. Там, у забора в самом деле росла старая слива - дерево это давно умерло, засохло и конечно же не рожало никаких цветов.

7

Поднявшись с постели в шесть утра, автор минут двадцать накручивал педали кетлеровского велотренажера, потом принял прохладный душ, выпил стакан апельсинового сока, тщательно побрился и отправился по делам. Около шести вечера он покинул офис, забрал машину с охраняемого паркинга, оборудованного в старом проходном дворе, и покатил в сторону Шмидтовского проезда.

На «Замок Мефисто» он набрел случайно - ехал мимо, в глаза бросилась эта не совсем обычная вывеска, в сознании тут же возник туманный, с мистическим привкусом образ - с тех пор пару раз в неделю он наведывался в этот уютный подвальчик.

Тот первоначальный неотчетливый образ оказался от реального воплощения неподалеку - возможно, автор добавил бы в интерьер этого симпатичного барчика мистических тонов и слегка сгустил бы краски, однако о вкусах не спорят, это нюансы, которые не нарушают антураж в целом.

Он в эту обстановку плавно вписался и успел привыкнуть: к уютным закуткам, кельям, где можно было отгородиться от мира, к большим, в человеческий рост, куклам, полотнам в духе Босха, к самому этому воздуху, в котором, казалось, парил сумрачный дух Гете.

Он заказал легкий ужин: баклажаны гриль с печеным картофелем, приготовился было насладиться уединением, но в этот момент в его закуток без лишних церемоний вторглись два молодых человека с пивными кружками.

В их манерах, осанке и характере жестов угадывалась профессиональная принадлежность. Точнее сказать, он были, скорее всего, мальчиками-подмастерьями, которые, судя по всему, обещали вырасти в недалеком будущем в неплохих мастеров.

Они уселись за стол и принялись обсуждать достоинства девятьсот одиннадцатого «Порша» в выражениях, которые представляли собой, по их мнению, верх комплиментарности: классная тачка, зверь, а не тачка, словом, мололи откровенную чепуху, то и дело пробрасывая в репликах это идиотское, вошедшее недавно в моду вопросительно-восклицательное «Прикинь?!»

- Фауст? - спросил он, указывая взглядом на пивные кружки.

- Ага. Ничего пиво.

Интересно, подумал он, эти ребята имеют хоть отдаленное представление о том, в честь кого назван напиток.

Скорее всего нет.

- Здесь все начинают почему-то с «Фауста». Говорят, его варят по каким-то тайным алхимическим рецептам.

Молодые люди уставились в кружки с таким видом, будто ожидали на дне их различить философский камень.

- Чудесный напиток, - продолжал автор. - Сообщает душе философические настроения.

- Это точно, - подтвердил один из молодых людей. - То-то я смотрю, сразу ссать захотелось. А ты чего не пьешь?

- Я за рулем.

- А мы что, думаешь, пешками что ли ходим? Само собой - на колесах.

- На «Порше»?

Как выяснилось, пока нет: как же на «Порше», скажешь тоже, такой аппарат крутых денег стоит, их еще заработать надо.

- Мечтать, конечно, не вредно, - улыбнулся автор. - Но послушайте старшего товарища: игра не стоит свеч. Где в нашем городе на таком автомобиле ездить? По нашим-то дорогам... Вот если бы где-то тут неподалеку было местечко под названием Голливуд... Тогда да, тогда другое дело.

- Ничего, - заметил один из молодых людей, слизывая пену с губ. - У нас тут веселей, чем в Голливуде.

Должно быть, фабрика грез в их сознании устойчиво ассоциировалась исключительно с салунным мордобоем и кромешным лаяньем кольтов тридцать восьмого калибра.

- Возможно и веселей, - задумчиво произнес автор, умолк, некоторое время размышлял, потом встряхнулся: - Ну конечно веселей! - и сделал знак бармену.

Тот, склонив голову набок, ответил вопросительным взглядом.

Автор выкинул вверх указательный и средний пальцы, имитируя жестикуляционный пароль «Victory», - бармен прочитал его грамотно: еще пару «Фаустов».

Когда через полчаса дух великого алхимика проник в кровь молодых людей и отлился характерным блеском в глазах, автор изложил им свое маленькое предложение.

- Нет проблем, - согласились собеседники, - наедем так, что ему мало не покажется.

- Да нет же! - раздраженно пресек эти вольности автор. - Никаких импровизаций и отсебятины. Никаких там переломов основания черепа и прочих увечий. Фонарь под глазом - и все. Он поймет...

Он поднялся из за стола, промокнул салфеткой губы, бросил ее на стол.

- Ты нам клиента скинь на пейджер. Где и когда ждать.

- Скину, скину... Или сегодня или завтра. Я присмотрю за ним, сейчас он на даче. И не пейте много. Этот напиток плохо сказывается на психике. Еще чего доброго задумаетесь о вечном.

- А-а! - решительно покачал головой молодой человек. - Не задумаемся.

- Да ну?

- Ну да. Мы просто пойдем в сортир и выссым его.

А что, подумал автор, хороший способ избавиться от вечных вопросов.

Глава вторая

1

Выбрались они из загородного дома только на третий день, да и то не с утра, а к середине дня.

- Я похож на китайца? - спросил Панин, выворачивая на трассу.

- Это ты к чему?

- К тому, что давненько не придавался любовным утехам с таким творческим вдохновением и усердием.

Они пристроились в хвост к дымящему, как паровоз, трейлеру и пошли в его кильватере со скоростью 80 километров в час; трейлер, имевший на заднем месте клеймо «Занос 1 м», плавно покачивал бедрами, как женщина легкого поведения, а на подъемах атаковал их серыми залпами выхлопа.

«п. МАРС» - было начертано на синем дорожном указателе, предваряющем спуск на проселочную дорогу.

Панин притормозил и свернул к обочине.

- Марс? А почему не Венера? Или Сатурн? Это был точно Марс?

Они понеслись задом наперед; какой-то синий «Запорожец» вовремя заметил их маневр, шарахнулся в сторону и прошествовал мимо, распространяя вокруг себя дымы и грохоты, свойственные скорее не автомобилю, а колесному трактору

- Есть ли жизнь на Марсе... - глубокомысленно произнес Панин, разглядывая дорожный указатель, - нет ли жизни на Марсе?.. Науке это доподлинно неизвестно. Ну так мы сейчас и проверим, - крутанул руль, и они медленно сползли с трассы на проселок.

Минут десять они колыхались по штормящей грунтовой дороге, в каком-то типично марсианском пейзаже, из которого выкачан воздух. По обе стороны дороги лежало грубо перепаханное, вывернутое наизнанку, припорошенное жидким снежком поле. Тучная облачность беспокойно шевелилась, налетая со стороны пепельного, с ржавыми прожилками, леска, как бы из леса вырастая - наверное, небо потому так ерзало и извивалось, что сильно поранило себе брюхо о макушки деревьев, там, у горизонта.

На опушке леса, метрах в тридцати от дороги, посреди обнесенной низкорослым забором площадки, возвышался кургузый строительный вагон, крашенный в приятный, но в марсианской гамме малоуместный нежно-голубой цвет. Чья-то заботливая рука украсила усадьбу кустами можжевельника, расставив их пухлыми восклицательными знаками по периметру. Пара роскошных кустов с выправкой королевских гвардейцев охраняли ладное крылечко.

На лавочке, под забранным стальной решеткой в форме распускающегося веера, окошком сидели трое мужиков в ватниках и кирзовых сапогах. Они лениво посасывали папироски и напоминали то ли утомленных охотников на привале, то ли античных философов, окунувшихся в молчаливое самосозерцание.

Панин остановился на паркинге, если конечно можно принять за паркинг свалку металлолома, из-под которой выползал невеликий, метров в десять шириной, клок относительно прочной, плотно утрамбованной земли. Здесь дежурил трактор с огромными задними колесами.

- Пойду попробую наладить контакт с этими гуманоидами, - сказал Панин.

- Давай, - зевнула она, - а я вздремну.

Засыпая, она размышляла о причудах топонимики: интересно, чью это светлую голову посетила мысль назвать населенный пункт именем далекой холодной планеты, обряженной в доспехи легионера и бряцающей коротким римским мечом?

- Давай, вставай, кудрявая, навстречу дня!

Панин безбожно коверкал мотив классического марша, бодрого, свежего и светлого, как майское утро.

- Пошли быстрей, очередь прозеваем!

- Господи, и тут очереди...

Протиснувшись в узкую калитку, они оказались в самом центре можжевеловой плантации. Панин энергично жестикулировал, обращаясь к одному из сидящих на лавочке мужиков, на лице которого, судя по съехавшим к переносице пышным брежневским бровям, изобразился протест:

- Мы занимали! Занимали мы тут! Граждане подтвердят! - и два философа в ватниках синхронно опустили лица в знак согласия: точно, занимал он; брежневолицый человек пошевелил бровями и улыбнулся: ну раз такое дело, то оно конечно, раз занимали.

- Как там? - нетерпеливо тормошил Панин сидельцев. - Уже свободно?

Дверь отворилась, на крылечко вывалился низкорослый, неказистого вида человечек в ватнике, брезентовых штанах и кирзовых сапогах. Секунду он впитывал в себя свежий воздух, пахнущий землей и сыростью, передернулся и испустил стон, в котором причудливо смешивались настроения ужаса и блаженства - такие невероятные звуки исторгает из себя человек, погружающийся после парной в ледяную воду. Вслед за этим он сладко, до хруста в суставах, потянулся, полы ватника разошлись, обнажив голубую рабоче-крестьянскую майку с отвисающей чуть ли не до пупа, как у туземных женщин, грудью.

Над дверью красовалась вывеска:

МУЖСКОЙ САЛОН

Она предприняла робкую попытку к сопротивлению, но Панин уже втаскивал ее в вагончик.

Они очутились в тесном помещении, напоминающем предбанник; стены здесь были оклеены финским пластиком, фальшиво имитирующим серый, в черных прожилках, мрамор; за узким столом восседал лысый человек с буденовскими усами, лет ему на вид было под шестьдесят; невероятной пышности седая растительность лежала в его плоском и даже слегка вогнутом лице, как порция взбитых сливок на тарелке; он уперся в посетителей вопросительным взглядом. Потом пожал плечами и кивнул на дверь.

Учитывая тесноту предбанника, можно было предположить, что за ней скрывается какое-то просторное помещение.

- Знакомься, - церемониально рекомендовал Панин хозяйку обширного помещения. - Ее зовут Гангрена.

2

Она лежала на боку, поджав колени, заплетя левую стопу за правую, и на ее ягодице светилась трогательная родинка.

Обстановку мужского салона составляла широченная кровать без каких-либо излишеств вроде подушек и одеял, и, наверное, поэтому производила - лишенная привычных спальных аксессуаров - впечатление сугубо рабочего предмета, вот именно станка.

Над станком минорно горело бра, стены были упакованы все в тот же пластик, имитирующий благородный мрамор, однако этот декор сообщал обстановке в целом настроение склепа. У плотно зашторенного окна в металлической треноге покоилась кадка с искусственными цветами, какими теперь стало модно украшать офисные апартаменты; пышная синтетическая гроздь свисала почти до самого пола и с маленькой настенной полочки, встроенной в стену на уровне человеческого роста. Это все. Больше здесь ничего не было, если не считать дешевого ковра на полу, на удивление чистого, незамызганного - должно быть, мужики, готовясь к бою, снимают сапоги в предбаннике и шествуют на фронт в одних портянках.

- А что, мило, симпатично, уютно, культурно, - Панин извлек из внутреннего кармана куртки бутылку «Привета» и углубился в изучение текстов, содержащихся в наклейке.

- И что пишут новенького?

Это был рядовой голос рядовой среднестатистической женщины, никак не звучащий в унисон с тем делом, которым эта девчушка здесь занималась; он явно диссонировал с обстановкой, «станком», фальшивым мрамором, целлулоидными цветами, и с мужиками, покуривающими на лавочке в ожидании своей очереди.

- М-м-д-э... - очень содержательно высказался Панин с видом человека, страдающего мучительным пластическим недугом: незнанием, куда подевать свои бесполезные, никчемные руки; наконец он нашел рукам достойное применение, то есть открутил пробку и легонько взболтнул бутылку.

Она прикрыла глаза в знак согласия. Панин перевел взгляд на Мусю. Она кивнула.

3

Панин отошел к окну и, отстранив гардину, рассматривал открывающиеся за толстыми прутьями решетки виды. У нее под кроватью нашлась пара стаканов.

Выпили понемногу. Потом еще.

Закусывали - блинами. Она пекла это характерное речевое яство - Б-б-блин! - с интервалом в полминуты, блины слетали с ее языка пышные, в ободке хрустящей корочки, обильно смазанные маслом.

Я допустила роковую ошибку, подумала Муся, вспорхнув однажды в давние времена со своего уютного диванчика и полетев в сторону тихого скверика на Остоженке (в ту пору - Метростроевской), где перед входом в торжественный желтый дом слонялись нервные, покусывающие ногти, мальчики, и взвинченные девочки, опять-таки покусывающие - губы, ах, не сюда, не сюда, надо было приземляться, теряя с ноги сабо на высокой пробковой платформе, не к

Дар перевоплощения на самом деле сродни мучительному недугу, вечно тебя кто-то лепит, комкает в жестких пальцах, как податливую глину, а потом, внимательно следя из черного космоса за точностью жеста, сценического движения и интонации, в самый неподходящий момент ставит подножку: «Стоп! Все не так! Начнем сначала!»

С начала, б-лин, так с начала, пусть жирный занавес с шипением отползает в сторону, выстраивая на правом фланге тяжелые плюшевые складки друг другу в затылок, и освобождая пространство сцены, декорированной под интерьер деревенского дома, и вот она - я - б-лин, ползаю на карачках, протирая влажной тряпкой пол, а мамка сидит возле печи, уронив руки меж коленей, и нудит, нудит, нудит... Ты б в город, что ли, подавалась, дура, там, может, в люди выйдешь... А неохота мне в люди, мне и тут, в себе, хорошо, на деревенском свежем воздухе. Мамка-то всю жизнь на ферме дояркой отбарабанила, дура, коров за сиськи таскала, а больше она ни черта, б-лин, не знает, встает впотьмах, тащится на другой конец деревни к своим буренкам, а возвращается в дом чуть живая, садится на кровать и смотрит в одну точку, а потом, как набитая ватой кукла, тихо валится набок. Сапоги с нее снять, это уж моя, б-лин, забота; отлежится, отстонет, к вечеру опять соберется: полы в правлении мыть. И возьми она как-то, да и не встань, ой, девочка, говорит, видно, тебе придется в контору собираться, там мороки немного: пол вымести, корзины с бумагами опорожнить, да протереть все влажной тряпкой... Вот я, б-лин, и пошла, дура, вымела, прибралась, давай потом пол протирать, сперва в приемной, где на столе телефон и машинка, потом в кабинете директора, где лакированный стол буквой «ТЭ», в пепельницах окурков горы, и на полу пепел везде, мужики, б-лин, заседают, и нет, чтобы пепел куда надо трясти... Ползу раком задом наперед, чувствую, ай, что-то не так туг, да, директор в дверях стоит и на меня пялится: ты чего тут? А того, что мать, б-лин, захворала, вот я и корячусь тут раком, а он: это хорошо, что раком! - и застежку на штанах - р-раз! Мужик он у нас здоровый такой, ручищи, как клещи, орать любит, кулаком по столу стучать, боятся его у нас все, и я конечно боюсь, стою, мычу, как корова, а он тем времени - и достает. Мне прежде-то такое видеть не приходилось, откуда, двенадцать лет мне. Было дело, правда, как-то на пруду видела, там пацаны наши купались голые, ну так это издалека, да и куда пацанам до директора, у него эта штука как у быка, и ни черта потом не помню, больно только, жуть, как будто меня напополам раскалывали, черт его знает, б-лин, сколько на полу провалялась, пока в себя пришла. Директор говорит: завтра опять придешь пол мыть, я тебя заместо матери на Полставки оформлю, а сболтнешь кому - башку быстро отверну... Куда деваться, стала работать. Однажды он на столе газету расстелил, полезай, говорит, на стол, дура, и мама дорогая, куда он только потом лазать не заставлял, однажды даже на дверь загнал - уцепилась кое-как, подтянулась, ноги на ручки забросила, вишу, а он наяривает. А то вызовет кого-нибудь на ночь глядя в контору, бригадира или еще кого-нибудь, меня под стол загонит - стол у него тяжелый такой, с двумя тумбами, а спереди глухая стенка, я там, в деревянном ящике, едва помещалась. Ну, бригадир приходит, директор на свое место усаживается, и давай бригадира крыть, а я тем временем под столом должна ему... Ну, в общем, понятно.

- Твою мать! - подал голос Панин.

... Вот я и сбежала от него. А куда бежать? В город конечно. Подружка там на мотальщицу учиться собиралась, вот мы и Махнули на пару. Приехали, б-лин, заявились в училище, а там нам - фиг, больше не берут на мотальщиц учиться, пошли на вокзал, переночевали, а с утра в другое училище двинули, там нас на плиточниц взяли учиться, ну тех, что плитку кафельную кладут. Ага, плитку, как бы не так, чему там на самом деле обучали, так это на спину укладываться и ноги раздвигать - и мастера старались, и пацаны, порядок там такой заведен: каждый пацан, не говоря уж об мастере, на тебе должен отметиться. Словом, приобрела, б-лин, профессию. Хотя один пацан там нормальный был, Костя, черт знает, каким его ветром занесло в училище, родители у него нормальные были, небедные. Скромный такой парень, не лез, не приставал, я его сама в постель затащила, он после этого совсем с катушек слетел, давай, б-лин, жениться, говорит. Дело к тому и шло, а тут мы как-то с подружкой выпили в общаге чуток, она говорит: чего тебе замуж, еще рано, давай, говорит, мы лучше этого Костю немного пощипем... И пошли. На выходные дело было, они все на дачу уехали, и Костя, и родители, влезли мы через окно, взяли какое-то барахло, джинсы, куртку кожаную, магнитофон, да и на базар двинули - торгануть - там нас менты-то и свинтили. В общем, год химии влепили, как несовершеннолетним. На азотно-туковом заводе пахали, год прошел - из общаги выперли: искупила честным трудом, теперь катись на все четыре стороны. А куда, б-лин, деваться, домой? Ага, б-лин, как же, так там и ждали. Пошла на дорогу.

- Твою мать!

Ты погоди, Панин, не встревай, еще не вечер, еще нам на обочине стоять, мокнуть, замерзать; трейлер притормозит, вылезет из кабины водила, подойдет, почешет в затылке, рассмотрит, б-лин, с ног до головы, дернет молнию твоей куртки, запустит лапу, долго будет щупать грудь - все молча, с чувством, с толком, с расстановкой, потом все остальное ощупает. «Трепак с собой не возишь? Нет? Ну давай за

Панин пошарил по карманам, достал пачку, метнул ее на лежанку.

Прежде чем закурить, она сунула руку под матрац, вытащила маленькую дешевую косметичку и обрезала ножницами половинку фильтра.

- Не накуриваюсь... А так оно лучше забирает, - сделала жадную сдвоенную затяжку, прикрыла глаза, долго выпуская дым; сигарету она держала за кастрированный фильтр, пряча медленно тлеющий ствол в согнутой ладони.

- Балуешься этим делом? - спросила Муся.

Она поднесла руку к лицу и наблюдала, как дым лениво просачивается сквозь пальцы.

- Дурью-то? Да ну, нет. Пробовала конечно. Не в кайф пошло, - она еще раз затянулась, поискала, куда бы пристроить окурок, протянула Мусе, та затушила его о подошву. - Ну вот, а потом эта братва шоферская отделала меня, конечно, от души измолотили, ночь я там на стоянке провалялась, на земле, а к утру уползла, на этой дороге к деревне меня Семеныч и подобрал, говорил потом, я жуть как выглядела, на гангрену была похожа. Прилепилась с тех пор кликуха: Гангрена да Гангрена...

- Это тот Семеныч, который с усами буденовскими?

- Ага, хороший мужик, - она сочно зевнула и потянулась. - А чего, тут пока жить можно. Тихо и культурно, да и напрягаться не надо, в день их человек семь захаживает.

Муся сделала маленький глоток, закурила и слушала ее рассказ о том, какой Семеныч славный мужик, как он за этим вагончиком в соседнюю область мотался, поил там каких-то строителей, как все тут налаживал, можжевельник из леса таскал, высаживал, потом пол-лета внутри колготился с отделкой.

- Так мы чего, делом займемся? - деловым тоном осведомилась Гангрена у Панина; Мусино присутствие, похоже, ее нисколько не смущало. - Давай, полезай сюда, раз уплочено.

Вот, значит, как, подумала Муся, пока я дремала, он все успел, и очередь отстоять и контрамарку приобрести.

- Отдохни! - махнул Панин рукой, направляясь к выходу. - Ты тут не грусти. Мы как-нибудь заедем еще.

Он вдруг застыл в полушаге, достал из рюкзачка перочинный ножик, присмотрелся к водопаду синтетической зелени, выплескивающемуся из горшочка на стене, подошел и срезал один длинный побег. Потом примотал его к замку рюкзачной молнии и, подняв глаза в потолок, произнес что-то странное:

- Веди меня вперед, моя лоза! - толкнул ногой дверь и вышел.

- Слушай... - спросила Муся с порога. - А Костя тебя потом не искал?

Смысл вопроса дошел до нее не сразу. Она некоторое время соображала, наморщив лоб, потом опустила голову и тихо сказала:

- Шутишь... Да кто ж меня станет искать.

4

- Отпусти, иначе мы слетим в кювет, - попросил он, пытаясь стряхнуть ее руку с локтя. - Не бойся, это же степные волки, они не питаются ночными бабочками, они предпочитают парное мясо. И запивают его теплой кровью.

Он никак не ожидал такого развития событий, порыв Муси застал его врасплох, и в результате они в самом деле едва не слетели в кювет, на дне которого стояла черная вода.

Ослабила хватку, рука упала на рычаг переключения передач, он накрыл ее ладонью, осторожно приподнял, переложил ей на колени; рука мертво лежала ладошкой вверх, в ее позе было что-то беззащитное - и откуда минуту назад в ней взялись силы, и что это были за силы?

- Извини. Я просто испугалась.

- Да я и сам перепугался... Ага, до смерти. Ну у тебя и хватка, - он покосился на ее маленькую, беззащитную ладошку.

Иногда в самую нежную, слабую и ласковую женскую руку вселяется бес, подумал он. И вспомнил: последний раз нечто такое ему пришлось испытать не так давно, в августе, в Строгино, на пляже, в процессе приема солнечных ванн и пива.

5

В двух шагах от него отдыхала живописная компания, состоящая из четырех человек. Старшему было на вид лет тридцать, он откровенно выпадал из ансамбля, во-первых, внешностью - ранняя седина, тонкие черты лица, прохладный умный взгляд светло-зеленых глаз, и во-вторых, тем, что не пил.

Он сидел, охватив колени руками, поодаль от двух молодых людей с лицами пэтэушников, неожиданно проснувшихся миллионерами, и девушки без возраста: с равным успехом ей можно было бы дать и четырнадцать лет и двадцать четыре.

Существует особый тип девушек, неопределенность возраста которых связана с подчеркнутой определенностью образа жизни и характера времяпрепровождения.

Не исключено, что на будущий год ей может стукнуть все тридцать, а то и больше.

Молодые люди были достопримечательны сочной мускулатурой и золотыми цепями на шеях. Их подружка - потрясающе пышной грудью, которая чувствовала себя в тесном купальнике как в уздилище - в том смысле, что с непреклонным упорством рвалась вон из застенков. В основном, левая.

Это обстоятельство весьма забавляло молодых людей. По очереди они давали освобожденной груди легкую, ласковую пощечину и вдумчиво наблюдали за колыханием роскошной плоти.

Девушка глупо улыбалась и лениво, по-хозяйски, заправляла свои красоты на место.

На его глазах ребята вылакали бутылку «Rasputin», запивая ее пивом «Karlsberg».

Их хмурый седовласый сотоварищ поднялся и двинулся куда-то к выходу с пляжа.

Возможно, ребята и показывали чудеса выносливости в спортивном зале, однако на таком сложном, требующем долголетней тренировки снаряде, как водка пополам с пивом, они выступали скверно.

Они явно поплыли на солнцепеке, и потому не обратили внимания на то, что их приятельница, выписывая замысловатые синусоиды, отправилась на прогулку.

Было жарко, Панин задремал. Через некоторое время сквозь дрему пробились голоса спортивных соседей. Он разлепил веки.

Похоже, она тонула.

Слава богу, далеко отплыть ей не удалось. Он кинулся в воду, нырнул, поймал ее за волосы, попробовал вытащить на поверхность. Признаков жизни она не подавала и была тяжела, как Медный всадник.

С грехом пополам (то есть таща добрый центнер греха на себе) ему удалось выплыть и глотнуть воздуха.

И туг она

Какой-то интеллигентного вида доброхот с аппетитным, типично гайдаровским брюшком, склонялся над утопленницей, пытаясь привести ее в чувство, сука какая, нет чтобы помочь тащить ее из воды, подумал Панин.

Девчушка лежала на спине, свалив голову набок, изо рта толчками выходила вода.

Наконец ее привели в чувство и закутали в пляжную подстилку. Она сидела, сжавшись в комок, и стучала зубами так, что водную гладь тронуло легкое волнение.

Панин подошел к компании, наклонился, поднял запечатанную банку пива, подбросил - исполнив сальто, она нырнула в ладонь.

- Это моя почетная грамота, - пояснил он в ответ на спокойный взгляд старшего товарища. - Вообще-то за такое геройство мне полагается медаль за спасение на водах, - и указал на свежего «Rasputina», которому один из молодых людей старательно откручивал шею. - Но придется обойтись грамотой - я за рулем. Если я приму этот орден на грудь, у меня могут возникнуть трения с ГАИ.

- Нет проблем, - улыбнулся седовласый; у него молодой голос, да и лицо молодо, наверняка ему не больше тридцати; скорее всего имеет за плечами основательный житейский опыт, вот и поседел раньше срока. - Спасибо тебе.

- Чего там... Свои люди - сочтемся.

Он кивнул. И зачем-то пояснил:

- Это мои братья. Младшие.

- Не давай им больше пить.

Опять кивнул. Бросил большое махровое полотенце девчушке:

- Башку вытри.

Панин искренне позавидовал ее психологической устойчивости: когда он покидал пляж, она вовсю лакала водку.

Панин на прощанье помахал ей рукой:

- Молодец, так и надо.

Она попыталась было ответить ему похожим жестом, но вышло у нее плохо, рука безвольно упала на траву, и опять левая грудь вывалилась из купальника.

- Знаешь, монашка, я в самом деле опасаюсь женской руки, - заметил он, сворачивая на обочину. - Эта рука способна натворить бед. Особенно на воде и на дорогах.

6

В кювете принимали водные процедуры белые пластиковые стаканчики, и еще торчало бутылочное горлышко - как последний предсмертный выброс на поверхность руки утопающего, цепляющегося растопыренными пальцами за воздух.

- Что это было? - оглянулась назад. - Там?

- Там? Ничего особенного, проверки на дорогах.

- Они убьют его?

- Вряд ли. В такое время суток? Не думаю, машин на дороге хватает. Вряд ли. Договорятся как-нибудь.

Он резко стартовал, по рассеянности позабыв справиться у зеркальца заднего обзора, все ли у него за спиной в порядке. Что-то удержало его от опасного маневра - сходу кинуться в левый ряд - и слава богу, в этом ряду на полной скорости несся бежевый «понтиак». Разница в весовой категории между ним и «жигулями» была примерно такая же, как между широкоплечим авианосцем и кургузым портовым буксирчиком с керосиновым двигателем.

Этот бежевый «понтиак» они только что видели. Он стоял там, на обочине, в некотором отдалении от эпицентра событий.

Уже сам рисунок парковки машин - с иголочки одетая в белоснежный лак «ауди» у обочины, два «ниссана» цвета сырого асфальта спереди и сзади, тяжелый джип «паджеро» сбоку - не оставлял никаких сомнений на предмет того, что происходит; троица блокировала «ауди», притерла к обочине, заставила встать.

Когда такие картины видишь перед собой на дороге, надо закрыть глаза и утопить педаль газа в пол.

Так он и поступил. Но Муся вцепилась в правую руку, и он почувствовал, что сейчас пойдет ко дну - точно так же, как ухнул в темные прохладные глубины на пару с той пышногрудой пляжной девчушкой.

Машина пошла юзом, и едва удержалась на дороге; как только «жигуль» немного выправился, он придавил газ, и лысая резина предсмертно завыла, а может быть, и задымилась.

Темнолицый молодой человек в дубленке цвета кофе с молоком, стоявший на проезжей части метрах в десяти от импровизированного паркинга, похоже, воспринял живописный маневр сошедшей с ума машины как акт агрессии без объявления войны.

Он кинул руку за пазуху.

Панину хватило ума отрицательно покачать ладонью - что вы, что вы, мы едем своей дорогой и никого не трогаем! - и по счастью это сообщение не пролетело мимо внимания молодого человека. Он сделал резкий жест, тыльной стороной ладони отгоняя их прочь, точно надоедливую муху.

Оставалось одно: закрыть глаза и газовать. Краем глаза он успел заметить: на капоте «ауди» устроился - лицом вниз, руки на затылке - человек в дорогом костюме.

Что-то в его позе было от раненой гусеницы.

7

Бежевый «понтиак», который едва не протаранил их, был пришвартован к маленькому дорожному сараю, обшитому броней из листового железа, в полном одиночестве торчащему у обочины.

Возле автомобиля прохаживался молодой человек в элегантном черном пальто и покачивал горизонтальной ладонью, приглашая приземлиться неподалеку.

Панин притормозил, обернулся, чтобы сдать назад, и увидел Мусино лицо, в котором стояло задумчиво-тревожное выражение.

- Что стряслось?

- Да нет, ничего... Просто настроение какое-то. Похоронное что ли...

- Ну что ж, - усмехнулся Панин. - Приедем домой, наварим опять кутьи.

- Зачем?

- Как зачем? Тебя помянем. Лучше уж сейчас, а то потом поздно будет.

- Это можно. Только дружков твоих звать не будем.

- Боба во всяком случае - точно. Ну его.

Мы не виделись давным-давно, еще со школьных времен, рассказывал Панин. Боб происходил из какой-то артистической семьи и потому выпадал из дворового сообщества, насквозь пролетарского; не исключено, что в молодые годы он тяготился своим ненормальным происхождением, скорее всего, так оно и было, однако это никогда особенно не занимало, я просто не замечал этого щуплого, низкорослого мальчика с неестественно бледным меловым лицом. Кажется, после школы он поступал в какие-то богемные учебные заведения, то ли театральные, то ли кинематографические, но чем закончились его попытки следовать в русле династических традиций, я не знаю. Черт с ним, он всегда был мне малосимпатичен, меня неприятно поразил тот факт, что он заявился на такое камерное, для узкого круга мероприятие, как поминки по Панину - при случае я выскажу Викентию все, что по этому поводу думаю; незадолго до выпускных экзаменов он пригласил нас - Веньку, еще кого-то

- Ладно, я сейчас. Спрошу, что за проблемы у этого парня с «понтиаком». Смотри, чтоб движок не заглох.

Похоже, что молодой человек только что вылез из ванной и бродит тут, рискуя простудиться - соломенные волосы были плотно зачесаны назад и производили впечатления то ли сальных, то ли влажных; плюс к тому: узкое иезуитское лицо, красноватые веки без ресниц, очки в тонкой металлической оправе на остром носу и водянистые глаза, холодные, недобрые.

Панин обошел машину, для порядка попинал носком ботинка скаты. Да, это был именно тот лимузин, что стоял метрах в двадцати от заблокированной «ауди».

Вряд ли он заглох именно в том месте, где разворачивались настолько интересные события. В каком бы качестве он в них ни участвовал, ничего хорошего от близкого знакомства с этим парнем ждать не приходилось.

- Сдаюсь, сдаюсь! - молодой человек картинно поднял руки. - Не волнуйтесь, я не вооружен. Я видел вас. Там... Вы едва не слетели в кювет. Я к этой истории не имею никакого отношения, - опустил руки, сунул их в карманы пальто. - Я не увлекаюсь стрельбой по-македонски. Мое дело - бумага. Документ. Вы в этом разбираетесь? - промокнул ладонью затылок, проверяя стройность зачеса. - Посмотрите?

- Почему бы и нет?

Панин поднял капот, бегло осмотрел двигатель с мощной, рельефной мускулатурой. Такого движка вполне достаточно, чтобы поднять в небо маленький реактивный личный самолет. Вряд ли этот металлический атлет подхватил серьезную хворь, скорее всего какой-нибудь легкий насморк, так оно и есть, контакты аккумулятора окислились. Привести их в порядок труда не составляло.

Панин опустил капот размером с полутораспальную кровать, сел за руль и потянулся к ключу зажигания.

На соседнем сидении валялся «notebook». Панин включил зажигание, машина завелась даже не с пол-оборота, а с четверти, или даже одной восьмой. Белоголовый молодой человек сдвинул компьютер, подобрал полы просторного пальто и уселся на пассажирское кресло.

- Хорошая штукенция... - Панин погладил «notebook».

- Да, ничего, - равнодушно согласился он. - Не роскошь, но сугубо профессиональный инструмент... Это достаточно вместительный автомобиль, - он выразительно постучал костяшкой согнутого пальца по крышке «бардачка», - однако и его не хватит, чтобы таскать с собой все, что мне может понадобиться в разъездах.

А что, собственно, человеку в дороге надо, усмехнулся Панин, немного, засохший бутерброд, банка лимонада в «бардачке», запаска и канистра с бензином в багажнике, монтировка под сидением - от лихого человека, и некоторое количество денег - от шального гаишника.

- Я вообще-то нотариус, - не совсем к месту представился он. - Я вижу, тебя подмывает спросить, что я делал там. Ну там, километрах в двадцати отсюда, на дороге, ведь так?

- Да я не любопытен. Мало ли... Остановился подышать воздухом. Или насладиться пейзажем.

- Я же нотариус, - он пропустил реплику мимо ушей и в очередной раз проверил правильность зачеса; в этом движении ладони от виска к затылку смутно читался намек на жестикуляционный инстинкт приказчика в посудной, или, на худой конец, скобяной лавке. - Меня вызвали исключительно затем, чтобы надлежащим образом оформить документы. Остальное меня не волнует. Требовалось нотариально заверить бумаги на передачу автомобиля.

Вот, значит, как, усмехнулся про себя Панин, гражданин в салатовом костюме исключительно из добрых чувств к молодым людям в дубленках решил прямо на пустынном участке шоссе передать им в дар свою белоснежную «ауди»; и чтобы у молодых людей потом не было проблем с крючкотворами, вызвал прямо к месту дружеской встречи профессионального нотариуса, у которого всегда под рукой целая библиотека различных законодательных актов; стороны скрепят экземпляры договора подписями, торжественно обменяются сафьяновыми папками, с ладоней присутствующих вспорхнет стая аплодисментов, и скромный нотариус скрепит печатью декларацию о передаче имущественных прав.

- Я никогда не сомневался, что наши бандиты - чрезвычайно толковые, энергичные и талантливые люди, - заметил Панин. - Но не предполагал, что сопутствующий ремеслу сервис они поставили на такую высоту. На их месте я бы выписывал на место не только крючкотворов, но и маникюрш из какого-нибудь модного салона.

- Зачем?

- Подточить когти... Покуда не подъехал очередной даритель на «мерседесе».

Нотариус опустил руку в карман пальто, извлек оттуда кожаный бумажник модного грязно-коричневого цвета, в его тонких пальцах возникла купюра.

- Спасибо. Ты меня выручил.

Это была зеленая десятка. Благородный Гамильтон, торжественный, седовласый и непреклонный, хмуро буравил взглядом ладонь, изучая линии венериного бугорка.

- Ага, - Панин погрузил Гамильтона в карман, откинул крышку серого чемоданчика. - Давай, пиши. Как это там у вас?.. Я, такой-то и такой-то, именуемый в дальнейшем «Продавец», составил настоящий договор о передаче имущественных прав на владение душой... Так? Число, подпись, печать. Готово? Вот и славно. Пока, - и выбрался из «понтиака», вернее сказать, если следовать в русле первого впечатления, напоминавшего процесс погружения, - выплыл на поверхность, глотнул свежего воздуха и что есть силы хлопнул дверцей.

- Эй! - окликнул молодой человек, высунувшись из окна. - Тут не хватает второй подписи. К кому мне за ней обратиться?

- Как это к кому? - бросил он через плечо. - К диаволу, к кому же еще.

Нотариус звонко расхохотался - с чисто детской неподкупной искренностью и беспечным азартом; автомобиль дрогнул и рванул с места в карьер, посвистывая покрышками, но прежде, чем он унесся и растворился в сером, напоминающем ленту влажного картона, полотне трассы, Панин заметил, как левая ладонь водителя облизала висок и поцеловала макушку.

8

Он вернулся за руль. Машина заглохла. Это значит, что они могут застрять здесь, на пустынном участке шоссе - его «жигуль» заводится с трудом. Так и есть, стартер истерически визжал, двигатель не запускался.

- Свечи ни к черту...

- Свечи? - приглушенным голосом переспросила она. - Ах, да, да... Знаешь, Панин, там в церкви я ведь две свечки поставила.

Он медленно повернулся в ее сторону. Она смотрела на уходящую к горизонту серую нитку трассы.

- Стало быть, мы с тобой одной крови, монашка?

- Вот именно, - согласилась она. - Твои поминки, чисто настроенчески, пришлись очень кстати. Я попала на них прямо с Театральной площади.

- В Большой ходила? А что там давали? Оперу или балет?

- Там

Толпа, взявшая истукана в осаду гранитного Маркса,

была не слишком многочисленная; народ сбивался в кучки, обменивался мнениями, отдельные суверенные личности слонялись от одного полемического кружка к другому, бесхозные, унылые и неприкаянные. Какой-то энергичный вожак призывал публику к единению и необходимости создавать инициативные группы.

Она дышала на застывшие ладони - тщетно, наверное, дыхание заледенело; с тем же успехом пробовал обогреться соседствовавший с ней человек в короткой болоньевой куртке, знавшей, судя по обтрепанным манжетам, лучшие времена; тощ, тонконог, остронос - напоминает цаплю с сизым застывшим клювом.

- Что это он? - послала кивок в сторону оратора.

- Да это какой-то деятель из ассоциации вкладчиков или как там эта шарашка называется... - тыльной стороной ладони осторожно дотронулся до носа, промокнув вспухшую на самом кончике каплю. - Кажется, дело идет к созданию партии.

- Значит, партия... А партия любителей - чего?

- Трудно сказать, - отозвался он. - Возможно партия любителей онанизма... - и осекся, бросив короткий взгляд на собеседницу, и трогательно смутился: - Извините.

- Да что там! Вы правы, это в самом деле очень напоминает онанизм. А вы к какой партии тяготеете? Любителей пива?

Усмехнулся, зябко поежился, натянул плотнее черную вязаную шапочку.

- Пива? Ну нет, по такой погоде я тяготею к какой-нибудь более крепкой партии.

Он вытащил из-за пазухи плоскую бутылочку с наклейкой «Metaxa», протянул мне, я отрицательно покачала головой.

- Зря... А я глотну. Согреюсь, - заметил мой интерес к экзотической фляжке. - Да нет, конечно, там не греческая жидкость, там бренди болгарский. Дешево, а с другой стороны, вроде, интеллигентно, - помедлил, смакуя маленький глоток. - А вы откуда?

- Я-то?.. Из «Чары», - смысл реплики дошел с некоторым опозданием; занятно; прежде говорили: «я из аспирантуры», «я из академии наук», «я из библиотеки иностранной литературы», «я из театра».

- А я из «Тибета»... У вас там много лежало?

- У меня там лежало - все.

Задуло еще крепче. Человек в болоньевой куртке поднял лицо и, обращаясь к Аполлону, несущемуся на них во весь опор с фронтона Большого, очень внятно и отчетливо изрек заветное.

- Это пиздец, - изрек он.

На этот раз он нисколько не смутился, напротив, как бы настаивая именно на том, что слетело с замерзших губ, он долго вглядывался в ее глаза и, медленно моргнув, добавил:

- Полный.

Потом, столь же медленно опуская веки, точно не желая их более поднимать вовсе, присовокупил:

- И окончательный.

Где эту бабочку носило потом?

Изредка она выплывала из сомнамбулического транса, вернее сказать, как однажды обмолвился классик с холодной, как у рыбы, кровью в жилах - раскрывалась как глаз - посреди города.

Раскрылась - в каком-то сыром подземном переходе, отделанном белой, с черными прострелами, кафельной плиткой (напоминает долгую ленту березовой коры) и состоящем из обширной лужи по центру, тусклого, задохнувшегося неонового света, шуршания чьих-то торопливых ног, заскорузлой и пустой ладони нищего и тяжелого дыхания облезлого баяна; и слепой музыкант с одутловатым, немыслимо и нелепо умиротворенным лицом, восседающий в жеваной солдатской шинели на деревянном ящике, и сам инструмент страдали хронической астмой; раскисшие меха хрипло, с натугой перемалывали сырой воздух, исторгая из перламутрового ящика бодрую, аллюром скачущую мелодию: мы крас-с-с-ные кавалеристы и про-о-о-о нас!..

Древний человек с угловатым лицом, в черном, похожем на надгробный обелиск, пальто чутко вслушивался в песнь о будёновцах, в глазах его ясно читалось желание кинуть ногу в стремя, пустить галопом доброго боевого коня, да и порубать шашкой к чертовой матери все, что подвернется под твердую и безжалостную руку.

Вот этот торгашеский лоток, например, порубать, где царит шмоточная куча-мала, где бледнолицые тайваньские кофточки беззастенчиво обнимаются с темнокожими турецкими пиджаками и вянут в их варварских объятиях, а чашечку немецкого бюстгальтера лапает китайская перчатка, яркая, как попугай с острова Ява, и полыхает бордовый картонный мундир презерватива «Vulkan» - все порубать и эту полупрозрачную руку с тонкими пальцами тоже.

Рука застыла над вакханалией тропических цветов и оттенков, потом она рассеянно спланировала вниз, недоуменно тронула бордовую коробку и тут же отпрянула, устыдившись.

Это была качественная ухоженная женщина лет двадцати пяти. Под ее темными и умными глазами, лежали легкие тени душевной усталости.

Засим Муся закрылась, как глаз, и открылась вновь в каком-то проходном дворе. Неподалеку от разоренной голубятни, на черном и скользком, сбросившим за ненадобностью чехол коры, дереве, на обрубке ветви, скалящейся в месте излома острыми занозами, висело пальто.

Поражала самоубийственная поза его - если конечно это понятие применимо к тяжело колыхавшемуся на ветру, насквозь промокшему тряпью.

Оно висело, слегка свалив книзу левое плечо, и поразительно походило на человека, воспользовавшегося суком и веревкой, чтобы свести счеты с жизнью. Ей показалось, что она медленно прорастает в это тряпье. Чувствовала, как проталкиваются в набухшие от влаги рукава, ее руки, и спину обжигает холодный поцелуй влаги, плоский и обширный, и по шее разбегается щекотка от прикосновения свалявшегося грязно-желтого воротника.

- Впечатляюще!

Она вздрогнула, обернулась.

Это был прилично, несколько даже торжественно одетый человек лет тридцати пяти: под распахнутым кремовым пальто виднелся элегантный серый костюм.

Белая сорочка, галстук.

- Впечатляет, - подтвердила, - я, собственно, собиралась примерить этот макинтош.

Он театрально приподнял бровь.

- В том смысле, что сначала этот, а потом - деревянный.

- Я догадался... - поджал губы, взял ее за локоть. - Вам себя не жалко?

- Жалко? Нет. Какой смысл себя жалеть? Жалеть тебя должен кто-то другой.

- А такого другого нет? - догадался он. - И никто не вспомнит?

Возможно, мама вспомнит - но не раньше, чем через год. Она навещает раз в году, а то и реже. А больше навещать некому.

- Это очень хорошо! - непонятно почему оживился он и, подхватив под локоть, властно повлек вон из самоубийственного двора. - Очень!

Они миновали обширный сквер, замысловато разграфленный прогулочными дорожками; очень высоко, в раскачанных ветром верхних этажах древесных крон черными кульками висели вороны, они беспокойно, бездомно кричали, и этот острый, дробящийся на мелкие осколки крик сыпался им на голову, как бутылочное стекло.

- Постойте, - сказала она. - Я от холода соображаю с трудом... Чего хорошего в том, что ты никому не нужен?

- А чего плохого? - глухо отозвался он, рассматривая ворон.

Минут через пять они очутились в уютном, хотя и несколько кособоком дворе, в тылу массивного красно-кирпичного

- Странно... Говорили к пяти собираться. Света нет, наверное, еще не прибыл покойник, - быстро глянул на часы. - Ничего, подождем.

Ждали минут двадцать. Наконец во двор вполз обшарпанный красный «жигуль», из машины выбрался крепко сбитый человек выше среднего роста, слегка сутулившийся; лицо неподвижное, каменное.

- Боб? - нахмурившись, спросил он. - Тебя каким ветром сюда занесло?

- Сколько лет, сколько зим, - усмехнулся ее спутник. - Мне Викентий сказал, что сегодня поминки.

- В самом деле, давно не виделись... Ладно, пошли. Сейчас уже все соберутся.

Поминки так поминки, успела подумать она, вполне по настроению мероприятие.

- Сигаретки не найдется? - спросила она.

Хозяин машины усмехнулся, сунул руку в карман куртки, извлек оттуда красную пачку «Sovereign».

- Славно, сто лет не курила нормальный английский табак.

И только потом, когда все собрались за столом, во главе которого восседал хозяин этого странного дома, где зеркало занавешено черной вуалью и остановлен ход старомодных настенных часов, прочла в его взгляде:

- Ты кто? Бабочка ночная? - и начала медленно погружаться в какой-то сладкий и спокойный сон, а потом было все, что было: ночная гонка за город, крик под мостом, игры с жемчужиной, проверки на дорогах, и только на въезде в Москву она подумала: «ну вот и кончилось это забавное приключение»...

Оказалось, что подумала она - вслух.

Панин отправил через левое плечо строенный воздушный плевок:

- Не зарекайся... Накаркаешь.

9

«Накаркала», - мелькнула мысль на подъезде к Соколу.

После того, как они миновали мост через Москва-реку, Панин то и дело поглядывал в зеркальце заднего обзора: что-то его там интересовало.

- Ну-ну... - нахмурившись, протянул он. - Сейчас проверим.

Он перестроился в медленный правый ряд. - Плохо дело... Видишь джип сзади? Он давно за нами тянется, от самого моста... Ага, в наш ряд переполз.

- Ты не любишь джипы?

- Да нет... Просто слегка неуютно. «Черокки» - это бандитская машина. Обслуживающая среднее звено мафиози.

Муся оглянулась: да, темно-вишневый джип неторопливо следовал за ними.

Перед съездом в тоннель он пошел на обгон, однако не унесся вперед, а расслабленно дефилировал в левом ряду со скоростью километров шестьдесят в час, чем вызывал законное возмущение следовавших сзади автомобилей.

- Да плюнь ты! - посоветовала Муся.

Панин опустил стекло, смачно плюнул, откинулся назад, привалился плечом к дверце. Он отдыхал, придерживая левой рукой рулевое колесо.

Они не спеша втягивались в тоннель, впитывая капотом зеброобразный рисунок падающего сверху неонового света.

В тот момент, когда скользкие, плавно окатывающие лобовое стекло пляски света начали притухать, что-то случилось.

Красные «жигули» вынырнули из правого ряда и не совсем деликатно юркнули в свободное пространство перед джипом, заставив его вильнуть задом и моргнуть задними фарами.

В ответ на этот явный моветон респектабельный автомобиль резко прибавил прыти, заставив посторониться белую «Волгу», ушел вправо и кинулся вдогонку. Нагнал его на выходе из тоннеля и, обозначив коротким броском влево свои агрессивные намерения, притер «жигуль» к бортику.

Панин в мгновение ока пробудившись от полусна (точнее было бы сказать, пулей из него вылетев), предпринимал отчаянные попытки выйти из аховой ситуации с минимальными потерями.

Происходящее перед Мусиными глазами никак не связывалось в целостную картину, рассыпалось на автономные фрагменты.

В одном из них, например, присутствовала Панинская рука, резко дернувшая руль.

В другом полыхнул блик в зеркальце заднего обзора. В третьем немела жестоко прикушенная губа Панина. В четвертом справа налево, как спринтеры на стометровке, пронеслись несущие колонны тоннеля... И наконец в пятом вспухло в серой бетонной стене зеленоватое пятно плесени, в которое прорастала ветвистым корнем черная трещина.

Прелесть этого пятна состояла в его обездвиженности.

Значит, они наконец-то никуда не двигались, не неслись и не летели. Из состояния прострации ее вывела мерная пульсация какого-то крохотного звука, тикающего в панели приборного щитка.

Они стояли в конце тоннеля, зажатые бетонной стеной и лупоглазым передком белой «Волги». Плотной полусферой их накрывал истошный вой клаксонов, однако внутри этой какофонии жил и методично поклевывал прямо в лоб малюсенький звук - скорее всего Панин в пылу борьбы с рулевым колесом тронул рычажок поворотного сигнала.

Впереди, метрах в десяти стоял, плотно притертый к бордюрному бортику, злосчастный красный автомобиль. Его водитель не торопился покидать салон, зато пассажиры джипа уже заявили о своем присутствии: два молодых человека в коротких черных, с меховым подбоем, куртках вышагивали из машины.

Вид у них был равнодушный, несколько утомленный и несколько деловой. Они лениво двигали на ходу плечами, разминая затекшие суставы, и два стальных прута, зажатые в крепких кулаках, вполне укладывались в стилистику предстоящего монотонного физического труда.

Подойдя вплотную к красным «жигулям» они к нему и приступили.

Мусю поразило, что свои действия они не предваряли ни энергичной жестикуляцией, ни попытками вступить в матерные переговоры с водителем, нет, они молча и сосредоточенно принялись крушить - фары, стекла, капот - как будто пред ними был не автомобиль, а сочный кусок парной свинины, из которой требовалось приготовить отбивную.

Панин, перебросив руку через кресло, развернул корпус, высматривая, есть ли за ними свободное пространство, чтобы сдать назад, подальше от театра боевых действий:

- Не исключено, что красный цвет действует на них как на быка...

Ах, да, у нас ведь тоже красная машина, сообразила Муся, почти совершенная копия той, которая подвергалась экзекуции, разве что сильно запыленная.

Места сзади не было, они оказались просто впаянными в застывший железный поток, и путь к отходу им перекрывал тупорылый рыжий мусоровоз.

Пока они рассматривали возможности ретирады, владелец провинившегося автомобиля успел выбраться из наполовину отбитого автомобиля и отбежать назад.

Он застыл буквально в метре от Панинской машины и, выкинув вперед левую руку, - то ли просящую о чем-то вандалов, то ли предостерегающую - что-то исступленно орал.

- Что это он, а?

Панин изумленно покачал головой.

- Дела... Похоже, этот парень из милиции. Если верить корочке, которой он размахивает. Вон в левой руке, видишь?

Она не видела. Зато видела кое-что другое: свободная от миротворческих жестов правая рука медленно опускается за пазуху, и секундой позже в ней возникает черный лоснящийся длинноносый предмет. Наконец и Панин обратил на него внимание; он обрушился на Мусю, смял, как конфетный фантик, придавил. В щеку ей впился рычаг «ручника».

- Тихо-тихо-тихо-тихо! - пулеметно выпалил он. - Лежи

- Лежу...

- Вот и лежи.

В этот момент грохнуло. Потом еще и еще.

Некоторое время в ушах стоял звон. Звуковую природу близкого выстрела она почему-то представила себе в форме плотного разрастающегося шара, который, достигнув нужного объема, раскалывается пополам и выплескивает из себя матовое вещество звона, затекающего очень глубоко, на самое донышко ушной раковины.

- Что это такое? - ватным голосом спросила она, приподнимая голову.

- Стреля-я-я-ли... - меланхолично отозвался Панин, талантливо исполнив крылатую фразу Саида, привыкшего жить под белым солнцем пустыни.

Сквозь какофонию пробился наконец особый звук, изогнутый синусоидой, - милиция скорее всего.

Она поднялась, потерла занемевшую от лежания на стальном «ручнике» щеку.

- Теперь синяк останется...

Молодой человек в черной куртке лежал, как кулек, посреди проезжей части в луже крови. Над ним стоял, нервно массируя висок собранными в щепотку пальцами, пилот красных «жигулей».

Лежащий на дороге никаких признаков жизни не подавал.

Подъехала «скорая». Доктор присел на корточки, поколдовал над парнем немного, махнул рукой.

Тело укрыли белой простыней.

Из-под простыни торчали черные ботинки и сочилась струйка крови, собиравшаяся в обширную лужу.

Муся поискала глазами, где второй.

Он полз по парапету, волоча за собой кровавый след. Его медленное, на пределе сил, движение чем-то напоминало рисунок волны: отжавшись от земли, он подтаскивал себя вперед и падал - поднимался и опадал, поднимался и опадал - наверное, его ноги сковал паралич, и он тащил свое большое спортивное тело на одних руках и глядел Мусе прямо в глаза.

Она закрыла лицо руками, ткнулась лбом в крышку «бардачка» и потому могла разве что слухом следить за развитием событий: вот с воем подкатила еще одна скорая, раненого наверное, отволокли в машину, а второго упаковали в пластиковый мешок и пристроили туда же, под бочок к товарищу... «Скорая», судя по быстрому затуханию характерного сигнального воя, понеслась, презирая моргание светофоров к какому-нибудь приемному покою, мимо прошуршали шины, потом еще и еще, и наконец чья- то ладонь погладила ее по затылку.

- Это ты, Панин?

- Я, кто ж еще...

Нет, мертвого не увезли,он лежал под белой простыней на дороге, выставив напоказ свои черные, на толстой подошве ботинки, возле которых стояло кровавое пятно, очерком напоминавшее континентальный контур Африки.

Во рту Панина тлела сигарета, хоботок пепла обломился, обрушился на лацкан куртки и серой лавинкой устремился вниз.

- Ты что, Панин?

- Да так, ничего, - выплюнул фильтр в окошко, включил зажигание. - Недавно я у него занял, - и кивком указал на простыню, - а вот отдать не успел.

- И много занял?

- Да нет... Банку пива. На пляже как-то. Летом.

Они крайне медленно огибали распластанного на мостовой человека, от которого остались одни эти черные ботинки, нелепо торчащие из-под простыни, да лужа крови, которая пока еще, наверное, живая, еще теплая.

Скоро она остынет, и ее начисто слижут с дороги автомобильные шины.

Сразу за выездом из тоннеля Панин притормозил, встал неподалеку от троллейбусной остановки, вышел, приблизился к толпе зевак, сгрудившихся у дороги. Отсутствовал он недолго.

Тут нашла коса на камень, рассказывал, наблюдая, как ломятся пассажиры в битком забитый троллейбус. Этот парень в красных «жигулях» в самом деле оказался каким- то оперативником, руоповцем...

Господи, ужаснулась про себя Муся, что за чудовищное, в штопор закрученное слово!

Он им предъявил удостоверение, продолжал Панин, но на ребят оно никакого впечатления не произвело, равно как и появление в его руке ствола. Они спокойно продолжали наступать в каком-то беспечном, александр-матросовском трансе, а потом был один предупредительный выстрел в воздух, два следующих - на поражение. Все очень энергично и живописно, как в кино...

- Да-да, - согласилась она. - Совсем как в кино.

Ни с того ни с сего взгляд его начал мутнеть, приобретая туманное, расплывчатое выражение.

- Черт! - хрипло выдавил наконец он. - Мне это не нравится.

Что ж в том хорошего, что людей убивают прямо на улице, подстреливают, как зайцев, согласилась она.

- Но я уже нечто такое видел! - он включил зажигание и тронулся.

Ехал он крайне медленно и все поглядывал - не на дорогу, а куда-то вбок, на близкий тротуар.

- Да видел же! - и резко нажал на тормоз.

Сзади кто-то истерично засигналил, Панин не обратил на это ни малейшего внимания, он сидел, обвалившись на руль, тупо смотрел перед собой и бубнил: да-да, все именно так и было, простыня, из-под нее чьи-то ноги торчат, и кровь стынет на асфальте...

- Да мало ли! - она ласково, успокоительно погладила его по волосам. - В нашем городе каждый ведь день кого- то убивают из пистолета. А потом приезжают санитары, труп чем-то своим белым, больничным покрывают...

Он поднял лицо, и в глазах его опять стояло прежнее отсутствующее, будто из утреннего тумана сотканное выражение.

- Нет, монашка, я это видел в каком-то другом городе... Где-то - но не здесь.

10

Добравшись до дома в настроении крайне скверном, точнее сказать, воспаленно-агрессивном, автор упал в кресло, потянулся было за джином, но, досадливо поморщившись, исполнил витиеватый жест рукой - не то! - достал из бара коньяк, налил большую рюмку и, резко забросив голову назад, опрокинул.

Именно так - потягивать мелкими глотками настроения не было.

Внутри колыхнулась теплая волна - потекла, накатила, успокоила.

Оттаяв, он уселся за рабочий стол, достал чистый лист бумаги, повертел прозрачный пластиковый стаканчик, в котором торчал целый букет ручек и карандашей, выбрал прозрачный hyper - у этой ручки тончайшее жало - и кинул на бумагу несколько уверенных штрихов.

Рисовал он точно и почти профессионально, не греша случайной линией или необязательным штрихом. Постепенно в листе начали прорастать наброски какого-то интерьера: зал, заставленный столами, едва угадывающаяся на заднем плане сцена.

Он отклонился назад, всматриваясь в рисунок, подумал и несколькими линиями обозначил на одном из столов подобие телефонного аппарата.

- Так? - спросил он себя и кивнул: - Так, - и раскидал телефончики по остальным столикам.

- Ну-с, господа, - удовлетворенно выдохнул он, - скоро все мы здесь соберемся.

Он вернулся в кресло и включил телевизор. По городскому кабельному каналу какой-то лысый человек со съехавшим на бок галстуком и трагическим выражением на мясистом лице нудно и скучно жаловался на то, что общественный транспорт терпит колоссальные убытки, поскольку едва ли не каждый второй пассажир не считает нужным платить за проезд.

-

Пепел зайцев имел скорее всего отношение к той вошедшей в анналы большой охоте, которую устроили берлинские контролеры в тридцатых годах, когда выловленных в течение суточной облавы зайцев поголовно, не взирая на лица, наградили путевками в концлагерь как врагов нации. Большинство из них закончили курс перевоспитания в тамошних печах.

Он переключил канал и инстинктивно вздрогнул - телевизор взвыл голосом полицейской сирены - а, это не иначе как «Дорожный патруль», догадался он, тот самый патруль, что в размалеванной машине колесит по городу, подбирая малоаппетитные итоги всевозможных разборок.

- Сегодня днем на выезде из подземного тоннеля... - монотонно и прохладно, словно зачитывая таблицу умножения, бубнила дикторша.

В кадре возникли покореженные «жигули», потом какой-то джип, потом носилки, вкатывающиеся в кузов «скорой». На мгновение в кадре мелькнуло лицо раненого.

- Вот придурки! - сокрушенно прошептал автор.

Камера поехала влево и вниз, фиксируя белую простыню, из-под которой выглядывали ботинки и вытекала лужа крови.

Автор застыл, слегка приоткрыв рот, точно оглушенный увиденным.

- Нет. Этого не может быть, - растерянно произнес он. - Не может быть, - он резко подался вперед. - Стой! - выкрикнул он, как бы желая затормозить этот план, но в кадре уже возникли какие-то помойки на фоне черемушкинских хрущоб.

Автор наполнил рюмку, подошел к окну и осторожно чокнулся с оконным стеклом.

- За то, что искусство все-таки живет в этом городе, живет и процветает, - он медленно выпил. - Мистика, но это в самом деле так.

Он взял со стола недавно набросанный эскиз. Не торопясь, тщательно проглаживая ногтем сгибы, он смастерил из листа «голубя», открыл форточку и, приподнявшись на цыпочки, вытолкнул бумажную птицу за окно.

- Лети, - напутствовал он «голубка», который, зависнув на мгновение в нерешительности, словно осваиваясь с прохладным и упругим воздухом, резко пошел влево и скрылся из поля зрения. - Лети и пусть все под твоим крылом будет в натуральную величину... Тем более, что кое-что уже имеется в наличии.

Он постоял, задумчиво покусывая уголок рта, и удивленно приподнял бровь.

- Хм... Так ведь и эта шлюха придорожная ... И она ведь сгодится в деле!

Он поднял телефонную трубку и пару минут вел переговоры. Потом набрал еще один номер, спросил - ну, что там нового? - и молча слушал.

- Что-что? - вдруг переспросил он. - Негр? На кой ляд негр?.. Ладно, я перезвоню.

Он едва успел положить трубку, как глаза его остановились, расширились и осветились какой-то догадкой.

- Чтоб меня черт побрал! - ошарашенно произнес он и быстро набрал прежний номер.

- Пусть будет негр, - сообщил он. - Только подыщите ему какую-нибудь шляпу.

На том конце провода это странное пожелание, похоже, вызвало недоумение.

- Что значит, какую шляпу! - раздраженно выкрикнул он. - Какую, какую... Да обычную! Фетровую.

Глава третья

1

Они свернули налево у большого широкоплечего дома, на крыше которого, как рваная рана, кровоточило, испуская легкий голубоватый пар, раскаленное слово GoldStar, и углубились в переулки Агапова тупика.

- Поехали домой... Я что-то устала, - и объяснила, куда именно надо ехать.

Он нисколько не удивился тому обстоятельству, что живут они друг от друга неподалеку, в десяти минутах ходьбы. Понятие «соседи» давно утратило свой прежний смысл - теперь люди зачастую не знают даже тех, кто живет этажом выше.

Этот старый, еще дореволюционной постройки дом он прекрасно знал.

Его знал всякий нормальный обитатель Агапова тупика - в торце располагался винный магазин. Ему был знаком каждый кирпич в этих стенах, но он не предполагал, что за одной из них обитает ночная бабочка.

Она жила в просторной двухкомнатной квартире с высокими потолками.

Когда-то тут было тесно, рассказывала она, разогревая кофе, мама с отцом, бабушка, я; теперь просторно и неуютно.

Что верно, то верно, согласился он, рассматривая узкий пенал ее неуклюжей, нескладной комнаты, обстановку которой составляют... Нет, не так. Слово «составляют» слишком спорит со смыслом; куда уместнее было бы выразиться рас-ставляют, ибо предметы этой обстановки отстраняются друг от дружки, никак не стягивая разнокалиберную мебель в единый ансамбль, а напротив, комнату как бы разрушая.

Виной тому немыслимая разнородность предметов, походящих на компанию вавилонян, не ведающих единого языка. Вот этот тяжелый, обтянутый черной истершейся кожей диван - он определенно житель еще прошлого века; несколько моложе его - торшер с абажуром телесного цвета; обшарпанное пианино; зеркало-раскладушка, трельяж, делящий - ровно на три - в своих створках отражение женщины, сидящей на пуфике и расплетающей косу; вот она медленно поднимается и делает странное телодвижение, как птица, порывающаяся взлететь.

Перебросив длинные волосы на грудь, она проходится по ним гребнем, оставляющем по своему следу темные борозды, и, скосив глаза влево, исследует одну свою треть, потом другую и, наконец, третью.

- Господи, на кого я стала похожа... - и опускается на пуфик.

- На бабочку, - сказал он, присев на кровать. - Иди сюда.

- Еще не вечер... - возразила она.

- При чем тут вечер? - он лег на спину и забросил руки за голову. - При чем тут вообще время? Иди, я тебе кокон из одеяла сооружу. Будешь лежать и спать.

- Долго?

- До тепла.

2

Она дышала теплом в ухо, тронула горячими губами щеку, оставила на ней сухой след сдержанного братского поцелуя, прислонилась лбом к плечу, задышала ровно, успокоенно, возможно заснула. Он осторожно отодвинулся, сел на кровати, откинул одеяло.

Она лежала в странной, не вполне для нормального человека удобной позе - полу на боку, полу на груди, утопая лицом в подушке и вытянув руки вдоль тела. Чернильная синь, сочащаяся от окна, стекала по бедру и густела, наливалась чернотой в маленьких, сложенных лодочкой ладошках.

Какой-то ночной дальнозоркий автомобиль, медленно прокативший под окнами, втолкнул в комнату полукруг прохладного, со стальной начинкой, галогенного света,

Он укрыл ее одеялом, поправил подушку. Стараясь не поднимать в потемках излишнего шума, он пошарил на нижней полке сервировочного столика и нащупал там среди тарелок, кастрюлек и каких-то еще кухонных емкостей нечто стеклянное, приятно ласкающее ладонь плоской фляжечной формой.

Перебирая в уме возможные варианты - «Смирновская»? «Финляндия»? Джин? - он извлек посудину с полочки, поднес ее к глазам, ознакомился с наклейкой и шепотом послал немыслимые проклятия на голову ни в чем не повинной Муси, погруженной в глубокий сон.

Это был «Биттнер».

Он сделал большой глоток прямо из горлышка - хорошо пошло; травяной привкус чувствуется, но терпеть можно.

Повторил - очень, очень хорошо.

Ах, Биттнер, шептал он, аромат губ моих, энергия крови моей, бальзам души моей и именины сердца - язык, с разбегу ткнувшись в зубы, отлетает к небу: Бит-т-нер, Биттнер, Биттнер...

- Надо же, ты оказывается, умеешь петь...

Панин вздрогнул. Он был уверен, что Муся спит. Впрочем, на то она и Lymantria monacha, чтобы видеть и слышать во тьме - маленькая бабочка, сестра ночи.

- Я пел?

- Что-то вроде того... Что-то про Биттнер напевал.

- Ах, вон что. Тогда понятно. Жаль, что я не тот классик с холодной, как у рыбы, кровью, о котором ты как-то вскользь упомянула. Я бы не напел, а воспел - любовь. Любовь глубокую, трепетную, сокровенную.

- Лолита? - усмехнулась она.

- В каком-то смысле... С той лишь разницей, что моя Лолита размножена во множестве сортов: «Московская», «Столичная», «Старомосковская», «Привет», «Смирновская», «Абсолют», «Асланов», «Демидов», «Финляндия» - у моей возлюбленной десятки ипостасей, и в каждой своя душа, свой характер и темперамент.

- Ложись, погрей меня... Холодно мне, холодно.

- Знаешь, я хотел тебе сказать...

- Скажи.

- Тебе в самом деле не грозит залететь?

- Я же тебе говорила. Нет, не грозит. А к чему ты опять про это?

- К тому, что мне от тебя ничего не надо. Абсолютно ничего.

Мысль сформулирована грубо, на зато честно, подумал он.

Ничего такого не надо, что влечет за собой неизбежное врастание - в эту странную обстановку ее комнаты, где живет безалаберный какой-то неуют, в эти идиотские створчатые зеркала, старый потолок, высокий, опирающийся на пышный лепной бордюр, в засохшую герань на окне - это врастание опасно тем, что не имеет отчетливых внешних признаков.

- Не бойся. Мне от тебя тоже ничего не надо, - в ее усмешке чувствовался горький привкус. - Ничего.

- Ты это серьезно?

- Конечно... Ты же скоро уедешь. В тот город, где солнце на бульварах и женщины похожи на женщин, а не на полуживых бабочек... Ты поедешь на поезде?

- Да, до Варшавы сначала. А потом дальше.

- Я тоже не люблю летать на самолетах. Люблю железную дорогу. Ее голоса, запахи ее... Люблю кричать под мостом, а почему - не знаю.

Встала, прошлась по комнате, зажгла ночничок, уселась на диван, опустила голову. На лицо, как занавес на сцену, наехали полы роскошной с пепельным отливом, шевелюры.

- Ничего, - голос звучит из сценических глубин глухо и скорбно. - Ничего мне от тебя не надо, - подошла, поцеловала его в подбородок, коротко, как целуют брата. - Не стоит брать в дорогу лишний багаж, ведь так?

Вот и славно, подумал он. Тебе ничего не надо от нее. Ей - от тебя, на сегодняшний день это самая устойчивая связь, какая только может существовать между мужчиной и женщиной, таков нормальный, невычурный, без натужного выпендрежа, роман конца двадцатого века. Он хорош тем, в первую очередь, что честен; пожалуй, именно в каком-то таком романе можно выжить, все остальные ипостаси жанра мне уже не потянуть: ни авантюрную, ни куртуазную, ни романтическую, ни сентиментальную, да, положа руку на сердце, эти пресловутые «Цветы сливы» мне тоже не поднять, максимум, на что я способен, - так, эпизод, ну, может быть, короткая глава, да и то, если выпью.

- Кстати, - оживился он. - Выпить у тебя ничего не осталось?

Он нащупал на тумбочке пачку сигарет, поискал спички.

- Дай рюкзачок, пожалуйста. Вон он, около зеркала. Там должна быть зажигалка.

Высыпал содержимое на пол; содержимое - это сильно сказано: мелкая табачная крошка, старая записная книжка, напоминающая в профиль колоду измочаленных карт, пустая пластиковая коробка из-под «Тик-така», почти выдохшаяся зажигалка с изображением Девы Марии.

- Господи, что это? - спросила она, рассматривая зажигалку.

- Да их полно в ларьках, - отозвался Панин. - Мы ж возвращаемся наконец в лоно церкви. Вот какой-то очень толковый человек и решил наконец проблему коммерческого применения библейских персонажей, украсив зажигалки изображением апостолов и великомучеников. Особым спросом эти библейские кресала, насколько я понимаю, пользуются у бандитов и проституток, - он пожал плечами и добавил: - Что, наверное, в порядке вещей.

Потом вывалились походная зубная щетка в пластиковом пенале, пара телефонных жетонов и коричневый кошелек, принявший от привычки лежать в заднем кармане джинсов форму согнутой ладони, протянувшейся за подаянием.

В лице Панина вдруг возникло выражение озабоченности. Он перевернул рюкзачок вверх дном, потряс, однако ничего кроме мелкой табачной крошки добыть ему оттуда не удалось.

- Дело швах, - хмуро заключил он. - Где-то я посеял права. Хорошо еще на гаишника не напоролись... Черт. Наверное у тебя на даче оставил.

- А зачем ты их вынимал?

- Да черт его знает. Может, когда жемчужину твою искал. Ничего, завтра смотаемся. А пока я намерен грустить и скорбеть... Надо же, е-мое, права посеять. Ладно, зальем горе.

Он поднял с пола свой кошелек.

- Не так чтобы много... - сосредоточенно пересчитывал он растрепанные купюры, - но на два «Слънчева бряга» хватит. Я мигом, одна нога здесь, другая там...

- Не зарекайся, - улыбнулась она, припомнив его давешнее предостережение. - Накаркаешь.

3

«Накаркал», - с тоской признался себе он.

Негр напал на него неподалеку от метро. Минут пять они выясняли отношения на доступных языках, на языке Шекспира главным образом. Когда эта черная глыба налетела на него при выходе из подземного перехода, фамильярно толкнув в плечо, и

- Fuck away!

Язык Шекспира никаких ответных добрых чувств в собеседнике не пробудил. Напротив, он продолжал фонтанировать клокочущими гортанными звуками, в которых если и можно было уловить качество человеческой речи, то очень и очень причудливой.

Панину казалось, что он разговаривает на каком-то своем личном наречии, существующем в единичном экземпляре. При этом негр бесцеремонно лапал его гигантскими баскетбольными ладонями, и норовил ласково погладить по щеке. Опрокинув урну, битком набитую пустыми пивными банками и окровавленными бумажными тарелочками из-под хот-догов с кетчупом, они шарахнулись к широкой и яркой, роскошно укомплектованной витрине ночного киоска, на козырьке которого красовалось извещение о круглосуточной выдаче всем желающим горячей пиццы.

В узком проеме между амфитеатром восходящими полками Панин краем глаза отметил бледное, с полуобморочным выражением лицо палаточника лет двадцати двух.

Быстро скалькулировав в уме возможные объемы урона - если черно-белая фигура, напоминающая старый эстрадный номер «нанайская борьба» - въедет в хрупкую витрину, он не нашел ничего лучшего, как согнув ногу в колене, резко толкнуть ее вверх.

Его туземный брат издал некий гиппопотамовый звук, согнулся и вцепился в ушибленное место. Его лицо - глаза с голубоватым отливом белков, ширококрылый, как стервятник в момент посадки, нос, узкий лоб и впалые щеки - превратились в один гигантский рот, чья ослепительная розовость, беззащитность, мягкость и влажность вызывали совсем уж неприличные ассоциации.

Роста он был среднего; белая шерстяная шапочка сидела в обтяжку, да к тому же имела откровенный фасон с закатанным в трубочку рантом, так что в потемках можно было предположить, что наш российский негр использует в качестве головного убора известное противозачаточное средство.

Гардероб его составляли замызганная болоньевая куртка, голубые джинсы с рваными ранами на коленях да истрепанные отечественные кеды. Он был худ, жилист и, чувствовалось, достаточно силен физически.

Паренек в палатке, испуганно косясь в сторону опасной уличной сцены, что-то горячо и страстно нашептывал в черный пенал портативной рации. Очень мило, подумал Панин, сейчас сюда прибудет охрана, и из нас приготовят начинку для пиццы: будет чем закусить завтра гражданам, собирающимся здесь попить пивка.

Туземный брат не собирался возобновлять полемику, присев на высокий парапет подземного перехода, он тонко заскулил. Панин хотел было отлить какую-нибудь хорошую фразу на твердой и прохладной, как лоб покойника, латыни, но что-то его остановило.

Рыхлым пятнистым ромбом падающий от витрины на грязный асфальт свет дотягивался острым углом до ветхого расквашенного кеда, голосом проснувшегося в ночи младенца - уай-уай-уай! - заскулил вдалеке чей-то автоаларм, его поддержала сторожевая собака на огороженной металлической решеткой стройплощадке, и Панин почувствовал - что-то между ними произошло - и поднял глаза.

Негр стоял с протянутой рукой, в его согнутой лодочкой ладони стояла молочно-кофейная лужица.

В заднем кармане джинсов у Панина было несколько сотенных бумажек, оставшихся от покупки бренди. Он положил их в протянутую ладонь, свернул с горлышка черную пробку, протянул негру.

Тот кивнул и, широко распахнув рот, не прикасаясь губами к горлышку, влил в себя основательный глоток.

Краем глаза Панин отметил, что их уединение вот-вот будет нарушено.

От троллейбусной остановки, где медленно вращался стеклянный куб, в плоскостях которого разжиревшая и слегка обрюзгшая «Машина времени» рекламно скалилась, изображая трогательный адюльтер с фирмой «Toshiba», к ним двигался страж порядка.

- Как тебя звать? - спросил он собутыльника на языке Толстого и Пушкина.

- Сикоко Мамаду, - широко улыбнулся негр.

- Атас, Сикоко!

- Да! - быстро отреагировал он, затравленно завертел головой, и как-то неловко, на типичный женский манер выбрасывая вперед ноги, побежал в узкий проход между строительной площадкой и угловым домом.

- Шапку сними, дурак! - крикнул Панин ему вослед.

- Документики! - кто-то дернул его за рюкзачок.

Это был сержант лет двадцати с сочным здоровым румянцем на щеках, затушевать который не удавалось даже сумеркам. Он ждал, лениво гоняя спичку из угла в угол рта. Паренек в палатке по-индюшачьи двинул головой - толкнув вперед острый подбородок и тут же втянув его на место: дескать, вот так, приятель.

- Корову пасешь? - спросил Панин, запихивая бутылку в рюкзак.

- Чего? - сержант выплюнул спичку. - Какую корову? - Как это какую? Священную... Говорят, частная собственность - это священная корова. Во-первых, ее надо охранять, а во-вторых, регулярно доить. А то она захворает маститом.

Сержант подтолкнул его под локоть.

- Документов нет, значит, пошли.

- Пошли, - Панин двинулся первым, сцепив на тюремный манер руки за спиной. - Знаю... Шаг вправо, шаг влево... Знаю.

Впрочем, охота к приключениям у него пропала. Он полез во внутренний карман куртки за паспортом. Без паспорта на улице теперь появляться нельзя.

Подышав на застывшую руку, сержант принял документ и подвинулся ближе к свету и принялся за его изучение, время от времени перебрасывая быстрый взгляд с фотокарточки на оригинал. Наконец захлопнул бордовую книжечку и на секунду задержал ее в руке, как бы взвешивая, на какую сумму она может потянуть.

Похоже, он пришел к заключению, что ни на какую.

- Ох уж эти мне!.. Гоняем их гоняем, а они опять за свое, черножопые.

- Да я не заглядывал.

- Что? - угрюмо переспросил он. - Куда?

Панин объяснил, что не заглядывал этому негру в задницу, поэтому не берется утверждать, какого именно она у него оттенка.

- Ладно, иди, раз ты местный, - милостиво разрешил страж порядка.

Панин отошел к киоску и вернул хозяину его индюшачий жест: моя милиция меня бережет!

- Сомневаюсь, - зевнул тот и углубился в чтение какой-то амбарной книги с разграфленными ручкой листами, он сосредоточенно водил пальцем по столбцам цифр, как будто не просто пытался осмыслить содержание той или иной графы, но и для верности оценить его на ощупь, при этом от зубов его отскакивало мелкими стежками размеченное цоканье, наконец он поднял лицо от книги прихода и расхода, на четверть профиля развернул его вправо, отчего приобрел значение пантомимически точной копии Николая Второго, поеживающегося в наклейке на крайней справа бутылке.

Бутылка запотела, и Панину показалось, что на скорбных глазах государя навернулись слезы.

4

С утра лицо у Панина выглядело так, словно его основательно простирнули накануне с отбеливателем, тщательно отжали и, не встряхнув толком, не расправив складки, вывесили на

- Хочу пива, - коротко и ясно оценил он свое душевное состояние и ощупал складчатое лицо. - Посмотри внимательно, я похож на мастино неополитано?

- Скорее на шарпея, - сказала она, сгружая с сервировочного столика в ведро остатки его вчерашней трапезы, две пустые бутылки и гору окурков в пепельницах.

- Что это за народность такая? - поинтересовался он, закуривая.

- Это не народность, это порода собак... У этих собак лицо состоит из одних складок. Ты всегда куришь с похмелья? На такой диете ты долго не протянешь.

- Наплевать, - отмахнулся он, натягивая джинсы. - Айда на оптовый рынок. Там пиво дешевое.

Она болезненно поморщилась - идти туда ей совсем не улыбалось. Не ближний свет, во-первых, во-вторых, толчея.

- Пойдем-пойдем! - поторапливал он, шаря по карманам, скорее всего в поисках денег. - А то я подохну.

- Ну разве что из любви к искусству, - согласилась она.

- То есть? - он остановился в дверях и вопросительно поглядел на нее.

- Надо ж дописать роман...

Издав протяжный минорный стон, он поднял глаза в потолок.

- Что это ты? - спросила она.

- Да прикинул, сколько в этой китайской книге страниц.

На переходе через Садовое они застряли. Машины шли сплошным потоком, светофор на той стороне никак не мог избавиться от красного пятна во лбу.

- Хорошее было место, - сказал Панин, указывая куда- то в самую сердцевину гудящей улицы.

- Да уж... - грустно протянула она. - У тебя с этим квартальчиком тоже связаны какие-то воспоминания?

- Естественно. Самые теплые. Когда-то здесь стояло замечательное заведение Три столба. Пивнуха такая, помнишь?

Она помнила. Хотя давным-давно целый квартал, замкнутый со стороны большой улицы кургузым двухэтажным домом, в котором и располагалось знаменитое пивное заведение, в один прекрасный день какой-то борец за образцовый коммунистический город - точно бритвой бородавку - срезал с глаз долой, и на его месте остался лежать ровный травяной газон, настолько невеликий в размерах, что теперь и представить себе невозможно, как на такой скромной площади умещалась целая толпа трех-четырехэтажных домишек...

Наверное, эти домишки стояли на одной ноге, как пассажиры в пиковом трамвае.

У нее там жила школьная подруга, и она прекрасно помнила ощущение жуткой тесноты, охватывающее тебя в недрах этого тихо ветшающего квартальчика: дома настолько плотно ютились здесь, что приходилось иногда меж ними просачиваться боком, и бабушка ругала потом за перепачканное побелкой пальто... Но в этих крохотных дворах, куда не пробивался солнечный свет, а снег по углам до середины апреля сопротивлялся дыханиям весны, было поразительно уютно...

Однажды ночная бабочка летела мимо, был жаркий день, пахло теплым асфальтом, сладковатой городской пылью, зеленью липы и слегка подкисшим пивом, скопившимся в черной, с рыжими подпалинами, луже у входа в пивную, где происходило немыслимое коловерчение мужских тел, фонтанирующее боевым сопением и сдавленными матерными выкриками. Разомлевшие от жары и ячменного напитка мужчины вяло дрались, и в самом эпицентре этой бучи, бучу разогревая и распаляя, отчаянно, по-чапаевски, рубил направо и налево обломком штакетины инвалид, враставший обрубками ног в деревянную тележку на подшипниках вместо колес, у него было тяжелое квадратное лицо, шершавое от серой щетины, и немыслимо (учитывая обстоятельства) веселое; «Ну г-г-ады!» - задорно и поразительно звонко орал он, рассылая по сторонам удары, и на лацкане его серого, основательно засаленного пиджака болталась серебряная медалька - почему-то ей крепко врезалась в память именно эта беспомощная медалька, отплясывающая на лацкане.

- Там в зале было три мощных столба, - развивал свою мысль Панин. - Они подпирали потолок. Их вечно кто-то из посетителей обнимал, что-нибудь горестное бормоча. Наверное, по пьянке видел в них живое существо.

- Тогда весь Агапов тупик был живое существо, меланхоличное и добродушное.

- Да уж, - мрачно согласился Панин. - Было такое. Перед несчастьем.

- Каким несчастьем?

- Перед волей.

Она усмехнулась:

- Ага. И еще говорят, перед тем сова кричала... - она задумалась, потом хлопнула себя ладошкой по лбу: - Да, вспомнила. Еще, говорят, самовар гудел бесперечь...

- Сова, говоришь? - переспросил он. - Про сову не помню. Про самовар тоже. Вообще не помню, о чем в этой пьеске речь. Я плохо знаю Островского. Или кто там писан про Фирса?

- Не помню... Надо бы зайти в библиотеку, в свою. Больше года уже не была.

- Так ты работала в библиотеке?

Работала? Нет, не то слово, подумала она, скорее просто жила, я среди пыльных стеллажей родилась, росла, взрослела, из девочки в женщину превращаясь, - этот путь, собственно, прошли и бабушка, и мама, они вели меня за руку по узким-узким коридорам, стиснутым высокими книжными полками, где, как в переулках восточного города, двум путникам было не разойтись, и наверное, они хотели, чтобы я проросла корнями в этот тихий сумрачный мир, откуда вышла бы в преклонном возрасте, зажав в руке пенсионную книжку, но жизнь сложилась иначе. И тем не менее я успела впитать эту пыль, запахи переплетного картона, старой бумаги, голос ревматически стонущей деревянной стремянки, на верхней полочке которой было так уютно сидеть, томясь от подпотолочной жары, и слушать, как тихо поклевывает донышко чернильницы бабушкино перо, прежде чем пройтись по формуляру какого-то невидимого тебе читателя, настырно требующего ему выдать именно роман «Над Тисой», а не какой-либо другой.

- Одно время работала... Но недолго. Да и то по необходимости, бабушка хворала, и я ее подменяла.

Ей стало зябко, она подняла воротник куртки. Молочная пенка низкой облачности рвалась и тут же срасталась, и так катилась ветошными комьями слева направо, в сторону Северо-Запада.

5

Пивом он не ограничился. В ближайшем от входа на рынок железном контейнере, переоборудованном в алкогольную лавку, он взял пять банок пива и бутылку своего любимого болгарского бренди. Сгрузил покупки в рюкзачок, направился к выходу, но тут же остановился, прикрыл глаза, по всей видимости, прислушиваясь к внутреннему голосу, и мотнул головой:

- Нет, до дома мне себя не донести... - огляделся по сторонам и кивком указал на желтоватый дым, сочащийся откуда-то с рыночных тылов. - Пошли присядем. Мои ноги мне кое-что нашептали.

- Что именно?

- Что в них нет правды.

Уличная забегаловка представляла собой кургузую будку, прилепившуюся к серому бетонному забору. На тесном асфальтовом пятачке в беспорядке были расставлены белые пластиковые столы с шестами для тентов.

- Красота, - оценил Панин, уселся за крайний столик и немедленно приступил к реанимационным упражнениям.

После второй банки пива он заявил, что ему тут очень нравится - обстановка душевная, народ милый и интеллигентный.

- Ага, - согласилась она, указывая глазами на соседний столик. - Сплошные интеллектуалы.

За этим столиком коротал время преклонных лет мужчина в замызганном зимнем пальто. Характерный бурый цвет лица и чудовищно спутанная, засоренная опилками шевелюра говорили о том, что не мылся он как минимум последние полгода. Взгляд желтоватых воспаленных глаз был совершенно пуст. Он неторопливо жевал остатки чьего-то торопливого перекусона, сальной горкой возвышающегося на бумажной тарелочке.

- Брат, пива хочешь? - крикнул ему Панин.

Не дождавшись ответа, он поднялся, поставил перед человеком банку.

Человек никак не отреагировал. Молча взял банку, открыл, приник к ней шершавыми, булыжного оттенка губами и запрокинул голову.

- Да ладно тебе, - сказал Панин. - Полезно бывать на свежем воздухе.

- Свежее не бывает... - она потянула носом и покосилась на огнедышащую будку, от которой катило душное тепло; заведение было заполнено поправлявшими здоровье гражданами, но один столик, ближний к будке, пустовал; оно понятно: чтобы усидеть там, нужен был основательный тропический опыт.

Она увлеклась наблюдением за средних лет человеком, который стоял неподалеку и вдумчиво изучал наклейку «брынцаловки». Он провел минуты две, не меньше, в немом диалоге с изображенным на бутылке господином, и, кажется, тот убедил его в том, что главное для президента - это научиться делать водку, а все остальное приложится. С блаженным лицом покупатель направился к выходу. Она проводила его взглядом и обнаружила, что пустовавший столик кто-то занял.

Забавным выглядел не сам по себе этот факт, а то, кто именно там устроился.

Мало того, что молодой человек был негром. Так он ко всему прочему был еще и в шляпе. В аккуратной серой фетровой шляпе, явно с чужой головы, формой напоминавшей классический буржуазный котелок.

Панин сидел к нему спиной, потому видеть вновь прибывшего не мог.

- Ты когда-нибудь видел негра в шляпе? - спросила она.

- Нет, - решительно мотнул головой Панин. - И вряд ли увижу. Негр в шляпе это все равно что австралийский абориген в балетной пачке. Такого не бывает. Такое бывает только в американском кино.

- Будем считать, что мы в кино...

Панин обернулся. С минуту он тупо рассматривал негра, потом приветственно раскинул руки в стороны:

- Привет, Сикоко!

Негр никак не отреагировал. Он сидел в прежней скованной позе и глупо улыбался.

- Странно, - заметил Панин. - Ночью он понимал язык Толстого и Пушкина. А при свете дня не понимает.

- Дай немного денег... Пойду банку джина куплю.

- Валяй, - поддержал предложение Панин. - Только от этого газированного джина голова болит.

- Ничего, потерплю.

На обратном пути к забегаловке она отметила, что за время ее отсутствия негр в шляпе обзавелся компанией. Она присмотрелась и проглотила дыхание.

Это была та девчонка из «Мужского салона». Узнать ее в одежде было непросто, и, кроме того, кто-то основательно поработал с ее лицом, наложив откровенный и вызывающий макияж, но это была она, несомненно.

Панин заметил ее замешательство и обернулся.

Странная парочка сидела, уставившись в пространство и глупо улыбалась.

- Я уже допился, или это в самом деле она? - спросил он, мотая головой. - Это галлюцинации?

- Не знаю... - ответила Муся. - Я только знаю, что где- то эту парочку уже встречала.

- Парочку? - переспросил Панин и опять тупо помотал головой. - Постой-постой. Ее мы в самом деле видели, там, на Марсе. А где ты встречала моего чернокожего брата Сикоко?

Насчет якобы джина с якобы тоником Панин оказался прав - у нее заныло в висках.

- Не знаю... Не помню. Но где-то я их определенно видела вместе. Да, они вот так же сидели за столиком и смотрели в никуда... Пойдем отсюда, а?

- Ага, - согласился он. - Странная какая-то сегодня публика в городе, глухонемые все что ли? Все это мне очень напоминает виртуальную реальность.

- Виртуальную? - она помассировала ноющие виски. - Нет, я их видела. В каком-то странном городе, в чужом каком-то.

6

С тоской косясь на пузатую болгарскую бутылку, Панин скорбно вздыхал, борясь с самим собой.

- Да! - поборол он наконец себя и рухнул на лопатки. - Кондуктор, нажми на тормоза... Во-первых, сейчас утро.

А во-вторых, все равно придется сделать перерыв. Вставай, кудрявая, навстречу дня.

- Нет, - сонно отозвалась она из-под одеяла. - Не хочу. Буду спать до тепла. Мне холодно. Почему в нашем городе все время так холодно?

- Пошли-пошли, - Панин потянул на себя одеяло. - Труба зовет.

- Куда?

- Права же надо выручать, - объяснил он, - возможно, в самом деле валяются где-то там, в деревенском доме. И кроме того в этом доме есть печка. Можно ее натопить и погреться.

- Ну разве что погреться...

И все было хорошо - доехали без приключений, права и техпаспорт отыскались под столом. Муся вспомнила: в ночь перед выездом он искал в своем рюкзачке сигареты, и вытряхивал содержимое на стол - наверное, не слишком аккуратно, и с утра они не обратили внимания на черное кожаное портмоне, валявшееся у ножки стола.

Ночью было тепло и тихо, только где-то на краю поселка выла собака, тонко, протяжно, этот матовый стон, казалось, восходил в небу, охлаждался там и возвращался к земле тяжелым сырым снегом.

- Как по покойнику плачет, - сказала Муся.

- Хорошо... - отозвался из темноты Панин.

- Что хорошо?

- Что это не наша собака.

Они поднялись еще в сумерках, перекусили на скорую руку и тронулись в обратный путь. Завидев впереди знакомый указатель «П. Марс», Панин начал притормаживать.

- Проведаем нашу сестру, - объяснил свои намерения Панин, сворачивая с трассы. - Возможно, мы просто галлюцинировали там, на оптовом рынке. Хм, гляди, - сказал он, прищуриваясь. - Похоже, что салон закрыт, все ушли на фронт.

Дверь вагончика была приоткрыта, она вяло покачивалась на ветру, в этом мерном движении на фоне мертвого и беззвучного пейзажа звучала какая-то тревожная нота.

Она прошли за ограду.

- Подожди, - придержал ее Панин у

Он в самом деле обернулся мигом. Она не могла с уверенностью сказать, сколько он отсутствовал - наверное, недолго, минуту, полторы от силы. Но и этого ему хватило. Когда он возник на пороге, она подумала, что вот так, очевидно, должен выглядеть человек, обреченно прощающийся со своей душой, отлетающей к небу - низкому и влажному, изрытому нездоровой какой-то, фактурно напоминающей прокисшее молоко, облачностью. И так же бледнеет его лицо, остывают глаза и вот так же безвольно распахивается рот, и слабая искра жизни чувствуется разве что в мелко подрагивающих пальцах, ощупывающих отплюнувшийся испариной лоб.

Он качнулся вперед, неустойчивой походкой, на манер слепца, преодолел три ступеньки крыльца и остановился в двух шагах от нее.

- Панин...

Он не слышал. Характер его бессмысленного, латунного взгляда говорил о том, что, возможно, и не видел.

- Панин, - она осторожно дотронулась до его локтя.

Кажется, он и не чувствовал. Он напоминал человека, захваченного врасплох приступом лунатической болезни, медленно перерастающей в почечную колику - она чувствовала, как внутри его набирает обороты упорный волчок, крутится, крутится, раскаляя внутренности, и вот он наконец, схватившись за живот, переламывается пополам, падает на колени. Выворачивало его долго и отчаянно - наизнанку.

Она отволокла его к калитке, прислонила к заборчику.

- Посиди тут, я сейчас, - она погладила его по голове и направилась к дому.

- Стой, - тихо, но твердо скомандовал он.

Она споткнулась на ровном месте, обернулась.

Он покачал головой - стой, не ходи! - возможно, у него не было сил повторять, но скорее он надеялся на взгляд, и надеялся ненапрасно: в глазах стояло выражение, оглушающее куда сильнее, чем даже самый отчаянный окрик.

Он попробовал подняться на ноги. Она подбежала, помогла.

Обвалившись на забор, он смотрел в сторону трассы, откуда по направлению к ним плыли, раскачиваясь на штормящем проселке, милицейский уазик и белый рафик с красным крестом на боку. Из милицейской «канарейки» неловко, боком вышагивал пышноусый Семеныч и указывал в сторону вагончика.

- Тут этим не обойтись, - тихо сказал Панин. - Нужна пожарная машина с брандспойтом.

В ответ на ее вопросительный взгляд он пояснил:

- Там крови по колено. Это какой-то анатомический театр. Ее просто разрезали на части, предварительно выпотрошив.

Они задержались тут часа на два. Рыжий лейтенант, густо забрызганный веснушками, приземистый и коротконогий и с брюшком - при взгляде на него возникали ассоциации с грибом-боровиком - записал показания, хотя показывать им, в сущности, было особенно нечего.

Потом из дома выволокли черный пластиковый пакет, погрузили его в «рафик». Дом опечатали.

Они остались сидеть на лавке у входа. Семеныч понуро молчал, посасывая свои кавалерийские усы. Наконец он рассказал, что нашел ее с утра. Зашел в вагончик, увидел и, как пьяный, побрел к трассе ловить попутку, чтобы добраться до ближайшего поста. Вот и вся история.

- Это не местные, факт, - закончил он.

- Факт, - подтвердил Панин. - Местные вряд ли расписываются на латинице.

- Что? - не поняла Муся.

Там на стене кровью было намалевано слово, пояснил Панин.

- Какое?

Он пожал плечами:

- На английский не похоже.

- А на что похоже?

Он прикрыл глаза, восстанавливая роспись в памяти, и его передернуло. Отплюнувшись, он подобрал с земли прутик и написал на песке.

- Третья буква точно «К»? Может быть, «R»?

- Пожалуй... Да, скорее «R».

- Тогда это немецкий.

Он наклонился и внес правку, закруглив верхнюю рогатку «К».

Теперь на песке лежало слово

HURE

- И что это означает?

- По-немецки это «шлюха».

- Стало быть, констатация факта... Скажите, - он тронул за руку соседа по лавке. - Она тут все время была? Не пропадала?

Пропадала, позавчера. Семеныч уже было думал, что с концами. Ушла. К дальнобойщику каком-нибудь пристроилась и - ту-ту. Он и не искал. Ищи ее... Что ветра в поле искать. Но вчера вечером объявилась, сказала: все, дядя, съезжаю от тебя, в Москву. Хватит, сказала, мужикам в ватниках давать.

- Какая разница кому давать, - философским тоном изрек Панин. - Мужикам в ватниках. Или в клубных пиджаках.

- Не, - возразил Семеныч, продул папиросу, фигурно смял мундштук и сунул его под роскошный ус. - Она вообще с этим делом завязать решила. Актеркой, говорит, буду... - он закашлялся от чересчур долгой затяжки. - Видал чего, актеркой!

- Что?

- А-а-а! - махнул рукой Семеныч и тяжело, приволакивая ногу, побрел в сторону леса, из-за которого раздался истерический вой циркулярной пилы.

7

- Собака же ты, Панин.

Она не узнала собственный голос и с трудом приоткрыла налитые чем-то липким и свинцовым веки.

- От собаки и слышу, - отозвался Панин. - Теперь ты тоже похожа на шарпея. Вставай. Пора начинать нашу собачью жизнь.

Вернувшись с загородной прогулки, они полночи сидели на кухне и молча пили - до тех пор, пока Муся не начала укладываться на боковую тут же за столом.

- Уйди. Дай мне спокойно умереть. У меня, кажется, чумка.

- Нет, - со знанием дела возразил Панин. - При чумке у собак бывает понос. А тебя всего-навсего тошнило. Так что умереть я тебе не дам.

- Почему?

- У тебя крылья поблекли. С такими крыльями тебя никто замуж не возьмет. Вставай и лети на свет.

- То есть?

- Надо принять по пятьдесят грамм.

Ближайшая к дому палатка оказалась на замке. Им пришлось вернуться, пройти через двор - на углу у больницы, где Панин когда-то служил кормильцем, находились еще два источника света, однако и они оказались закрытыми.

- Похоже на забастовку, - трагическим тоном подвел итог Панин. - Значит, хана.

- Мне уже давно хана.

- При чем тут ты? - возмутился Панин. - Нашему государству хана. У нас может бастовать кто угодно. Шахтеры и энергетики, врачи и водители автобусов. Может армия с милицией. И ничего. Но если забастуют палаточники, то российской демократии немедленно настанет хана... Ладно. Придется опять идти на ту сторону Садового. Там палаток целая стая. Кто-нибудь да и спасет глотком керосина двух раненых собак.

Их спас первый же ларек. Усадив Мусю на высокий бордюрный камень в тылу палатки, Панин отошел и быстро вернулся с двумя запечатанными пластмассовыми стаканчиками и бутылкой «Пэпси».

- Что это у меня хозяин спрашивал, - заметил он, встряхивая бутылку.

Она вспомнила: ах да, это одно из последних популярных в народе массовых сумасшествий, все собирают лимонадные пробки, с левой резьбой и с правой. Там какие-то циферки на внутренней стороне - если они совпадут, то ты получишь деньги. На Пушкинской, под памятником, теперь шумит многотысячный обменный пункт, все меняются пробками, подбирая себе пару.

- Ты это серьезно? - изумился Панин.

-Да.

- Жаль...

- Что жаль?

- Александр Сергеевич наверняка ушел теперь со своего постамента. Я думаю, он давно порывался удалиться с этой площади, но теперь уж точно подался в бега. Он, конечно, всякого повидал идиотизма за последнее время, но это уж слишком.

Он вставил ей в руку стаканчик.

- Давай. Только сразу.

Она зажмурилась и выпила. Сидела, свесив голову на грудь, прислушивалась к себе: теплится ли в ней еще искра жизни, или едкая, вышибающая слезу, жидкость ее уже притушила. Теплится, теплится, и даже больше того, из нее начинает медленно распускаться хрупкий огонек и разгоняет тепло по жилам.

- Это была водка?

- Ну не лимонад же...

- Никогда не пила водку по утрам.

- Я давно заметил, что в твоем воспитании есть этот досадный изъян, - он поцеловал ее в щеку. - Ожила?

- Как будто.

- Ну пошли тогда домой. Только давай пройдемся немного. Туда, к подземному переходу. А то меня на плешке, где когда-то Три столба стояли, смертельная охватывает тоска.

- И меня тоже.

8

- Господи, да что это опять тут? - слабым голосом спросила Муся, когда до подземного перехода оставалось метров сто. - «Убит»... «Убит»... Опять «Убит»...

Стена серого, приютившего пасторальную башенку, дома была плотно завешана простынями ватмана, в которых полоскались на ветру имена жертв и даты их кончины.

Трудно сказать, что именно эти поминальные тексты означали и кто их тут выставил: то ли Комитет солдатских матерей, то ли «зеленые», то ли представители рудиментарного, потихоньку сошедшего на нет движения за права человека. Тем более занятно, что вывешен был ватман вдоль стен учреждения, имеющего отношение к медицинскому ведомству: после реконструкции в сером доме разместилось нечто здравоохранительное - то ли департамент, то ли министерство, то ли главк, то ли совет, сам черт не разберет, как теперь называются наши государственные конторы.

- Одни покойники, - заметила Муся, вглядываясь в плакаты, - не дом, а стена плача.

- Ага, - отозвался Панин - только что-то прохладно в нашем Иерусалиме... Надо бы пойти узнать, что это за вернисаж такое иерусалимский. Ты в идише как, сильна? Или подзабыла уже?

Вполоборота к ним стоял, широко расставив ноги и сунув руки в карманы форменной куртки с серым собачьим воротником, приземистый, плотного телосложения милиционер, внешность которого была знаменательная двумя деталями: совершенное отсутствие той части человеческого тела, которую называют шеей, и роскошными пышными, черными, как солдатский гуталин, усами.

В сочетании с мясистым увесистым носом эти усы производили впечатление бутафорских. Можно было подумать, что служитель закона украсил лицо клоунской маской, состоящей из очков, розового носа и приросшей к его основанию щетины.

Муся поделилась своими физиономическими наблюдениями.

- Точно! - согласился Панин. - Впрочем, маска у него какая-то несовременная. Эти потешные рожицы давно претерпели существенные конструктивные изменения.

- То есть?

Панин искренне удивился.

- Ты разве не знаешь, что теперь считается хорошим тоном выступать на маскарадах в бутафорских физиономиях, где нос замещен симпатичным, умеренных размеров, мужским половым органом?

- До чего мило! - оживилась Муся. - И устойчивое выражение - «совать повсюду свой нос» - приобретает в этой связи свежий смысл.

Панин ответил ей скорбным взглядом.

- До чего же ты пошлая бабочка...

Человек без шеи сумрачно разглядывал плакат, шевеля губами и приводя в движение свои роскошные усы. Наверное, постижение смысла, сокрытого в коротком, в четыре этажа- выстроенном тексте

НАЗАРОВА

АЛЕКСАНДРА

НИЛОВНА

УБИТА В 1992 ГОДУ

давалось ему с большим трудом.

- Проходите, ребята! - коротко зыркнув в сторону зрителей, посоветовал он.

- А что тут за вернисаж? - поинтересовался Панин.

Милиционер развернулся к нему всем корпусом, что было в общем-то неудивительно при отсутствии шеи, и пошевелил мохнатой губой:

- Да психи, видишь, демонстрируют!

Одного из психов Муся приметила сразу, едва они выбрались из подземного перехода. Он перетаптывался с ноги па ногу и внимательно следил за тем, какое впечатление на публику производит выставка скорбных плакатов.

Это был мужчина лет тридцати. Худое, костлявое лицо, потертая армейская шапка-ушанка, успевшая скорее всего побывать на фронтах второй мировой войны, солдатская шинель без пуговиц и с одним голубым погоном.

От него исходил отчетливый, ветошный какой-то, запах, который, впрочем, напрочь отрицал угрюмый, заряженный мрачной сатанинской энергией взгляд.

- Он псих? - спросил Панин у милиционера.

- Все они тут психи! - со вздохом отозвался страж порядка, наполняя реплику каким-то вселенским, космическим смыслом, и добавил: - Все в этом городе психи. Ты хоть одного нормального видел?

Псих тем временем двинулся в их сторону плавной, раскачанной походкой. На ходу он производил впечатление колокольного языка, мерным покачиванием приводящий в движение тяжелый войлочный колокол, едва не касающийся подолом земли.

- Хорошо движется, - оценила Муся. - Посмотри, как бедрами покачивает. Ему бы манекенщицей работать, а не пикеты устраивать.

Панин пригляделся и поморщился.

- Педик... Спорим, что педик?

- Давай у него спросим, - предложила Муся.

- И спрашивать нечего. Я педиков за версту чую.

Милиционер, смачно сплюнув, отошел к стеклянной

коробке троллейбусной остановки, в которой укрывались от ветра и вполне осязаемых психопатических флюид пассажиры.

- Кто эти люди? - отважно спросила Муся, указывая на стену плача.

- Это жертвы! - пояснил псих с мрачным каким-то воодушевлением и сугубо похоронным пафосом.

Мрачность естественно диктовалась скорбным содержанием плакатов, а воодушевление тем обстоятельством, что кто-то помимо усатого милиционера проявил к уличному вернисажу хоть малую толику интереса.

- Что-то публики маловато, - заметил Панин. - Надо бы вам к таким хеппенингам привлекать кришнаитов. Они очень живописно смотрятся в своих оранжевых балахонах на фоне серой толпы. И в целом придают уличным сборищам оттенок экзотичности. Не говоря уже о том, что эти бритоголовые ребята с опрокинутым в себя взором далеко не бедствуют.

Что верно, то верно, отметила про себя Муся, не бедствуют - если нашли

- А кто эти мертвые? - спросила она, опасливо косясь в сторону уличного мартиролога.

- Жертвы психотронного оружия, - торжественно пояснил псих.

Ах, эти... Пару раз ей попадались в метро листовки, вклеенные в стекла вагонов каким-то суперхватким клеем. Они неистово призывали положить конец психотронному геноциду, исходящему то ли из знаменитого здания на Лубянке, то ли вообще из Кремля.

- И как успехи? - спросил Панин, окинув взглядом монументальное непреступное здание здравоохранительного ведомства.

- Формально - никак.

- Что значит формально?

А то и значит: к ним уже выходил из вражеского редута какой-то аккуратно одетый молодой парламентарий с внешностью мелкого клерка, принял петицию, бегло ее изучил и решительно покачал головой: с психами департамент вступать в переписку не намерен.

- Что, так и сказал?

Психотронно-озабоченный пацифист угрюмо кивнул.

- Не падай духом, брат, - ободрил его Панин. - Вы не одиноки. Нас много и мы в тельняшках. Нас всех облучили психотронным оружием. Оттого большинство жителей нашего города толком не может разобрать, на этом ли свете они или уже на том. Но ничего, еще пробьет наш час.

- Когда? - подавшись вперед, с крайней степенью заинтересованности спросил пацифист.

- Когда станет теплее... - туманно отозвался Панин.

Муся краем глаза отметила, что состав читателей уличного мартиролога пополнился. Во-первых, вдоль стен прохаживались телевизионщики, оператор с большой профессиональной видеокамерой и еще какой-то тип с огромным магнитофоном на ремне через плечо.

И во-вторых, компанию усатому стражу порядка составил еще один милиционер, по всей видимости, старший по званию и человек кабинетного труда: начальственная осанка, образцово-показательно сидящая шинель, скупость жеста и прохладное выражение аккуратнейшим образом выбритого лица.

Она вернулась к автобусной остановке, приблизилась к милицейскому вождю.

- Будьте любезны... Это Садовое кольцо? Или центральная аллея больницы имени Кащенко? Так все, понимаете, запуталось...

Начальник не счел нужным отвлекаться. Далеко отведя руку с петиционной прокламацией, он вдумчиво изучал текст, а его усатый коллега отстранял порывавшегося пробиться поближе к начальству манифестанта уверенным жестом, он вытягивал в направлении психа руку с причудливо растопыренными пальцами.

Его пухлая розовая ладонь напоминала пятиконечную морскую звезду.

Глава четвертая

1

- Чу! - насторожился Панин. - Слышишь?

Да. Слабая-слабая, восходящая из глубин подземного перехода, мелодия. Звук в сечении тонок, как булавка, такой живет в ксилофоне. Однако этот - подземный - сделан не из металла, а из какого-то иного материала, хрупкого, хрустального.

Они спустились в переход.

Господи, помилуй и спаси, подумала Муся, это же монах!

Это был в самом деле святой отец - черная ряса, черная шапочка, глубоко, по самые брови, насаженная на большую породистую голову, широкое и открытое, в светло-русой бороде лицо, тонкий прямой нос, интеллигентно вырезанные ноздри; налитые тяжестью веки бледно-голубы, и потому, наверное, выглядит настолько острым и твердым взгляд.

На вид ему лет тридцать или немногим больше, впрочем, истинный возраст церковных людей трудно определить, это особое племя, у его сынов и дочерей другие лица, походки и осанки, в них больше торжественности и тайны, нежели в остальных людях.

С минуту она пыталась понять, что бы этот, выпадающий из торговой стилистики подземного тоннеля, персонаж мог означать.

- Что это он тут, а?

Панин трезво и бесстрастно объяснил:

- Святой отец, как ему и положено, торгует опиумом для народа. Теперь все торгуют кто чем. Книжками, фальшивой парфюмерией, тайландской мануфактурой или итальянской обувью, колбасой, водкой, воблой, презервативами, ликерами... У нас теперь кто не торгует, тот не ест. А что, святой отец, рыжий что ли?

Нет, не рыжий, он светло-русый, он облагораживает бетонную кишку церковными песнопениями, у него сочный густой голос, он очень точно, почти профессионально артикулирует, идеально округляя рот на долгой вытянутой ноте, но, господи, помилуй и спаси, что же это такое в конце-то концов?

Панин сосредоточенно бормотал себе под нос.

- Я пытаюсь определить алкогольное содержание музыки, - пояснил он. - Так, начнем с басов...

За басовые партии отвечал литровый «Royal»; склянка темного стекла - похоже на «Heiniken»; далее следовала явно польская октава - горлышко такое, точно бутылка надула щеки, это «Wyborova» или какая-то еще польская водка; потом - российская тема, «Столичная» или «Московская»; плоская фляжка посреди - скорее всего «Смирновская». Далее... Тут возникали сомнения. Черное стекло, сама емкость слегка вытянута - похоже на французское сухое, красное или розовое. Что еще? Немецкий литровый шнапс - кто бы мог подумать, что шнапс способен звучать в высоком тембре.

Причудливый музыкальный инструмент святого отца представлял собой две металлические треноги, соединенные деревянной рейкой, на которой болтались, слегка покачиваясь, бутылки, - над ними уверенно порхали руки монаха, сжимающие длинные металлические палочки, и дирижировали переливами стеклянной мелодии, вполне гладкой, почти не сбивающейся на фальшь. Однако в самом строе этой музыки слышалось что-то невыносимо убогое, жалкое, и оттого, наверное, мучительно вытягивались и без того вытянутые, безщекие лики в иконках: богоматерь восседала на левой трехногой стойке, а спаситель на правой.

Святой отец завершил очередную пьесу на причудливом аккорде, сложенным из пива и германского шнапса, вздохнул и поднял на Мусю поразительно прозрачный и умный взгляд.

- Что это вы? - растерянно спросила она.

Он подышал на застывшие пальцы и ничего не ответил.

- Батюшка! - включился в разговор Панин. - А вам не приходило в голову, что лучше играть на полных, чем на пустых? Звук был бы глуше, оно конечно, зато по смыслу богаче, и каждую пьеску можно было бы отведать не только на слух, но и на вкус, в виде того или иного коктейля. Нет, в самом деле, это же не инструмент, а золотое дно, - он тронул стойку, и богоматерь покачнулась. - От слушателей не было бы отбоя... Музыка слишком абстрактна по своей природе, и давно пора ее приземлить, приблизить к нуждам и чаяньям простого народа, - он сделал паузу в несколько затяжек, и с каждой затяжкой все больше мрачнел. - Извините, я не хотел вас обидеть. Но ответьте мне на один простой вопрос. Вы в самом деле полагаете, что эту нашу разлюли-малину... - он послал медленный кивок в конец перехода, где два гражданина в состоянии анемического опьянения, прислонившись друг к другу, исполняли гимнастическую фигуру в виде равнобедренного треугольника и преодолевали с помощью этой фигуры спуск по лестнице. - Что

Святой отец зябко повел плечами и опустил тяжелые веки - трудно сказать, был ли это знак утвердительного ответа или просто примета большой усталости.

- Извините вы его, - попросила она, когда Панин двинулся к выходу по стеночке, освобождая простор для синусоидального маневра живому треугольнику. - Он не со зла.

- Бог простит, - отозвался монах, поправляя иконку с богоматерью. - Я вижу, что не со зла. И знаете что... Скажите ему, пусть не тратит время на чтение скверных книг.

- То есть?

В ответ он провел железной палочкой вдоль подвешенных на шесте бутылок, и те откликнулись каким-то разболтанным, неопрятным аккордом.

- Исповедовалась? - поинтересовался Панин. - Отпустили тебе грехи?

- Отпустили - нам обоим.

- А я-то в чем согрешил? - вскинулся Панин.

- Говорят, плагиат - тоже грех. Святой отец намекнул, что пожелание играть на полных бутылках может быть расценено как цитата...

- Цитата? - Панин бросил заинтересованный взгляд на монаха. - Интересно, откуда. Что-то я не припомню в святом писании этой темы.

- Если мне не изменяет память, ты содрал эту тему из Бориса Виана... Возможно он имел в виду рояль, который смешивал коктейли.

- М-д-э? - задумчиво поскреб он скулу. - А такого воинственного клерикала и ортодокса, как Миллер, вы не обсудили? Что святой отец думает про «Тропик рака»? По- моему, крайне духовный роман.

Они поднялись наверх. На последней ступеньке Панин задержался, чтобы прикурить - это его и спасло.

В двух шагах от него в асфальте будто бы вспух маленький нарыв, вспух и с грохотом прорвался, прыснул зеленоватыми брызгами.

2

- Воздух! - заорал Панин, присев на корточки. - Ложись!

Вместо того, чтобы упасть, она подняла голову. Описывая плавную дугу, с крыши серого семиэтажного дома летела вторая пивная бутылка. Приземлилась она в метре от первой.

Панин схватил ее за руку и повлек к дому. Пару минут они стояли, прижавшись к стене.

- Кажется, пронесло, - шумно выдохнул Панин. - Это профессиональные киллеры. Профессионалы всегда бросают орудие убийства на месте преступления.

Только теперь они заметили, что прячутся в укрытии не в одиночестве. Компанию им составлял среднего роста мужичонка в бурой болоньевой куртке.

Под характеристику «средний» подпадали кроме того возраст, внешность, выражение лица, в котором ничего примечательного не было, за исключением бледно-розового носа - оттенок говорил о том, что человек замерз.

На его груди висела какая-то табличка.

- Ой! - тихо охнула Муся. - Кажется, я его знаю.

- Проходите, ребята, - тихо попросил человек с красным носом, на кончике которого вспухла прозрачная капелька. - Это вас вряд ли заинтересует.

- Почему бы и нет? - возразил Панин, протягивая ему пачку сигарет; тот, с благодарностью кивнув, взял одну, но закуривать не стал. - Ты, если я правильно понял, продавец. Не исключено, что я потенциальный покупатель.

- Панин, прекрати, пожалуйста! - тронула его за локоть Муся. - Это совсем не смешно.

Что верно, то верно: смешного тут мало. Намалеванная синим фломастером табличка сообщала, что этот парень продает собственную почку. Внизу была приписка: продавец этого специфического товара готов предоставить все необходимые медицинские документы, подтверждающие, что донор абсолютно здоров, - что-то вроде сертификата торгового качества.

- Вы меня не помните? - спросила Муся, осторожно дотрагиваясь до его заиндевевшей руки. - Там, на площади, возле памятника Марксу, помните? Митинг какой-то глупый, бездарный, помните? Ведь это были вы?

- Да-да, - поежился он и хлюпнул носом. - Конечно. Холодно было. Ветрено. Помню, как же.

- Что, нет другого выхода? - она ткнула пальцем в картонку. - Совсем нет?

Он промокнул нос тыльной стороной ладони, зябко поежился и посмотрел на нее так, что ей стало не по себе.

- Значит, нет... -  сказал Панин.

Значит, в один прекрасный день ухнули последние денежки, вложенные в какую-нибудь пирамиду, ухнуло то последнее, что хоть как-то поддерживало на плаву, потому что все прошлое - диплом какого-нибудь технического вуза, должность, скажем, инженера-конструктора в какой- нибудь заштатной «ниишке», где зарплата ниже уровня бедности, да и ту выдают с полугодовым опозданием, - все это давно не имело никакого смысла и только тянуло ко дну.

Торговец живым товаром вставил в рот сигарету, пожевал фильтр.

- Извини, друг, я не хотел... - Панин чиркнул зажигалкой; она ответила слабенькой искрой. - Черт, ничего не осталось, даже огня!

Человек похлопал ладонью по накладному карману куртки, нашарил там смятый, замызганный спичечный коробок, протянул Панину. Они закурили.

- А кто-нибудь... - начала было Муся, но тут же смешалась и предалась созерцанию собственных ногтей.

Человек печально усмехнулся: вы хотите спросить, обращался ли кто-то с предложениями? Обращались, как же, какие-то украинцы подходили, старый дед и девушка, скорее всего свекор с невесткой, умоляли: им для сына-мужа нужно, срочно операция требуется, иначе какой-то их Пэтро умрет, предлагали все, что у них есть...

- Да ну! - удивился Панин. - А что у них есть?

Да уж, согласилась в душе Муся, что у них есть-то, у наших разнесчастных братьев-славян, у них среднемесячная зарплата исчисляется гигантской суммой долларов так в пятнадцать.

- Сколько-то там тысяч давали, - усмехнулся продавец почки. - Карбованцев...

- Состояние... - мрачно кивнул Панин. - На пару бутылок горилки хватит. Выпить хорошенько, а потом повеситься... Мы чем-то можем помочь?

Человек пожал плечами и беспомощно улыбнулся.

Панин встряхнул пачку с сигаретами - там еще что-то оставалось - и опустил ему в карман. Сдернул с плеча рюкзачок, нащупал в нем пузатую бутылку, взвесил в руке, вздохнул и отправил вслед за пачкой.

3

Автор видел этого человека, но никак не мог собраться с мыслями и понять, кого же он напоминает. Комплекцией, осанкой, особенно же лицом он явно кого-то напоминал - но мысль эта была неотчетлива, подвижна и бесформенна и по смыслу походила на ленивую пульсацию прибойной волны.

Волна мощно накатывала, обдавала клубящейся бодрящей пеной, и тут же, шипя змеиным голосом, отползала, оставляя на песке только слизистую тину.

Ему был хорошо знаком этот мучительный маятниковый ритм, способный расшатать строй текста, и в результате на листе бумаги в самом деле оставалась одна тина да, может быть, в лучшем случае, тусклый, обсосанный морем леденец бутылочного стекла.

Но он знал способ вернуть фантазии стройность.

Он вынул тонкий, с радужным переливом, диск из пластмассового чехла, нажал кнопку, плэйер протянул ему круглую просящую ладошку, требующую подаяния.

Он вставил диск, опустился в кресло и прикрыл глаза. Из колонок потекли звуки. При том, что звуки были увязаны между собой и даже в каком-то смысле выстроены, назвать их унылое течение музыкой в привычном смысле слова было трудно. Человек восприимчивый и с тренированным слухом вообще предположил бы, что странная эта, тягучая, курсирующая туда- сюда по резервуарам двух-трех аккордов, музыка состоит и вовсе не из набора звуков, а представляет собой один-единственный звук, сгибаемый и разгибаемый в разные стороны - поразительно холодный и неживой.

Совершенно отключившись, автор вбирал в себя этот прохладный поток, он впитывал его скорее кожей, а не слухом - просачиваясь сквозь поры, звук вливался в кровь и погружал в сомнамбулический транс.

Со стороны эстетические пристрастия этого взрослого солидного человека выглядели блажью: Nirvana пользовалась успехом в среде безмозглых тинейджеров, у ровесников же автора не вызывала ничего, кроме приступов зубной боли. Однако в этом выборе не было никакой позы, скорее напротив: автор обладал способностью ощущать глубокие, сугубо изнаночные слои музыкального текста и чувствовать их остро - особенно это чутье обострилось с тех пор, как он выписался из больницы, где отлежал достаточно долго, восстанавливаясь после операции.

Некоторое время он сидел неподвижно, осваиваясь в новой звуковой среде, плывя где-то в верхних ее, студеных слоях, и постепенно остывал, уравнивая температуру собственного тела с низким градусом среды. И только потом начинал медленно погружаться, и чем глубже он проникал в сумрачные и плотные глубины этой музыки, тем явственней ощущал, что энергетическое ядро ее туго начинено каким-то ослепительным и раскаленным веществом, чем-то таким, из чего состоит само солнце.

Он хорошо знал природу этой магмы. Он знал, что этот светловолосый неопрятный парень по имени Курт Кобейн неизлечимо болен и что у него был рак желудка.

И значит, внутри его существа - там, в энергетическом ядре - клубится раскаленная добела, невыносимая боль. А все, что он исторгает из себя - это не столько музыка, сколько отлитая в невыносимо унылую музыкальную форму боль.

Выключив плэйер, он, как правило, еще долго сидел на месте, вглядываясь в водянистые прохладные глаза Кобейна, в упор глядящие на него с обложки диска, и тихо говорил:

- Что, худо тебе? Ну, так эта у всех гениев такая планида.

Он действительно вполне искренне считал этого разрушенного болезнью почти до основания музыканта гениальным, и в глубине души порицал за предательское решение покончить счеты с этой жизнью:

- Надо было терпеть, терпеть...

Впитав в себя дозу наркотических композиций, автор переместился за рабочий стол. Он уже совершенно не чувствовал в себе прежней неуверенности. Он моментально освоил и оформил мысль, тень которой все витала где-то поблизости. Восстановив в памяти облик стоявшего у дома человека, он поднял вверх указательный палец:

- Я вас узнал, милостивый государь. По профессии вы мелкий коммерсант, а по призванию - талантливый жиголо.

4

Дома Панин немедленно улегся спать и проспал он до самого вечера. Пробудившись, по обыкновению закурил, и сказал, что по его наблюдениям, состояние их бюджета должно внушать тревогу: нет ли у монашки какой-нибудь заначки - в бабушкином чулке, или, скажем, в Библии?

- Кстати, - прищурился он, осматривая книжный стеллаж. - Почему я в твоем доме ни вижу Книги книг?

Он внимательно наблюдал, как она стягивает через голову шерстяной свитер с узким воротом, всасывающим по мере движения вверх роскошную шевелюру, вытягивающуюся восходящей, мелко постреливающей от избытка стаг тического электричества струей.

Потом она начала освобождаться от всего разом - от джинсов, колготок, нижнего белья, забросила скомканную одежду на кресло и постояла перед зеркалом, в восторг от качества фигуры, кажется, не приходя: грудь маленькая, бедра узкие, и в целом все выглядит пресно. Она скосила глаза влево, чтобы в крайней зеркальной створке поймать отражение Панина.

Поймала. Он выставил вперед нижнюю губу и развел руки в стороны: да брось ты, все в норме...

Она легла, обняла его, зашептала на ухо: Книга книг, говоришь... Да и зачем она мне? Зачем вообще стоит на полках в других домах - все равно ее никто не читает, а если и читает, то ни черта не понимает, а если и понимает, то, отложив томик на тумбочку, тормошит любовницу и требует от нее садомазохистской близости, а наутро устремляется на службу - нарушать другие заповеди, а ветхозаветные люди, чьи изможденные лики проступают сквозь тонкую папиросную бумагу, испещренную мельчайшим шрифтом, плачут от бессилия и тоски, умоляя оставить их в покое, захлопнуть книгу и спрятать ее в самое темное место; нет, друг мой, держать в доме Книгу книг - это большой грех, или я что-то путаю?

- Да нет, - согласился Панин. - Однако это дела не меняет. У тебя есть какая-нибудь профессия?

Нет у меня никакой профессии, шептала она, иногда мне снится, будто я оканчивала институт, который в прежние времена готовил «безработных с высшим образованием». Устроиться куда-то с дипломом нашего замечательного заведения - при всей его респектабельности - было крайне непросто. Есть связи - ты в некотором роде человек, имеешь шанс пристроиться в Интуристе, издательстве «Прогресс», в ГКНТ, откуда тебя могут послать в какую- нибудь жаркую тропическую страну вносить посильную переводческую лепту в строительство, скажем, металлургического гиганта: потеть, наживать внешпосылторговские чеки, язву и перманентное расстройство желудка; нет связей - ты не человек, то есть школьный учитель английского языка. Потом в Инионе работала, был прежде такой институтец, связанный с информацией по общественным наукам, рефераты создавала. Тебе выдают брошюрку на языке, ты ее отжимаешь, как половую тряпку, получается дерьмо с громким названием «реферат». Глупая работа. И тексты были глупые. Плоские, холодные, полуживые. Я их приканчивала и возвращала в отдел исключительно реферативные трупы, и их штабелями складывали на полку. Не думаю, что кто-либо потом к ним прикасался. Со временем это кладбище рефератов благополучно пошло ко дну. Впрочем, покинула я наш информационный погост еще когда он вяло барахтался на поверхности - бабушка заболела, она болела долго, мучительно, целый год не поднималась с постели, у нее были пролежни. Она совершено не цеплялась за жизнь, но умирала долго и неохотно - так со стороны казалось - и пока она умирала, я

- А потом?

Потом расклеивала на стенах рекламные объявления. Поработала и бросила. Хотя работа славная: выдают тебе в фирме пачку объявлений, банку клея, примерно обозначают район рекламного удара - и вперед; какие стены и заборы ты выберешь - это уже от твоей творческой фантазии зависит. Все хорошо, только к концу рабочего дня ноги гудят и руки по локоть в клею. Потом мама выручила: они с отчимом сдавали квартиру то ли какому-то индусу, то ли пакистанцу, который у нас тут, в льняной стране, льняными тканями торгует, - у них очень хорошая квартира, в начале Кутузовского, у моста; мама всегда, сколько я ее помню, существовала как бы сбоку от меня, в некотором отдалении, я была в пятом классе, когда она после смерти отца второй раз вышла замуж, и я ее месяцами не видела, потому что жила с бабушкой. А тут вдруг заехала, мы посидели, бабушку помянули, поплакали зачем-то, она сунула мне конверт и рассказала про «кормушку» - тут недалеко, в десяти минутах ходьбы. В конверте была тысяча. Как мама выразилась - «долларов США» - у нее вообще маниакальная страсть к точным формулировкам. Каждый месяц с этих денег что-то капало, не так чтобы много, но достаточно, да мне и немного надо, ночные бабочки неприхотливы, не едят почти ничего, с утра - омлет, вечером - чай с гренками... А потом «кормушка» приказала долго жить.

- Сюжет... - скорбно протянул Панин, выбираясь из- под одеяла; пепельница, стоявшая у него под левой рукой, опрокинулась, окурки расползлись по простыне.

Чтобы загладить свою вину, Панин попытался ладонью стряхнуть пепел, в результате постельное белье украсилось обширным серым пятном.

Он поднял на нее взгляд, полный раскаянья.

- Ничего, - улыбнулась она. - Все равно в прачечную надо, я давным-давно собиралась, да все как-то... Кстати, насчет заначки. У меня есть немного - на черный день.

- Будем считать, что он настал, - облегченно выдохнул Панин. - Камень с души...

- Заплачу за белье, а все остальное мы прогуляем.

- М-да...- задумчиво произнес Панин. - А потом?

- Потом будет суп с котом... Можно подумать, тебя волнует это «потом».

- Да нет, не особенно. Как-нибудь дотянуть до лета, а потом деньги в этой стране вообще никому не понадобятся.

- Как это?

- А так. Государство нас будет поить, кормить и одевать. Деньги перестанут быть мерилом всего, и мы опять вспомним о вечных духовных ценностях.

- А при наличии денег о них никак не удастся помнить?

- Это как-то неинтересно. Нет, надо как прежде - сидеть на кухнях и шепотом произносить крамольные речи. У нас опять появится литература и расцветут прочие искусства, - он отвернулся к окну. - Хм... Опять снег пошел, - тихо и незнакомым, не своим каким-то голосом произнес Панин. - Хорошо, что снег. Станет теплее.

Спи, - прошептала она, только не ложись на левый бок, от этого сердце тяжелеет, ложись на спину и отходи ко сну, я полежу рядом, слушая, как выравнивается твое дыхание, а когда ты успокоишься, я ненадолго слетаю по делам к дому, где в большой витрине магазина «Школьник» торчит огромный бутафорский карандаш.

- Знаю такой дом, - сказал Панин. - А зачем тебе туда?

Там в торце есть узкое, занавешенное вековой пылью окошко с маленькой форточкой, объяснила она, в форточку я и влечу.

5

Тяжелая, грубо сваренная из стального листа дверь прачечной открываться не пожелала. На решительный стук Панина она откликалась басовым гудением, и пение это не вызывало никаких ответных чувств в работницах заведения, если они, конечно, были на месте.

- А если ногой? - раздумчиво произнес Панин и, развернувшись к двери задом, лягнул ее своим тяжелым трек- кинговым ботинком.

Дверь ответила диаконовским нижним «до».

На асфальтированной площадке около газона стоял синий джип. Водитель, могучего телосложения молодой человек в черной, a la pilot, куртке с серым меховым воротником, опустил стекло и выразительно повертел пальцем у виска, после чего этим же пальцем указал на широкую витрину, облепленную то ли рекламными дадзыбао, то ли объявлениями банно-прачечного ведомства.

Муся подошла к стеклу. Один из листков информировал, что приемный пункт закрыт до пятницы.

- Ну вот, еще три дня ждать...

- Хорошо, что не три года! - с оптимизмом отозвался Панин.

Они потащились с сумками, набитыми грязным бельем, через дорогу.

Когда они скрылись за углом дворца пионеров, при котором Панин некогда служил дворником, джип неторопливо тронулся с места.

6

Переговорив по телефону, автор, зажмурившись, до хруста в глазных яблоках, массировал глаза настолько жестко, словно хотел вдавить их в череп.

- Прачечная?.. Нет, это просто фантастика. Такое впечатление, что эта парочка видит игру на несколько ходов вперед, - он дернул головой, отгоняя крамольную мысль. - Да нет, ерунда. Не может быть. Ладно, вернемся к нашим баранам.

Он открыл кейс, стоявший у ножки стола, и вынул из бокового кармашка полароидную карточку. С глянцевой поверхности на него смотрел человек неопределенного возраста. Автор знал, что ему всего-то лет шестнадцать от роду, но выглядит он гораздо старше - образ жизни отливался во внешности. Вытянутое треугольное лицо мелового оттенка, впалые щеки, рельефно обозначенные скулы, и огромный, судя по всему очень подвижный рот, способный одним легким движением менять настроенческий смысл мимического рисунка.

Молодой человек на снимке растягивал рот в просторной, поглощающей едва ли не половину лица, улыбке. Что-то в этой картонной улыбке чувствовалось ненастоящее, бутафорское.

- А что, вполне, - подвел автор итог. - Теперь, стало быть, дело за господином Максимилианом, - он откинулся на спинку стула, развел руки в стороны и сладко, до хруста в суставах, потянулся. - Ничего, еще не вечер. Наш утонченный покровитель искусств потребуется не раньше, чем через три дня.

Некоторое время он сидел с прикрытыми глазами и поглаживал мочку уха.

- Велосипедист! - вдруг произнес он. - Да-да, там должен быть велосипедист. Пусть мимолетно, но должен присутствовать. Искусство вырастает из детали... Де-та-ли, - врастяжку повторил он. - Значит нам еще потребуются... - он задумался на мгновение, вынул ручку из пластикового стаканчика и написал в блокноте, где имел обыкновение помечать сюжетно необходимые персонажи:

- богатая еврейка

- педераст

- мальчик с красивым, поставленным голосом

- издатель порнографических романов (выдать

Подумав немного, он усмехнулся и вычеркнул педераста из списка:

- Этот уже сидит в обойме... - и обращаясь к какому-то воображаемому собеседнику, добавил: - Меня все больше поражает твоя способность притягивать к себе всякую шваль.

7

Будь проклята эта прачечная, подумала она, а заодно и все прачечные на земле, где за деревянными перегородками восседают грузные женщины в белых халатах, шурша вдрызг истершимися фиолетовыми копирками, неторопливо, торжественно опрокидывающие листы своих канцелярских книг, накалывающие на гвоздик копии торопливо измаранных квитанций и закатывающие тебе оглушительные скандалы из-за такой безделицы, как слегка стершийся от многочисленных стирок номерок, пристроченный к углу простыни или наволочки.

- И разговору никакого нет! - гудела женщина за тонкой фанерной перегородкой и выпихивала в окошко тощую стопку постельного белья. - Номерков не видно! Новые закажи, тогда и приходи. Инструкция!

Она послушно сгребла белье в сумку, кинула ее на крытую бурым учрежденческим коленкором банкетку и опустилась на стул возле обшарпанного журнального столика, где в кромешном беспорядке были раскиданы бланки заказов.

Мужской дикторский голос монотонно бубнил где-то в глубинах складских помещений.

Обычно она пропускала мимо ушей эти выдрессированные, интонационно совершенно пустые голоса, стоящие столбом в шуршащей жидкости эфира - ничего нового они сообщить не могут - однако на этот раз почему-то прислушалась.

Что-то случилось, у нее непонятно почему вдруг перехватило дыхание:диктор монотонно вещал о том, что коммунисты заявляют свое решительное «Нет!» проискам национал-экстремистов.

У нее было отчетливое ощущение, будто эти пропагандистские песни она слышит не впервые...

И слышит - именно в прачечной.

Она сидела, тупо разглядывая потертый линолеум, орнамент которого бездарно имитировал рисунок паркета. Ее отвлекло вторжение в это расчерченное «елочкой» поле чьего-то крохотного, исполненного сосредоточенной деловитости движения. Это был таракан. Он чинно шествовал через помещение прачечной по диагонали, но ближе к двери, там, где от входа сбегают вниз три ступеньки, остановился. Он озабоченно пошевелил усами и метнулся в угол, к спасительной нише, где стояла загогулина батареи.

Она проследила возможный пусть следования «пруссака», и взгляд ее уперся в ослепительные, темно-бордовые, с благородной матово-коричневой поволокой штиблеты.

Выглядели они безупречно, как музейный экспонат в хрустальной витринной полке - ни пылинки, ни зернышка грязи, ни тем более белых соляных лишаев, которыми с наступлением холодов начинает страдать вся городская обувь.

И столь же безупречна линия светлых брюк, прекрасно согласующихся в тоне с темным клубным пиджаком, имеющим широкий вырез, просторность которого сглаживалась светлым жилетом из тонкой шерстяной ткани.

Гардероб добротен и изыскан, при этом совершенно невычурен, что говорит о вкусе хозяина. И даже два ряда блестящих, отливающих серебром пуговиц (которые, впрочем, клубному пиджаку положены по штату), и даже островерхий платок (чисто внешне крайне небрежно, однако на самом деле очень внимательно, тщательно), заправленный в карман, не размывали впечатления, а, напротив, подчеркивали его стройность.

Чувство меры. Такт. Умение расположить к себе.

Разглядывая безупречный галстучный узел, она прикидывала в уме черты характера этого человека. И кажется - симпатяга.

В его лице было трудно уловить профессиональную принадлежность, и это опять-таки говорило в его пользу.

Современный человек, как правило, несет во внешности отпечаток рода занятий. Не составляет большого труда определить, кто торгаш или сантехник, «челнок» или продавец газет в метро, брокер или спекулянт недвижимостью. О бандитах и говорить не приходится - добрая половина населения промышляет разбоем легальным, полулегальным, а также нелегальным: в глазах представителей этой славной профессии присутствует характерная - прохладная, типично волчья - желтизна.

Да, он был явно не отсюда -изъят из какой-то другой жизни, где люди привыкли носить в лицах мягкую, предупредительную, и в то же время слегка ироничную улыбку, и смотреть на случайного прохожего не волком, а с чувством искреннего расположения, где в моде такие вот тонкие светлые соломенные усы, ухоженные с великим тщанием, светло- голубые внимательные глаза, аккуратно зачесанные русые волосы, впрочем...

Впрочем, крохотная помарка во внешности: между передними верхними резцами крохотный зазор.

Ерунда. Если присмотреться, это случайная описка природы в каллиграфически точном физиономическом тексте даже придает его улыбке некий шарм.

Он протягивал Мусе наволочку.

- Извините, но мне кажется, это ваша.

Да, конечно, она узнала - должно быть, обронила, когда переводила дух на ступеньках и рылась в сумке в поисках авторучки.

- У вас проблемы? - мягко улыбнулся светловолосый человек. - Я шел мимо, вернее сказать, проезжал, - он кивнул в сторону окна, где на импровизированном паркинге перед входом в прачечное заведение стояли несколько «жигулей» и какая-то иностранная машина серебристого оттенка, напоминавшая большую флегматичную океанс- кую рыбу, по чешуе которой прошлась мелкая полировочная шкурка. - Я могу быть чем-то полезен?

- Можете.

Еще как можете, поделилась своей бедой Муся; мне совершенно недоступно наречие, на котором изъясняется вон та женщина за фанерной перегородкой, а она, в свою очередь, никак не разберет моей скромной просьбы принять заказ, именно в этом состоит моя, как теперь принято выражаться, проблема.

Одарив ее обворожительной улыбкой, он прошел к двери, встроенной в фанерную стену, интеллигентно постучал и негромко, но решительно произнес:

- Будьте так любезны... Мне нужно войти.

Немыслимое дело - в ответ на эту просьбу дверь щелкнула замком и отворилась. Он вернулся через пару минут, поднял с банкетки сумку и впихнул ее в приемное окошко.

- Ну вот и порядок. Я обо всем договорился. Будет готово ко вторнику. Вас устроит - ко вторнику?

Господи, да конечно, какие могут быть разговоры!..

- Ко вторнику,- повторил он, интонационно нагружая реплику какими-то неведомыми мне смыслами.

Что-то ее в этом упорном напоминании насторожило. В печатном тексте такая нагрузка называется «выделением вразрядку»: буквы разрывают свои крепкие рукопожатия и отступают друг от дружки на полшага, и читатель неминуемо замечает их разброд...

В его реплике чувствовалось именно это - разрядка.

Вдруг она поймала себя на мысли, что ей страшно, нечеловечески хочется курить.

- У вас не найдется сигареты? Просто умираю... Свои я оставила у Панина.

Что-то случилось.

Из одной этой фразы Хеллер сумел сделать роман, ей такими творческими трудами заниматься сейчас было недосуг, она просто понимала: что-то с ней происходит. Что за глупость - посвящать постороннего человека в личные обстоятельства? Какое ему дело до Панина? И до того, что именно в его машине она оставила сигареты?

Он плавным жестом извлек из внутреннего кармана пиджака плоский портсигар.

Похоже, первое впечатление ее не обмануло - даже в этом

Это было «Sobraniye». Стоимость такой пачки составляет размер среднемесячной заработной платы.

Он достал зажигалку, на какое-то мгновение рука его, взлетевшая к торчащей в ее пальцах сигарете, застыла в невесомости, и у нее перехватило дыхание.

Это было золото. И скорее всего высокой пробы. Из тонкого сопла зажигалки выстрелил тонкий шипящий огонек. Наверняка эта безделушка стоит целое состояние. Пламя горело ровно и сдержанно, без колебаний и подергиваний. Она оглянулась на окошко, за которым шуршала бумагами приемщица: закурить что ли прямо здесь, назло ей?

Наверняка такая вольность выльется в очередной истерический скандал.

Пламя сочилось из его руки столь уверенно, что она плюнула на все и прикурила.

- Макс, - очень просто и элегантно, с легким, едва уловимым кивком, представился он, и протянул руку.

- А я - Муся...

Рука у него была теплая и мягкая, что-то в этом торопливом и в общем-то необязательном рукопожатии было настолько трогательное, что ей стало легко и спокойно.

- Позвольте вас подвезти, - галантно предложил он. - У меня машина.

- С удовольствием! - непроизвольно выпалила она.

И только оказавшись на улице, она спохватилась, задержалась перед толстокожей, упакованной в черный дерматин дверью прачечной и наблюдала, как он обходит свой серебряный лимузин слева, открывает дверцу и ждет, вежливым жестом приглашая занять место на роскошном кожаном сидении - задержалась, потому что какой-то инстинкт, живущий в ней с давних-давних, дремучих времен, вдруг подсказал: постой, не торопись!

Не торопись, бабочка, порхать куда глаза глядят, сперва прислушайся к себе.

Она прислушалась. Та единственная затяжка в приемном пункте странно подействовала на нее: голова пошла кругом, и внутри проросло предчувствие тошноты.

Она повертела в пальцах изысканно благоухающую сигарету. Ничего особенного, сигарета как сигарета, правда, жутко дорогая, ну так что с того?

Дело не в сигарете... А в ней самой - не той, которая кокетливо распахивая глаза обменивалась любезностями с нездешней наружности молодым человеком, втайне предчувствуя возможное развитие этих отношений, - а в ней, обычной утомленной женщине с блеклыми, истершимися крыльями, привыкшей сидеть в полутемном углу. Что-то здесь было не так, не на месте было...

Да, ей отчаянно, до тошноты - не хотелось курить.

Ни там, у фанерной перегородки, ни здесь, перед изысканным серебристым автомобилем,мимо которого на очень приличной скорости проехал велосипедист.

Велосипедист? Откуда он тут взялся? Он успел уже скрыться за углом дома, и толком разглядеть не удалось, но это не столь уж важно. Важно другое: что-то не по погоде выбрал этот гражданин вид спорта, он явно перепутал времена года!

Она кинула сигарету в грузную чугунную урну, стоящую на часах сбоку от двери. В самом деле не хотелось ничего: ни курить, ни про Панина упоминать, ни тем более ехать куда-то на лимузине.

Что-то в этом сюжете было не так, шиворот-навыворот, и только теперь она почувствовала натужность, ненатуральность его развития: плоскость реплик, деревянность поз, обманчивость взглядов.

Он поджидал у распахнутой дверцы, вопросительно поглядывая на нее.

Забросив сумку за плечо, она спустилась с крылечка, пнула носком ботинка скат и сказала, что никуда не поедет.

- Я передумала... Во-первых, мне тут два шага до дома. А во-вторых, совершенно нет настроения кататься в дорогих автомобилях. А потом, знаете, дела...

- Дела? - он удивленно изогнул красивую бровь, зачем-то поправил платок в нагрудном кармане, прикрыл дверцу, сунул руки в карманы и некоторое время стоял, покачиваясь с пятки на носок, с носка на пятку. - Какие дела? Дела могут потерпеть.

Ее это начинало занимать - в первую очередь потому, что и в нем что-то сдвинулось, сместилось по отношению к той норме, безукоризненное воплощение которой он собой только что являл.

- А чего ради потерпеть?

Он пожал плечами, почесал в затылке (опять-таки лишний, неуместный жест, никак не вписывающийся в манеры нездешнего человека).

- Да заглянули бы куда-нибудь... В кабак. Я знаю тут неподалеку один очень симпатичный, тихий и уютный кабак. Там относительно пристойно. Можно посидеть, выпить чего-нибудь легкого, - он покосился на нее, покусывая край соломенного уса. - Так что, вперед и с песней?

- Ну разве только с песней... - неуверенно произнесла она, намекая на внутренние колебания. - А что мы будем петь?

Он улыбнулся и развел руки в стороны: да мало ли...

- А вы любите петь? - спросил он после паузы.

- Скорее - умею.

Уметь и любить это не одно и то же. Голос не бог весть какой, слабый, но зато худо-бедно поставленный; жила-была маленькая девочка со слабыми легкими - родителей это обстоятельство, естественно, сильно расстраивает. И они покупают дом в деревне, чтобы ребенок мог питаться нормальным здоровым воздухом, ну да если бы только это... Мама у этой девочки была человеком энергичным, деятельным, не особенно доверяла медицине и пробовала лечить ребенка своими методами, полагая, что детский организм сам в состоянии преодолеть свои слабости. Значит, дело только за тем, чтобы найти способы развивать легкие естественным путем. И она записала девочку сразу в две детские школы, одну спортивную, другую - художественную, в спортивной ребенку полагается плавать, а в художественной петь. Плаванье девочка через пару месяцев оставит - у нее слишком неподходящая для изнурительного, лошадиного вида спорта комплекция, а вот в вокальные упражнения потихоньку втянется, несколько лет она будет заниматься в детском хоре Соколова и по праздникам стоять среди напоминающих ангелов детей в крахмальных сорочках, полукругом выстроенных на жаркой и ярко освещенной сцене.

- Спасибо, Макс, как-нибудь в другой раз.

Она пошарила во внутреннем кармане сумки, нащупала ручку (в прачечную надо обязательно ходить со своей, те, что валяются в ящичке с квитанциями, ни на что не годятся); там же нашелся обрывок старой квитанции - черкнула на нем телефонный номер. - Вот. Позвоните на днях... Только не сегодня. Ей Богу, нет настроения.

- Что, проблемы?

- Скорее упадок сил..

- Я звякну, - пообещал он, опуская листок в карман. - Что-нибудь изобразим эдакое.

Уже когда серебристый автомобиль, вывернув со стоянки, рванул вперед и с ног до головы окатил из лужи изможденную, с трясущимся подбородком, заторможенную старуху, дожидавшуюся у перекрестка удобного момента, чтобы без риска для жизни перебраться на противоположную сторону улицы (она при этом не шелохнулась, не отпрянула и даже не попыталась заслонить лицо) - вот только тогда она начала догадываться, что именно в нем сдвинулось, сместилось, и отчего

Завернуть в кабак. Вперед и с песней. Звякну.

Сугубо нашенские, здешние речевые родимые пятнышки, равно как и простецкое почесывание в затылке или настороженное покусывание кончика уса - слишком узнаваемые манеры, они размножены в тысячах, а может быть и миллионах экземпляров.

Он (возможно невольно) - словом и жестом - нес на улице откровенную отсебятину.

Она подумала, что, возможно, неспроста случилась эта нечаянная встреча в прачечной, и что - будто бы - такое происходит с ней не впервые.

Дорого бы она дала, чтобы узнать: где это было и когда.

8

По несчастью или к счастью истина проста - никогда не возвращайся в прежние места... Она пренебрегла этим правилом, которому старалась следовать.

Не стоило, не стоило приходить к знакомым дверям в торце дома, где когда-то в большой витрине красовался огромный бутафорский карандаш. Теперь на месте карандаша были живописно, в несколько ярусов, расставлены кроссовки.

Она завернула за угол. С минуту постояла, пытаясь сообразить, что бы это могло значить.

Ничего нет на старом месте. Ни старого, плотно заштрихованного серой грифельной пылью, окошка, за которым распускал свои сочные, обрамленные острыми коготками, щупальца столетник. Ни трех истершихся ступенек, подбрасывающих тебя к тяжелой двери в пухлой обивке, украшенной медными, подернувшимися зеленцой, гвоздиками, ни латунной ручки, необъятной, как ладонь Гулливера, в ней свободно умещались три, а то и четыре детских рукопожатия.

Все исчезло, осело в каких-то прошлых временах. Там же, скорее всего, осталась широкая кафедра, отгораживающая от основного хранилища тесную прихожую, приютившую сонный лопоухий фикус в ведерной, обитой струганными дощечками, кадке, щетинистый половик у дверей и узкий стеллажик, с распростертыми объятиями принимавший свежие, недавно поступившие тома, похрустывающие жесткими, не изработавшимися еще переплетами, да старорежимную конторку с сутулой спиной.

Вход в святая святых, хранилище, посторонним строго возбранялся, его перегораживал, как плоский шлагбаум, откидывающийся столик, приделанный к правому крылу кафедры, впрочем, Lymantria monacha - это совсем маленькая бабочка, у нее не было нужды приподнимать тяжелую крышку. Присев на корточки, она свободно проникала в заветные пространства, где ее всегда охватывало ощущение безразмерности, беспредельности и черной, космической огромности этого, в сущности, тесного, размещавшегося на сорока от силы квадратных метрах, мироздания.

- У вас проблемы? - приветствовал ее высокорослый человек с гладким и отполированным, как черноморский голыш, лицом, в просторном малиновом пиджаке и с удивительно белой рукой.

Отчего-то память сохранила эту стерильную руку, придерживающую стеклянную дверь, пока она каменела на пороге и могла найти в себе силы шагнуть дальше порога.

Она медленно обвела взглядом некогда знакомое пространство, отшатнулась, прислонилась к дверному косяку и почувствовала затылком, что он антарктически холоден.

Косяк этот согласно нормам современного дизайна был отделан равнодушным, лживо поблескивающим и сглатывающим отражения никелем.

Даже женщину, привыкшую забавляться с жемчужиной на Восточном краю «У», обилие предметов всех мыслимых и немыслимых форм, конфигураций и оттенков способно было привести в искреннее восхищение.

- Да, - согласилась она, отлипая от холодного никеля. - Очень впечатляет. Даже меня приводит в восторг. Хотя в известном смысле, если верить древним китайцам, я профессионал.

Она поймала себя на мысли, что преподнесла себе комплемент сомнительного свойства - молодой человек отступил на шаг и оценил ее подозрительным взглядом.

Наверняка в результате беглого освидетельствования он пришел к однозначному выводу, что девушка со столь непрезентабельными формами - размер бюстгалтера -«0», бедра - 92, талия - 63, рост - 150 - самой природой обречена на профнепригодность.

Она огляделась. Декорировано помещение в лучших традициях - пластик, стекло, никель-хром, тонировано подчеркнуто строго, на три четверти палитра состоит из клинически-белого, оставшаяся четверть поглощена черным; кое-где, очень ненавязчиво, проброшены ярко-красные штрихи: оно понятно, красный - цвет секса. В дальнем углу, сбоку от подпирающего потолок стеклянного витринного шкафа мирно беседуют трое: элегантно одетая женщина средних лет с короткой стрижкой платинового оттенка, в строгом деловом сером твиде - она, плавно вращая кистью и время от времени поднимая вверх указательный палец в знак смыслового акцента, что-то монотонно объясняет в объектив телекамеры. Камера-мэн, слегка отклоняясь назад со своим громоздким плоским аппаратом, неподвижен, звукооператор - голова сплюснута океанских размеров раковинами наушников, в руке длинный, напоминающий голову камыша, микрофон, - одним глазом косит на витрину, в которой, как на нудистском пляже, разлеглись голые девушки в глянцевых журнальных обложках.

- Телевизионщики... - объяснил бледнорукий гид, - я толком не знаю. Это дела мадам, шефа нашего. То ли рекламу снимают, то ли какую-то передачку типа «С камерой по городу».

Камера тем временем пришла в движение, она медленно панорамировала и наконец уперлась черным бездонным глазом в Мусю.

- Девушка! - крикнул оператор, не в силах оторваться от видоискателя, целующего черным ртом взасос его правый глаз. - Не могли бы вы пройти... Посмотреть. Нам нужен этот план, ну, что-то вроде заинтересованного посетителя.

- Пошли, раз люди просят, - она дернула собеседника за малиновый рукав. - Показывай, чем вы тут богаты. Начнем слева направо. Что это за очаровательный парень? Крис Лорд его зовут? Ведь так?

Она ткнула пальцем в коробку, на которой был изображен ослепительный плейбой в белых трусиках на фоне какой-то тропической зелени. Выяснить имя труда не составляло, оно было тиснуто на коробке, чуть выше плеча.

Коленку Крису щекотало заманчивое предложение:

«ТАКЕ ME НОМЕ!»

А заманчиво - прихватить мужичка с такой отменной фигурой домой, приласкать, обогреть, вот только физиономия его - слишком плакатная, с невнятно проступающим восточным геном - не в ее вкусе.

Это вибраторы, ровным прохладным тоном объяснял из-за спины экскурсовод, очень качественные, из латекса, стоят очень приличных денег, еще и потому стоят, что каждый из них исключителен, неповторим, единичен.

- Это, собственно, произведение искусства.

Ну надо же, прежде она полагала, что эти целлулоидные фаллосы штампуют на конвейере, как репродукции в печатной машине.

- Они же все именные, изготовлены с натуральной модели, - пояснил спутник.

- Что, один к одному?

Она живо представила себе, как этот творческий процесс должен выглядеть, как пребывает этот замечательный Крис в мастерскую скульптора, и ваятель тщательно пеленает его достойный восхищения фаллос в пропитанный гипсом бинт, а потом снимает затвердевший материал, изготавливает форму для литья, и в эту форму вкачивает латекс, вслед за чем изделие полируется бархоткой, доводится до совершенного товарного блеска и пакуется в специальную коробку: не дай Бог зазеваться и перепутать,

А что, хорошая, между прочим, у ребят, вроде Криса, работа, решила она, я бы не прочь заняться в этой жизни чем-то подобным, будь у меня что-то такое, с чего можно штамповать гипсовые формы.

- Вот там сбоку на стенде, - отвлек ее от сладких грез гид, - представлены и отечественные вибраторы, впрочем, у них есть один существенный недостаток.

- Что, достойных оригиналов не хватает?

Услышав ответ, она не смогла удержаться и сдавленно прыснула. Как выяснилось, отечественные мастурбаторы работают от сети.

Мама миа, усмехнулась она, как это, наверное, должно быть прелестно, получить в момент пика интимных радостей прямо в сердце детородного органа разряд в 220 вольт - эффект должен быть потрясающий, его никакими словами не передать, ни в какие «Цветы сливы» не уложить ни иероглифами, ни латиницей, ни кириллицей, ни арабской вязью.

- Вот это да! - восхищенно выдохнула она, выслушав пространное сообщение о коллекции, выставленной в соседнем стенде, предназначенном для лесбиянок и гомосексуалистов.

Эта содержательная лекция была невольно спровоцирована тем, что ее внимание привлекла коробка, где в аккуратных ячейках покоилось множество предметов, часть которых напоминала набор насадок для кухонного миксера, а другая часть - пупырчатые буры для проходки нефтяных. скважин.

- Это для домохозяек?

И для них тоже, отозвался сопровождающий, однако в быту и домоводстве этот набор вряд ли пригодится. Он подробно и доходчиво объяснил, что с помощью представленных на витрине насадок надо сбивать, а также где и как бурить. Далее она узнала много интересного про искусственные вагины, оснащенные подсосами и приборами для подогрева, а также о том, что особой популярностью у нашей изысканной публики пользуется так называемая «вагина девственницы». Ну, и про все остальные шедевры экспозиции: резиновых женщин, губные помады в форме фаллоса, провоцирующие половой инстинкт ароматизаторы, прыгающие бюстгальтеры, и еще про совершенно незаменимых при выезде на природу термосах, из которых при снимании крышки выпрыгивает...

- Ну, вы догадываетесь, что именно выпрыгивает, - подвел итог экскурсовод.

- Нет, - возразила она. - Не догадываюсь.

С глубоким вздохом он покачал головой, как бы намекая: неужели так трудно, следуя в стилистическом русле композиции, сообразить, что выпрыгивать может - «одно из двух».

Да уж, согласилась про себя она, выпрыгивающая из термоса вагина - это слишком сложная (чисто конструктивно и концептуально), типично постмодернистская тема, тогда как наш зритель (читатель, слушатель) предпочитает что-то попроще и не столь заумное.

- Тем не менее, - вслух продолжила она свои размышления, - если из термоса выпрыгивает все тот же тривиальный фаллос, то это становится скучным.

Он пожал плечами: кому как.

Оператор дал отмашку - снято, всем спасибо.

- Аппетитная экспозиция, - поблагодарила она гида, церемониально пожимая ему большую белую руку. - Прямо хочется выпить и закусить.

Он рассматривал свою ладонь столь внимательно, точно искал на ней отпечатки ее пальцев или какие-то «вещдоки», потом округлил рот трубочкой и почесал ногтем мизинца овальный уголок рта:

- Выпить тут нечего, а закусить можно, - и указал на витрину, где покоились всякие веселые маленькие хитрости вроде фаллосообразных сосок, горшочков, в которых какие-то растения распускались презервативами (столь причудливо изваянными, что в самом деле напоминали какие-то восточные цветы) и прочая забавная ерунда; проследив направление его указующего пальца, она определила, что он имеет в виду обычные дамские трусики, ничем чисто внешне не выделяющиеся.

- Вот именно... Они съедобны. Хотите попробовать?

- В другой раз...

- Заходите еще, - вежливо предложил он, распахивая дверь.

- Нет. Я перепутала. Ошиблась адресом. Не зайду.

- А что так?

Она окинула взглядом торговый зал, поманила его пальцем, понуждая склониться, и когда он с деликатной понимающей улыбкой слегка отвернул лицо, выставив готовое впитать исповедальный шепот ухо, истошно заорала:

- А-а-а-а!

Она кричала горько и протяжно, и, наверное, от этого воя завибрировали все латексные вибраторы, пышные резиновые женщины превратились в сморщенных старух и стали напоминать россыпь сухофруктов, и все фаллосы поникли, как рожь после дождя, и синтетические вагины раскрылись, как мидии в соленом кипятке.

Последнее, что отпечаталось в памяти перед тем, как хлопнула за спиной дверь, был плоский глаз объектива, целящегося ей прямо в лоб.

Оператор придерживал камеру правой рукой, левая была вытянута вперед, и сжатый кулак выстреливал вверх большой палец - он работал, сукин сын, снимал.

9

Сколько времени можно никем не замеченным просидеть на груде пустых коробок из-под апельсинов в достаточно оживленном переулке, выводящем к большой и шумной улице, совсем неподалеку от торгового лотка, за которым хозяйничал сухой скуластый мужичонка с поразительно подвижными, в перманентном смятении пребывающими глазами?

Долго. Часа полтора или два.

На мужичонке был несусветно замызганный фартук. Он бойко торговал апельсинами, мороженой хурмой, бананами и киви. Глаза его, точно ошпаренные, метались между стрелкой весов, ящиками с товаром и полотнищами банкнот, трепещущих в пальцах очередного покупателя, он был расторопен, суетлив и пребывал в вечном движении, но очередь все никак не убывала. Никто из тех, кто дождался заветного места перед весами, или тех, кто направлялся к фанерному аптечному домику, вывесившему бело-зеленый пластиковый флажок с гербом всемирной аспириновой империи BAYER, в самом деле не заметил присевшую на тарный ящик бабочку из семейства волнянок.

Она была одета в узкие голубые джинсы, крепкие, на толстогубой подошве кожаные башмаки, короткую куртку-пуховку и темно-синий шерстяной берет.

Она сидела неподвижно, копя на плечах и поджатых коленях медленно текущий снег, возможно, кое-кто из граждан покупателей, а также граждан мимо-спешащих, или аспирино-жаждущих и обратили на нее внимание, однако быстро успокоили себя; щеки ее мокры от тающего на лице снега, она вовсе не плачет, нет.

У нее нечеловечески болела голова, ломило в висках, ныли плечи и локтевые суставы - что ж поделать, так и должна себя чувствовать бабочка, налетевшая в своем безумной полете на прочное пуленепробиваемое стекло.

10

Вернувшись домой, она долго сидела у окна, рассматривая монотонное движение снега. Если долго за ним наблюдать, то возникает впечатление опрокинутости мира, в нем все не так, все вверх дном, и даже снежные хлопья восходят снизу вверх, испаряясь из земли, и так сочатся, набирая мощь и плотность, в кронах деревьев.

С головы на ноги мир перевернул телефонный звонок - пусть, она решила не подходить. Но зуммер настаивал, настаивал...

Это был Панин,

- А куда мы? - ватным голосом спросила она.

- В гости.

Куда-то идти не было сил: придется сидеть, потеть за столом, ковырять вилкой салат оливье, с улыбкой кивать в ответ на чью-то плоскую остроту и медленно напиваться с тоски. А потом «на автопилоте» добираться домой.

- Да нет, - успокоил он. - Никаких салатов оливье. Заедем на минутку, посидим, кофе выпьем и все.

Оказывается он вчера устраивал дома генеральную уборку после поминальной пьянки и нашел «органайзер» одного из своих приятелей. А в нем паспорт. Сейчас без паспорта нельзя даже за хлебом выбежать - еще чего доброго арестуют как лицо кавказской национальности.

- Как ты? - спросил он прежде чем повесить трубку, наверное, почувствовал: что-то не так.

Я объяснила - как: голова раскапывается, плечи ломит.

- А крылья целы?

Да будто бы целы, решила она, разглядывая себя в зеркало.

- Сейчас их почищу немного и прилечу. А в какие мы края направляемся?

- В район Парка культуры, - сказал он.

Она поймала себя на мысли, что сто лет не бывала там.

Прикрыла глаза и попыталась вспомнить: высоченные арочные проемы, вступая под которые начинаешь остро чувствовать свою крохотность, полукруг площади, наполненный солнцем, свежим воздухом и запахом эскимо за одиннадцать копеек - огромная площадь впитывает в себя тысячи празднично одетых людей в рубашках с воротничком апаш и ситцевых платьях, с этими легкими платьями шалит ветерок, заглядывая девушкам под подол, и все, все, все несет в себе отчетливую примету большого стиля, праздничной монументальности - таков уж этот пролог, приглашающий тебя в мир сказок, где черт крутит свое гигантское колесо и кто-то целуется в беседке, нависающей над рекой.

- Там сейчас у парка чего-то интересное происходит, - заметил Панин, трогаясь. - Какое-то народное гуляние вроде бунта или революции. Мне Венька сейчас по телефону сказал. Говорит, осторожней там, лучше езжай по набережной.

Она успела изучить Панина и потому вздохнула: ни по какой набережной он, конечно же, не поедет.

Глава пятая

1

За Крымским мостом Панин притормозил, перестроился в левый ряд. Мимо медленно проплыл вход в ЦПКиО. Жидкая серо-черная толпа колыхалась там, у арки; скорее всего митингует какая-нибудь очередная политическая партия, подумала она.

- Как думаешь, это партия любителей чего?

Панин заглушил двигатель, отстегнул ремень безопасности и сказал, что пойдет продегустирует: пиво, водка, спирт, болгарский бренди или сокрушительный, как землетрясение, напиток люмпенов «Original», от которого в голове образуются трещины, разломы и завалы.

- Ты не хочешь сходить, хлебнуть?

- Что-то нет настроения. Я свое отмитинговала.

Он удалялся по направлению к толпе, присосавшейся к парадным вратам и напоминавшей издалека чернильное пятно, ползущее по белой скатерти.

Она обратила внимание на молоденькую секретаршу в каракулевой долгополой шубе и усмехнулась про себя: секретарши безошибочно узнаваемы в толпе, у них на лицах отпечатаны скупые строки рекламных объявлений о вакансии: «Возр. - до 25, англ.яз., компьютер, Word, Windows, Excel»...

Секретарша старательно боролась с огромным хот-догом, обильно окровавленном лоснящимся кетчупом. Она боролась поблизости от миниатюрного закусочного фургончика, украшенного фирменным лейблом «STEFF». Слегка склоняясь вперед, она спазматически распахивала рот, пробуя надкусить толстую, телесно-розовую сардельку, чем, по всей видимости, погружала в мир совершенно однозначных пикантных ассоциаций средних лет гражданина в дорогой сочно-рыжей дубленке, освежающегося у фургончика баночным пивом.

Похотливо отвалив нижнюю губу, любитель пива внимательно созерцал этот живописный, исполненный провокационных намеков акт чревоугодия, однако поприсутствовать при финале этой сцены Мусе было не суждено -  Панин буквально выволок ее из машины.

Скорее, объяснял он на ходу, увлекая ее в сторону толпы, это митингуют наши люди, это даже не партия, а именно ум, честь и совесть нашей эпохи.

- Сейчас мы в нее вступим, и нам выдадут партийный билет!

Пиво? Водка? Спирт? - вычисляла она про себя, пытаясь высвободить руку, их будущую партийную принадлежность, и пришла к выводу, что лучше всего сейчас оказаться бы на митинге любителей Чинзано... Лед, немного джина, немного тоника туда же - очень душевный политический  альянс.

К ним подошел какой-то коротко стриженый насупленный молодой человек в черной кожаной куртке с меховым воротником и молча протянул газету; под мышкой у него была целая кипа.

Газета называлась заманчиво -

«ЛИМОНКА»

- Дивное название, подрывное вполне, - оценил Панин, расправляя газетный лист. - Мама дорогая, это же орган национал-большевиков!

- А почему именно «Лимонка»? - спросила она. - Можно было бы сочинить название поярче, посокрушительней, «Народная фаната», например, или «Всероссийская мина» или «Фугас правды».

А потому, бубнил себе под нос Панин, тщательно исследуя газету, что это печатный орган Лимонова.

- Что, того, который Эдуард? Так он теперь национал- большевик?

- Ага, - кивнул Панин, скатал газету в трубочку, с оттяжкой саданул по ладони, поморщился, встряхнул руку. -

Убойная газета! Молодец Эдуард Вениаминович, правильную проводит линию, революционную вполне.

Над толпой возник чей-то просеянный через мегафонное сито, мелко шуршащий голос - оратор призывал подвергнуть поджигателей российско-кавказской войны смертной казни через повешенье, причем, публичное.

Панин шепнул ей на ухо: «Мы имеем честь присутствовать на митинге Партии бедноты».

- И я готов затянуть веревку на холеных шеях многих из этих гадов, - гудел оратор, - предварительно каждому зачитав на прощание всю Конституцию.

Это сообщение вызвало в среде собравшихся одобрительный ропот.

- И я! И я! - истошно заорал Панин, простирая руку вперед и вверх, пантомимически точно воспроизводя хрестоматийную, вошедшую в анналы позу вождя мирового пролетариата в момент изречения легендарной фразы «Есть такая партия!»

Несколько человек из задних рядов оглянулись; в их угловатых угрюмых лицах стояло выражение свирепой решительности.

- Товарищи, спокойно, спокойно! - примирительно поднял руки Панин, однако этот жест никак не отразился на настроении бедноты.

- Сейчас нас будут бить, - пятясь назад, предположила она.

Предположение оказалось от истины неподалеку, во всяком случае преклонного возраста мужчина с увесистым подбородком, измерил их свирепым, испепеляющим взглядом.

- Господи, помилуй и спаси! - выдохнула Муся.

Это был тот похмельный бедняга, которому Панин милосердно подарил банку пива, там, неподалеку от оптового рынка.

Да, он, хотя узнать его с первого взгляда непросто: бурая щетина тщательно соскоблена с одутловатых щек, прическа приведена в порядок, глаза прояснились и будто бы даже посветлели - похоже было на то, что его выстирали

- Да мы с девушкой беднота! - торопливо оправдывался Панин, стуча себя кулаком в грудь. - Плоть от плоти, кровь от крови! Вы все перепутали! Мы свои, кровные!

- Вот я сейчас и пущу тебе кровь-то, - притворно ласковым тоном, иезуитски притушив голос, сообщил человек и замахнулся.

Это был хороший, увесистый, рабоче-крестьянский удар, с широким, от полной души, замахом. Такими ударами в старом кино злобные и пьяные черносотенцы (расхристанная косоворотка, сапоги в гармошку, всклокоченная борода, початая четверть в руке - в обязательном порядке) потчуют субтильных революционеров (ладный пиджачок, эсдэковская бородка, умные, кристально трезвые глаза - желательно). Панин внешне был чрезвычайно далек от облика социал-демократа, тем не менее удар он получил - точно в правый глаз.

Возникла куча-мала. Мусю толкнули, она упала, отползла на четвереньках подальше и истошно заорала. Оратор призвал товарищей к порядку, куча-мала, поглотившая Панина, понемногу рассеялась, беднота, размявшись, расходилась, подтягивалась ближе к трибуне.

Тыльной стороной ладони Панин промокнул разбитый рот и вдруг ни с того, ни с сего заорал:

- Говно ваша партия! И газета ваша говно!

Она поволокла его - прочь, прочь, подальше от этого пекла. Еще немного, и вулкан бедняцкого гнева заговорит в полную силу, трезво рассудила она, и тогда уж точно совсем накроет серым тяжелым пеплом наши несчастные, ни в чем не повинные головы.

У него были разбиты губы, глаз начал заплывать, тем не менее держался он неплохо и был в состоянии добраться до машины своими ногами.

Ретироваться с поля боя в стремительном темпе он, похоже, не собирался, присел на багажник, и долго грустно смотрел в сторону черных спин, сгрудившихся у арочных проемов. Покачал головой:

- Нет, нельзя... Нельзя, ребята! Это плохо кончится.

Она помогла ему устроиться за рулем, обошла машину спереди, оглянулась. Секретарша тщательно слизывала капельку кетчупа, запекшуюся на ребре ладони.

2

Хозяин дома понял по глазам, что этой женщине страшно хочется есть. Острый приступ голода она испытала в тот момент, когда девушка в каракулевой шубе уложила язычком, скользнувшим по руке, финальный штрих в банальный уличный гастрономический сюжет. Муся почувствовала на губах привкус восхитительно пикантного кетчупа, обволакивающего вязкой сукровицей дымящуюся сардельку, аккуратно уложенную в разинувшую пористую пасть булку, и услышала запах копченостей, текущий от закусочного фургончика и едва удержалась от того, чтобы не завыть.

По дороге Панин пришел в себя окончательно, если ему и досталось, то не сильно.

Поднимаясь на пятый этаж пешком (лифт хватил паралич), она попыталась припомнить, как этот Панинский приятель выглядит. Среднего роста, высоколоб, бородат, и обладает очень цепким и жестким взглядом, никак не свойственном человеку вольной профессии: кажется, по дороге в деревню Панин обмолвился между делом, что этот Викентий будто бы переводчик.

Прихожая вызывала ассоциации с табакеркой - тесно и табаком пахнет; вешалка-единорог, она поддела на изогнутый серпом рог зеленую пуховую куртку и затрепанную дубленку образца начала восьмидесятых годов, когда все были убеждены, что единственная страна, производящая дубленки - это Монголия; встроенный шкаф, штабель застекленных книжных полок - втроем совершенно негде развернуться без того, чтобы не садануть локтем соседа в момент стягивания с себя куртки. Она принюхалась и шумно сглотнула слюну: тосты! Интересно - с чем? Скорее всего с сыром.

То первое сонное впечатление не обмануло, у него очень цепкий взгляд - он моментально прочел в ее глазах призыв о помощи голодным и пригласил на кухню, осведомившись, мимоходом, кто это Панина столь живописно загримировал.

- Беднота, - грустно объяснил Панин. - Бей своих, чужие крепче бояться будут.

- Это точно, - согласился Викентий; он с некоторым равнодушием отнесся к макияжу приятеля, наверное, давно его знает и привык к тому, что тот вечно попадает в истории.

Это были в самом деле тосты с сыром; аппетитным ароматным цветком, распустившим желтые, подрумяненные по краю лепестки, они лежали на плоском фаянсовом блюде.

- О-о-о! - вдохновился Панин, потирая руки настолько шумно и энергично, будто первобытным способом намеревался добыть из трущихся ладоней огонь. - Мы как раз вовремя!

Добрая половина сырного растения уронила лепестки, прежде чем он откинулся на спинку стула, пару раз цыкнул зубом, пылесося забившуюся хлебной крошкой щербинку в зубе и прикурил сигарету от анемичной голубой астрочки, шевелящей щупальцами в газовой конфорке.

- Да вы ешьте, не стесняйтесь, - подтолкнул ее Викентий к столу. - С ним вы рискуете остаться голодной. Поешьте, поешьте... Сейчас всем надо хорошо, от души питаться и ни в чем себе не отказывать. Скоро в магазинах совсем ничего не останется. До осени еще дотянем на подножных кормах, а потом все - зубы на полку.

Это начинает походить на на сумасшествие, подумала Муся, на всеобщее, тотальное сумасшествие.

- Именно! - с полным ртом провозгласил Панин. - Надо за оставшееся до ледникового периода время хорошенько отъесться. И напиться. Да, пить каждый день и помногу. Жаль только, что куда-то стали исчезать мои любимые царственные водки. А взамен что? Довгань какой- то мелкопоместный... Ну там, Aslanov еще... Ферейн какой- то... Что это за Ферейн такой? Иудейская что ли какая-то водка, а? Ты, Венька, не знаешь?

- Не знаю... Водка и водка. Средней паршивости.

- Ферейн, - Панин почмокал губами, пробуя слово на вкус, схватился за горло, пробуя подавить то ли внезапный спазм, то ли позыв тошноты. - Нет, уже само название мой русский желудок не переваривает.

Он отдышался, дожевал тост, цыкнул зубом.

- Так о чем, бишь, мы? Ах, да. Нажраться, напиться и... - он задумался. - И напредаваться любовным утехам так, чтобы выглядеть как марафонец на финише.

Викентий тяжело вздохнул и потупился.

- Панин, ну хватит тебе, а? - устало произнесла Муся.

- А чего такого?! - энергично возразил он. - Что естественно, то не позорно, - он с видом насытившегося человека погладил себя по животу. - А молодец я все-таки. Умней всех оказался.

- Это заметно, - саркастически отреагировала Муся.

- Да нет, в самом деле. Вот поминки успел справить...

- Да вы ешьте, ешьте, - подтолкнул ее Венька к столу.

- Можно, да? - она предприняла робкую попытку соблюсти правила приличия и не соблюла: - А кофе есть?

Есть. Полная кофемолка. Увесистый медный джезвей с покатым донцем предан огню, в его узком жерле уже бродит

Три тоста, чашка кофе - полный порядок.

Сославшись на дела, они деликатно удалились с кухни. Потом она медленно курила, разглядывая внутренний двор, плотно заставленный по периметру машинами. Пышнотелая женщина с восхитительно круглой грудью, в белом халате, огненно-рыжая, энергично жестикулировала, командуя разгрузкой продуктового фургона. Щуплый старик с причудливой, типично чаплинской походкой прогуливал меланхоличного бассета - уши пса утопали в снегу.

Не удержится этот снег, и, значит, все впереди: теплый южный ветер забросит дождевые сети, и суток трое они будут колыхаться над тротуарами, наводняя улицы грязными потоками, а жаль, со снегом жить теплее...

Ей стало скучно в одиночестве.

Она сварила кофе, разлила его по чашкам, миновала тесный и короткий, в три шажка, коридорчик и, развернувшись, - руки были заняты - попой толкнула дверь в комнату.

Они были слишком увлечены беседой, чтобы обратить внимание на ее вторжение.

До чего же иной раз бывает точен наш язык, подумала она, и, в частности, весьма популярное выражение «Ж...ой чуять»!

Почуяла и именно заветным местом - что-то не так! - обернулась и отдала должное интуитивному зуду, возникшему где-то там, пониже спины.

Мужская компания занималась суровым мужским делом, то есть смотрела порнографический фильм.

От неосторожного жеста раскаленный кофе плеснулся на пальцы - ожог вернул ей дар речи.

- Очень сильная сцена, - заметила она, расставляя чашки на низком журнальном столике, по полированной крышке которого расползались - как опарыши из коробки рассеянного рыболова - хоботки серого пепла; зрители по ходу дела замысловато жестикулировали, не обращая внимания на то, как обламываются тлеющие наконечники сигарет. - За душу берет. Шекспировские воистину страсти.

В бороде Викентия (она только теперь догадалась, что же эта тщательно ухоженная растительность на лице ей напоминает - нижней частью лица Панинский приятель был вылитый Николай Александрович Романов) произошло шевеление, которое можно было расценить как знак замешательства и даже конфуза. Он ткнул пальцем в серый пенал дистанционного управления, и телевизор ослеп.

Однако она успела срисовать с экрана и осадить в памяти сцену, за созерцанием которой были застуканы мужики; выглядело впечатляюще: за широким отполированным столом, вцепившись скрюченными пальцами в редеющую, с серебряными прострелами седины, шевелюру, сидел мужчина с изможденным и потасканным лицом, бездарно пытаясь изобразить в глазах выражение то ли скорби, то ли душевного смятения, а прямо перед ним восседала, задрав юбку и отвратительно развалив ноги, мадам с голой, утомленной грудью и - как-то алчно поглаживая свой детородный орган, выворачивая его наизнанку, точно это была не живая плоть, а резиновый массажер для тренировки пальцев, - произносила гневную тираду; у нее было ухоженное лицо матерой потаскушки, а, может быть, набожной праведницы, несколько асимметричное: подбородок слишком тяжел и откровенно подавляет остальные черты лица, а рот огромен и зол.

Смысл ее гневной филиппики ускользнул - фильм шел без закадровой дубляжной поддержки.

Панин, в отличие от товарища, к ее вторжению отнесся равнодушно; отхлебнув кофе и выпустив на полировку очередного пепельного опарыша, он ткнул пальцем в серый экран:

- Отмотай чуток! Буквально пять секунд.

Викентий погладил царственную бороду, словно испрашивая у нее совета в разрешении пикантной ситуации, бросил на Мусю беспомощный взгляд и отмотал.

Она устроилась с ногами в глубоком кресле, которое поглотило, впитало ее всю целиком - и отдалась изучению огромного, совершенно неподъемного старомодного бюро с высокой, изобилующей множеством уютных полочек, ящичков для канцелярской мелочевки, бумаг, записок и тайных любовных писем; по нынешним временам эта слоноподобная, явно раритетная махина должна стоит целое состояние.

Мужики вели себя странно, они скорее чутко слушали фильм, нежели смотрели его и немо шевелили губами.

- Стоп-стоп! - решительно вторгся в англоязычную полемику Панин; ладонь его при этом плавно закивала, примерно так монтажники отсылают крановщику, вознесенному в поднебесье, сообщение «Майна помалу!» - Вот это место... Тут как-то смазан звук... Значит, она говорит... Ты всегда думал только о том, говорит, чтобы свой горячий член... - Панин задумался, - нет, свой раскаленный член засунуть мне...

- Ну не-е-е-е-т, - простонал Викентий.

- Хорошо, - согласился Панин. - Тогда так: запихнуть мне...

Викентий, издав какой-то утробный звук, опустил глаза в пол.

- Вставить! - подсказала она. - Простенько и со вкусом. Или так: войти в меня.

- Ну нет! - решительно воспротивился Панин. - Ты перепутала, это ж тебе художественный перевод, а не учебник по гинекологии, тут важна экспрессия. А потом в оригинале - именно «запихнуть», ты как человек, имеющая за плечами иняз, должна уважительно относиться к оригиналу. Стало быть, - он поднял палец, требуя внимания коллеги, в бороде которого происходило шевеление, наверное, он нервно покусывал губу. - Так, стало быть: засунуть свой раскаленный член в мою... Горячую? Или полыхающую? Нет, лучше просто горячую... Горячую - что?

Кажется, господа мастера художественного перевода уперлись в стену; Панин, скривив щеку набок, раздумчиво полировал ногтем щербинку в зубе, Викентий нервно теребил авторучку, и она выполняла сложные перевороты с кульбитами в его тонких пальцах, наконец после долгой утомительной паузы они синхронно повернули головы в ее сторону.

Слышимость в самом деле была скверная, но она сумела на мелкой и невнятной поклевке подсечь и выудить из тирады заветное слово - «cunt».

Вообще-то это жаргонизм, сугубо американский, и на американский же манер прямой, упругий, не терпящий эвфемистического грима и цензурных уздечек, означает он женский половой орган - в русском есть безупречно точный аналог, всего один.

- Панин, - предложила она, - ты полистай газету, которую мы добыли на митинге бедноты. Там наверняка отыщется этот термин. Эдичка - когда он еще не был большевиком, чрезвычайно уважал это словцо.

- Понял-не-дурак! - скороговоркой выпалил Панин. - Я плохо ориентируюсь в жаргонах, это мой большой недостаток, - и хлопнул Викентия по коленке: - Ну вот, все ясно...

Засим опять возникла напряженная пауза, пустоту которой подчеркивало ритмичное шарканье маятника за стеклянной дверцей настенных часов, висящих над бюро.

Ситуацию разрядил телефонный звонок - облегченно выдохнув, Викентий удалился на кухню.

Отсутствовал он долго, минут десять, за это время Панин успел доходчиво объяснить смысл их совместных трудов: а что, вполне нормальная для профессионального переводчика работа, теперь полно студий кабельного телевидения, разного рода пиратских видеоконтор, так что заказов хватает.

- Вообще-то он книжный переводчик. Понимаешь, у него очень цепкое природное чувство языка, да и знание предмета неплохое, всего комплекса контекстов знание - бытовых, исторических, биографических - он много читает... -

Она живо представила себе, как этот человек с монаршей бородой сидит в какой-нибудь полуподпольной студии и, краснея, бледнея, зеленея, заикаясь и сбиваясь, синхронно переводит какой-нибудь пассаж про «раскаленный член» или что-то в этом духе. Жаль его. Впрочем, кого теперь не жаль?

- Штучка! - неожиданно для себя выпалила она.

Панин поперхнулся дымом.

Именно, мой друг, именно, настаивала она; штучка - иначе, оставаясь в рамках приличий и не заваливаясь в откровенную инфернальность, эту фразу, в которой саднит американизм «cunt», по-русски не выстроишь.

- ...В мою горячую штучку, - нарочито причмокивая, отдегустировал финал реплики Панин. - Гениально.

- Бугель звонил, - оповестил их вернувшийся с кухни Викентий. - На днях в «Ударнике» открывается какой-то горнолыжный салон.

- Придется сходить, - раздумчиво произнес Панин.

- Может, не стоит? - робко предположила она.

- Это еще почему?

- Потому что добром это не кончится.

Ей еще в старые добрые времена приходилось несколько раз сталкиваться с горнолыжными компаниями, и она успела составить об этих людях кое-какое представление; их мироощущение стоит на трех китах: во-первых, немного покататься, во-вторых, попить винца, а в-третьих, обязательно кого-нибудь употребить на финише спортивного дня. Все. Никакие другие мысли их не посещают.

- А что, - серьезно спросил Панин после паузы, - ты находишь, что этому мировоззрению сейчас есть какая-то альтернатива?

- Да нет... Пожалуй, нет.

Он выбрался из-за стола, подошел, поцеловал ее в щеку. Этот поцелуй длился чуть дольше обычного знака внимания, он именно длился и был теплее, мягче, откровенней, нежели обычные, рассылаемые направо и налево мимоходом, и ей стало хорошо.

- Ты у нас самая лучшая бабочка, - сказал он, проставляя указательным пальцем теплую точку на кончике ее носа, - из всего семейства волнянок... Кстати, насчет мировоззрения... Напрасно ты, мы люди, вовсе не чуждые культуры. Вот Венька предлагает посетить одно учреждение культуры. Поехали, прикоснемся к прекрасному...

- Поехали, - согласилась она. - Давно я не бывала в пивной.

- При чем тут пивная? - не понял он.

- Ну не в театр же ты меня хочешь пригласить... - устало отозвалась она.

- Это лучше, чем театр. Поехали, не пожалеешь.

Викентий задержался, сославшись на необходимость телефонных переговоров, они несколько минут поджидали его в машине. Панин закурил, поморщился - дым попал в подбитый глаз. Он ощупал распухшее веко.

- Паршиво, когда тебя то и дело колотят.

- Что значит то и дело? Тебя что, недавно уже колотили?

- Да... - с оттенком недоумения произнес он. - Как именно били, этого я не помню. Просто была драка. И я сам на нее нарвался. Где-то на улице... Обматерил кого-то, говном обзывал. Мне и накостыляли.

Господи, подумала она, опять это с нами...

- А где тебя побили? Когда? Он пожал плечами:

- Не знаю, не помню, но что глаз вот так же заплыл - это точно.

3

Венька спустился минут через десять. Он успешно провел телефонные переговоры на предмет визита: туда так просто не пускают, это не ВДНХ или Парк имени Горького; он сам был всего один раз, случайно и мимоходом, его Боб затащил поглазеть на экзотику; к тому же Боб был подшофе и в настроении несколько приподнятом, сказал: пошли заскочим на минутку, это очень занятное зрелище, современное искусство тяготеет к живому, натуральному воплощению образа! - Викентий потом проклял все на свете. - Боб? - переспросил Панин, трогаясь. - Ты, кажется, единственный, кто со школьных времен с ним контакты поддерживаешь... За мостом на кольце, напротив а-пэ- эновской белокаменной махины их подрезал какой-то очумевший «Москвич» с нестоличным номером, и Панин вслух обнародовал свои соображения о провинциальных водителях.

Спич вышел пространный и такой отменной крепости, что стекла в машине начали запотевать.

- Панин, - подала голос Муся, - у тебя такое лицо, будто ты обглодал целую лимонную плантацию.

- А что, заметно? - они стояли на перекрестке борт в борт с «Москвичом», за рулем которого сидел, судорожно впившись в баранку обеими руками, уездной наружности дядечка; Панин опустил стекло и пару раз коротко просигналил, водитель никак не отреагировал. - Просто я не люблю Боба. Наверняка он мне платит тем же, - продолжал он развивать эту мысль, - и я его понимаю: в конце концов не кто-то, а именно я увел у него Маню из-под носа, из-под самого. Дело было после первой зимней сессии, на Маню уже фату примеряли, уж в ее целомудренную постель белоснежные простыни стелили, но пути наши случайно на Ленгорах, в гуманитарном корпусе университета, пересеклись - на первом, как сейчас помню, этаже, под винтовой лестницей. Слово за слово - двинулись в общагу на Мичуринский, где по случаю окончания сессии стоял чудовищный какой-то, разнузданный гуляй-вася, в него-то мы и канули, как «Титаник» на дно; дня три в темных глубинах, себя не помня, курсировали, а потом махнули в Терскол, в благословенное место, где даже свято хранящая верность своему крестоносцу какая-нибудь средневековая маркиза, для порядка опоясанная на чреслах стальным чехлом, и та забеременеет - однозначно. Так что потребность в фате у Мани отпала.

- Трагическая история, - раздумчиво протянула Муся. - А куда мы, собственно, путь держим?

- В район Каланчевки, - объяснил Веня, - а там - дворами, дворами, сам черт не найдет.

Что верно, то верно, они долго плутали по переулкам, наконец проникли через низкую арку в глухой двор, прокисший от световой и кислородной недостаточности, отыскали нужный подъезд, поднялись на четвертый этаж и остановились перед обшарпанной дверью.

- Куда ты завел нас, не видно ни зги, сказали Сусанину злые враги, - пробубнил Панин.

Сусанин отбил замысловатую морзяночную фигуру на кнопке звонка - тире, точка, точка, тире, тире - как видно, между посетителями и хозяевами обусловленную.

Долго не отпирали. Наконец дверь отворилась. Это было первое воротце фильтрационного шлюза, представляющего собой подобие узкой арки с метровой толщины стенами; изнутри шлюз был замкнут раздвижной решеткой, сбирающейся в гармошку у левого косяка.

Путь внутрь перегораживало циклопического сложения существо; на нем можно было ставить клеймо: «Вес нетто - полтора центнера». До этого момента Муся была уверена, что Reebok пошивает свои

- Control - Alt - Delete, - шепнул Панин на ухо Веньке. - Перезагрузи его.

Венька перезагрузил - прежним способом: цыпочки, шепот.

- Что, все шарагой? - сработал наконец человек-гора, человек-египетская пирамида; и голос у него тяжел, гулок - настоящий фараонов голос; он махнул своей тридцатикилограммовой лапой: - Ладно, заползай, - и хохотнул басом так, что Муся покачнулась: - Я думал, артисты пришли... Сейчас подгребут, - сверился с часами. - Обождать треба. Кури пока там.

Где «там», оставалось неясным; они очутились в тесном коридоре, загроможденном картонными коробками; Панин взял Мусю за руку, нащупал Венькино плечо - так они и двинулись вперед, как чета слепцов за мальчиком-поводырём; впереди слева обозначился мутноватый свет; они оказались в обширной кухне с газовой колонкой. Типичная коммуналка.

Стол по центру, крытый потертой клеенкой, пара бутылок «Российской». Водка явно фальсифицированная - «Кристалл» давно пользуется винтовыми пробками. Гора бутербродов с ветчиной. Ветчина тоже сомнительного качества, из консервных банок, китайская скорее всего.

В темном чреве коридора ожил звонок: тире, точка, точка, тире, тире, и тут же вслед за ним хлынули живые и свежие звуки: чей-то острый возглас, женский смех. Их было трое. Две девушки, блондинка и брюнетка лет восемнадцати, и паренек того же возраста. Девушки сочны, беззаботны, шумны; ринулись к столу, сдернули с горлышка жестяную бескозырку, плеснули в стаканы, опрокинули, набросились на бутерброды, набивали полные рты, пальцем подправляя норовящую ускользнуть ветчину, чавкали, энергично жестикулировали, пиршествовали: бурно и азартно.

Молодой человек держался особняком. Бросалась в глаза его скованность, зажатость - в первые минуты он затравленно озирался по сторонам и явно не знал, куда себя подевать. Скорее всего очутился на этой кухне впервые.

Интересно, в каком амплуа он выступает, прикинул Панин.

Для обещанного Венькой жанра он некондиционен: рост ниже среднего, хрупок, тонок в кости и поразительное лицо, меловое, впалые щеки, удивительно четкие, точно по гриму прорисованные брови, тонкая линия губ, очерчивающая большой и очень подвижный рот - в его внешности было что-то неестественное, бутафорское.

Одна из девочек сунула молодому человеку в руку стакан. Он подумал, тяжко вздохнул и выпил. В меловых щеках проступил бледный румянец, глаза заблестели - он приходил в себя и осваивался.

- Ца-ца-ца! - циклоп вытянув вперед лапу, осаживая прыть молодого человека, освежающего стакан новой дозой. - Осади. А то женилка работать не будет.

- Скажешь тоже! - криво ухмыльнулся молодой человек; девчушки скептически прыснули; они выпили. - Пошли, люди. К станку. Долг зовет...- он картинно развел руки в стороны и нарочито наигранным тоном, словно исполняя конферанс, произнес: - Добро пожаловать на наше представление! Сцена называется «Две девушки и один мужчина». Спешите видеть, господа!

- Как ты сказал? - после паузы переспросила Муся. - «Две девушки и один мужчина»?

- Ага. - Троица укатилась в темноту коридора.

- Студенты, - сквозь зубы процедил человек-гора. - За жратву работают.

- Задачки решают? - осведомилась Муся.

- Ага! - захохотал циклоп настолько сочно и густо, что рибоковский значок на куртке поник и поблек. - Задачки. Пошли что ли, зачет у них примем.

Ощупью, шумно шаркая, преодолев мрак коридора, они очутились в узкой, неимоверно вытянутой комнатке, напоминавшей окопную щель. Вдоль правой стены на уровне человеческого роста тянулась длинная прорезь, через нее в блиндаж проникал мягкий голубоватый свет.

Большая профессиональная камера на подвижном штативе - сунула длинный нос в щель. За камерой стоял неопределенного возраста человек в дубленой безрукавке (такие в войну уважали интенданты и прочие тыловые крысы) с худым изможденным лицом покойницкого оттенка.

Человек стрельнул в пришельцев косым равнодушным взглядом и вычертил рукой ветвистый воздушный вензель - тихо, не мешайте! - впился глазом в видоискатель.

Муся приподнялась на цыпочки, глазами со смотровой амбразурой уровнявшись, поманила Панина рукой.

- Подглядывать в замочную скважину? - приободрился он. - Очень хорошо, это занятие мне по душе.

Молодые люди предавалась греху весело, беззаботно, пиршески; они просто радовались жизни, и их нисколько не волновало, что этому празднику жизни соглядатайствует объектив.

Поле боя представляло собой просторное, мягко подсвеченное помещение, лишенное каких-либо предметов мебели. Собственно, это был миниатюрный спортзал: пара пролетов шведской стенки, канат, свисающий с потолка, маты на полу, гимнастический конь, брусья. Черненькая девочка предавалась замысловатым утехам с конем, оседлав снаряд, она выполняла плавные телодвижения (отменно сложена, правда, грудь чересчур пышна), ее тело накатывало на несчастное гимнастическое животное мягкой волной, накатывало и опадало, накатывало и опадало. Молодой человек висел на кольцах, а белокурая девчушка, стоя в полный рост, пожирала его плоть, потом они перераспределили амплуа, девчушка вышла в стойку на брусьях, сделала пару широких махов, закинула ноги на деревянные поручни, открывая перед молодым человеком прекрасную возможность попробовать себя в роли пожирателя, и так далее и тому подобное.

- В здоровом теле здоровый дух, - восторженно прошептал Панин. - Большое дело - спортивный образ жизни.

- Ага, - кивнула она. - Прямо завидно, эх, где мои шестнадцать лет на Большом Каретном.

Венька в соглядатайстве участия не принимал, он сидел на полу, привалившись спиной к стене, казалось, что он вздремнул с устатку. Панин присел на корточки и спросил, можно ли будет потом достать эту кассету.

Разумеется. И эту, и другую, и пятую, и десятую. И рассказал: когда они сюда с Бобом наведывались, то декорации были совсем другие,что-то вроде средневекового Востока представляющие - ковры, подносы с халвой, огонь в медной чаше, и все это накрыто тонким пологом, почти прозрачным, что придавало телам некую акварельную неясность; эдакое матерчатое строение наподобие шатра.

- Такие, знаешь, аравийские ночи.

Панин поперхнулся.

- Ты не напутал? Какие ночи?

- Жгучие и пряные.

- А почему именно аравийские?

Венька пожал плечами: просто такое было впечатление.

Жанр несколько специфический, пояснил он, тут вольному воля, постоянный партнер за тобой не закреплен, как правило, человек десять-двенадцать в павильон набивается, студенты, в основном, хорошие ребята и совершенно без комплексов, их просто забавляют эти игры, к тому же наливают, закусить дают - так почему бы и нет? Вольному воля...

А что, на первых курсах я бы и сам не прочь был бы так отдохнуть, развеяться после лекций, жаль, что в

- Ух ты! - донесся сверху Мусин голос; он встал и приник к смотровой щели.

Черненькая девочка, совершенно изнасиловав коня, перебралась на шведскую стенку; переломившись пополам, она закинула руки за спину, вышла в вертикальную стойку и повисла вниз готовой; развела ноги в стороны, сомкнула, развела - сомкнула, молодой человек, который тем временем трудился над беленькой в банальной классической позе, патент на изобретение которой народ почему-то приписывает старому казачеству, заинтересовался подвижным циркулем, отслоился от партнерши и двинулся к шведской стенке; гимнастка медленно опустила ноги, коснулась носками мата и так застыла, выставив навстречу мальчику аппетитную попку.

- Ух ты! - повторно выдохнула Муся. - С фантазией ребята, просто завидно. Интересно, чтобы пройти пробы, надо предъявлять справку в сдаче норм ГТО?

- Пошли на кухню, я что-то разволновался, - сказал Панин.

Она шла впереди, прокладывая путь во мраке, на то она и ночная бабочка, и насвистывала какой-то бойкий мотив-

чик. Он поймал себя на мысли, что эта песенка ему знакома... Да-да, она называется«Two girls and one man».

Он никак не мог сообразить, где и при каких обстоятельствах ее слышал, он ничего не помнил, кроме темы.

Странно, тема эта очень удачно ложилась в сюжет, только что развернувшийся перед их глазами.

Человек-гора был занят приготовлением новой порции бутербродов, нарезал, уселся на мощную табуретку, этот несчастный предмет кухонной обстановки совершенно подавив, уничтожив - со стороны казалось, будто он вольно парит в невесомости. Он уставился на льющий обильную слезу кран и молчал.

Наконец их безмолвную компанию разбавил оператор, птичьей, с подскоком на носок, походкой он прошествовал через кухню, бегло осмотрел результаты кулинарных стараний Портоса, равнодушно кивнул горке бутербродов, прикинул что-то в уме и достал из шкафа еще одну бутылку.

- Не жидковат гонорар? - спросил Панин.

Профессионально цепким и объемным взглядом оператор окутал его и усмехнулся: а они и не требуют прибавки к жалованию, объяснил он, усаживаясь в белое пластиковое кресло, какими обставлены уличные кафешки, и забросил ноги на подоконник.

- У них всего две проблемы в этой жизни. Где бы потрахаться. Чего бы пожрать и немного выпить. Мне бы их заботы.

- Да и мне бы тоже их заботы, - заметил Панин, чтобы поддержать разговор.

Муся испустила тяжелый вздох:

- Можно подумать, что у тебя есть какие-то заботы, помимо этих трех.

- А разве это плохо? - пожал плечами Панин. - Не разумно разве? По теперешним временам мой университетский диплом годится разве что на растопку шашлычного мангала, - он бросил выразительный взгляд на человека- гору. - Промельк интеллекта в глазах вовсе не есть благо, скорее напротив. Публика более расположена к торговцу коммерческого ларька. У него в любое время дня и ночи водки можно взять, дай ему Бог здоровья. Потому из всех многочисленных образов жизни мне ближе всего тот, который ведет дерево, или, скажем, куст: живу, расту, дышу, пью, осенью впадаю в уныние и опадаю, зимой сплю летаргическим сном, весной пробуждаюсь и зеленею. Я не намерен ничего менять в этом вечном природном расписании, - он обратился к оператору: - Верно говорю? Кстати, это твое кино, оно еще пользуется спросом?

Тот скептически цыкнул зубом: вообще-то жанр выработался, у него слишком жесткие рамки, это все равно, что акробатика или прыжки в воду: существует набор пируэтов, винтов, кульбитов, и большего в рамках этих правил выдумать невозможно чисто физически; здесь невозможна свежая плодотворная идея, а вся проблема заключается в том, чтобы время от времени освежать антураж и постоянно вводить в действие новые лица, или...

- Что - или?

Оператор поднял глаза в потолок.

- Хорошо, - сказал Панин, тогда давай следовать в русле твоих ассоциаций, я в свое время прыгал в воду, я пойму.

- Ладно, - согласился оператор. - Представь себе, что ты лезешь на какую-нибудь немыслимую вышку, подходишь к краю и прыгаешь; и исполняешь в полете весь набор винтов и пируэтов, ласточек и сальто.

- Ну и в чем тут смысл?

- А в том, - врастяжку произнес он, иезуитски улыбаясь, - что зрители прекрасно знают, чем этот акробатический этюд в полет должен завершиться.

- Я и без зрителей знаю: в метре от воды ты вытянешься в струнку и плавно, как нож в масло, войдешь в воду.

- Ты все перепутал, - покачал он головой. - Смысл как раз в том и состоит, что свое последнее сальто ты не довернешь. И рухнешь в воду плашмя, всем прикладом.

Панину случалось пару раз так падать, но это было на трехметровой вышке; ощущение такое, будто рухнул на асфальт; если прыгать метров с двадцати, то от тебя останется субстанция, напоминающая омлет.

- Опять путаешь, - заметил он. - Смысл не в том, что ты расшибешься в лепешку.

- А в чем?

- А в том, - он потянулся и сладко зевнул, - что зритель заранее осведомлен на предмет того, чем дело кончится. И платит деньги он за то, чтобы все было не понарошку, а натурально, в живую.

Звонок просигналил азбукой Морзе, Гаргантюа в рибоковском костюме пошел открывать, оператор метнул окурок в мойку, поднялся, похлопал Панина по плечу:

- Шутка... Не бери в голову.

И опять в темных глубинах коридора - шум, гам, шарканье, смех - их было человек восемь, того же сорта и качества. Налетели на стол.

Викентий тронул Панина за локоть: пошли отсюда, а?

На прощанье она помахала студентам - физкульт-привет! - никто на ее жест не обратил внимания.

4

- Ну и рожа у тебя, Шарапов! - покачала она головой, укрывая Панина одеялом. Днем результаты бедняцкой агитации чувствовались, но не сильно, зато ближе к ночи, когда они, плотно задернув шторы, улеглись, пара фундаментальных тезисов проявилась во всей красе: губы распухли, а правый глаз потяжелел.

- Бедный ты бедный... - осторожно, подушечкой пальца проверила по его веку; он поморщился. - Извини... Очень больно?

- Терпимо. Хорошо еще зубы целы. Хорошо, что глаз не вытек. Хорошо, что череп уцелел. Что руку не сломали - тоже хорошо, и вообще не кастрировали, скальпировали, четвертовали. А что на площади не нашлось осинового кола - это не просто хорошо, это замечательно. - Тебе плеснуть?

Он отвечал утвердительным мычанием.

Она извлекала из рюкзачка бутылку с длинной шеей и

- В склянке темного стекла... Из-под импортного бренди... - она приподняла емкость, тасуя в уме возможные рифмические варианты. - Слива красная цвела... - и растягивала паузу, а тем временем свободная рука тихой сапой скользила под одеяло, грела коленку, потом двигалась вверх и успокаивалась в заветном месте, где царит, несмотря на все ее провокации, кладбищенский покой. - Гордо и неторопливо. - Не очень-то монтируется наш напиток с классическими образцами отечественной поэзии, не то, что импортное пиво. Ну да делать нечего, - заметил он. - Мы выпьем или как?

- А если я скажу - «или как»?

Ой, вряд ли, вряд ли, подумал он, я устал, как собака, я переполнен эстетическими впечатлениями, рожа у меня типично шараповская, одна рука не действует, а другой я не смогу выводить на писчем шелке иероглифы, это слишком тонкое дело, так что Цветы Сливы придется отложить до следующего раза.

- При чем тут рука? - с оттенком трогательной невинности осведомлялась она, подтягивая к себе одеяло.

- Хороший вопрос.

Она улеглась сбоку, свернулась калачиком, уложила подбородок на его бедро и отдалась созерцанию кладбищенского покоя, над которым теперь ни ветерок не шелестит, и шорох не вспыхнет, и главный постоялец этого смиренного кладбища нынче ночью не найдет в себе сил ни восстать из склепа, гордо выпрямившись, ни даже приподнять голову, крайней плотью окутанную.

- Странно... - приподнимала покойника, укладывала его себе в ладошку, и ладошку закрывала. - Лежит себе там, как младенец в одеялке, спит... Баю-баюшки-баю, не ложися на краю. И вдруг проснется, и вдруг начнет расти, силой наливаться, плечи расправит, и мне уже трех ладошек не хватит, чтобы его запеленать.

- Кончай, не трожь усопших. Лучше налей. Ладно, я сам.

Он отвернул крышку, хлебнул из горлышка.

Глоток упал на дно желудка, вспыхнул, быстро прогорел, но тепло вошло в кровь, и в усопшем замерцала искра жизни, блеклая, едва внятная, вспыхнула и впиталась во мрак.

Кинул в себя еще один глоток - опять возник свет в конце тоннеля, уже поярче, уже устойчивей, длиннее; впитывал тепло, прислушиваясь к тому, что монашка шепотом журчит.

Смотри-ка, я чувствую, в нем дыхание пробудилось, - журчала она. - Ах, опять погасло! Но ничего, можно я ему сделаю искусственное дыхание, ничего, а? Совсем чуть- чуть, в профилактических целях?.. Нет, не помогает. Говоришь, он в кому впал? Но ведь из комы можно выбраться. Ничего, что он у меня в ладошке? Пусть полежит.

Опускалась щекой на бедро, косила в потолок, журчала.

Знаешь, журчала, у меня была приятельница, давняя, еще в институте, ее звали кукушка... Почему кукушка? Она жила на Кутузовском, в двадцать шестом доме, знаешь, что такое двадцать шестой дом на Кутузовском? Да, именно, Леонид Ильич в нем проживал, бедный он бедный, добродушный полуживой старик. А кукушка... У нее на квартире всегда был бубна звон, называлось - гнездо. Называлось: ну что, мальчики-девочки, летим в кукушкино гнездо? Летим... Летали, порхали, сперва в гнезде, а потом, ближе к ночи, - над. Да, так вот, она милейший человек, но со странностями была. Она к этому мужскому причиндалу относилась как к существу совершенно самостоятельному, автономному, и когда заводилась, то слегка теряла ощущение реальности, я это точно знаю, там все спали абы как, вповалку, и я пару раз наблюдала. Очень занятно, очень. То есть я лежу себе, лежу и вижу, что на соседней кровати распластан молодой человек приятной наружности, и все у него на месте, руки, ноги, голова, грудь, глаза, губы, однако ничего этого для кукушки не существовало, для нее весь этот парень целиком - с головой, руками, голосом и шаловливыми мыслями, образованием и попкой, с опытом и планами на жизнь, плечами и представлениями о добре и зле - умещался в нём , понимаешь? Она могла с ним подолгу разговаривать, плакаться ему в жилетку, совета спрашивать, негодовать на него могла, свои тайны ему поверять. Вот сумасшедшая, а? Мне кажется, что в такие минуты сексуального вдохновения он представлялся кукушке мыслящим существом, исполненным мудрости и достоинства, неким откровением во плоти, представляешь себе, как это выглядело?

- Почему бы нет, представляю. У меня была одна такая знакомая, давно, тоже в институте, мне с ней тяжело было общаться, я для нее не существовал.

- У тебя было много женщин?

Пора бы ему освоиться с тем, что в общении она человек сложный, обладает способностью - настроенчески и содержательно - выполнять немыслимые кульбиты, перевороты и сальто с винтом.

- Много?

Что-то случилось, перепуталось...

Что-то вроде органчика, встроенного в голову, сработало: пришла в движение его вывихнутая ручка, взвелись и напряглись пружины механизма, тронулись, клацая зубами, шестеренки, скрипнули втулки, и из него неожиданно вывалилось нечто, ни разумом, ни волей не управляемое, механическое:

- Если ты имеешь в виду физическую близость, то да... Три раза. И всякий раз это заканчивалось полным провалом.

- Хм-м-м... - раздумчиво тянула она. - А тебе приходилось спать с карлицей?

- Да, однажды, - опять не он, опять органчик; прохрипел эту вертящуюся вокруг своей оси идиотскую фразу, умолк, испустил дух. - Но романа у нас не получилось.

Он инстинктивно зажмурился, пробуя стряхнуть путы наваждения, взвыл от боли в глазу и - в себя возвратился; возвратился - в постель, где жидкая подушка подпирала спину, а в руке грелась бутылка, а на бедре - ее щека.

- Что это такое было, а, монашка? Как ты думаешь?

- Не знаю... Со мной такое не впервой, - прикрывала глаза, немо шевелила губами, вслушиваясь в себя. - Да. Последний раз в прачечной было. На что походит это ощущение?

- Черт его знает, на органчик в голове.

- Органчик? Возможно... Очень похоже. Я зачем-то сказала совершенно незнакомому человеку, что забыла у тебя сигареты. И что мне страсть, как хочется курить. Затянулась - меня чуть не вывернуло, настолько мне курить не хотелось... Ладно, пойду ванну приму.

Он не заметил, как задремал. Что-то заставило его открыть глаза, вернее сказать, один глаз.

Она стояла в дверях.

- А ты, оказывается, любишь попеть, а, Панин?

Петь? Боже упаси, подумал он. Разве что во сне, не исключено, что мне пришла охота помурлыкать нечто грустное, бродя по развалинам своего угодившего в катастрофу тела и разогревая в душе степную бесконечную тоску. Интересно - что?

- Как -

Не в этом суть, заметила она, а в том, как песенная фраза - чисто мелодически и настроенчески - была интерпретирована: стартуя с плавной и несколько слащавой, пасторальной интонации, она финишировала в четком, сугубо маршевом ритме.

- Tomorrow belongs, tomorrow belongs, tomorrow belongs - to me!- Вот что ты мурлыкал.

- Бред... Какой завтрашний день? Как всякий здравомыслящий человек я давно не верю в завтрашний день. Хотя - настроение... Пастораль, говоришь, перетекающая в марш? - он плотнее закутался в одеяло. - Не стой на сквозняке, простынешь. - Она скользнула под одеяло; ноги холодные, точно ходила босиком по снегу. - Я кажется, догадался, что это могло быть.

- Что?

- Невольная ссылка на давешний митинг, причудливая аллюзия - ты, монашка, осталась в машине, а я пошел проведать толпу, растекающуюся темным пятном по площади. Потолкался и вдруг услышал, как над сдержанным гомоном, вот именно над ним, возник голос.

Он вспомнил все - предельно четко.

Это был юношеский, еще не согнутый возрастом, голос, прямой и чистый.

Юноша стоял метрах в десяти от него, на вид ему было лет двенадцать; коротко стрижен, одет невзрачно - во что- то, серое, но опрятно. И вдруг он запел.

Народ на митингах частенько разогревает себя песнопениями,но в том-то и странность, что в слишком всем нам хорошо знакомой мелодии, которую он старательно выводил, звучала интонация, совершенно не ладящая со смыслом, пасторальная и протяжная - примерно с таким чувством дети в школе пели на уроках пения «То березка, то рябина, куст ракиты над рекой, край родной навек любимый, где найдешь еще такой». Окружающие притихли, как бы пробуя тему на искренность и созвучие строю души. Потом начали подтягивать - один голос встал в шеренгу, второй, третий, пятый, десятый, и вот уже пели если не все, то большая часть, пели красиво, мощно и монолитно, исполнившись сатанинского какого-то вдохновения, и лица каменели, а в глазах распадался свет разума, и только один старик в черном коротком матросском бушлате почему-то не подтягивал. Он медленно, как ископаемый ящер, поводил головой туда-сюда, растерянно моргал и озирался.

- А что была за песня?

- Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов.

- При чем тут «Tomorrow belongs to me»?

- Пока не знаю... Но мне кажется, что это неспроста... Спишь, монашка?

- Сплю... И ты спи. Болит? - дотронулась пальцем до его верхней губы. - Я и не думала, что бродяжничество чревато такими опасностями.

- Бродяжничество? - переспросил он. - Почему бы и нет? Этот жанр мил и близок русскому сердцу, не терпящему сосредоточенного и плодотворного сидения на одном месте.

- Спи, Панин, и ни о чем не вспоминай. Все равно ты скоро уедешь... И ни к чему брать воспоминания с собой.

- Да, ни к чему. Уезжать надо налегке. Давай в самом деле спать. Но все-таки...

- Что все-таки?

- Этот подбитый глаз... Эти хоровые песнопения, с пасторальной интонации на маршевый ритм сбивающиеся... У меня такое впечатление, будто все это вторично, не впервые будто. Не знаю, был ли я свидетелем или участником - но что-то такое со мной уже однажды происходило.

- А где? Когда?

- Хотел бы я знать.

Глава шестая

1

- Кто создан из камня, кто создан из глины - моя же порода другая, мне имя - измена... - нараспев произнесла она и умолка.

Ах, нет, пеной морской, седой и клейкой, мне себя не украсить, волной не изогнуться, Мариной не назваться, отныне в жилах моих пульсирует смертоносная ртуть, скелет составлен из стального арматурного прута, плоть же холодна и звонка - отныне я создана из металла: тяжелого, отливающего голубоватым оттенком и слегка тронутого метастазами коррозии.

Приближение долгого, безумного, неуправляемого крика она почувствовала в себе сразу, едва они прорвались в этот осажденный - как Тамерлановой тьмой крепость - очаг культуры, куда попали с подачи все того же Панинского приятеля с монаршим лицом.

Кажется, Веня всерьез решил приобщить их к современной культуре - он позвонил с утра и предложил «вспомнить молодость».

- Да, - согласился Панин. - Давно я не слушал хорошую музыку.

Прислушиваясь к их достаточно продолжительной беседе, в которой мелькали полуистертые опознавательные знаки андеграунда времен развитого социализма - «Удачное приобретение» и прочие - она догадалась, что речь идет о концерте.

- А это прилично, появляться на публике с такой...

- С такой рожей? - помог ей Панин.

Он дотянулся до зеркала, валявшегося на стуле у кровати, и тщательно исследовал свое отражение.

- Отменно! Именно с такой рожей я буду там как дома.

В этом она убедилась очень быстро, и слава Богу, что этот грохочущий вечер отлетел за спину, можно зарыться головой в подушку и оглохнуть.

- Ты здорово орала, профессионально, - донесся до нее приглушенный, будто бы из ваты слепленный голос. - Не хуже, чем тогда под мостом... Что это на тебя накатило?

Она сдернула подушку с головы, села на кровати.

- Не знаю, наверное, какой-то пещерный инстинкт, - сказала она, припоминая.

В самом деле, крик рос в ней и разрастался, корпус в корпус двигаясь с тем грохотом, что наваливался на них со сцены, он походил на ту звуковую лаву, которая накатывает на тебя по железнодорожным путям, когда стоишь под мостом, спиной прижимаясь к холодному камню опоры, залепленной чеканными и свирепыми, мрачным мооровским духом пропитанными политическими плакатами и легкомысленными рекламными картинками.

- Нет, не пещерный инстинкт, - тряхнула она головой. - Это какой-то отголосок детских снов.

2

Мне в них, братец, является маленькая девочка посреди душного летнего дня. Поскакав по квадратам «классиков» и неосторожно вытолкнув банку из-под гуталина в поле с «огнем», она в расстройстве бредет из двора, плохо соображая, куда и зачем держит путь, и наконец находит себя на откосе, поросшем пыльной изможденной от зноя и горячего дыхания дороги травой.

У кустов бузины видит она собаку, свернувшуюся калачиком в траве и мастью с травой почти сливающуюся, ведет взгляд ниже и видит мальчишек, стоящих на насыпи. Они старше ее, года на три, пожалуй. Подняв лица к небу, вслушиваются они в голоса железной дороги.

Пройдя сотню метров вдоль откоса, она осторожно спускается вниз и вступает под мост, где царит спаситель- мая прохлада и прочно

Не слухом или зрением, а скорее внутренним чутьем она улавливает в сверкающих рельсах пульсацию жизни - по ним пробегает короткая дрожь, и вслед за этим возникает впечатление, будто в полые стальные русла устремляется поток мерно гудящей жидкости. Напор его крепнет, и вот вдали уже слышится гул надвигающегося состава. Ей следовало бы бежать отсюда, но суеверный ужас пополам со сладко сосущим под ложечкой ожиданием чего-то запретного удерживает ее на месте - все, что ей удается предпринять, это отступить подальше от насыпи и прижаться спиной к каменной опоре.

Зеленый, свирепый, с бульдожьей мордой, тепловоз, пыхтя и отфыркиваясь, натужно вытягивает из-за поворота бурый шлейф мерно раскачивающегося из стороны в сторону состава и катит впереди себя грохочущую лаву металлических звуков. Лава катится волнами, и когда состав врывается под мост, девочка совершенно себя уже не чувствует, она растворяется в вулканический мешанине звуков, тело ее становится невесомым, а скудные пометки в едва начатой книге житейского опыта плывут с листа, как размытые водой чернила.

И все, что остается с ней - это предельная легкость, ощущение отрыва - воля! Гигантское пространство жизни без верстовых столбиков, заставных кордонов и границ - его невозможно ни описать, ни высказать, ни разметить математическими значками, ни укутать в холщовый саван химических формул, его можно только выкрикнуть.

И она кричит, дико и пронзительно, и нет такой силы, которая смогла бы этот крик оборвать, потому что вольному - воля. А где-то на излете крика, возвращаясь в свою телесную оболочку, она видит, как один из мальчиков с загорелой шеей и выгоревшей на солнце головой, в полинявшей голубой майке с динамовским голубым ромбом на груди и брюках-техасах, хватается за проносящуюся мимо стальную скобу, прыгает, виснет на подножке, секунду парит в невесомости, подтягивается и забирается на вагонную площадку и, отклонившись в сторону, смотрит летящему ветру прямо в глаза.

3

Вот и там она чувствовала нечто такое - налет грохота.

Грохот рос не столько в пространстве (оно ограничено тремя стенами и полыхающей ярким светом сценой), сколько во времени.

И когда наконец дикого, пещерного вида карлик в ластах и противогазе, под грохот финального аккорда, напоминавшего предсмертный скрежет валящегося под откос состава, сорвал с себя резиновую, с длинным хоботом, маску и двинулся на дебелую девку, аккомпанирующую господам музыкантам в качестве стриптизерши, кто-то срывающимся в хрип фальцетом завыл у нее над самым ухом:

- Нюхни, Хоббит!

Краем глаза она отметила, как соседняя девочка лет четырнадцати (всклокоченная шевелюра, безумие прически продляется в лице, вполне миловидном, если б не увесистый подбородок), вскочив со своего места в экстатическом порыве, рвет на груди рубашку, обнажая маленькую грудь, и заходится в крике:

- Давай, Хоббит, давай! - и этот ее вопль мгновенно, как огонь в сухой траве, расстилается в пространстве черного полыхающего зала; и все вскакивают со своих мест, а что потом с ней происходит, она уже не понимала. Чьи- то руки выхватили ее из плотной массы разгоряченных тел, подняли вверх, и она беспомощно барахтаясь, поплыла, то проваливаясь в ямы, то взмывая на гребне волны, в сторону раскаленной сцены, откуда уже вовсю сыпался, разбегаясь в разные стороны, горох барабанной дроби.

4

Они заехали за Венькой, но тот грустно сообщил, что составить им компанию не сможет: срочная встреча, вот только-только позвонили, минут за пять до их прихода. Жаль, очень жаль...

Он предложил выпить кофе.

Панин поморщился: чтобы настроиться на предстоящее культурное мероприятие, необходимы напитки посерьезней. Веня задумчиво погладил бороду: если серьезно, то у него есть водка.

Пить ей совершенно не хотелось.

- Ничего не поделаешь, - заметил Панин, наливая из графина с узким горлышком маленькую, на птичий глоток, рюмку. - Алкоголь в самой природе нашего искусства, без него невозможно нормальное восприятие художественного образа. Однажды мы с приятелем, еще когда в университете учились, пошли в театр имени Гоголя...

- Понятно, - преодолевая себя, она выпила; водка вкусная, наверное, кубанская, сладенькая. - И в котором акте вас настиг катарсис?

Этого Панин не помнил, зато сохранил в памяти множество деталей, например, что в зале был полный аншлаг, человек, наверное, тридцать. Десять из них они вскоре после начала спектакля встретили в туалете и ошибочно предположили, что производственная тема в советской драматургии (давали что-то такое, производственно-проблемное, о смертельной борьбе хорошего с отличным) действует на просвещенную публику, как мочегонное средство. На самом деле граждане спустились в туалет прополоскать горло - открыто лакать водку в храме Мельпомены в те времена было почему-то не принято. Проведя полтора акта в приятных беседах на фоне писсуаров, они взялись проводить какого-то завзятого театрала до его законного места в партере, но тот оказался настолько переполненным впечатлениями, что впотьмах рухнул с лестницы и покатился вниз, полыхая неразборчивым матом, чем очень позабавил как публику, так и актеров, представлявших в тот момент какую-то душераздирающую сцену конфликта на заводском партбюро.

- Так мы теперь в театр путь держим? - поинтересовалась она.

Не совсем, пояснил Панин, это нечто среднее между театром зверей, опиекурильней, рингом для кетча и психлечебницей - словом, обычный молодежный сейшн-клаб.

Сославшись на то, что пробраться на такого рода представления намного сложнее, чем на концерт Монсеррат Кабалье в Большом, он удалился на кухню: звонить, поднимать старые связи, договариваться.

Через полчаса они тронулись.

Муся вздремнула. Проснулась от мерной качки: они медленно пробирались вперед какой-то темной улицей по трамвайным путям, свернули в переулок, приткнулись в торце серого то ли кирпичного, то ли блочного дома. Шел дождь, а может быть и снег - так или иначе, но ни малейшего желания выбираться из машины она не испытывала.

- Не хочешь, так не пойдем... - он уловил ее минорные настроения. - У тебя, кстати, нет с собой ваты?

- Что? - сонно переспросила она. - Вообще-то я пользуюсь тампонами «О.В.»

- Давай их сюда! - оживился Панин. - Беруши из них можно смастерить?

Предисловие к этой музыке она уловила сразу, едва выбравшись из машины: в конце улицы шевелился, мелко пузырясь, отчетливый гул, казалось, он вырастал откуда-то из-под земли, в нем чувствовалось дыхание толпы.

Толпа колыхалась, накатывая волной на аккуратное здание, похожее то ли на старый кинотеатр, то ли на Дом культуры. Панин оставил ее на безопасном расстоянии на противоположной стороне улицы, у

Панин отважно вклинился в черную массу - по-видимому живописная раскраска его лица внушала публике уважение, так что довольно скоро он вывалился из толпы наружу, бесцеремонно расталкивая людей, и призывно помахал рукой.

Они пробрались в тылы здания, где крутая лесенка вела к двери с надписью «Служебный вход». Этот потаенный лаз тоже находился в осаде: человек двадцать девчушек толпились у лесенки. С криком «Дорогу, дорогу, администрация!» Панин ринулся на штурм, увлекая Мусю за собой.

Едва они протиснулись наверх, Панин кулаком исполнил на двери партию художественного стука, ритмически замысловатую, дверь в ответ на условный сигнал приоткрылась ровно на столько - в пространстве и во времени - чтобы два человека смогли протиснуться внутрь, и тут же встала на место, отбив яростную атаку сплотившегося в едином порыве женского батальона.

- Есть контакт! - тяжело выдохнул он. - Спасибо, Майк.

Этот благодетель осел в ее памяти россыпью фрагментов: обшарпанный ворот джинсовой куртки, струя жидких волос на плече, острая скула, темный провал вместо щеки и крохотная лужица желтого света на донышке круглых очков а ля Леннон.

- Когда-то он был неплохим музыкантом, - пояснил Панин. - Но сильно пил и съехал под откос.

Преодолев два пролета, они оказались на узкой площадке перед дверью, украшенной табличками «Пожарный выход» и «Место для курения»; «место», судя по всему, использовалось даже не на сто процентов, а на все сто пятьдесят: на лестнице стоял плотный табачный дух, въевшийся в поры крашеных стальной краской стен.

- То ли еще будет, - предрек Панин, заметив, что она брезгливо потягивала носом. - Через полчаса здесь будет дым стоять, как на пожаре, - он толкнул дверь, выводящую в цивилизованное пространство холла, слегка притененного, где, кстати, тоже витал застарелый табачный запах.

По холлу лениво слонялось несколько девчушек в возрасте от шестнадцати и старше.

- Особы, приближенные ко двору? - Что-то вроде того, - он вставил в рот сигарету, не обращая внимания на то, что находится не в курилке, а в общественном месте. - Нравы тут свободные, - протянул ей пачку. - Сейчас придет народ и дружно начнет поправлять здоровье, - он поставил сигарету свечкой, повертел ее в пальцах, завивая дымок спиралью. - Поправляться водкой, а закуривать табачок с таким сладковатым привкусом... Что касается особ, приближенных ко двору, то это особый класс земноводных. Видишь, у них хвостов нет? Это бесхвостое земноводное, а попросту - жаба.

- Как?

Так называют ветреных спутниц популярных музыкантов, пояснил Панин, это перелетные земноводные, они странствуют клином вслед за рок-группами.

- Занятные существа, - раздумчиво протянул он, рассматривая перелетную особь в черной кожаной юбке, туго обтягивающей живописные чресла; не спеша, с чувством собственного достоинства, жаба пересекала холл, походка ее была тяжела (слишком короткие и полные ноги) и в то же время неустойчива (слишком высокие каблуки). - Все, как на подбор, пучеглазы, бородавчаты и квакают. Но основное их достоинство в том, что они шевелятся.

- Выдающийся талант,- согласилась она. - Божья искра: уметь шевелиться.

- Напрасно иронизируешь. Умение шевелиться в нужный момент и в нужном месте дорогого стоит.

- Вот как?

- Вот так. Единственное, на что реагирует всякий истинный музыкант в состоянии глубокого алкогольного опьянения, это не пол или кондиции фигуры, цвет глаз или прическа, плавность слога или улыбка, а именно шевеление. Заметив подле себя одушевленное шевелящееся существо, он немедленно высказывает желание его употребить, потому что с молоком матери впитал возвышенное представление о прекрасной половине человечества.

- И какое?

- ... все, что шевелится, - выразительно растворив верхушку фразы в короткой паузе, он удачно подчеркнул смысл популярной и успевшей уже обрасти крылышками сентенции.

- Где тут туалет?

- По лестнице вниз, потом коридор, кафельная стена. Мальчики - направо, девочки - налево.

- Значит, мне направо.

Маршрут привел ее в просторное помещение: несвежий и мутный ввиду невыносимой плотности табачных миазмов кафель, в грязных разводах пол, над умывальником длинное зеркало кровоточит заветным словом, намалеванным губной помадой («Fuck» - ну, естественно...), налево арка и проход в соседнее помещение, где кабинки с разболтанными дверками или без дверок вовсе.

При входе ее едва не снесла с ног высокая, мощного телосложения девушка с борцовским разворотом плеч. В бледном и несколько одутловатом лице полыхал жирный рот - тон помады не оставлял сомнений, что энергичный текст на зеркале принадлежит именно ее перу.

Муся отшатнулась и бочком по стеночке попыталась просочиться к конечному пункту своего маршрута, рискую угодить под паровой каток и навеки остаться плоским барельефом в кафельной стене - девушка металась туда-сюда по умывальной комнате, как голодная медведица в клетке. На Мусю она не обратила ни малейшего внимания, курсировала вдоль и поперек, разминая на ходу кулаки и бормотала себе под нос: - Ну, сука такая, ну, фуфло, я тебе задницу надеру, только выйди, гнида!

Муся уже почти просочилась, отполировав кафель курткой, к спасительному лазу из умывальной клетки. Девушка остановила на ней бессмысленный взгляд - ничего хорошего от человека с таким первобытным взглядом ждать не приходилось.

Муся втянула голову в плечи и молча протянула ей сигарету. Эта любезность сбила девчушку с толку и разрядила обстановку.

Жаба прикурила, глубоко затянулась, истребив на одном вдохе четверть табачной дозы.

Попыток превратить Мусю в барельеф она больше не предпринимала - и на том спасибо, но надо было как-то войти в разговор.

- Ты чего тут мажоркой шастаешь? - спросила Муся на наречии, которое, по ее представлениям, должно быть доступно местному населению. - Совсем крэйзи?

Кажется, жаба почувствовала в неожиданной собеседнице родственную душу и разглядела под курткой ту жилетку, в которую в самый раз поплакаться:

- Станешь крэйзи! Есть тут в тусовке одна дрянь старая, с опытом дрянь, еще с «Чайфом» таскалась, с «Алисой», с «Бригадой», а теперь сюда причалила, к монстрам...

- И что?

А то, что у нее с одним мужиком вроде бы наладилась жизнь, он светотехник в команде, ну, то да се, трали-вали, кошки срали, он на других жаб смотреть перестал, только - с ней, и больше - ни с кем, а тут эта дрянь старая подвалила, и он слетел с катушек, доремифасоль, вон он там, нажрался водки и пилит ее в крайней кабинке...

Иной раз я туго соображаю, призналась себе Муся.

- Пилит? Как

По детским снам она смутно помнила: будто бы они с мамой в цирке на Цветном, и какую-то фантастически красивую женщину в искрящемся купальнике укладывают в ящик, лишь голова и ноги торчат, а с сатанинским лицом факир, во фраке под легкой и воздушной фиолетовой мантией, старательно перепиливает ящик огромной и хищной, как акулья пасть, двуручной пилой, женщину на две половины расчленяя.

- Угу, - кивнула девушка, покусывая свою раскаленную докрасна губу. - Как в цирке. Раком, наверное, поставил и пилит. Цирк да и только!

Муся прислушалась. В памяти всплыл занятный образ, подслушанный классиком в одном полночном гостиничном коридоре - за дверью равномерно и тяжко скрипела кровать, словно кто-то пилил бревно - ах, лаковым бы штиблетам классика пройтись да по этому кафельному полу: наверняка расслышал бы он могучий гул промышленного лесоповала.

- Пусть только выйдет. Я ей рыло-то начищу.

- Успехов тебе, - сказала Муся, пятясь к выходу.

- Ага, - отозвалась жаба.

Панин поджидал ее внизу у развилочного камня, стрелками указывающего, кому направо, а кому налево; хотя надобности в этом указателе не было: здешняя публика, похоже, не обращает внимания на такие мелочи, как различие полов.

Они вернулись в холл. Двери шарахнулись в стороны, и внутрь хлынула публика, в которой то и дело мелькали совсем еще детские лица. Публика моментально стала поправлять здоровье, подорванное на свежем воздухе, то есть лакать водку и курить что-то такое, отчего в глазах возникала резь, а в вестибулярном аппарате - процесс, напоминающий смещение центра тяжести.

В зале уже слышался разминочный грохот: заскрежетал гитарный аккорд, отдающий ржавчиной, вскрикнул, издав фонящую отрыжку, микрофон, густо пукнул бас, заверещала тарелка, и заухал, как огромный филин, басовый барабан; с приливной волной, устремившейся на звуки музыки, их внесло в зал, и только благодаря прочному навыку Панина, успевшего ухватиться за поручень какого-то кресла, они не потерпели кораблекрушение.

Муся оказалась затертой между Паниным и девочкой в просторной полосатой рубахе с белым воротничком, выгодно смотрящейся на общем фоне благодаря здоровому цвету лица и относительно ясному взгляду. Напоследок она успела заметить соблазнительный темный пушок над верхней губой, слегка вздернутой - а вслед за этим на них рухнул мрак.

Секунду он давил на плечи, потом впереди взорвалась вспышка света, открыла сцену, и она едва не опрокинулась навзничь - настолько мощно ударила звуковая волна. Она инстинктивно вцепилась в руку девочки, которая истолковала этот порыв по-своему. На глаз оценив Мусин возраст и (стало быть) степень культурной деградации, она живо приняла в ней участие и - криком в ухо - начала читать вводный курс современной эстетики.

Это так себе команда, кричала, «Железный поток», потом будет «North Syndrom», потом, возможно, «Death  Vomit» - но все это для разогрева, и только потом грохнет хороший трэш, монстры, «Коррозия металла», вот это будет кайф, если Паук в ударе.

Муся плохо понимала, что происходит. Вокруг были:  металлический грохот, разваливающий гармонию и возводящий на пепелище какие-то железные, отливающие стальным блеском конструкции, запах пота, водки и анаши - она медленно и неуклонно втягивалась в эту трясинную массу, чавкающую, пузырящуюся, испаряющую зловонье, и в ней растворялись последние остатки личностных самоощущений. Самое занятное, что она не испытывала ни малейшего желания процессу погружения противиться; напротив, было приятно и сладко чувствовать, как сминаются твои крылья и впитываются в спину, а голова, как на лифте, съезжает по стволу хребта куда-то в область живота, руки-ноги сохнут и опадают, как осенние листья с материнской ветки, и там, где была ты, остается просто капля трясинной влаги. А вокруг пульсирует тактовая волна, выплескивающаяся в ногу, бессознательно отбивающую на полу ритмический рисунок этой странной, вывернутой наизнанку музыки, у которой - все кишки наружу...

Вот-вот, догадалась она, уже недолго ждать осталось: пыхтящий тепловоз высунется из-за поворота, девочка, притаившаяся под мостом, чувствует, как лязг и скрежет окутывают ее, и вместе с истошным криком она улетает из себя, как воздушный шарик, сорвавшийся с гнилой нитки. Недолго ждать, чувствуя тычок острого локотка в бок - это маленький профессор эстетики требует внимания: на сцену выплывают потусторонние персонажи в белых, плавно оплетающих тела саванах, над ними парит открытый гроб и покачиваются стальные косы и рокочет аккорд, приглашающий заглянуть в преисподнюю.

- Монстры! - орет на ухо девочка. - Сейчас будет кайф загробный.

Недолго ждать, недолго: металл грохочет, накаляется докрасна и плавится, гробы витают и парят, саваны полощутся и опадают, обнажая чей-то мощный торс, грудь средних размеров, несколько увядшую («Это Клава, - комментирует девочка, - звезда трэш-стриптиза») и далее обнажая: бедра, мощные коровьи ляжки и крупную ногу размера так тридцать девятого, в черной лаковой туфельке на модном, итальянском каблуке, формой напоминающем опрокинутую рюмочку.

- Смотри, Паук, вон он, слева... А вот Черный Хоббит, видишь карлика?

Карлика она не видела, зато видела Паука - голый торс, лохматый, многоногий, в самом деле паук, ковыряющий паучьими пальцами гитарный гриф, он поднимает руку, требует тишины, и в тишине оповещает публику:

- Все это х...!

Муся отдала должное великому русскому языку, его пластичности, податливости и синтетичности, позволяющей совокупить заборное словечко из трех букв и, скажем, слово «маета»; получается вполне миловидный термин, в котором острый инфернальный угол стесан благозвучием.

- Р-р-р-р-р-ашен водка! - призывает Паук, и болотная тина взметается, взорванная объявкой очередного хита.

Недолго ждать: уже рашен водка льется железным потоком, мощно и полноводно, как великая египетская река Нил, бурлит и клокочет в водоворотах, увлекая меня - каплю в воронку, и когда с треском лопается рубаха, обнажая маленькую грудь соседки, грохот окончательно Мусю поглощает, она улетает из себя, как воздушный шарик, вместе с собственным истошным воем:

- Давай, Хоббит, давай! А потом чьи-то цепкие руки выдергивают ее из ячеи одноклеточной материи, подбрасывают, и она парит над головами, плывет, плывет, плывет и приходит в себя, обрушившись на пол. Боль в копчике. Перед глазами чья-то нога, из прорехи в джинсах торчит коленка... Очень хорошо, успокаивает она себя, я вижу, следовательно, существую. Теперь надо подняться с пола - вот так, ухватиться за эту ногу, подтянуться. Кто-то помогает ей воздвигнуться в вертикальное положение, потянув за ворот куртки.

Перед ней сцена - в полушаге.

Из-за кулис показывается пучеглазая мордашка детской машинки; на таких детсадовцы катают себя, отталкиваясь ножками от пола, - ребенок?

Нет. Слишком квадратен, плотен, коренаст, слишком большая голова - карлик.

Он в ластах и в противогазе катит на

- Р-р-р-р-р-ашен водка! - в руке его возникает стакан, в другой бутылка, он наливает.

- Рашен водка не закусывают! - орет, и зал откликается эхом: да!

- Рашен водка надо занюхивать! - и опять в зале: д-д-а!

- Я Черный Хоббит, я занюхиваю не хлебной коркой. Я занюхиваю черным треугольником! - опрокидывает стакан, валит могутную Клаву на свою машинку, стаскивает с нее остатки одежды, то есть трусики, и смачно занюхивает - Клавиным черным треугольником.

Чем дело кончилось, она досмотреть не успела. Чьи-то руки тянут ее, волокут.

Очухалась она уже в холле.

Панин. Тяжело дышит, утирает пот со лба.

- Черт бы тебя!.. Может, ты для пущей эстетической радости еще и потащиться хочешь? А то давай, тут с этим делом проблем нет.

Она огляделась: вокруг слоняются сомнамбулические десяти-двенадцатилетние дети с плывущими, матовыми взглядами, явно обкурившиеся.

- А что это со мной сталось? Как будто волной смыло...

У этих детей такой способ демонстрации катарсисных

переживаний, растолковал Панин, они кого-нибудь хватают, поднимают, выталкивают из толпы наверх и так возят над головами.

- Сильно треснулась?

- Ощутимо, копчиком. Болит... Жаль.

- Жаль - чего?

- Не смогу писать наш роман.

Наверное, в самом деле уроки китайской иероглифики ей в ближайшие несколько дней будут противопоказаны. И не в том беда, что в силу лености или порочной привычки мы пишем, лежа на спине, это как раз не проблема, тут возможны варианты, а просто сейчас она неясно ощущала свою половую принадлежность: женское начало железный поток истребил, мужское не пробудил. Выходит я в полоном отношении - нечто третье, подумала она.

- Пошли отсюда, - Панин обнял, повлек к выходу.

Она оглянулась на прощанье. Какой-то светловолосый шести-, от силы семиклассник, маленький, с потным лицом и моторикой движений походящий на устрицу, извлеченную из домашней раковины и прислоненную к стене, медленно стек к полу.

- Смотри, - она стряхнула руку Панина с плеча.

Он равнодушно скользнул взглядом по отключившемуся мальчику, пожал плечами и взялся за дверную ручку.

Что-то его остановило. С минуту он стоял, хмуро глядя в пол. Потом двинулся к стене, присел на корточки, встряхнул мальчишку за плечи.

Тот поднял лицо и тут же уронил голову на грудь. Панин развел руки в стороны: бесполезно.

- Чего ты хотел от него? - спросила Муся.

- Да так... Хотел поговорить за жизнь. Спросить кое о чем. И в первую очередь, где он так научился петь, - он оглянулся. - Точно, это он.

- Кто?

- Да тот запевала... - он осторожно дотронулся до синяка под глазом. - Тот, с площади перед Парком Горького.

- Точно?

- Точнее не бывает.

Что бы этому поклоннику тяжелого металла делать среди митингующей бедноты? - подумала она.

Панин угадал ход ее мысли.

- Вот и я так думаю.

Он бросил на мальчишку прощальный взгляд. Тот лежал под стеной в неловкой позе: ноги безвольно разбросаны, голова свалена к плечу, рот распахнут - не мальчик, а синюшный полудохлый птенец, вывалившийся из гнезда.

5

Свежий воздух вернул ее к жизни.

На площадке перед очагом культуры было достаточно многолюдно: то ли это не сумевшие прорваться внутрь дети, то ли прорвавшиеся, но посчитавшие нужным проветриться в антракте.

Они стояли в плотном каре. Муся не видела, но чувствовала: что-то внутри каре происходит. Панин отправился на разведку.

- Все как обещано, - доложил он, вернувшись. - Кетч. Неподалеку, у дерева, валялся перевернутый набок помойный контейнер.

- Пошли, я тебя подсажу. Оттуда будет видно. Человек тридцать зевак выстроились квадратом, очертив - прямо под уличным фонарем - пространство ринга.

Их было двое в ринге.

Обе примерно в одной весовой категории: девочка из туалета и, сколько можно было догадаться, та разлучница, которой следовало «надрать задницу».

Опустив плечи, они медленно кружили по рингу, квадрат как будто вращая... Сцепились. Расцепились, опять пошли кругами. Сошлись - на этот раз плотно и больше уже не расставались. Издалека было трудно уследить за ходом поединка; их противостояние напоминало шевеление вывалянного в грязи теста, они падали, валялись в луже, поднимались и опять падали, и очень скоро превратились в комья грязи, но никто не хотел уступать...

- Господи... - шумно выдохнула Муся.

- Не хочешь, не смотри, - заметил Панин.

- Да я не о том...

- То есть?

- Что-то тут не так, я чувствую...

Да, она вдруг почувствовала в этой натужной борьбе присутствие какой-то смутно знакомой темы, но откуда тема подавала сигнал, оттиском какого - слухового или зрительного - впечатления была, разобрать не удавалось.

А публика заводилась, она подначивала, тыкала в борющихся пальцем, кто-то хохотнул, и этот смешок инфицировал благородное собрание: волна смеха прокатилась над рингом, а они все боролись и боролись.

Хлопнуло шампанское.

Молодой человек в надвинутой на глаза бейсбольной кепке, исторгая из себя нечленораздельные восторженные возгласы, встряхнул бутылку и стал орошать бойцов тонкой, веерно разлетающейся струей.

Она спрыгнула на землю.

Покинув поле боя, они долго сидели в машине, курили. Панин о чем-то сумрачно размышлял. Наконец какая-то мысль созрела - он открыл дверцу.

Она догадывалась - какая именно мысль.

- Пойду в палатку, возьму чего-нибудь. Чего бы ты хотела?

- Не знаю, не знаю... Все знакомые сорта и виды алкоголя представляются мне сейчас чем-то наподобие легкого анжуйского.

- Придется взять Royal, - тяжело вздохнул Панин.

- В нем слишком мало градусов. Всего-то девяносто шесть.

- Тогда возьмем бутылочку «Old Spice».

- Это вкусно?

- Скорее духоподъемно.

Ах да, «Old Spice - одеколон для сильных духом мужчин».

- Одеколон будет в самый раз, - сказала она. - Слишком много абсурда за эти несколько дней, - она решительно вышагнула из машины.

- Подожди, я с тобой! - крикнул вслед Панин.

Схватка подходила к концу. Бойцы вяло боролись в партере. Облепленные грязью, они в самом деле походили на жаб.

- И что дальше? - спросил Панин.

Она пропустила реплику мимо ушей, продолжала выискивать кого-то в медленно растекающейся толпе.

- Вот! - она схватила Панина за рукав. - Вон он! Стреляй, Глеб Егорыч, а то уйдет!

Панин посмотрел в том направлении, куда указывала Муся. По переулку медленно удалялся молодой человек в бейсбольной кепке. Он помахивал пустой бутылкой из-под шампанского.

Погоню он почувствовал слишком поздно. Панин

Секундой позже подоспела Муся. Панин, все еще крепко держа молодого человека за плечи, вопросительно посмотрел на нее.

Она сдернула с молодого человека надвинутую на глаза кепку с длинным козырьком и сказала:

- Привет.

Панин присвистнул и отпустил мальчишку.

- А ты неплохо проводишь время. Очень содержательно.

- А что, нельзя? - огрызнулся молодой человек с меловым бутафорским лицом.

- Ну почему же, можно, - миролюбивым тоном произнесла Муся. - Вот старшему товарищу наверняка такой образ жизни придется по душе. Вчера развлекался с одними девчушками на студии, сегодня поливаешь других теплым шампанским, как из сифона... Здорово, а Панин?

- Из сифона? - задумчиво переспросил Панин. - Из сифона, ты сказала?.. Черт, где-то я эту женскую драку уже видел... Вот-вот, две тетки дерутся, а их поливают из сифона.

- Где?

- Хотел бы я знать...

- А вы кто? - тихо спросил молодой человек; он явно был чем-то испуган.

- Да так... Прохожие. А ты кто?

Он ничего не ответил. Панин опять ухватил его за куртку и начал медленно накручивать ворот на кулак.

- Ты его задушишь! - протестующе выкрикнула Муся. Панин ослабил хватку и чертыхнулся, встряхивая ладонь.

- Черт! Руку вроде поранил... У него в уголке ворота, наверное, зашит яд, как у шпиона, - он чиркнул зажигалкой, посветил.

В ворот куртки был ввинчен массивный металлический значок, изображавший Веселого Роджера.

- Муся, мы, оказывается, пирата поймали. Давай его на рее повесим? - он огляделся. - Подходящей мачты что- то не видно. Ладно, живи пока. Где тебя искать, если мне придет охота кого-нибудь придушить?

Молодой человек некоторое время размышлял, махнул рукой:

- А-а-а, черт с ним... На крыше у людей спросишь.

- Где?! - переспросили они хором.

Молодой человек рассказал. Выяснилась, что эта тайная крыша располагается недалеко от Агапова тупика. Панин задумался.

- Это не вы, часом, мечете пустые бутылки в мирных граждан?

- Бывает... - обреченно кивнул молодой человек. - Так я пойду?

- Гуляй. Беги домой, а то мама заругает. Обыскалась уже наверное, время-то недетское.

Что-то с ним происходило. Он стоял, нелепо распахнув свой большой рот и смотрел в землю. Муся тронула его за плечо.

- Что, некому искать? Мать?

Он отрицательно мотнул головой.

- Отец? - хмуро спросил Панин.

- Бабка есть... Глухая. Едва ноги таскает.

- Садись, подвезем, - предложил Панин.

Молодой человек взял из рук Муси свою кепку и пошел. Отойдя шагов на пять, он остановился, обернулся. Похоже было на то, что он мучительно собирается с мыслями. Наконец он тяжело вздохнул и не своим каким-то голосом тихо спросил:

- Почему люди не могут жить сами и не дают жить другим?

Всю дорогу Панин молчал.

- Жаль паренька, - нарушала Муся молчание, когда они медленно проезжали мимо сквера. - Ты что как в воду опущенный?

Их накрыл кувыркающийся крик ворон, стронутых с места глухим выстрелом, бабахнувшем в глубинах Агапова тупика. Муся подумала, что вороны остались последними представителями фауны, пугливо реагирующими на такие, прочно вошедшие в материю быта, звуки.

- Мы разве не домой? - спросила она.

- Сама же говорила, надо раздобыть чего-нибудь духоподъемного, - он притормозил у ночной палатки. - Пошли, подберем соответствующий настроению напиток.

Остановились на водке «ASLANOV».

Тут их и застал розовощекий сержант.

Возвращались они из отделения молча. Выпили по паре рюмок на кухне тоже молча.

Где-то вдали, в той стороне, где бренчит проводами троллейбусный парк, принимая под свое крыло последних рогатых странников, идущих с маршрута на покой, выла собака - жутко, протяжно, как по умершему.

- У меня такое ощущение, - сказал наконец он, - что с этим сакраментальным вопросом ко мне обращаются не впервые.

- С каким именно?

Он прикрыл глаза, припоминая, потом тихо произнес:

- Почему люди не могут жить сами и не дают жить другим?

Глава седьмая

1

Чу! - дверь скрипнула, чу! - чей-то осторожный и деликатный, бархатом подбитый шаг, он приближается, чу! - ожог в левом плече, такой бывает от прикосновения льда. Зачем лед на плечо? Лед надо класть на лоб, иначе треснет голова, и из нее заструятся жидкости всех цветов и качеств.

- У вас дверь открыта... Вы всегда держите дверь нараспашку?

Она с трудом открыла глаза. Макс?

Макс. Вернее сказать, Максимилиан, как вчера выяснилось.

И все при нем: соломенные усы, мягкая улыбка, приоткрывающая крохотный зазор между передними резцами, ласковый прищур и выражение виноватости в светлых глазах.

В одной руке у него букет долговязых бокалов, в другой бутылка шампанского, только-только из холодильника, черный патрон толстого стекла оплетен инеем.

Ею он и дотронулся до плеча и заклеймил.

- Макс?

Он - шепотом: «Я посчитал нужным вас навестить после вчерашнего».

- Брат! - она толкнула Панина в бок локтем. - Подъем. Тут шампанское с Максом. Вернее сказать, Макс с шампанским.

Макс подвинул табуретку к кровати, разлил; придется сесть, лежа пить шампанское неудобно. Села, перед глазами поплыло. Она не сразу сообразила, что спали они с Паниным абсолютно голые, и вид обнаженного женского тела может смутить постороннего человека. Впрочем, почему постороннего? Он так быстро стал своим - в течение одного вечера.

О том, что Панин пока на этом свете, говорил его открытый глаз, неподвижно уставившийся в потолок.

Шампанское по утрам даже лошади не пьют, промычал он, приподнимаясь на локте и добавил:

- Хорошо, что я не лошадь, - принял из рук Макса покрывшийся потом бокал, выпил, прикрыл глаза, прислушиваясь к себе. - Нет, не помогает... Муся, достань где- нибудь чернил.

Она успела его изучить, и понимала, о чем речь, - достать чернил и плакать.

- Ага, - кивнул в знак согласия Панин. - Лакаем в феврале навзрыд.

- Серега, уже давно март наступил.

- Какая разница, поэтическое отношение к миру в том и состоит, чтобы круглый год лакать навзрыд.

Гость сдержанно полировал пальцем свои и без того находящиеся в идеальном состоянии усы, похоже, он не мог взять в толк, о чем разговор. Странно, подумала Муся, он производит впечатление интеллигентного человека.

Панин выбрался из-под одеяла, исполнил два-три гимнастических маха руками.

Его тоже нисколько не смущало то обстоятельство, что он абсолютно голым разгуливает перед малознакомым человеком, впрочем, возможно

Панин выпил вторую порцию утреннего игристого, зажмурился и мотнул головой: нет, не помогает.

- Дело поправимое, - сочувственно произнес Макс, щелкнул замком своего дорогого, обтянутого светло-коричневой кожей кейса и извлек из чемоданчика бутылку джина. - В этом доме найдется сырое яйцо?

Вчера перед самоубийственной экспедицией на горнолыжный междусобойчик она инспектировала состояние его холодильника и видела в дверце пару сырых яиц.

- Будем надеяться, они там не с прошлого года лежат... - сбегала на кухню, принесла.

Макс выбил в стакан желток, плеснул джина, тщательно взболтал и с улыбкой протянул Панину.

Тот с недоверием покосился на коктейль:

- Ты это серьезно? Ничего не путаешь?

- Более чем, - улыбнулся Макс. - Очень помогает при похмелье.

Панин, зажмурившись, выпил.

- Этот божественный напиток называется «устрицы прерий». В самом деле, снимает даже самое жуткое похмелье.

- Как?! - хором переспросили они.

И опять что-то случилось, перепуталось что-то. В горле толкнулся рвотный комок - совсем как тогда в прачечной, где она почему-то закурила... И то же ощущение возникло, будто кто-то все уже наперед решил за них.

- Устрицы прерий, говоришь? - задумчиво протянул Панин, обращаясь не столько к Максу или Мусе, сколько к самому себе. - Ну-ну... Хороший напиток, только мне кажется...

- Да? - учтиво кивнул Макс.

- Мне кажется, в этом коктейле не хватает одного ингредиента, - он протянул Мусе стакан с остатками напитка. - Попробуй.

Она пригубила.

- Точно, не хватает. Только чего?

Чего-то очень существенного. Не хватает привкуса...! Привкуса...Зубной пасты привкуса!

- Бред какой-то! - усмехнулась она.

2

Ничего Панин не путал - об этом писать можно только  навзрыд: февраль минул, обрушился навзничь, испустил дух; в воздухе, перешагнув календарный месяц, поплыло типично апрельское тепло, и возникла слякоть, великая черная топь, заливающая город, как в старину - грохочущая. И черный воздух, как в старину, - криками изрыт, впрочем, еще и взвизгиванием клаксонов. А звезды кремлевские - как рваные в небе раны навылет, и Каменный мост вылизан ветром, а грузный серый дом все плывет и плывет, каменный титаник, и волочет на буксире свою набережную, но в отличие от «Титаника» стального он непотопляем: красные пришли - живут, белые пришли - тоже живут, и все также ноет в паху у дома Театр эстрады, бывший Клуб НКВД.

Она возражала, как могла. Она говорила: не надо ходить на горнолыжную вечерушку, это плохо кончится; когда собираются три еврея - возникает банк, три советских человека - это партия, три француза - любовный треугольник, три американца - бизнес; когда собираются три лыжника, возникает кошмарная пьянка. Но их там соберется конечно же не три, а намного больше.

Панин в порядке полемики привел совершенно неотразимый аргумент: оказывается, он любит выпить.

- Надо же, а я как-то не замечала...

Они брели по Каменному мосту, было ветрено и сыро, и медленно проплывал по правому борту серый титаник. Она подумала, что сто лет не была в этих местах: что там, в гастрономе? Наверное, как везде: ни тебе колбасы отдельной, ни батона за тринадцать копеек, ни сладенького золотистого винца «Мурфатляр», все опошлено - бананами, салями, устрицами в собственном соку, «Абсолютом»... Неужто и продуктовая кормушка во дворе - тоже опошлена? И нет стерильных занавесок на окнах, и гладко выбритая публика в неброских серых костюмах уже не причаливает к этой аппетитной гавани на черных «Волгах»?

- Панин, пойдем во двор заглянем, а?

Там хорошо, там воздух - свой, особый, отдельный, островной, там сумрачно и сыро, покой и торжественная тишина - все как было, вот разве что автомобильный парк преобразился.

Подышала островным воздухом - прежним, номенклатурным.

Они уже выходили из-под арки, когда Панин ни с того, ни с сего резко остановился.

- Я сейчас... - двинулся обратно в темный двор; отсутствовал он минуты две. - Какие люди драгоценные тут обитают! - провозгласил он, задирая голову и озирая верхние этажи. - Хотя, возможно, просто заезжают в гости.

И пояснил: во дворе встретил знакомца, точнее сказать, его автомобиль.

Какой именно, она не спрашивала, тяжелая дверь «Ударника» плавно отворилась.

3

По детским снам она помнила этот кинотеатр, просторный, разинувший огромную, во весь фронтон, афишную пасть, и эту неимоверной тяжести дверь помнила, и волшебное кассовое окошко («Да-да, за двадцать копеек, на первые ряды, пожалуйста!»), и точно наяву видела в руке грязно-голубой билетик, а в нем - торопливый росчерк красного карандаша кассирши, как бы вопиющий - «Знай свое место!» Все так знакомо: этот просторный прохладный холл, ленты картин по стенам, негритянская, восхитительно сладкая кожица эскимо за одиннадцать копеек, приторный грушевый лимонад, обширный полукруг эстрады, усталая походка оркестрантов с меловыми и гладкими, отчужденными лицами, хрупкость их пюпитров и объемное, плотное дыхание первого такта - как внезапный толчок ветра в лицо. Со вторым, а то и с третьим тактом на сцену выплывает женщина в долгом, зализывающим пол, сером платье с серебряной искрой, монументальная, как колонна: приподнятая глыба груди, бедра баобаба, широкое качественное лицо, бровь аспидно черна и напряженно согнута, рот - ал, каштановый вихрь прически и геометрически безупречная округлость рта, она поет, и непонятно, как столь тонкий и прозрачный - точно леска - голос может жить в ее необъятном теле.

- Те же, плюс Панин, плюс Панинская девушка.

Другой голос, из других миров, из теперешних. Доносится он из глубин холла, где прямо на эстрадном пятачке сидят два занятных персонажа в пуховках, один тощ и высок, другой тощ и сутул, оба слегка подшофе - стало быть приятели Панинские.

- Тощего зовут Бугель, а горбатого Васька Казаринов, - отрекомендовал он друзей. - Очаровательные люди. Невероятной душевной красоты.

- А почему Бугель?

- Да у него фамилия такая, Бугельский. Когда крепко выпьет, он начинает уверять, что именно его дедушка изобрел бугельный подъемник.

Люди невероятной душевной красоты болтали ногами и пили что-то из белых пластиковых стаканчиков, наверняка не березовый сок.

Она присела рядом, огляделась.

Помнившийся сумрачным и прохладным холл теперь полыхал, здесь было слишком много света на метр квадратный, оттого наверное

То тут, то там слышится французская речь - как выяснилось, вечерушку устраивают французы, то ли туристические магнаты, то ли производители оборудования. Вдоль стеллажей с оборудованием слоняется человек сорок, а между ними курсирует какая-то съемочная группа, телевизионщики скорее всего.

Узнав про французскую подкладку раута, Панин откровенно загрустил.

- Больших жмотов, чем французы, я в жизни не встречал, - заметил он, косясь на пару бутылок, опорожненных Бугелем и Васей в обществе двух девушек (одна - совершенная на вид восьмиклассница, другая, чувствуется, - опытный боец лыжного фронта). - Так они тебя и напоят, ага, жди... А без смазки лыжи это не лыжи вовсе, а онанизм.

- Это верно, - согласился Бугель. - Горные лыжи есть комплекс мероприятий, - он протянул Панину стакан. - Давай, попробуй эту трассу, разомнись. Похоже там, внизу, нас ожидает скоростной спуск.

Внизу - это в буфете, догадалась она. Панин рассматривал одну из девушек раздевающим взглядом, особенно ее аппетитную, туго обтянутую кожаной юбкой попку.

- Нет, ребята, - сказала Муся, - вы совершенно безнадежны. Я догадываюсь, о каком комплексе мероприятий идет речь.

Наверняка мироощущение этих невероятной душевной красоты людей покоится все на тех же трех китах: а) немного покататься, б) выпить, в) кого-нибудь употребить на финише спортивного дня. Пункт «А» к исполнению, в принципе, не обязателен.

- Ну пошли что ли скатимся, - предложил Панин, увлекая приятелей в сторону буфетного подвала с целью осуществить пункт «Б», а заодно подбить клинья под пункт «В».

Публика слонялась по холлу и откровенно тосковала в ожидании: ну когда же закончится эта унылая церемония и всех пригласят к столу. Всем было жарко, все потели, тосковали, время от времени вступая в натужные и необязательные беседы; киношники снимали какое-то интервью.

Она оторвалась от разглядывания публики и встретилась взглядом с бездонным зрачком объектива: парень с камерой медленно двигался на нее.

Одно очень содержательное интервью я уже давала на днях в секс-шопе, могу дать еще одно, решила она.

- Здесь очень мило, - сообщила в объектив, кокетливо поводя головой. - И знаете почему? Потому что всего до жопы. Просто глаза разбегаются. Ладно, некогда мне тут с тобой... Пора идти в подвал и заниматься горнолыжным спортом.

Плоский блин буфетного зала жил своей напряженной жизнью.

Белые столы по центру, сдержанно, но далеко не скаредно сервированные, в барах бутылок всех форм и оттенков - не счесть алмазов в каменных пещерах. Небольшая группка людей в официальных костюмах перед микрофоном, мсье в красном галстуке что-то заунывно лопочет по- французски, тщетно пытаясь донести до публики какие- то буржуазные истины, ему деликатно внимает жиденькое общество числом человек в двадцать, остальные горнолыжники вдохновенно осуществляют пункт «Б» своего кодекса, плавно переходя к пункту «В», если судить по Васе, который за столиком в дальнем углу уже благополучно дорвался до коленки восьмиклассницы: его ладонь пока отдыхает на этом перевалочном пункте, но скоро стартует в дальнейший путь - все выше, и выше, и выше стремим мы полет наших птиц. Остальное воинство слоняется от стола к столу со стаканами.

Она подсела к Васе. Здесь было относительно тихо, сумрачно и в некотором роде даже интимно; девочка (что верно то верно: не боец, и с лыжным обществом сталкивается скорее всего впервые) совершенно остекленела, тупо смотрела на руку, массирующую ей коленку, и с картонной улыбкой внимала вкрадчивому голосу невероятной душевной красоты человека, который нес ахинею про то, что вымысел не есть обман, а замысел - еще не точка.

- Дайте долакать роман до последнего глоточка, - вошла она в эту их изящную беседу.

- Вот именно! - живо откликнулся Вася, протягивая ей стаканчик с водкой. - Это пролог. Пробивайся, как в туман, от пролога к эпилогу.

Она сказала, что эпилог ей известен наперед.

- Прологи бывают разные, а эпилог - всегда один и тот же.

Кто-то осторожно коснулся ее плеча. Она обернулась. Макс.

И все при нем - улыбка, смягченная полоской соломенных усов, идеальная линия пиджака и наверное сигареты «Sobraniye» в кармане - тоже.

4

Что-то случилось - она обрадовалась этой встрече, несколько неожиданной: кого-кого, а уж Макса-то она никак не думала встретить на этом собрании очаровательных людей.

Он обладал талантом располагать к себе: моментально они нашли общий язык с Васей и даже с его случайной приятельницей, что было непросто, поскольку за весь вечер она не произнесла ни слова, а только глупо улыбалась.

Лакать водку Макс отказался, удалился к бару. Он долго о чем-то беседовал с хмурым и длинноруким виночерпием в идиотском малиновом галстуке-бабочке, содержательную сторону их разговора можно была расшифровать с приблизительной точностью: Макс умело манипулировал большим и указательным пальцами, то их сближая, то раздвигая, на глаз отмеряя дозы ингредиентов; усвоив рецепт, бармен без видимой охоты приступил к приготовлению напитка.

Минут через пять Макс вернулся с подносом, уставленным высокими и большеротыми бокалами, наполненными густой, с гранатовым отливом жидкостью.

Она пригубила - вкусно. Глотнула - еще вкуснее. Прелесть, а не коктейль, мягкий, неназойливый, в меру крепкий и терпкий, типично женский.

- Что это за нектар?

- Это... Немцы называют это Тюркенблут.

«Turken», насколько она помнила, это «турки»; «Blut» - «кровь».

- Турецкая кровь?

Он смешался, опустил глаза, (наверное, не был силен в немецком, что, впрочем, не порок, а скорее достоинство) и плавно увел разговор от этой темы. Поболтали о том, о сем, она (почему-то - он не просил) принялась рассказывать о своем житье-бытье, приплыла вторая порция Turkenblut, время от времени на интимный уголок накатывала волной та или иная компания, клубилась, шипела и плескалась, откатывала к столам и стойке бара, Вася выдавил из коленки девочки все соки и двинулся на завоевание новых территорий, третий поднос с турецкой кровью кто-то из нетвердых бойцов, причаливших к столику засвидетельствовать почтение, опрокинул, вечерушка развивалась именно так, как она и предполагала, но - что-то случилось! - она не испытывала никакого желания догонять публику в пункте «Б» (да и не догнать ее уже), ей просто было хорошо в обществе этого случайного знакомого из прачечной. Вася долго, в течение получаса откланивался, ссылаясь на то, что дома его ждут жена и собака, собака - главным образом ждет, и наконец откланялся, повесив подружку, как гроздь черного винограда, на плечо Бугеля. Они

Дело оказалось нехитрым, одну его приятельницу надо немного подтянуть в английском, в основном - разговорные навыки, и под это дело немного выправить грамматику, он мог бы обратиться на какие-нибудь курсы, к Китайгородской или в какую-нибудь фирму, которая обещает в течение месяца обучения перспективы чтения Шекспира в подлиннике - таких контор теперь масса, но...

- Я просто подумал... - поправил галстук, стряхнул пылинку с плеча; жест явно неуместный, галстучный узел идеален, а пылинка вымышлена. - Подумал, а может быть - ты?

Тут нет никакой особой срочности, возможно это у девочки просто легкая блажь, объяснил он, она такое может себе позволить при своём-то папаше...

Фамилия папаши ей ни о чем не говорила, кроме того, что он еврей.

- Да, - кивнул Макс. - Причем еврей далеко не последний, у него сеть магазинов, очень солидная. Девочка очень милая, интеллигентная, трогательная по-своему, и, кажется, не вполне отдает себе отчет в том, что вокруг происходит. Речь идет просто о том, чтобы немного позаниматься с ней, неформально, так сказать, тихо, спокойно, по-семейному что ли...

- К тому же, насколько я понимаю... - он смутился и занялся созерцанием собственных ногтей. - Насколько я понимаю, она девочка.

Муся сделала большой глоток - крови турецкой в ней было уже изрядно, и се братский контакт с кровью русской давал о себе знать.

- Ну надо же! А я думала, что она - мальчик.

Учитывая бурный процесс кровосмешения, ей потребовалось некоторое время, чтобы осмыслить реплику.

- Она иностранка?

Он нахмурился:

- С чего ты взяла?

- С того, что ты либо все перепутал, либо она в самом деле иностранка. Такие излишества, как девственная плевра, законами природы теперь не предусмотрены. Теперь девушки уже рождаются с явными признаками порока и прочными навыками к изощренному, высокотехничному сексу. Дурного в этом ничего нет, так уж природа распорядилась.

- Естественно, это, - он сдержанно кашлянул, - небесплатно.

- Да я бы ей сама приплатила.

- За что? За то, чтобы посмотреть на живую девственницу, дотронуться до нее кончиком пальца - такое дорогого стоит; надо бы ее не уроками английского утомлять, а выставлять в историческом музее - как обломок каких-то древних, поросших травой забвения, цивилизаций.

- Ладно, пусть позвонит на днях, пусть приходит.

Макс улыбнулся: да она здесь.

Еще один нонсенс: провести вечер в компании пьяных горнолыжников и сохранить при этом целомудрие - это все равно что, раздевшись донага, забраться в улей, нашпигованный южноамериканскими осами, а потом вылезти из него без единого укуса.

- Пойду поищу ее. Она должна быть наверху.

Минут через пять они показались на лестнице, Макс и его трогательная протеже. Они прекрасно смотрелись в паре - даже не потому, что выгодно отличались от большинства собравшихся трезвостью взгляда, осмысленностью жеста и твердостью походки, а просто было в них нечто породистое, выпадающее из стилистики привычного поведенческого рисунка.

Она - одета неброско, но подчеркнуто качественно, дорого: бежевый костюм без особых ухищрений мягко обтекает импозантную фигуру, темно-каштановые вьющиеся волосы, приятное лицо, немного холодное, мимически сдержанное, темные глаза, немного испуганные и грустные, красивый рот - несколько вычурная линия верхней губы намекает на склонность к тайным чувственным порывам.

- Наталья, - галантно кивнув, рекомендован свою спутницу Макс, слегка отодвигая кресло в знак приглашения занять место за варварским столом, залитым кровью несчастных турок; потом он представил Мусю.

Они быстро обговорили условия совместных трудов: Наталья станет приходить ко Мусе домой, они будут пить чай в теплой, почти семейной обстановке и попробуют немного болтать по-английски: чтобы преодолеть внутреннюю зажатость и боязнь обнародовать свое несколько вульгарное, в советской школе выпестованное, произношение.

Сумма, которая полагалась за эти пустяшные услуги, привела Мусю в состояние шока, таких денег она в жизни в руках не держала.

Она меня не узнала - и слава Богу, подумала Муся; наверное, ее взгляд, скользнувший по моему опрокинутому лицу там, в переходе, где туберкулезный аккордеонист распевал марш про красных кавалеристов, ничего не осадил в памяти: обычная ночная бабочка, таких много порхает по городу, глазея на витрины и сглатывая слюну.

Все складывается хорошо - особенно учитывая будущие гонорарные поступления - за исключением одного крохотного обстоятельства.

Тогда, поразмыслив, эта очаровательная Наталья все-таки купила с лотка красную коробочку с надписью «Vulkan».

Любопытно, в каком качестве наши девственницы используют эти суперпрочные презервативы.

Не иначе как надувают их, и, повязав розовой ленточкой, запускают в небеса.

И еще кое-что не на месте стояло в этой истории, что- то важное, важное - что?

Ощущение? Вкус?

Да: ощущение ледяного холода в плече от прикосновения бутылки шампанского. И вкус: этот Turkenblut она уже пробовала когда-то и где-то. И еще. Она будто бы не впервые присутствует на уроках английского языка, которые берет какая-то молодая богатая женщина - только наблюдает за ними как бы со стороны.

5

Тебя, монашка, ждет горькое-горькое - горше бальзама Биттнер - разочарование. Этот симпатичный парень, к которому ты прониклась симпатией, этот изысканный котяра и вельможный покровитель искусств, смолящий «Sobraniye», и щелкающий направо и налево своей золотой зажигалкой, - он не более чем отъявленный педик.

Примерно так намеревался Панин начать разговор с Мусей, когда она вернется. Поправившись «устрицами прерий», они с Максом укатили в ресторан, оставив Панина лежать поперек кровати и смотреть в потолок.

И не в характере взгляда, которым он меня окатывал, тут дело, - продолжал Панин готовить свою речь, - а просто педиков, профур и государственных чиновников я чую за версту. Я их узнаю даже не по запаху, а по биополю, которое они излучают.

- Надо вспомнить, обязательно, - он помассировал раскалывающийся висок.

Значит, так. Когда они с Бугелем подняли какой-то там ...дцатый тост за здоровье французов, оказавшихся на поверку далеко не жмотами, кто-то за спиной уронил рюмку, он обернулся и понял, что, наверное, успел перебрать.

Этот человек стоял у стены и смущенно рассматривал осколки высокого коктейльного стакана.

Панин готов был встретить на этой вечерушке кого угодно, только не его.

Это был - немыслимое дело - тот парень, который торговал собственными внутренностями на углу серого дома.

Он сильно изменился с момента их свидания там, на ветру. Складывалось впечатление, что его снесло с улицы могучим ураганом, подняло, завертело, отнесло в далекие дали и опустило в теплую ванну с восхитительно

Оставив общество, Панин двинулся к стене.

- Выходит, ты все-таки сторговал свою почку, - он потер в пальцах полу его пиджака. - Надо же, я решил, что ты плод моих галлюцинаций. А ты, выходит, реален. Во всяком случае - твой пиджак.

Тот нисколько не обиделся, напротив, обрадовался встрече; кажется, он немного скучал в одиночестве; отошел к бару, вернулся с двумя стаканами на толстой увесистой подошве - в них плескалось что-то золотисто-рыжее, похожее на сжиженную осень, виски, скорее всего.

К счастью, обошлось, рассказал он, эта затея с почкой была, конечно, полная глупость, жест отчаянья, и вряд ли он действительно пошел бы на то, чтобы распродавать себя по частям, а просто тем утром совсем стало невмоготу; а через полчаса - жизнью управляет случай! - он встретил старого приятеля, с которым они вместе учились в «керосинке», химико-технологическом институте то есть. Остановилась проезжающая мимо машина, оттуда вышагнул господин, и он едва узнал в том своего одногруппника. Слово за слово - выяснилось, что друг студенческих лет занимается нефтью, вернее сказать, ее поставками в ближнее, как теперь говорят, зарубежье, у него фирма, работы масса, и нужны толковые, профессионально знающие эту область люди... Скорее всего он просто сжалился над приятелем. Так или иначе, но теперь торговец живым товаром работает на фирме, платят на первых порах негусто, четыреста, но постепенно будут прибавлять, и в целом грешно жаловаться - после беспросветной нищеты последних месяцев - на эти четыреста.

Панина не особенно удивила эта история. Теперешней жизнью в самом деле управляет случай, и ему просто повезло.

- Вообще с бизнесом, - химик отхлебнул, поморщился, - с бизнесом сейчас ужасно. Инфляция... Коммунисты... Фашисты... Все так сложно, - он обвел взглядом зал. - Не знаю, получится ли у меня. Если не получится, то женюсь. Найду какую-нибудь богатую невесту и женюсь.

Панин проследил его взгляд. Богатых теток здесь собралось изрядно, но ни одна не будила в нем возвышенных чувств, что крайне странно: дармовой водки и прочих напитков в баре и на столах было хоть залейся. Он поделился своими сомнениями с химиком.

- А в какой связи находятся водка и женщины?

- В самой прямой. Я свято верю в непреложность истины, согласно которой не бывает некрасивых женщин, но бывает мало водки.

Возможно, я просто привык к своей домашней Lumantria monacha с ее китайскими фантазиями, и другие женщины меня пока не впечатляют, предположил он.

Кстати, где она затерялась? Забилась в темный угол, сидит там в полутьме в компании какого-то плейбоя и роскошной девушки, девушка несколько скована, но это обстоятельство не мешает предположить, что у нее ноги растут из ушей, да и все остальное тоже на месте.

- Пошли, брат-химик. Сейчас мы познакомимся с девушкой твоей мечты. Наверняка она из богатых.

Они быстро нашли общий язык. Мусин знакомый оказался словоохотливым парнем, когда они с химиком уселись за стол, тот как раз делился впечатлениями о каком- то вечере визуальной поэзии, весьма по его мнению, забавном. Там один пиит демонстрировал публике произведение под названием «листовертень»: берешь лист, на котором очень замысловатым почерком выведено «газета», переворачиваешь и получаешь - «врет».

По ходу этих приятных бесед выяснилось, что длинноногая Наталья в самом деле происходит из семейства далеко не бедного.

- Какая удача, - воодушевился Панин. - А вот брат- химик как раз ищет, где бы подцепить богатую бабу.

- Не надо верить его словам, - смущенно пробормотал химик. - Я серьезный. Я занимаюсь бизнесом.

Наталья поправила прическу, тронула бокал, но не подняла его. Макс отправился в бар за новой порцией напитков.

На обратном пути его отвлекло чье-то жестикуляционное приветствие из самого эпицентра фуршетной кучи-малы;это был среднего роста человек лет пятидесяти, лысый, относительно трезвый, но, - из-за характерной манеры хватать собеседника за рукав или лацкан пиджака - немного назойливый;выслушав короткое сообщение Макса, он немедленно принялся хватать его за разные части тела, что- то горячо и безостановочно тараторя; Максу с трудом удалось стряхнуть его с себя.

Этот назойливый господин, объяснил он, вернувшись к столу, он издатель; ему нужно срочно, только очень срочно, перевести одну книжечку; он платит прилично, очень прилично - за срочность.

- Почему бы и нет? - пожал Панин плечами. - Это очень кстати, учитывая состояние нашего с Мусей бюджета.

Макс помахал лысому, тот немедленно устремился к столу и (естественно) тут же ухватил Панина за локоть, понуждая прогуляться по залу; при этом он нес чудовищно путаную ахинею, не давая собеседнику вставить слово поперек:он крупный издатель, у него есть книга, которую надо бы быстро перевести, ему сообщили, что Панин за переводы не ломит бешеные гонорары, и в целом будем считать, что мы договорились.

Панин вывернулся и выпил, но тут же угодил в его цепкие осьминожьи объятия: так о чем мы?..Ах да, для него большая честь сотрудничать с таким талантливым литератором (попытка возражать была моментально подавлена), да, с таким замечательным литератором, а эта книга, она в высшей степени художественная, и он думает, что текст переводчику понравится.

Издатель отступил на шаг, любуясь впечатлением.

- Вы увидите, стиль восхитительный, - произнес он расслабившись, точно актер, только что одолевший неподъемный Гамлетов монолог. - А тема, полагаю, представляет всеобщий интерес.

И впихнул Панину в руку потрепанный pocket-book. Тот, не глядя, сунул его в карман куртки.

- Сигару? - улыбнулся издатель, протягивая плоскую жестяную коробку.

Это были тонкие сигарки «Cafe-creme». Панин долго отнекивался, наконец сдался и взял одну, кивнув в знак благодарности.

Возвращаться за стол в постную компанию у него отпала охота, он двинулся в противоположный конец зала, где группировались различные душевные люди, и через полчаса почувствовал, что поплыл, с кем-то обнимался и расцеловывался, бурно обменивался любезностями, и плохо помнил, как Муся волокла его прочь от милых сердцу людей, он сопротивлялся, крепко за кого-то ухватившись, кажется, за химика,а потом перед глазами возник

6

Когда они ушли, он ринулся в туалет. «Устрицы прерий» в пене шампанского выскальзывали из него с такой легкостью и непринужденностью, будто этот коктейль был не более, чем скользким моллюском.

Вернувшись, он рухнул на кровать и попробовал сообразить, кто же толкнул его под руку и заставил выпить эту отъявленную гадость, замешанную на сыром желтке.

Соображалось плохо. Возможно, и стоило с ними поехать поправлять здоровье в какой-то кабак -ресторан Китлинского, именно так выразился Макс.

Он, не без труда вдел себя в джинсы и свитер, подцепил за шкирку куртку.

Что-то в кармане было... «Покет», который сунул ему этот вчерашний заполошный издатель.

Он пустил страницы веером. Потом поднял глаза в потолок и весело заорал:

- Сегодня праздник у девчат, сегодня в клубе танцы!

В центре книжечки лежали пять сотенных купюр - не иначе как аванс. Сотня плюс сотня, плюс стольник и плюс еще два - итого пятьсот, как теперь принято говорить, «дойч-марок».

Он едко поморщился и сглотнул горькую слюну. Воротит. Но явно не после вчерашнего.

- Знаешь, - задумчиво произнес он, обращаясь за неимением слушателей к своему отражению в зеркале. - Мне кажется, я эти проклятые «устрицы прерий» уже пробовал однажды... Отвратное же пойло... И зубной пастой попахивает, - он потер в пальцах купюры, найденные в книжке. - И деньги эти немецкие я уже как-то держал в руках.

- Держал, - подтвердило отражение. - Только неизвестно, где и когда.

- Пора бы прояснить правила игры, как ты считаешь? Что-то мне эти игры не нравятся. Вопрос только в том, с кого начать.

- Начни хотя бы с молодого человека с лицом балаганного Пьеро, - подсказало отражение.

В палатке на углу он купил несколько бутылок пива и направился к дому, с крыши которого летит пустая посуда.

7

Они встретили появление чужака с той степенью меланхолического равнодушия, с какой разморенный, раскисший от обилия пива обитатель черноморского пляжа наблюдает всасывание в линию горизонта оранжевого солнечного диска: светило катится по своим делам, ну и черт с ним, нет смысла его неизбежному падению противиться, тем более, что завтра будет все то же: желтый липкий жар - сверху, жесткий галечник - снизу, тяжело ворочающийся прибой - с боку одного, а бутылка теплого пива - с другого.

Их было трое, они сидели, прячась от ветра, за низкой стенкой чердачного выхода, и напоминали застывших, почти бесперых, желторотых птенцов, кинутых матерью-кукушкой в чье-то давно необитаемое и холодное, открытое всем ветрам, гнездо, свитое из кирпича и мелко вибрирующей жести.

Два мальчика с пегими, давно и безнадежно тоскующими по шампуню, волосами, перехваченными на лбу узкими кожаными тесемками. От них исходил аромат второй свежести.

Девочка представляла собой персонаж того же качества и сорта, с той лишь разницей, что ее невысокий и производящий впечатление нечистого лоб был перетянут тесемкой пошире, украшенной тисненым орнаментом с вытершейся поблекшей позолотой.

Они флегматично посасывали пиво, синхронно поднимая бутылки, синхронно запрокидывая назад головы и слизывая с губ пену после каждого глотка.

- Привет мастерам синхронного лакания пива! - бодрым тоном провозгласил Панин.

Первая попытка войти в контакт с детьми поднебесья окончилась неудачей - он напоролся на размытый взгляд девочки, который она скорее всего позаимствовала у индуса, годами сидящего под пальмовым деревом без пищи, воды, курева, алкоголя и прочих необходимых нормальному, не окунувшемуся в глубокий медитационный транс, организму.

- Нет, в самом деле, - предпринял он еще одну попытку завязать отношения. - Если существует синхронное плаванье, то почему бы не заявить о таком пивном виде спорта?

Один из мальчиков - из прорехи в его джинсах выглядывала острая, совершенно детская какая-то, беззащитная коленка - вяло усмехнулся, точнее сказать, обозначил угол-1 ком тонкого анемичного рта намек на ухмылку.

И на том спасибо: лед тронулся.

- А ничего тут у вас... - огляделся Панин. - Душевно.

Да, кругом спокойно и тихо, если не считать тонко вибрирующей жести на козырьке чердачного скворечника; плоская серая труба дымохода дышит теплым, колышащимся, как морская вода, воздухом, на кресте могучей телевизионной антенны распят прозрачный сигнал, отливающейся в телеэкране какой-нибудь сентиментальной хозяйки образом какой-нибудь очередной жгучей Марии с огромной и поразительно холодной улыбкой - точно эта легендарная Мария вывесила на просушку все свои тридцать три зуба - под антенной ворона с выражением унылой сосредоточенности глубокомысленно долбит клювом в пластиковое корытце из-под плавленного сыра «VIOLA», не богом, конечно, посланного, а добытого на ближайшей помойке, ветерок исполняет номер художественного свиста, путаясь в проводах, и покачивает верхушку тополя, чья мелко насеченная крона выглядит как пучок черных морщин, въевшихся в небо, - ай да дети поднебесья, ай да молодцы, сукины дети, знают, где пристроиться, где гнезда вить...

- В этом что-то есть, - сказал он.

Девушка влила в себя остатки пива, исследовала бутылку на просвет, прислонила ее к стенке.

- Чего у нас там с прайсами? - толкнула она локтем своего левого соседа.

Это был мальчик лет тринадцати с несколько кукольным лицом: трогательная впадинка на подбородке, кокетливая, типично женская, родинка на правой щеке, длинные ресницы - если его хорошенько отмыть, завить длинные, спадающие на плечи, волосы, слегка подвести брови и кинуть над верхней губой нитку средневековых дворянских усов, то этого молодого человека вполне можно будет укладывать в колоду карт в качестве глуповатого бубнового валета.

Перевернув свою бутылку горлышком вниз, мальчик с карточным лицом хмуро ответствовал:

- Придется аскать...

- Мама миа, - поразился Панин.

Он полагал, что это славное племя хиппующих людей мирно скончалось. Оно торжественно кремировано, и прах его развеян по ветру: кто остепенился и обзавелся женой и в качестве бесплатного к жене приложения - пеленками, тещей, тестем - отставным полковником, дачей, службой и прочими для нормальной одухотворенной жизни совершенно бесполезными атрибутами быта. Кто из подвального андеграунда выполз на, как теперь принято выражаться, профессиональную сцену и лабает попсовую целлулоидную музычку, кто из карьерных соображений отрастил толстые щеки, кто мирно увял по цвете лет от туберкулеза или слишком большой дозы, кто тихо свихнулся и частенько гостит в Кащенке.

- Сейчас мы посмотрим, какие это хиппи, - буркнул он себе под нос.

8

Последний раз с осколками некогда пышной Системы

Стоял хороший летний день, теплый, безветренный и спокойный, наполненный тем особым бархатным, расслабляющим уютом, который еще жив кое-где в старых московских дворах, а у входа в сквер стояла невысокого роста девочка с соломенными волосами и что-то ласковое нашептывала сидящей на плече белой крысе.

- Это Сара, - с широкой, открытой улыбкой представила она свою крысу. - А ты кто?

- А я Абрам, - отрекомендовался он, проходя в сквер, где сидели, кто на низеньком парапете, кто на каких-то ящиках и прочей уличной мебели, а кто и попросту на земле, обхватив колени руками, приятные, спокойные, несуетливые люди.

Они тихо наслаждались жизнью. Они просто впитывали в себя прелесть этого спокойного, без шума и ветра, дня.

Возрастная амплитуда публики была достаточно размашиста: от постаревших мальчиков и девочек до мальчиков и девочек, не успевших повзрослеть; что-то детское сквозило в облике и тех и других.

- А что это вы тут? - строго спросил он. - Собираться в группы больше трех по нашим законам нельзя. Это несанкционированный митинг.

- Сейчас узнаю у Сары, - пообещала девочка, наклоняя ухо к острой крысиной мордочке. - Сарочка, что тут у нас за сэйшн?

Крыса ей нашептала, и девочка перевела. Благородное собрание называется «Love-Street».

Да, love-street, где ни с того, ни с сего распустились цветоподобные люди, жалкие лепестки с пышного благоуханного букета, который когда-то назывался Системой. Мелькнул кое-кто из патриархов - Сольми, бородатый Бонифаций, кажется, Сэндвич, пара-тройка других отдаленно знакомых физиономий...

Он пожелал Саре всех благ и пошел прочь: в эту речку дважды не войдешь, двадцать с лишним лет не скинешь налево, как деревянные нолики, нанизанные на прутья бухгалтерских счетов. И нет смысла в попытках вернуться - к торчанию в трубе подземного перехода на проспекте Маркса, к какому-нибудь тесному, душному зальчику заштатного дома культуры, где Белов из «Удачного приобретения» вытягивает сумасшедшим каким-то, в духе Джимми Хендрикса, блюзовым пассажем всю душу из своей рыдающей гитары, к налетам всей лохматой кодлой на Гурзуф - нет смысла.

Долгое прощание - лишние слезы.

9

Занятно, подумал он, каким-то мистическим образом молодые побеги этой цветастой вечнозеленой флоры проросли тут, на крыше.

В беседу с ними следовало войти плавно.

- Трузера у тебя совсем олдовые, - заметил он мальчику с прорехой на джинсах. - А еще прайсы аскать надумал. Кто ж тебе даст?

Ситуация коренным образом переменилась. Дети оттаяли, встряхнулись и теперь взирали на Панина с той долей уважения, на которую только были способны.

- Дринканете? - он вынул из рюкзака три бутылки пива и раздал детям.

- Аск! - отозвалась девушка и, вставив горлышко в угол рта, вывернула пробку с корнем.

Секунду она рассматривала крохотное облачко белого тумана, вспухшее у узкого горлышка, потом протянула бутылку Панину.

- Молодец, - похвалил ее Панин. - Первый глоток ближнему, все правильно, все по закону. Но я, кажется, уже вышел из того возраста, когда можно ловить кайф от лакания пива на ледяном ветру... А что это вы на крыше? На флэту оно теплее.

- А-а-а, на флэту... - поморщился мальчик с карточным лицом. - Там же прэнса, сам знаешь.

- Прэнса - это лажа! - философски заключил Панин. - Хайр требуют состричь, то да се... Не лайкают прэнса - ни хайр, ни прикид. А уж о том, чтобы курнуть и разговору нет.

Присев перед троицей на корточки, он спросил:

- Стих хотите? - и в ответ на их синхронный кивок продекламировал: - Вакантный флэт на клевых шузах стоит без зиппера-дверей, - и тронул одного из мальчиков за голую коленку: - Чьи текста?

Дитя задумчиво закатило глаза, исследуя небесные просторы, однако вдохновение на него оттуда не снизошло.

- Эй-эх! - удрученно произнес Панин в ответ на смущенный взгляд валета, немо испрашивавшего у него подсказки. - Это же классика. Ну? Ну?.. Избушка там на курьих ножках стоит без окон, без дверей - Пушкин Александр Сергеевич... Ты б хоть лукнул разок в книжку-то. Целыми днями бир дринкать тоже не в кайф.

- А нам в кайф! - отозвался собеседник и сделал большой глоток. - Лови его, пока есть время. Скоро всех выловят и хайр состригут. Железно. Нам секретарь обкома обещал.

- Кто?

- Секретарь обкома, - мальчик кивком указал в сторону дальнего чердачного выхода. - Он там обитает. У него в том крыле крыши отдельная квартира.

- Да ну? Такой солидный партийный чиновник - и на чердаке?

- Ага, солидный, - криво усмехнулась девочка. - Бомжара он. Ночует здесь, а днем шастает по помойкам, бутылки собирает. Или на оптовом рынке ошивается, объедки подбирает.

Панин вздрогнул.

- Примерно такой?

Он бегло описал этого человека в двух его ипостасях. Вторая - сознательного рабочего на митинге бедноты - детей поднебесья поставила в тупик. Зато в первой они безоговорочно признали своего соседа по крыше.

- А почему секретарь? - поинтересовался Панин.

Прозвище у него такое, - пояснила девочка. – Он с собой вечно партбилет таскает. Красную книжку, на ней золотом выдавлено «КПСС». Он частенько сюда заходит, навещает детей, лекции им читает.

- По научному коммунизму?

- Вроде того, - хмыкнула девочка. - Когда все встанет на свои места, обещал нас в ПТУ устроить? Чтобы мы честно трудились на благо родины. Ты случайно не знаешь, что такое ПТУ?

Как быстро исчезает привычная бытовая реальность, подумал Панин. Где это все? Где трамвайные голоса - «Не бросайте две копейки»? Где телефонные пароли вроде «Двушка - это потенциальный червонец»? Вот и теперешние дети плохо себе представляют, что такое ПТУ...

- Это что-то вроде школы трудового воспитания.

- Мало кайфу! - веско заключила девочка.

Безразмерную тему кайфа можно было развивать до бесконечности - Панина эта перспектива совсем не грела, его познабливало: то ли замерз, то ли давало себя знать вчерашнее.

- Братья и сестры! - провозгласил он. - Мы, кажется, забыли, зачем собрались.

- А зачем мы собрались? - поинтересовалась девочка.

Он подробно объяснил - зачем. Познакомившись на слух с весьма приблизительным словесным портретом, девочка пожала плечами, посмотрела сначала на левого соседа, потом на правого:

- Это клоун что ли?

Мальчик с синей коленкой прикрыл

- Давно его не видел?

Он не видел давно.

- А куда он мог подеваться, не знаешь?

Черт его знает: может, валяется где-то на флэту в отключке. Он помедлил и добавил:

- На стене открылся люк. Ты не бойся, это глюк.

- Какой глюк? - тихо спросил Панин.

Какой-какой, обычный, объяснял мальчик, он покуривает, и крепко; тут все покуривают, но этот совсем круто; когда тут на крыше объявлялся, он почти в полном дауне был и втюхивал пиплам какую-то крэйзуху: будто скоро деньжата к нему приплывут хорошие, такие хорошие, что на новый «Харлей» хватит.

Насчет «Харлея» мальчик что-то напутал, подумал Панин, таких денег ему взять неоткуда, вот разве что грохнуть банк, причем, хороший какой-нибудь, пузатый, вроде «Столичного» или «Менатэпа».

- А откуда приплывут, не говорил?

- Да он уже в дауне был... Нес чухню какую-то. То ли про кино... То ли про клип какой-то, - мальчик поболтал бутылку, наблюдая, как вскипает и тянется к горлышку белая пена. - Прикинь, а! Лажа все это. Ему хорошо, его прэнса не пасут. Гуляет, где хочет... Искать его все равно никто не будет.

- Вот именно, - тихо, обращаясь к себе самому, произнес Панин. - Кажется, мы это уже проходили. Никто не станет искать... А где он вообще может тусоваться?

Мальчик с голой коленкой пожал плечами.

- А ты прикинь, прикинь!

- В подвале скорее всего, - вмешалась девочка. - Там такой андеграунд крутой. Я однажды забрела, так меня чуть с ходу не трахнули. Тут недалеко. Продовольственный знаешь через два дома отсюда?

- Знаю.

- Ну вот, во дворе. Там вход в подвал. И на стене написано «Опасная зона».

- В самом деле опасная?

- Ничего так. Там крутые пацаны собираются. Так что смотри осторожней там, не наклоняйся без нужды.

- То есть? - не понял Панин.

- Бэг сайд свой не подставляй.

- Ничего, я сам крутой... Да, кстати, а к партийному начальству как попасть? - он посмотрел в дальний конец крыши, где торчал скворечник чердачного выхода. - На прием записываться надо? Или можно так, без доклада?

- Можно и без. Там в крайнем подъезде на верхнем этаже лестница.

Возвращался он тем же путем, каким и проник на крышу, протискивался через узкое окошко чердачного выхода. Потом спускался по шаткой лесенке на чердак, перекрещенный мощными несущими балками и густо покрытый вековой пылью.

Возле одной из балок сидел, полуутопая в пыли, нахохлившийся, зарывшийся клювом в перья у крыла, точно пытающийся спрятать голову под мышкой, голубь - больной, наверное, бедняга.

- Эй, мужик! - донесся голос с крыши. - Дверь там закрой! А то у нас тут сквозит!

Голубь вынул клюв из теплого перьевого чехла, нервно дернул головой и обратил на нас взор своих пуговичных красных глаз, в котором читалось крайнее безразличие ко всему на свете.

Конечно, больной, наверное, уже не может поднять себя, воспарить над крышами, и вот пришел сюда умирать.

10

- Какое кино? С какой стати? - проглаживая ладонью толстую жилу перильного ограждения, до блеска отполированную многими поколениями здешних жильцов, он медленно спускался на первый этаж, подолгу задерживаясь на площадках между лестничными пролетами - хотелось просто подышать старым, древним, архивным воздухом этого дома, который доживает последние дни. Наверняка кто-то из коммерческих ребят уже наложил на него свою толстую мягкую лапу, и в нужных департаментах уже подписаны нужные бумаги, нужные люди получили обязательные в таких случаях взятки, и скоро сюда заявятся угрюмые работяги в строительных бушлатах и идиотских черных монтажных шапочках, стянутых на затылке шнуровкой и вычеркнут к чертовой матери этот абзац из текста города.

Вымарают - эти тяжелые грузные лестничные пролеты, стянутые ажурными чугунными перилами, выправят белые впадинки в широких серых каменных ступенях (в темноте кажется, будто рассеянный молочник прошествовал тут и расплескал сливки по лестнице), и эти крашеные синей масляной краской стены перелицуют, пошедшие кое-где волдырями, - жаль... Жаль, в них впитались запахи долгого, столетнего размеренного быта, а высокие, от пола до потолка, окна, проточенные витиеватым узором фигурной деревянной рамы, еще хранят в себе оттиски прошлых лиц - все это будет выведено за строку, останется одна пустая и холодная каменная коробка, внутренности которой изваяют по-новому и впишут в них интерьеры офисных апартаментов.

Выйдя из подъезда, он тут же прижался к стене и так - бочком-бочком - добрался до угла дома.

Какая-то женщина в коричневой долгополой шубе, покуривавшая у роскошного лимузина с дымчатыми стеклами, с большим интересом следила за его маневрами.

Он поднял лицо к небу и объяснил:

- Не хватало еще получить по голове собственной бутылкой.

- Пустой или полной? - склонив голову набок, совершенно серьезно поинтересовалась она.

- Пустой...

- Тогда, конечно, обидно, - кивнула она, бросила окурок, аккуратно ввинтила его носком туфельки в асфальт и открыла дверцу машины.

- Всю жизнь мечтал покататься на таком лимузине.

- Так купите себе лимузин, - обворожительно улыбнулась женщина.

- Увы и ах, мне нельзя. Мне положено бродить, бродить... Работа такая, - он дернул плечом, встряхивая рюкзачок, к молнии которого была примотана синтетическая лоза из мужского салона. - Бродить, лозою над землей поводя.

- А что, достойное занятие. И далеко бродить?

- Тут неподалеку. На ковер меня вызывают. К секретарю обкома.

- Как я вам сочувствую, - с сожалением прикрыла глаза женщина и покачала головой. - Будем надеяться, вы не схлопочете выговор.

11

Он висел на крестообразной чердачной балке - там, высоко, где сходятся катеты крыши. Его поза вполне укладывалась в хрестоматийный канон.

Панин увидел его не сразу. И, может быть, не увидел бы вообще, если бы не картонная табличка, прибитая в основание балки на уровне человеческого роста.

Он проник в квартиру секретаря обкома тем же путем, что добирался до детей поднебесья. Зашел на последний этаж, поднялся по вертикальной металлической лестнице, уперся спиной в люк и вытолкнул его наверх.

Чердак выглядел точной копией того, с которого он только что вернулся, разве что здесь было поуютней: от остального чердачного пространства этот закуток был отделен глухой кирпичной стеной.

У стены стояла раскладушка. Рядом деревянный тарный ящик, порытый газетой: корки заплесневевшего хлеба, консервная банка со свечой,

- Партийный работник очень близок к народу, - оценил Панин апартаменты. - Народ в массе своей живет немногим лучше.

Он собрался уходить, но тут заметил в дальнем углу чердака мутноватое пятно, висевшее на уровне человеческого роста.

Он взял с ящика жестянку, зажег свечу, подошел. К балке была прикреплена картонка, на которой печатными буквами было нацарапано:

GUTE KOMMUNIST IST EIN TOTER KOMMUNIST!

Он медленно повел руку со свечой вверх и увидел.

Стопу, в которую был намертво вколочен гигантский гвоздь.

Разве что хрестоматийная поза намекала на то, что этот кусок мяса был еще недавно человеком.

12

Через полчаса он уже сидел в знакомой казенной комнате напротив человека, которому в свое время обещал подарить пепельницу. Тот хмуро выслушал рассказ о визите на крышу, куда-то позвонил, вышел, вернулся через минуту и скомандовал:

- Пошли.

Они прошли по коридору, свернули налево и оказались у служебного выхода на паркинг. Через забранное решеткой окно была видна огороженная глухим бетонным забором площадка, на которой стояли пара «канареек» и бело-голубые «жигули» с синим сигнальным фонарем на крыше. Иван указал на огороженный деревянными перилами загончик у двери.

- Посидишь тут.

- Покурить перед смертью можно?

- Обойдешься.

Он вернулся часа через два, мрачно кивнул - пошли! - и они опять оказались в кабинете. Первым делом Панин вставил в рот сигарету и вопросительно посмотрел на Ивана. Тот вздохнул - кури, черт с тобой! - снял пиджак и повесил его на спинку стула.

- Я-то бросил... Точнее сказать, бросаю, - он закатал рукав рубашки, демонстрируя аккуратный пластырь, укрепленный чуть выше локтя.

- И как это шарлатанство? - поинтересовался Панин. - Помогает? Неужели все так просто, как в рекламных роликах? Налепил и бросил?

- Черт его знает. Мутит немного. И голова побаливает.

Они помолчали. Ни тот, ни другой не испытывали желания начинать разговор о предмете, который усадил их за этот канцелярский стол.

- Такие вот дела, - Иван с тоской покосился на тлеющую в пальцах визави сигарету.

Его приколошматили гвоздями к балке, рассказал он, как спасителя. С той лишь разницей, что спасителю повезло больше - его предварительно не кастрировали и не выдергивали ему ногти.

Возникла долгая пауза, Иван заполнял ее тем, что вертел в пальцах ручку и смотрел в зарешеченное окно. Панин ерзал на стуле и потирал ладонью вдруг вспотевший лоб.

- А вы... - нарушил молчание Панин. - Как это у вас принято говорить... Личность его вы установили? Говорят, он был бомж...

- Да-да, со стажем. В этой среде его хорошо знали. Он был уникальным в своем роде человеком и имел занятное прозвище.

- Секретарь обкома? Я думал, ребятишки пошутили...

- Он всегда таскал с собой партбилет. Похоже, это было его единственное имущество... И еще. По словам собратьев по образу жизни, он иногда выступал пред подвальным обществом с лекциями... По марксовой теории. Товар- деньги-товар и все такое прочее.

- То есть он человек образованный? - предположил Панин. - И с прошлым человек?

- Да ну, образованный,- отмахнулся Иван. - В пределах Краткого курса образованный. А насчет прошлого - кто его знает. У этой публики нет никакого прошлого. Одно настоящее.

Панин затушил сигарету о подметку, сунул окурок в карман и с оттенком недоумения тихо произнес:

- А знаешь... Я что-то начал опасаться.

Иван пожал плечами:

- Сейчас все боятся.

- Да нет, не за себя!

- А за кого?

- За евреев, за кого ж еще.

Иван чертыхнулся и энергично махнул рукой: ой, иди ты отсюда на фиг.

Напрасно, мое предположение, по крайней мере, логично, делился Панин своими соображениями. У меня такое предчувствие, что мы имеем дело с тем образом мышления, который считался хорошим тоном в Третьем рейхе; согласно обычаям этого замечательного государства, в первую очередь следовало избавиться от нескольких особей. От коммунистов, поскольку они мешают добропорядочным гражданам счастливо жить при капитализме. От проституток, поскольку они позорят нацию, спят с кем ни попадя, вместо того, чтобы рожать мальчиков, необходимых фатерланду в будущих войнах. От цыган, негров и прочих недочеловеков. И евреев - поскольку они с длинными носами, картавят и богаты.

- Тебе не кажется странным, что сцены этого анатомического театра вертятся исключительно вокруг тебя? - спросил Иван на прощанье.

- Кажется, - ответил Панин с порога. - И еще мне кажется, что всех этих бедняг я знал... Видел где-то. В каком- то странном городе.

- В каком?

Панин покачал головой:

- Дорого бы я дал, чтобы узнать, в каком.

Он вышел из отделения, свернул за угол и стал свидетелем энергичной сцены, происходившей на тротуаре, омываемом обширной, во всю ширину проезжей части, лужей.

Сцена развивалась в течение секунд пяти, не больше.

Навстречу ему вдоль огороженного металлической сеткой детского сада парила женщина, расправив широкие крыла долгого пальто, цветом и качеством напоминавшего мягкие черноморские сумерки. Лица ее Панин не рассмотрел, вот разве что полоснул по глазам штрих ярчайшего фиолета: ленточка на темной широкополой шляпе и точно дублирующий этот кричащий колер тон губной помады.

Женщина стремительно летела над тротуаром, увлекаемая вперед мощным бордосским догом - он тянул так, что поводок звенел от натяжения - и таранная эта парочка на полных парах приближалась к пожилой женщине в линялом болоньевом плаще.

Пожилая - большое, грубо выточенное лицо с тяжелыми и крупными чертами, крепкая основательная фигура, борцовский разворот плеч и поступь грузчика - в этот момент оглядывалась назад, заслышав шум приближающегося автомобиля.

Проезд машины через лужу был чреват разливом воды во весь тротуар.

Старуха шарахнулась в сторону, налетела на дога, который резко затормозил, повернул огромную голову и глухо, утробно зарычал. В этот момент мимо проехала черная «волга», и вся троица оказалась залитой водой по щиколотку. Мадам в шляпе вздернула своего пса, тот натянул бурлачную лямку и потащил хозяйку дальше, а пожилая так и осталась стоять на месте.

- Вот скоты! - протрубила она; голос ее был под стать фигуре, тяжелый, густой, свинцовый; подойдя к Панину вплотную, она прогудела: - До чего город довели?!

- А? - растерянно спросил Панин и инстинктивно поднял руки, давая понять: я сдаюсь.

- Что - а? Что - а? Человеку деваться некуда! Кругом одни машины, жиды и собаки!

Интересно, за кого она меня

Глава восьмая

1

Ей страшно не повезло в душном подвале, где пахнет цементом, старым тряпьем, плесенью, аммиаком и гнилью, где слышно, как гудит вода в густо заросших мохнатой плесенью трубах.

Возможно, она еще не догадывалась о размерах утраты, но предчувствие катастрофической потери стояло в ее взгляде, и значит отныне она обречена на жизнь с открытыми глазами: она обязательно заметит отвратительный красный прыщик на скуле мальчика, пригласившего ее потанцевать на какой-нибудь школьной вечерушке, и почувствует отвратительную - как прикосновение к лягушке - влажность его ладоней, обратит внимание на щербинку в переднем зубе, и многое другое, чего - не будь этого подвала - она никогда бы не увидела в этом застенчивом, оказывающем ей неуклюжие знаки внимания однокласснике...

И с самого начала она будет знать, чего же от нее хотят его слишком торопливые и нервные пальцы, не умеющие толком расстегнуть пуговку на блузке.

Рывком открыв в полудетском возрасте ту дверь, за которой до поры до времени хранятся тайны отношений мужчины и женщины, она будет прекрасно понимать, что означают эти слишком против нормы удлиненные взгляды мужчин в ее сторону, их суетливость и предупредительность, пышные цветы их красноречий, фальшивый блеск острот и изнанка целомудренных жестов, и тонкий хруст подарочного целлофана, окутывающего букет роскошных темно-бордовых длинноногих роз, или холодная вспышка грани полудрагоценного камушка в серебре изящного колечка, и масса всего остального, что по возрасту ей положено вкушать с закрытыми глазами.

Дай-то Бог в ее перспективах что-то напутать, и дай Бог дошагать ей вот так, с открытыми глазами до какой-нибудь просторной, прохладно-торжественной комнаты с атласными сборчатыми гардинами на высоких окнах, и красной дорожкой по центру, где в углу в момент ритуально замедленного открытия двустворчатых дверей вздрогнет и уныло потечет отливающий бронзой марш Мендельсона, исполняемый утомленным и равнодушным женским оркестром (скрипка, виолончель и что еще? контрабас? флейта?) с той долей вдохновения, какая искрится в конвейерном рабочем, восемь часов кряду закручивающем гайки. И это мелодия партией background будет долго и монотонно звучать на задворках бурной, раздираемой истерическими выкриками «Горько!» пьянки за партикулярно-парадным столом, где все, прежде чем рухнуть лицом в салат, будут уповать на некое таинство, ожидающее молодых за дверями спальни, но не будут догадываться, что из-под фаты за ними следят пристальные, проницательные давно открытые глаза человека, наперед знающего: все кончится запахом пота, ритмичным перегарным выхлопом навалившегося на тебя супружника, работающего в ритме отбойного молотка, и струйкой чего-то отвратительно липкого, стекающей по ноге.

Примерно такую взрослую дальнозоркость он почувствовал во взгляде этой девочки, вжавшейся в угол и прячущей за крестом рук свою едва начавшую формироваться грудь.

2

Похоже, этот молодой человек с меловым лицом остается последней возможностью хоть как-то прояснить ситуацию, здраво рассудил Панин, направляясь во внутренний двор семиэтажного кирпичного дома. Он остановился перед железной дверью, отгороженной от тротуара бетонной стеной.

Стена была обильно украшена тем особым видом уличной клинописи, какая в большом почете у подрастающего поколения, выучившегося грамоте исключительно ради того, чтобы изливать свои возвышенные чувства на заборах, стенах подъездов и лифтов с обуглившимися пластиковыми кнопками в приборной доске.

- А почему бы и нет? - подумал он вслух.

В самом деле, эти наскальные тексты зачастую выглядят тоньше, умнее, искреннее текстов книжных, особенно тех, что относятся к посткоммунистической эпохе. А что касается мастеров устного литературно-эстрадного жанра, то наших господ пародистов и сатириков давно пора серьезно лечить: их напичканные идиотскими ужимками эстрадные шоу любой имеющий совесть и профессионально ответственный психолог сходу может диагностировать как кристально чистое, без посторонних примесей, проявление кретинизма.

- И что пишут новенького? - спросил он, резко дернув книзу рабочую часть замка; дужка вышла из паза, значит, этот амбарный агрегат вывешен у входа в «опасную зону» для проформы.

Одна из надписей гласила: «Вот fuck, весной в армию идти, в Чечню ведь, fuck, пошлют, прощайте, мужики, вот ведь fuck!»

- Очень трогательно! - он огляделся в поисках подходящего инструмента, к которому можно было бы приравнять перо.

Штыка поблизости не оказалось, зато нашелся большой ржавый гвоздь.

Обмакнув острое жало в лужу, он приступил к творческому акту, поглядывая направо, где у дальнего подъезда происходил немой диалог между грузной и обшарпанной старой «Волгой» и ее владельцем, лысым приземистым человеком в рабочем комбинезоне, задумчиво поглаживающим грязной ладонью слегка скошенный затылок, зализанный остатками рыжей шевелюры; что-то в его облике - сутулые плечи, короткие ноги, немыслимо длинные руки - было от нашего пращура, обезьяны.

Под сообщением допризывника Панин начертал заветное:

FUCK YOUR SELF!

Интересно, каков будет ответ. Скорее всего такой: «Какая, fuck, разница, где загнуться - весной в Чечне или летом здесь, fuck your self, - съел?»

Держась за стену, он спускался вниз по скользким от влаги ступеням. Под ногой что-то жалобно хрустнуло - пивная банка, догадался Панин и уперся вытянутой рукой во что-то твердое. Стена. Лестница здесь круто сворачивала вправо.

Спустившись на три ступеньки, он миновал дверной проем и вступил во владение детей подземелья.

Здесь было посветлее, от узкого подвального окошка сочился серый свет, и в нем блуждала пыль - значит, кто- то здесь был и был сравнительно недавно.

В полосе света располагались колченогий стол, притащенный сюда скорее всего с помойки, пара такого же сорта стульев с ободранными дерматиновыми спинками; на столе объедки, оплывшая свеча, под столом пустые бутылки, стреляные гильзы пивных банок, груды окурков, пустые пачки «Беломора».

Панин зажег свечу, поднял ее повыше - от прикосновения света стены ожили, задвигались, в них проступили неряшливо намалеванные черной краской надписи, в основном на английском языке, представляющие визитные карточки каких-то рок-групп, а также некие кабаллические символы, нормальному человеку ни о чем не говорящие.

- Нормальный каменный век, - сказал он, оглядевшись. - Пещера, наскальная живопись, все как положено. Где-то тут должно быть кострище, очаг, устланный костями ископаемых животных, - он медленно двинулся в глубину подвала.

Не пройдя и пяти шагов, он уперся в стену, вернее сказать, увидел ее, однако впечатление, будто на что-то натолкнулся, было.

Да, он наткнулся - на взгляд - и непроизвольно отступил на полшага.

Остановившийся, не оживленный движением, взгляд девочки, скорчившейся в углу, не оставлял никаких сомнений на предмет того, что за жертвоприношение в этой

Он отвернулся и тупо смотрел на ящик, наполовину заряженный пустой посудой из-под пива. Снял куртку, бросил девочке:

- Накинь...

Потом он отвел ее к столу, усадил на стул.

- Где твоя одежда?

- Од-д-д-д... - она мучительно боролась с неподатливым «дэ», наконец, сумела его приручить. - Одежда? - кивком указала в дальний и темный, нами еще не исследованный угол подвала. - Там где-то. Он отобрал.

- Кто - он?

- Он... - она зябко поежилась.

На вид ей лет двенадцать от силы, она похожа на серую мышь, загнанную в угол и смиренно дожидающуюся, пока удар кошачьей лапы не сломает ей хребет, положа конец этим играм, в которых по городским правилам одному суждено вечно убегать, а другому - догонять и загонять в угол, откуда нет выхода.

Прихватив свечку, он двинулся в том направлении, куда указывал детский подбородок, различил большой платяной шкаф, грузный и тяжелый - от такой монументальной мебели в полу остаются вмятины, когда их разбирают на части, чтобы снести на помойку.

Шкаф был заперт на висячий замок, в отличие от входного этот был помельче и пожиже. Сковырнуть его обломком трубы, подвернувшейся под руку на полу, труда не составляло. Скомканная одежда валялась на одной из полок.

Все хорошо, но там было два комплекта одежды.

- Это Павлика, - подала голос девочка.

Панин взвесил в руке трубу - хороший инструмент, вполне годится для общения с Павликом; в том, что он вряд ли пойдет на мирные переговоры, он почти не сомневался: ему случалось видеть, как дерутся эти придурки, они ничего не боятся и готовы с первобытным беспамятством лезть с голыми руками на танк.

- Вы что? - в ее голосе звучал первобытный страх.

- Ничего особенного. Просто хочу стукнуть Павлика трубой по башке. Наверняка его башка расколется, как кокосовый орех. И можно будет полюбопытствовать, есть ли внутри мозги или нет. Скорее всего нет, но попробовать стоит... Павлик! - ласково позвал он. - Выходи.

- Не надо! - неожиданно звонко выкрикнула девочка и заплакала. - Он не виноват.

Естественно, не виноват: просто притащил в этот парашный подвал ребенка, лишил ее невинности, потом выкурил папироску, наблюдая, как она корчится на полу.

Из темного угла донесся шорох, потом послышалось сопение - будто кто-то там ворочался в полусне.

- Павлик! - громко провозгласил Панин. - Выходи. Мы живем в свободной стране, поэтому у тебя есть право выбора. Либо просто получить по морде. Либо я приготовлю из твоего полового органа яичницу, а еще лучше омлет. И третий вариант: я засуну тебе вот эту трубу в задницу, - он помедлил и тихо добавил: - И все это будет справедливо, потому что в нашем городе все еще действует древний и мудрый библейский закон: око за око.

Посвящая невидимого Павлика в свои планы, он следил за девочкой; чисто по-детски она кулачком выдавливала слезы из глаз, потом приподняла влажное лицо и - беззвучно, одними губами - произнесла нечто такое, отчего голова у него пошла кругом.

Он опустился перед ней на корточки.

- Повтори. Что ты сказала? Повтори.

Павлик мой брат, покорно повторила она невыносимо спокойным тоном, да, брат, старший, ему четырнадцать лет, Павлик ни в чем не виноват, это ОН их заставил, завел их сюда, отобрал одежду, несколько раз ударил Павлика по лицу, потом вынул нож и заставил - вот здесь, прямо на полу... Асам, пока они это делали, сидел, забросив ноги на стол, курил папиросу и смеялся.

- Твою ма-а-а-ать... - сдавленно протянул Панин. - А как вы сюда попали?

Они шли к метро, там в одной из палаток продаются картриджи для игровых приставок, они с Павликом давно копили деньги, чтобы купить себе «Индиану Джонс».

- Что купить? Спилберг? Ты ничего не путаешь?

- Да нет же, не кино. Картридж... С игрой.

До палатки они так и не добрались, их перехватил в арке, неподалеку от бывшего пункта приема стеклотары, этот парень в черной джинсовой куртке, сказал, всего-то, Индиана Джонс, у него такой картридж есть, и он может отдать его за полцены, можно прямо сейчас пойти и забрать; и привел их в этот подвал; потом, когда Павлик отполз в угол, он сказал, что пойдет сходит за выпивкой и за друзьями, это, сказал, лучше, чем кино на кассете, и он хочет прокрутить сцену еще разок, и сам в ней, вместе с товарищами поучаствовать. Отобрал деньги и ушел. Обещал скоро вернуться.

Панин взял свечку, двинулся в темноту. Мальчишку он нашел в маленькой нише под толстой трубой теплоцентрали. Тот сидел на корточках, вцепившись в светлые и курчавые, как у маленького Владимира Ильича на детской фотографии, волосы и тихо подвывал.

Мальчик вздрогнул, поднял лицо.

- Тот придурок знал, что это твоя сестра?

Мальчик кивнул и беззвучно заплакал. В этот момент наверху заскрипела дверь. Скорее всего дитя подземелья отхлебнуло по дороге и потому не обратило внимание на то, что замок висит не на месте, а болтается на дверной ручке.

Панин задул свечку, приказал компании сидеть тихо, прошел к входу в подвальную комнату, прижался к стене.

Судя по всему, дружков этот сукин сын не встретил и решил возобновить свои игры в одиночестве. Он медленно спускался по лестнице, мурлыча себе под нос какую-то простенькую, как дважды-два, мелодию. Остановился у подвальной стены, дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте. В левой руке он держал большой пластиковый белый пакет с выпивкой.

- Спокойно. Руки... - Панин ткнул трубу ему под лопатку, взял пакет, аккуратно поставил на пол.

Житель подземелья стоял смирно, подняв руки. Придурок, мог бы и догадаться, что настоящий ствол не может быть настолько велик в сечении, - если это, конечно, не гранатомет.

Свободной рукой Панин схватил его за волосы, резко рванул назад - он аж взвыл - и с размаху промокнул его рожей бетонную стену.

Молодой человек завалился на бок, потом встал на четвереньки, поднял лицо и стал похож на легко раненого зверя.

У него были разбиты бровь и губы, из носа шла кровь, впрочем, судя по внешним признакам нос пострадал не сильно, могло быть и хуже.

Панин взял его за воротник куртки, рывком поднял на ноги, прислонил к стене и

Да-да, ощущение в ладони совершенно то же.

- Крепкая какая у тебя башка! Это хорошо. По моим подсчетам наша страна в скором времени откроет большую военную компанию на юге, и нам опять придется штурмовать Измаил. Надо бы отправить тебя в действующую армию - в качестве стенобитного орудия.

Наверное, у него в самом деле башка чугунная - он быстро приходил в себя и становился опасен: подранок куда страшнее нормального зверя, это давно известно.

На всякий случай Панин ударил его ногой в пах - он взвыл, согнулся, но сохранил равновесие, не упал.

Вывернув лицо, он снизу вверх послал противнику косой хищный взгляд, разогретый каким-то сатанинским оптимизмом, и попытался вылепить на разбитых губах улыбку.

Поразительно, но это ему удалось. Впечатление эта окровавленная, пронизанная болью, улыбка производила сильное. Он смачно сплюнул и тихо, но с предельной уверенностью в какой-то своей сокровенной правде произнес:

- Ты, парень, - труп.

Панин закурил, собираясь с мыслями.

Он не столько подбирал в уме какие-то теплые, задушевные слова в ответ, сколько пытался нащупать контекст этого приятного диалога, обозначенный репликой, в которой угадывалась откровенная вторичность.

И нащупал:

- Are you o’key?

Молодой человек оставил вопрос без внимания.

- Садись, двойка, - тоном учителя провозгласил Панин. - Завтра придешь в школу с родителями. Согласно контексту ты должен был бы ответить либо «Shit!» либо «Bitch!», - он поднял металлической трубой его подбородок. - Ты чего, мужик, роль не выучил? Я тебя уволю к чертовой матери!

Он хрипло, отплевываясь кровью, рассмеялся и, собравшись с силами, выстрелил:

- Fuck you!

- Вот это другое дело!

Молодец, талантливый парень, его прямо сейчас можно на съемочную площадку: наверняка он владеет словарным запасом, необходимым для участия в современном кино. Это «Fuck!!!» он исполнил просто блестяще: смысл в том, чтобы в несколько растянутом «f-f-f-f» накопить сгусток эмоциональной энергии, которая, взрываясь, выстреливает слово, летящее со скоростью пули.

Эта реплика - «Ты парень - труп!» - определенно отпечаталась на его подкорке благодаря какому-нибудь видеофильму. Пресловутая Элка с ее словарным запасом выглядела бы Байроном - поставь ее в один ряд с персонажами современного кино, которым вполне достаточно пяти-шести языковых форм, чтобы донести до зрителя всю гамму чувств и эмоций. Так, предположим, весь ужас предсмертно вздрогнувших Помпей, все испуганные ночные вскрики, стоны, мольбы, перекошенные кошмарным предчувствием лица, разрываемые немым воплем рты вполне укладываются в хрестоматийную фразу

WE HAVE A PROBLEM!

Гамлет с его вселенской скорбью и сомнениями уложится в коротком и емком

I'M SORRY!,

причем полезной жилплощади ему там настолько с избытком хватит, что, в принципе, принц мог бы и потесниться, впустив под свою крышу еще какую-нибудь безразмерную душу.

FUCK!

- это вообще гениальная конструкция, настолько синтетичная, что позволяет передать абсолютно все душевные порывы, отмеченные мало-мальски явным промельком эмоциональной энергии.

Весь сарказм, скопленный человечеством на протяжении тысячелетий, вольется в замечание:

I GUESSED YOU HAVE BIG BALLS, BUT YOU DON'T!

А все любовные коллизии, начиная с «Тристана и Изольды» и заканчивая «Мостами округа Мэдисон» исчерпываются страстным призывом:

FUCK ME!

Вот, собственно, и все, что необходимо знать, чтобы ориентироваться в проблемах современной культуры этого города.

- Павлик, - позвал Панин мальчишку. Тот подошел. - Давай. Дай ему. Лучше ногой. Бей в пах. Со всей силы.

В лице мальчика проступило сначала выражение сомнения, потом испуга, потом растерянности; он покачал головой.

- Тогда пусть сестра.

Она молча покачала головой.

- Напрасно, - сказал Панин, расслабившись и только по движению Пашиного рта, распахивающегося в знак предупреждения, догадался, что подранок пришел в себя окончательно.

Успел он вовремя. То есть успел развернуться и двинуть вперед согнутую в колене ногу.

Молодой человек, согнувшись, пер на него, намереваясь протаранить своей стенобитной башкой, но ему немного, совсем чуть-чуть, не повезло: удар коленом пришелся прямо в лоб.

Высоко вскинув руки в безуспешной попытке ухватиться за воздух, он начал заваливаться на спину и, завиваясь винтом, осел на пол.

Панин обыскал карманы. Во внутреннем кармане куртки нашел пачку банкнот.

- Сколько у вас было с собой?

У них было тридцать пять тысяч, как раз на картридж.

Панин отсчитал положенную сумму, сунул деньги в карман Павлика, тот никак не отреагировал на этот жест.

У лестницы стоял пластиковый пакет. В нем обнаружилось несколько бутылок отличного пива «Gosser» и увесистая фляга «Balantine».

- Так, - заметил Панин, произведя инвентаризацию напитков. - Товар оприходован и передан законному владельцу. То есть мне. Деньги тоже придется экспроприировать. Наверняка они награбленные.

Он подтащил подранка к столу и прислонил к шаткой ножке.

Тот открыл глаза и тупо уставился в пространство.

- Здорово ты меня, - кроваво усмехнулся он. - Классно...

Девочка испустила тяжкий вздох; похоже, она с искренним недоумением взирала за неожиданным развитием этих отношений в духе истинного приятельства...

- Видишь ли, - объяснил Панин ситуацию, - наш современный соплеменник начинает видеть в тебе собрата, и питать к тебе некое подобие теплых чувств исключительно в одном случае... Если ему от души заехать по яйцам.

Мысль выражена грубо, но емко, подумал Панин. Начни я этой сволочи что-нибудь душеспасительное проповедовать, он моментально почувствовал бы во мне диссидента, еретика, врага. А ересь во все века положено было искоренять на плахах, ломать на дыбах и испепелять на кострах. Согласно городским обычаям нет на свете большей глупости, чем в порядке знакомства напоминать собеседнику про десять заповедей.

- Правильно я излагаю? - спросил он подранка.

Тот усмехнулся:

- Ага.

Панин помог ему усесться на стул, толкнул в его сторону пачку сигарет, дал прикурить. Тот сделал пару глубоких затяжек, достал из кармана платок (немыслимое дело) стер кровь с лица, что, однако, шарма ему не прибавило: в этой плоской асимметричной роже, в самой ее грубой, не терпящей нюансов архитектонике не угадывалось и тени того комсомольского задора, на который вождь мирового пролетариата собирался опираться, призывая молодое поколение овладевать всей суммой знаний, накопленных человечеством.

- И часто вы тут так развлекаетесь?

Да нет, не то что бы каждый день, а просто когда шлея под хвост попадет, иногда по кайфу бывает затащить сюда малолеток и заставить их трахаться - все веселей, чем по видику.

- Вживую - оно круче.

- Как-как?

-

- И что, до сих пор так на вас никто не наехал? Менты... Родители этих пацанов.

Он поперхнулся дымом, хрипло расхохотался: ты чего, мужик, на пень что ли наехал?

Наехал, наехал, слегка забывшись, согласился Панин. «Хозяин - волк, закон - тайга!», никакой милиции или другой законоутверждающей силы наш правопорядок не предусматривает, а что касается родителей, то в случае чего дети подземелья устроят этим несчастным малолеткам такую веселую жизнь, что им останется либо сидеть взаперти и не показывать на улицу нос, либо переезжать в другой район, где, впрочем, конечно же, наличествует своя тайга и свой волк, и ни черта с этим невозможно поделать, ни черта.

Панин присмотрелся к подземному жителю. Что-то в его облике было неуловимо знакомо...

- Что за черт? - спросил себя Панин.

Ну да - куртка! Очень качественная джинсовая куртка. Похоже, этот жесткий воротник, в который был ввинчен значок, изображающий «веселого Роджера», он уже держал в кулаке.

- Твоя?

- Моя.

- Врать нехорошо. Настоящие пионеры так не поступают.

Житель подземелья усмехнулся и смачно сплюнул.

- Хрен с тобой... Взял тут у одного пацана. Поносить. Клоуна это куртка.

- Клоуна? Какого клоуна?

- Кликуха у него такая. Он не из нашей тусовки. Он вообще какой-то... Ни к одной тусовке не причаливает.

- Сам по себе?

- Да вроде того.

Панин взял его за подбородок.

- А почему Клоун?

- А ты на рожу его посмотри...

Пожалуй. Было в лице этого мальчишки в кепке что-то от скорбного Пьеро.

- Значит, взял поносить... И он тебе так сразу и дал.

- Ну.

- Ты меня не убедил, - с этими словами Панин ударил его по скуле, легонько, для острастки.

- Ладно... - парень отплюнулся кровью. - Его тут на ночь глядя отметелил кто-то.

- Где? Кто?

Оказывается, они на днях шли через сквер, подкатил синий джип, оттуда вылезли два амбала в кожаных куртках и молча принялись Клоуна молотить. Сорвали куртку, выкинули в кусты. Потом Клоуна запихнули в тачку и смотались.

- Тебе тоже досталось?

На лицо подземного жителя наплыло выражение, отдаленно напоминающее недоумение: нет, его пальцем не тронули.

Пора было отсюда убираться. Панин сказал ребятишкам, чтобы шли наверх - на свет, на воздух.

- Через минуту я к вам присоединюсь. Нам нужно дружески попрощаться с молодым человеком.

Однако уйти так просто он не мог - поворачиваться спиной к подранку нельзя ни при каких обстоятельствах.

Панин развел руки в стороны - увы и ах! - и молодой человек неверно истолковал этот жест. Рука его легла на горлышко бутылки, торчащей из ящика. Он купился на уловку, расслабился, он посчитал, что Панин вот так запросто подставит затылок под удар.

Как удачно получилось, сказал себе Панин, что из-за слякоти все последнее время приходится носить прочные кожаные треккинговые ботинки, предназначенные для странствий по каменистым горным тропам.

Будь обувь похлипче, он наверняка травмировал бы стопу. С полуразворота он ударил дитя подземелья между ног. Похоже, он вложил в этот удар не только отпущенный ему природой потенциал мышечной энергии, но и собственные представления о добре и зле.

С коротким изумленным вскриком молодой человек рухнул на пол, как мешок с песком. Забрав пластиковый пакет с напитками, Панин и двинулся на воздух.

3

Дети смирно сидели на краешке лавочки, выпрямившись и проглотив дыхание, они, не мигая, смотрели перед собой и напоминали маленьких бледнолицых мумий; там, в полумраке, они казались взрослее... А на свету - ну дети же! Но в лицах их, с изнаночной стороны, просвечивала ткань взрослого опыта, им совершенно чуждого.

- Пошли домой, - сказал Панин.

Они жили в большом современном доме, отделанном дорогим желтым облицовочным кирпичом. Этот дом впихнулся в Агапов тупик незадолго до той поры, когда грянула воля, предназначен он был скорее всего для ответственных работников среднего звена, но когда пришла пора этот чистенький домик заселять, бывшие афганцы, ничтоже сумняшеся, взяли, да и ломанулись сюда из своих коммуналок, забаррикадировались в квартирах с двумя туалетами и показали городскому начальству большую фигу. Тогда этот демарш выглядел очень в жилу - наш будущий президент публично разъезжал с пролетариями в трамвае и убедительно разъяснял гражданам пассажирам, какие у нас все начальнички суки, вплоть до верховного, кровопийцы и жулики, жирующие на казенных дачах, - надо полагать, с большим знанием дела рассказывал.

Панин с симпатией относился к этим пламенным проповедям - до тех пор, пока не стало ясно, что на место прежних пришли еще большие суки. «Новые».

Этих несчастных самопрописавшихся афганцев потом, когда воля укрепилась, и все теплые места «новыми суками» были благополучно разобраны, потихоньку вышибли из роскошных апартаментов. Естественно. Иначе и быть не могло.

- Дома-то вас, наверное, хватились? Ищут, по знакомым названивают...

- Нет, - тихо произнес мальчик.

Оказалось, в самом деле никто никуда не звонит и не глотает валокордин - они живут с бабушкой, почти совсем глухой.

- А папа с мамой?

Папа с мамой в Германии, они врачи, уехали полтора года назад, сказали, освоятся, обживутся, и тогда заберут к себе на новое место.

Интересно, подумал Панин, в этом городе остался хоть один человек, которого кто-то будет при случае разыскивать?

- Вам хочется уезжать? К немцам охота?

- Нет, - покачал головой мальчик. - Совсем не хочется.

- Так зачем же... - начал было Панин, но осекся на полуслове.

- Мама говорит, надо... Мама говорит, скоро все тут пойдет под откос... Поэтому надо уехать, пока не наступило лето.

- Ты понимаешь, о чем говорила мама?

Мальчик поднял на него умные, глубокие глаза и кивнул:

- Да... Мне кажется, да. Понимаю.

Дети понуро брели под арку прямо через обширную лужу, они шли рядом и в ногу, едва не касаясь друг друга плечами. Он смотрел им в беспомощные спины и прекрасно отдавал себе отчет в том, насколько велико теперь для них пространство этого крохотного «едва» - они просто смертельно боялись прикоснуться друг к другу - их след плавно смазал роскошный серый лимузин размером со среднего класса яхту, степенно проползший мимо арки.

Влажный асфальт шипел под его шинами, как сырая тряпка под раскаленным утюгом.

4

- Ребята, вы, так же как и я, плывете по течению, мое дело - совратить вас.

Именно так

Пусть совращает, решила Муся, в кои-то веки тебе предлагают сходить в ресторан, что-нибудь вкусное съесть и что- нибудь тонкое выпить... А куда мы путь держим? В ресторан Китлинского? А такой есть в этом городе? Есть? Очень хорошо, поехали.

- Пошли, Макс, совращай меня, я хочу опять Turkenblut.

Он улыбнулся: все в наших силах...

Есть мистическая странность в его улыбке, Муся поймала себя на мысли, что никак не может отделаться от ощущения, что она ей смутно знакома - особенно этот крохотный зазор между передними резцами...

Они направились куда-то в район Останкино. Остановились у осанистого дома с типично сталинской выправкой, Макс придирчиво осмотрел паркинг, хмыкнул: публика понемногу стекается, во всяком случае Пенкин и Моисеев уже здесь.

Моисеева она знала, а Пенкина нет; человек с такой фамилией может быть либо футболистом, либо цирковым фокусником, либо хулиганом с Дерибасовской улицы; а что касается Моисеева, то она никак не предполагала, что наш девяностолетний трижды народный артист имеет обыкновение разгуливать по кабакам - в его-то возрасте.

Этот Моисеев если и имеет отношение к танцу, то во всяком случае не к народному, возразил Макс, а Пенкин не гоняет в футбол, ты опять все перепутала.

У входа переминалась с ноги на ногу высокая женщина в норковой шубе - крупные черты лица, длинные волосы рассечены пробором, интеллигентный макияж. На ее фоне я должна выглядеть именно бабочкой из семейства волнянок, огорчилась Муся.

Женщина смерила ее коротким безразличным взглядом и посторонилась: залетай.

Макс придержал дверь, и она впорхнула. Ее моментально повело, едва она глотнула коктейль, смешанный из дорогих запахов парфюмерии, алкоголя и табака. Наверное, эти запахи уже сами по себе стоят уйму денег, не говоря уже об источниках, их излучающих.

В вестибюле она опасливо заглянула в большое зеркало: внешность маленькой женщины, отразившейся там, удручала: все слишком бледно, однообразно и скучно, не на чем глазу остановиться. Зато было на чем остановиться у нее за спиной: полки бара ломились от напитков.

Хотелось запить чем-нибудь воздушный коктейль; нет, не алкоголем, а просто водой.

- Perrier? - осведомился, склонив голову набок, бармен, чопорный, как английский пэр и холодный, как камень; она беспомощно посмотрела на Макса.

- Пусть будет «Перье», - кивнул он бармену.

Она очень остро почувствовала свое в здешнем пахучем интерьере иностранное происхождение.

- Теперь буду знать, что «Perrier» - это просто вода.

Макс улыбнулся и подтолкнул в сторону зала. Метрдотель (холодность бармена плюс учтивость, плюс умные глаза) провел их к столику у стены, рядом с аквариумом. В зале мелькнула пара знакомых лиц, кажется, актерских; мужчины красивы, расслаблены и беспечны, женщины... В народе это качество называется - «дороги», и не в туалетах дело или бриллиантах в ушах, а просто дороги их фигуры, лица, прически.

Обстановку спокойствия и расслабленности подчеркивало плавное кружение рыбок в большом аквариуме - говорят, созерцание аквариумных рыбок и огня сообщает душе умиротворенное настроение; огонь тут тоже предусмотрен: он лениво шевелится в камине.

Дальний угол зала был ярко освещен: какой-то человек в светлом клетчатом пиджаке (лицо будто бы отдаленно знакомо - скорее всего по каким-то кинофильмам...) давал интервью телевизионщикам.

- А что мы будем есть?

И снова она почувствовала себя иностранкой - на этот раз за чтением карты блюд; что такое пирог a la Selanski style? курица - понятно, а что такое курица по-стрелецки - нет; осетрина - не понятно, тем более «по-московски». Рыба по-монастырски? Нет, это, наверное, что-то постное, чем питаются аскеты в кельях... Наконец - обрывок родной речи: «жаркое по-деревенски», именно эту простую и грубую пишу она и выберет.

- А чем это жаркое надо запивать?

Следуя в русле простонародных гастрономических привычек, придется остановиться на самогоне, рассудила она, в погребах такого заведения, как это, наверняка должен сыскаться любимый напиток простого народа, в таких ресторанах должно быть все. Если какой-нибудь роскошный посетитель вдруг потребует четверть голубоватого первача, ему наверняка доставят это удовольствие.

На переговоры Макса с официантом по поводу напитков она махнула рукой - это вообще совершенно чуждая, иностранная культура.

В конце концов они остановились на напитке, название которого ей ни о чем не говорило - Chatea du Plantier - это хорошее бордосское винишко, пояснил Макс, тебе понравится.

И опять что-то случилось. В тот момент, когда Макс доставал из пачки сигарету, а официант плавно опустил подбородок в знак достижения полной договоренности относительно заказа, а высокая женщина, повстречавшаяся при входе, вступала в зал в обществе импозантного седого мужчины, украсившего себя несколько фривольным, a la Вознесенский, шейным платком, когда золотая рыбка в аквариуме вильнула хвостом, а в камине треснуло полено, она громко, точно на публике выступая, произнесла:

- Хочу икры!

И рыбка сказала человеческим голосом: «Вот дура-то!», и полено распалось в искрящуюся труху, высокая женщина, проходя мимо, недоуменно покосилась на их столик, рука Макса с сигаретой повисла, а официант поднял глаза в потолок, и в лице его проступило выражение муки, отчего он стал похож на Святого Себастьяна, гибнущего под градом языческих стрел, но - что-то случилось! - и она, настаивая на изреченном, столь же внятно добавила:

- Да, три порции. И все - мне!

Что-то заставило ее обернуться и посмотреть в тот угол, где полыхал свет. Она встретилась взглядом с объективом камеры - этот сукин сын, оператор, позабыл своего актера. Он снимал теперь ее. Черт с ним, наплевать.

Официант удалился, опасливо оглядываясь. Скорее всего в таких заведениях требование икры расценивается как моветон, ну да наплевать на местные манеры и правила хорошего тона, в конце концов тут иностранный подданный, успокаивала она себя. Буду есть от души, нисколько не смущаясь, свою деревенскую пищу, пить бордосское вино и вообще наслаждаться жизнью - вольному воля! - и мы славно посидим с Максом, к которому я все больше проникаюсь симпатией.

Она объелась так, что едва нашла в себе силы выпорхнуть из-за стола.

- Куда теперь? - спросила, когда они тронулись с паркинга, объезжая красный спортивный «Додж», приземистый, походящий на какого-то хищного саванного зверя, изготовившегося к прыжку.

- Время коктейля, - отозвался он, сверившись с часами.

Понятие «время коктейля» ей ни о чем не говорило. Они направились в центр по проспекту Мира, потом впитались в текучую лаву Садового, за Добрынинской нырнули в тоннель, потом свернули направо.

И оказались в натуральной пещере: темные каменные стены с характерной наскальной росписью, провал сумрачных ниш,

Коктейль так коктейль. Пусть мечет на стол свои огнедышащие смеси.

- Какие именно?

- А что, есть большой выбор? - наивно поинтересовалась она, имея в виду выбор из пяти-шести, от силы десяти названий.

Официант сказал, что выбор не слишком большой, но сортов сто сорок он смело может предложить.

Она выбрала напиток с милым названием «Дьявол». Кровь антихриста на вкус показалась ей предпочтительней крови христовой: крепче, забористей и гораздо духоподъемней.

Одинокой женщине лет тридцати, сидящей за соседним столом, принесли на блюде помидор, обычный помидор в белой сметанной мантии и никаких там кулинарных ухищрений: натуральный продукт, должно быть, в пещере все яства исполнены в первобытном духе, предположила она, и можно заказать что-нибудь наше, неандертальское, сырое медвежье мясо, крыло птеродактиля, хвост динозавра или обугленное на открытом огне сердце вождя соседнего племени.

В каком-то смысле это, конечно, помидор, со знанием дела пояснил Макс, проследив ее алчный взгляд, однако, насколько ему известно, он не прямо с ветки упал на блюдо; созревает этот плод следующим образом: берется копченая севрюга, мелко рубится, обжаривается с шампиньонами, из помидора извлекается мякоть, потом его начиняют севрюгой с грибами, заливают сметанным соусом; получается очень вкусно.

- Хочешь?

- Да нет, спасибо... На мой вкус это слишком замысловатый гастрономический образ. Пока я жажду крови дьявола, или какой-то еще крови...

Через минуту на столе возник стаканчик, в котором стояла идеально рассеченная на серебристую и алую доли, старая добрая «кровавая Мэри».

Ее повело от этих кровавых забав, поэтому она не сопротивлялась, когда они двинулись из пещеры в какое-то новое место, в машине она вздремнула, и в состоянии полудремы давала себя увлечь к очередным дверям, холлам и зеркалам, и пришла в себя только тогда, когда инстинкт заставил ее напрячься.

Трудно сказать, что именно он подсказывал, просто засосало под ложечкой.

Они стояли наверху лестницы, достаточно круто сбегающей в уютный круглый зал.

- Что за черт... У меня такое чувство...

- Какое? - учтиво переспросил Макс.

- Будто в этом полуподвальном кабачке я не впервые.

Все смутно знакомо: круглые столы с настольными лампами, рассеивающими мягкий снотворный свет, и приподнятый помост эстрады, где справа чернеет пианино с изможденной внешностью, и странного, кровавого оттенка потолок.

Зал был абсолютно пуст, его давила тишина, уплотненная перестоявшимися запахами алкоголя, табака и пота. Дизайн исполнен в консервативном духе, отдает модерном тридцатых годов.

Она прошла по залу, трогая столы; ладонь подавала все тот же мистический сигнал: ты здесь не впервые, тебе уже случалось летать здесь, обходя дозором шумные и буйные оргии, рассыпающиеся время от времени шелестом аплодисментов.

- Зачем мы сюда пришли? - спросила она, усаживаясь за столик у стены. - Что-то тут не видно признаков жизни.

- Это уже наша забота - оживить безжизненные интерьеры, - сказал Макс, присаживаясь рядом.

- Заведение закрыто? - она бегло осмотрела пустую стойку бара.

Оказывается, нет, не закрыто, а просто он купил его на сегодняшний вечер; очень симпатично: посидеть тихо вдвоем в кабаке, где нет гостей, шума-гама, завывания саксофона и прочих кабацких радостей. Интересно, сколько может стоить такой интимный вечер в пустом ресторане.

- Money make the world go round!- усмехнулся Макс.

Странно: он угадал ход ее мыслей. Произношение у него было отвратительное. Она вдруг догадалась: эта тема весь сегодняшний день преследует ее, дышит в затылок.

- Что-нибудь выпьешь?

- Обязательно. Мне неуютно здесь, тревожно, бездомно. С тобой такое случается?

Он ничего не ответил, прошел за стойку бара, неторопливо смешал какой-то коктейль.

- Может... - он посмотрел на сцену. - Может, споешь чего-нибудь?

- Пожалуй...

Еще на лестнице ее тянуло, влекло к этим подмосткам, к яркому свету сцены. И опять что-то случилось. Едва она взошла на эстраду, как ее окутало ощущение покоя, такое случается разве что в момент прихода в родной дом, где все знакомо: предметы, оттенки света и запахи, да, она чувствовала себя на этих подмостках как дома, и чувствовала себя полной хозяйкой самой себя, своих жестов и движений, взглядов и голоса.

Насколько она была иностранкой там, во внешнем мире, настолько же коренным жителем ощущала себя здесь, на родной, политой кровью и потом предков, территории.

Открыла крышку пианино, тронула клавишную кость - предчувствие не обманывало, инструмент оказался старым добрым трудягой, начавшим свою карьеру еще в каком- нибудь темном и немом кинозале под дрожащими пальцами тапера - ну давай, старый верный друг, сплетем наши голоса, возвысим их и пропоем? Только что?

Она рассеянно пробежалась пальцами по клавиатуре.

Несмотря на возраст голос у этого несчастного кабацкого каторжника был точный, неразболтанный.

- Money make the world go round...

Она не знала, почему выбрала именно этот бодрый, ритмично подскакивающий мотивчик из «Кабаре» - он возник в ней сам по себе.

Макс подошел сзади, поставил бокал на пианино и заговорил.

Он говорил тихо, она слушала его в пол-уха, потому что произносил он что-то необязательное и несерьезное: мол, у нее талант и все такое прочее, и он мог бы ей посодействовать, да вот хотя бы здесь, в этом ресторанчике, здесь тихо, интеллигентно, обстановка, как правило, камерная, в такую атмосферу хорошо бы вписались вокальные экзерсисы под негромкое интимное пианино, и как это уже было однажды в прачечной, ее не отпускало впечатление: он опять что-то путает, и он несет отсебятину.

Она залпом выпила коктейль и расхохоталась:

- Да-да, я обязательно стану великой актрисой! - крутанулась на концертном стульчике, и сцена обволокла ее скользким, смазанным полукругом. - Если, конечно, меня не доконают секс и алкоголь.Если не ошибаюсь, именно так представляла себе будущее Салли.

- Салли? - переспросил Макс. - Кто это?

- Да так... Одна моя подружка. У нее есть еще одно имя.

- Еще одно?

- Да. Салли ее звали очень давно. Лет тридцать пять назад. А теперь ее зовут Лайза. Она недавно приезжала в наш город, и Лужков целовал ей ручку.

Они посидели в пустом ресторане еще с полчаса. Макс подвез ее до дома. Напоследок она спросила, каких кровей у него имя. Значит все-таки древнеримских, значит, все-

Господи, боже мой, вдруг подумала она, я когда-то знала человека с таким причудливым именем.

- Да, он сидел в зале и смотрел на сцену...

- И что в этом удивительного? - нахмурился Макс.

- Ничего.

В самом деле ничего нет удивительного в том, что в зале сидят люди и глядят на сцену. Не в этом суть...

- А в чем?

- В том, что на сцене будто бы стояла я.

5

Панина она застала лежащим в кровати поверх одеяла и листающим «покет». Оказывается, сообщил он, мы оба теперь при деле, эту книжечку ему вручил на вчерашней вечерушке какой-то издатель, рекомендовав ее как высокохудожественную и крайне актуальную в тематическом плане.

- Знаешь, что это за высокохудожественная книга?- спросил он, переваливаясь на бок и дотягиваясь до банки пива, стоящей на полу.

Ее это совершенно не занимало, однако - что-то случилось - и она живо заинтересовалась:

- Нет... Расскажи.

- Порнография. Про какую-то бабу с дурацким именем Клео.

- С каким? - поперхнулась она.

- Клео...

Они тупо уставились друг на друга. Что-то было между нами, что-то проскочило похожее на электрический разряд - улетело, потухло, впиталось в пол.

- Давай спать, - он глотнул пива, улегся на спину, полежал, глядя в потолок, вдруг резко поднялся, сел, скрестив ноги по-турецки. - Я тут звонил Бугелю...

- Как он там, жив?

Жив, хотя и с трудом, доложил Панин. Испытывает муки совести. С утра после вечерушки в «Ударнике» он проснулся в обществе какой-то ему совершенно незнакомой лыжницы, огромной, с зычным голосом и волосатыми ногами - не девушка, а само очарование - и теперь Бугель крайне озабочен состоянием здоровья, своего здоровья, как бы ему сквозняком триппер не надуло.

- Бедняга, - посочувствовала она. - У него есть под рукой марганцовка?

- Какая там марганцовка, - вздохнул Панин, - он на работе, верстает свой журнальчик... Он работает в каком- то столичном журнальчике, и ему надо сегодня сдавать верстку.

Вот несчастный-то, подумала она, хорошо же нам с Паниным, хочешь - по кабакам ходишь, хочешь - на диване лежишь, потягивая пиво и наслаждаешься высокохудожественным описанием половых подвигов женщины со странным именем Клео, а он, невольник, тянет служебную лямку.

- Тянет, - согласился Панин. - Я попросил у него кое- что узнать.

- Что именно?

А то: он связался со своими ребятами из отдела светской хроники, эти ребята знают абсолютно все, кто из светской обоймы где был, в каком кабаке пил, в каком ночном клубе кадрил девушек и так далее; у них есть информация на этот счет и все персоналии, конечно, тоже; так вот, эти ребята обшарили все закоулки в своих компьютерах, однако ничего не нашли.

- А что они, собственно, искали?

Панин закурил, сделал пару глубоких затяжек.

- Ресторан Китлинского... Такого просто нет в нашем городе.

- А в каком же городе он есть?

Панин пока не знает, но предполагает, что в каком-то городе он обязательно есть... Да-да, в каком-то нездешнем, другом городе, где женщина вдруг требует икру, аж три порции, хотя испытывает к этому деликатесу те же чувства, что и славный таможенник Верещагин, гуляющий под белым солнцем пустыни... Официант исполнил ее пожелание, однако к этой икре она не притронулась и, вообще, старалась на нее не смотреть.

- Знаешь, Панин, мне все это очень не нравится.

- Мне тоже.

Он рассказал про визиты на крышу и в подвал.

Говорил он монотонно и совершенно бесстрастно - должно быть, именно эта прохладная его интонация сообщала смыслу рассказа зловещий привкус. Чем дальше, тем больше, она чувствовала, как к горлу покатывает рвотный комок.

Панин уловил ее состояние и молча налил ей большую рюмку дешевого бренди. Она выпила залпом. Стало полегче.

- Мистика... - она не узнала свой голос.

Он с деловым видом откашлялся в кулак:

- Нет. У меня есть ощущение, что кто-то играет с нами в странные игры... Ладно, иди ложись. Будем смотреть сны и зеленеть среди весны... - он опять закашлялся. - Кажется, еще не время зеленеть. Похоже, я простыл там, на крыше.

6

Спи, братец, - шептала она ему на ухо, - сон лечит исподволь, не прибегая к ухищрениям фармацевтики, вторгающейся в заданный природой порядок вещей: хворь надо просто перетерпеть, пережить, вынести ее тяжесть на своих плечах. Я понимаю, как тебе плохо, тяжело в эту ночь. Да, всем плохо, и растениям, и бабочкам: время, сглотнув один календарный месяц, растеклось типично апрельским теплом, и вот ни с того ни с сего, откатилось в мартовскую ячейку, а может быть, и дальше, в февральскую. В ночь ударил заморозок, вдавивший ртутный столбик термометра далеко в минус. Доверчиво ожившая земля в одночасье сделалась камнем, и потому трудно же придется кустам, деревьям и травам, под давшимся на лукавство мартовских дней. Дай Бог им сохраниться и пережить эту свирепую весну.

7

Всю неделю он хворал. Стонал во сне, бормотал что-то бессвязное, бредовое:

- Нельзя тут ставить поселение! Нельзя, лоза не велит!..

Она поила его липовым отваром, остужала лоб холодным мокрым полотенцем, он затихал, но не надолго, и вскоре жар опять начинал терзать его.

С утра она выпорхнула на улицу за хлебом и молоком, чтоб поить его теплым, и ослепла - настолько ясный и прозрачный стоял день, по-настоящему зимний, и воздух тек в ложе улицы, как жидкий лед.

К заботам ее он отнесся скептически - какое молоко, Lymantria monacha, купи мне водки или бренди - что ж делать, она купила того и другого, молоко подорожало, и алкоголь тоже - из-за введения дополнительных налогов на табак и импортную огненную воду.

На углу у булочной при входе мерзли человек пять уличных торговцев (морковка, шматки сала, апельсины, невероятной красоты помидоры в ячеистых коробках), и среди них была одна женщина в светло-сером шерстяном пальто, выделявшаяся в торговом ряду как милым и удрученным лицом, так и товаром. Издали ей показалась, что она предлагает удивительной красоты цветы, длинноногие, стройные, изящные. Проходя мимо, она внимательно шелушила горку мелочи на ладони, и потому не сразу сообразила, что за товар продает женщина... Вернулась, спросила:

- Что это такое?

Перья страуса, растерянно пояснила она, очень красивые перья, теперь они стали модным аксессуаром современного дома, купите, девушка, купите. И я не

- Вы ничего не перепутали? Вы же понимаете, какая это чушь? Страусиные перья среди ледяного города. Какой абсурд, понимаете?

Она ответила, что все понимает, но что же поделать?

Он усмехнулся на ее рассказ, налил себе бренди, поднял стакан и торжественно провозгласил тост за торжество абсурдистских мотивов в современном городском китайском романе.

Выпил и энергично выдохнул:

- Добро пожаловать в наш кабак!

Выпил, знаком пригласил ее наклониться, поцеловал в лоб, прикрыл глаза, и ей показалось, что он уснул.

- Вот и хорошо, поспи... А мне пора.

- Куда это?

- Да работать...

- А-а, эта богатая еврейка, жаждущая овладеть языком Шекспира...

- Она.

Уже несколько дней подряд они часа по два занимались с Натальей.

Очаровательная ученица вполне сносно владела языком, но вечно путалась в глагольных формах.

Вечером она зашла проведать Панина и попыталась воспроизвести один из Натальиных перлов. Перебрала в уме ее языковые неуклюжести - что бы представить Панину?

- Ну хотя бы вот это:It was the cold not of the nose...

В лице его возникла слабая улыбка и тут же съехала набок.

- Как ты сказала? Ты не путаешь?

Она повторила.

- Не понимаю, в чем тут дело, - сказал он, рассеянно поглаживая небритую щеку. - Но мне это не нравится.

- Мне тоже: я люблю английский язык, и мне режет слух, когда его калечат, перекручивают винтом.

- Я не об этом...

Его сигарета медленно тлела в пепельнице, ритмично чавкал изношенный механизм стенных часов, и она вдруг услышала внутри себя легкий толчок.

Он был зыбок, как белая головка одуванчика, и тонок, как булавочное жало, но он был.

С подобными языковыми неуклюжестями я сталкиваюсь не впервые, подумала она.

- У тебя нет ощущения, что ситуация проясняется? - прищурился Панин.

- Есть такое впечатление, - согласилась она. - Ну да какая разница... Ты все равно скоро уедешь. Я у тебя сегодня останусь, ладно?

- Ага. Я вроде не заразный уже, - улыбнулся он.

- Нет, ты заразный, - грустно возразила она. - Ты уедешь, а еще долго буду болеть. И от этой болезни нет никакого лекарства. Ну, пока. До вечера.

8

Она проснулась среди ночи, показалось - будто бы сухие листья шелестят где-то совсем рядом. Полежала, затаив дыхание, прислушивалась... Нет, не листья - Панин лежал на спине и бормотал что-то.

Спи, сестричка, бормотал, успокаивайся и оживай во сне, - именно в поле нашей малой жизни сохраняются какие-то остатки смысла, а все, что вне нас, настолько бесцельно, глупо и бездарно, что не стоит твоего внимания... Этой ночью я долго думал и пытался понять, в чем же причина той кошмарной невнятицы и путаницы, которая преследует нас на каждом шагу во внешнем мире, и, кажется, начал догадываться... Мне в этом помог один мальчишечка лет двенадцати от роду.

Прежде чем заснуть, ты опять вспомнила про мой скорый отъезд и говорила, что очень любишь ездить на поездах, любишь вообще все, что связано с железной дорогой: голоса, запахи, солнце, соскальзывающее со стекол проносящихся мимо вагонов - эта тема так и повисла на хвосте нашего невеселого ночного разговора, и потому я почувствовал себя гражданином какого-то другого мира, отданного мне в бессрочное пользование и увидел детей, выбегающих с утра пораньше на свои улицы.

- А этот мальчик здешний? - тихо спросила она.

Он нисколько не удивился, что она бодрствует и подслушивает, скосил глаза, потом прикрыл их: да, здешний, он знал в Агаповом тупике все, вплоть до последней трещинки в асфальте: эти лоснящиеся после утренней помывки, похожие на бутерброд с паюсной икрой, мостовые, и эти тротуары, взорванные упорными шампиньонами... Но он не задерживался здесь, ему надо было бежать с приятелями на дорожный откос, и слушать, как от большого вокзала, расположенного километрах в полутора от Агапова тупика, берет разбег электричка.

Распространяя нервные и скользкие звуки - точно кто- то с резким подергиванием водил железом по стеклу - она приближалась, однако отчего-то вдруг прерывала разбег, уступая место шаркающей поступи какого-то тяжелого состава: задолго до его появления рельсы начинали глухо постанывать - так косолапо ходят только изможденные товарняки. Эти дети страшно далеки от меня, мне их странные и далеко не безопасные игры чужды, но иногда по ночам я чувствую, как остро и сладко пахнет жженым углем, мазутом и сухой, выгоревшей на солнце травой, и вижу, как у откоса на загривке неторопливо катит по дороге зеленый «Москвич».

«Четыреста второй», их только недавно начал выпускать завод имени Ленинского комсомола. В городе эти восхитительные, современной формы автомобили - не то что грузные «Победы» или сановные «Зимы» - пока встречаются редко.

Автомобиль сворачивал в арку желтого дома, как бы вывернувшегося наизнанку: многочисленные его подъезды выходили во внутренний двор, что в общем-то редкость для Агапова тупика, лица от улицы не воротившего.

Кстати, в угловом подъезде этого дома располагается ненавистное всему малолетнему населению заведение, а именно медпункт, куда со всей округи, как телят на бойню, сводят детей делать прививки против оспы.

А товарняк уже рядом. Если в тебе достанет мужества - перепрыгивай через канаву, отделяющую откос от стального пути и окажись в самом центре грохота, клубящегося на насыпи, и тут уже не зевай, если не хочешь оказаться под колесами... Вытри вспотевшие ладони о брюки из грубой синей материи, с лупоглазыми латунными заклепками на задних накладных кармашках - фасон не так давно вошел в моду и носил экзотическое, прерийное название техасы: влажные руки в этом деле могут сослужить скверную службу. Для порядка лучше зачерпнуть горсть пыльного пушистого песка и тщательно растереть его в ладонях с видом штангиста, ублажающего руки тальком перед решающим подходом.

Теперь наступает самый решительный момент в этих небезопасных играх: левой рукой нужно ухватиться за поручень, потом поддержать короткой - в два-три прыжка - пробежкой несущийся у самого лица грохот сцепок, резко вырвать тело вверх, подтянуться, и, изогнувшись, забросить ноги на железную подножку. Только так - иначе может затянуть под поезд... Потом минуты три можно сидеть на узкой площадке, привалившись спиной к дощатой стене вагона, и дожидаться, пока успокоится бешеное, несущееся галопом, сердце, а с ладоней осыпется мелкая прохладная дрожь... Переведя дух, интереса ради стоит подойти к краю площадки.

Состав уже набирает полный ход, и ты подставляешь лицо

Куда тебя занесет нелегкая - неизвестно, да и не волнует это.

Что по-настоящему волнует, так это несущийся навстречу хаос: большая дорога с треском и свистом, под аккомпанемент кавалерийского грохота, рвет на части все устойчивые, глубоко укорененные в земле формы знакомой жизни и расшвыривает их в полнейшем беспорядке по откосам и канавам... Вспух, треснул и обрушился за спиной серый и тяжелый, как слон, мост. Шарахнулся в сторону от звенящего переезда, зачеркнутого шлагбаумом, желтый домик с маленьким и ладным крылечком, на котором безлицый какой-то человек в темной железнодорожной фуражке, приветствует состав поднятием скатанного в трубочку желтого флажка. Опрокидывается навзничь тропинка и летит вверх тормашками картофельный огород, утягивая за собой длинный бревенчатый дорожный дом. Размазывается - как зеленая грязь по стеклу - куст сирени. Волной смывает с глаз долой чей-то гараж, распахнутый, как книга, и «Победу» цвета кофе с молоком, хищно разинувшую пасть... Едва состав замедлит ход, можно прыгать с подножки.

Ты пробежишь несколько метров по вязкой, журчащей по следу, щебенке, стараясь сохранить равновесие, и если не в первый раз исполняешь этот рискованный трюк, то, возможно, избежишь падения. Возвращаться лучше пешком. И испытывать тайный восторг от того, что можно не спеша реконструировать, воссоздавать из праха и пепла тот теплый и уютный мир, который только что был на твоих глазах разметан в пыль дорогой. Вернуть на место с корнем вырванный из откоса ржавый остов грузовика «Зил», проросший вглубь земли неподалеку от того места, где ты спрыгнул с поезда; труда особого это не составит: из-за невысокой скорости безглазый кузов с глубокой вмятиной во лбу просто вывалился из своей зализанной крапивой ячейки, рухнул набок, осветив черное, в коросте рыжей глины брюхо. И так можно двигаться вдоль путей, тщательно восстанавливая разгром - гараж, куст сирени, бревенчатый дом, где живут дорожные рабочие, желтую будку на переезде, и так далее и тому подобное, и понимать, наконец, что ничего из этого целого пространства невозможно изъять, даже эту консервную банку из-под шпрот, которую ты пнул ногой, вступая под гулкую, прохладную и пахнущую сырым камнем тень пешеходного моста через пути.

- Братец, братец! Что с тобой?

- А? Что? Да нет, ничего, просто немного вздремнул и опять увидел железную дорогу, услышал ее голоса и запахи.

- До чего же нелепо...

- Что?

- Я тоже, когда маленькая была, любила ходить к путям... И мне кажется, я помню этого мальчика в брюках- техасах. Прежде дорога соединяла людей, теперь она разъединяет... Ты скоро сядешь в поезд и уедешь... Ты поедешь по этой дороге?

- Да, по этой.

- Я приду на вокзал, и когда поезд тронется, подниму руку. Ладно?

- Наверное, не стоит.

- Почему?

- Не знаю... У меня есть предчувствие: не стоит.

- Ты уверен?

Да, монашка, сказал он, я ведь только что видел, как этот мальчишка, отклонившись в сторону, принимает лицом тугую струю горячего ветра и чувствует, что летит на него вселенский хаос, развал, разброд такого привычного и устойчивого предметного мира - однако он спокоен, он знает: пролетев сквозь хаос, он спрыгнет с поезда, поедет в обратном направлении и будет - медленно, тщательно и скрупулезно - расставлять предметы по своим местам... Вот так и мы с тобой: не бойся, мы все, все, все расставим по местам - так что спи спокойно, тебе надо набраться сил...

- Сил? Зачем?

- Завтра мы идем на художественную вечерушку, ты разве забыла?

9

Автор работал, как правило, по ночам. Он давно освоился с бессонницей, он принял ее как нечто вполне естественное, плавно вписывающееся в свойства своего организма, так что ночные бдения его не изнуряли, более того, он начал испытывать в них потребность: так организм курильщика стонет по утрам и жалостно поскуливает, выпрашивая затяжку.

Ему особенно хорошо работалось в тот промежуток времени, что стартовал с возникновением боли и завершался ее пиком.

Момент возникновения боли он чувствовал не столько физически, сколько угадывал ее инстинктивно, он отчетливо слышал ее движение внутри себя и потому торопился: эту боль надо было освоить, усвоить и превратить в тот сгусток энергии, который питал силами мозг и руку, выстраивающую на бумаге курсивные шеренги.

Между двенадцатью и двумя часами ночи он пребывал в состоянии творческой лихорадки, знакомой, должно быть, всякому сочинителю со времен Гомера: ты перестаешь понимать, видеть и слышать посторонний мир и целиком погружаешься в себя, и не отдаешь уже себе отчета в том, что за материя тебя окутывает, из чего она соткана, из каких фактур и текстурных рисунков...

Он себе, впрочем, такой отчет отдавал. Он прекрасно чувствовал природу и основу этой материи - это была боль. Он впитывал ее в себя, перерабатывал - как зеленый лист перерабатывает углекислый газ - и переливал на лист бумаги. Часам к двум он начинал чувствовать тяжесть в руке, а потом в голове. Лихорадочное возбуждение медленно отходило, и эта отливная волна обнажала живые ткани, разрываемые доходящей до своего пика болью. Тогда он быстро доставал из ящика стола шприц, ампулу и делал себе инъекцию, а потом долго сидел неподвижно, прислушиваясь к растекающейся внутри прохладе, и когда боль остывала, ложился спать...

Этой ночью он уже в постели вспомнил нечто существенное, набрал телефонный номер и спросил:

- В этой идиотской картинной галерее есть туалет? Что какой? Обыкновенный, общественный! С буквами «М» и «Ж» на дверях...

Выслушав ответ, он кивнул и добавил:

- А потом этого гомика привлекайте к работе.

Глава девятая

1

Уже на подходе к культурному центру он догадался: здесь будет нескучно. Настроение пошло в гору.

Когда Муся как-то после очередного урока английского языка позвонила и сказала, что Макс приглашает их посетить художественную, как она выразилась, «акцию», он, естественно, отказался.

В лучшем случае вечерушка выльется в томительный дефиляж у картин, в худшем придется выслушивать стенания какого-нибудь добропорядочного идиота с аккуратнейшим образом обработанной бородкой о всеобщей деградации и духовном упадке, о гуннах, брызжущих мочой на мрамор античных изваяний, и прочую белиберду.

Оба варианта в восторг не приводили. Макс с Мусей буквально силком вытащили его из постели. Вряд ли это им удалось бы, не напомни они, что теперь ни одно событие культурной жизни не обходится без возлияний.

По дороге Макс, объясняя

- Меценатство? - изумился он. - На мой вкус это химера.

- Вот как? - лукаво улыбнулся Макс.

- Именно так. Искусство должно иметь потребительское качество, как всякий товар. И по возможности соответствовать нормам рентабельности - мысль не нова, но на нашей почве крайне актуальна. Если не идет с лотка твое хорошее и умное искусство, значит, надо найти в себе мужество заниматься плохим и глупым. Если на базаре публика воротит нос от «Незнакомки», значит, следует написать вульгарную бабу с сочной, как спелый персик, задницей.

Муся ерзала на своем месте, на заднем сидении, время от времени тяжело вздыхая.

- Нет, в самом деле! - настаивал Панин. - В противном случае появится повод упрекнуть художника в нелюбви и даже презрении к своему народу. Публика по теперешним временам склонна платить именно за задницу, а не за туманный взгляд из пролетки.

Муся сжалась, скомкалась и втянула голову в плечи, и он посчитал нужным оборвать развитие этой темы.

Макс, в отличие от нее, спокойно отнесся к его эстетической доктрине и расхохотался: в торжестве темы обнаженных ягодиц он не убежден...

- Я поддерживаю людей искусства.

Вольному воля, дуракам рай - что можно было на это еще ответить?

- Стой, Макс, притормози тут! Вон там, за белой «Волгой». Смотрите ребята, настоящее искусство начинается не с вешалки. Оно начинается прямо у парадного подъезда. Ты, Макс, знаешь этих ребят?

Он пожал плечами, закурил, чиркнув своей роскошной золотой зажигалкой. А может быть и платиновой.

Странно, всякий уважающий себя меценат должен бы знать - и того и другого.

- Что это за придурки? - в ужасе выкрикнула Муся.

Это вовсе не придурки, возразил он, это признанные мастера нашего современного городского искусства, можно сказать, звезды первой величины.

Одна из звезд, бородатая и с достаточно жидкой растительностью на голове, дико рыча и завывая, кидалась на автомобили и несчастных прохожих, имевших неосторожность забрести на эту опасную тропу, пролегающую в самом центре столицы, другая звезда, яркость образа которой подчеркивали трусы на голом теле, выполняла при этом звероподобном существе обязанности то ли поводыря, то ли укротителя.

- Первый мне очень симпатичен, уже хотя бы тем, что собирался баллотироваться в президенты как лидер одной из самых многочисленных партий, представляющей интересы угнетенного большинства.

- Партии любителей - чего? - заинтересовалась Муся. - Денатурата?

- Нет, это партия животных. Он и вошел в анналы современного искусства благодаря своим замечательным эротическим инсталляциям, где его партнерами должны были выступать различные представители фауны.

- А в среде флоры он не пользуется поддержкой? - деловым тоном осведомилась Муся.

- Увы и ах, в художественно-половые отношения с кустами, деревьями и цветами он почему-то не вступает. На мой взгляд в таком отношении к флоре сквозят признаки расизма. Хотя трахнуть дерево или, предположим, лиану достаточно непросто с технической точки зрения... Это слишком сложный художественный акт.

Макс нервно курил, он явно не понимал, о чем идет речь, и пару раз демонстративно глянул на часы, намекая на то, что пора бы идти, тем более, что уличное произведение, рыча и воя, откатывалось в конец переулка.

- А второй кто? - поинтересовалась Муся.

Второй мне тоже симпатичен, отозвался Панин, но в меньшей степени, он слишком эпатажен и подвержен мании величия: помахивать обнаженным членом перед академической публикой, обсуждающей на семинаре творческое наследие Мамардашвили - это еще ничего, это еще в границах современной эстетики, но орать во дворе Елоховки, что он, замечательный и несравненный еврей, принимает на себя все грехи России - это уже слишком.

- Хотя в целом они очень симпатичные ребята и талантливые: они прекрасно отдают себе отчет в том, в каком направлении развивается современное городское искусство.

- То есть? - решил приобщиться к искусствоведческим беседам Макс.

А то и есть, что оно осуществляется в реальном антураже - этого переулка, или какого-нибудь дома, или художественного салона и осуществляется вживую: если творец ставит своей целью донести до зрителя впечатление от полового акта, предположим, с козой или коровой, он не прибегает к таким отжившим свой век анахронизмам, как перо и бумага, холст и кисть. Он просто приводит в галерею козу и корову, ставит ее в характерную позу и трахает.

- Ладно, - подвел Панин итог нашей дискуссии. - Пойдем, испытаем счастливые мгновения от общения с прекрасным.

Хорошее начало еще не гарантирует удачного продолжения.

Они попали на какое-то тоскливое благотворительное мероприятие наподобие аукциона, где бомонд выражал свою тревогу по поводу наступления на город какой-то вирусной заразы, то ли СПИДа, то ли сифилиса, а может быть, и триппера.

Единственным светлым моментом оказалась добрая шутка одного из участников уличного хэппенинга, который, неизвестно откуда выскочив, обрушил софит, чем поверг в глубочайший транс несколько респектабельных господ явно иностранной наружности, как видно, спонсоров вечерушки.

Настроение начало поправляться, когда на глаза ему попалась лет семнадцати девчушка, выгодно выделявшаяся на общем фоне своей миловидностью, во-первых, и нестандартным нарядом, во-вторых. На голове ее было укреплено высокое конусообразное сооружение, напоминающее учрежденческую пластиковую корзину для использованных бумаг и мусора.

Подойдя поближе, он обнаружил, что существует еще и третья деталь, способная привлечь к девчушке внимание.

Это была бумажная табличка, болтавшаяся у нее на груди.

Приветливо улыбнувшись, он наклонился к табличке, симулируя сильную близорукость. Она смирно стояла на месте, пока он буквально водил носом по тексту.

Усвоив его, он выпрямился. Склонив набок голову, увенчанную мусорной шляпой, она трогательно улыбнулась; лицо у нее было милое, хотя несколько кукольное и глуповатое.

- Тут все верно? - спросил он, ткнув пальцем в нагрудный транспарант.

- Абсолютно! - она кокетливо отстранила со лба слишком надоедливую, лезущую в глаза челку.

- Тогда мне совершенно непонятно.

- Да ну? И что именно неясно?

- Что ты тут делаешь и как тебя вообще пустили на наш великосветский раут.

Текст, который она таскала на груди, гласил:

Я

не ПИДЕР

и

не БЛЯДЬ

- Если это сообщение соответствует действительности, - покачал головой Панин, - то делать тебе среди людей искусства совершенно нечего.

Он поискал Мусю. Макс, заложив руки за спину, изогнувшись в вежливом полунаклоне, внимал горячим словоизвержениям круглого человечка с рыбьим (гипертрофированно огромные губы) лицом в тесноватом смокинге, Муся стояла рядом и откровенно скучала.

Он решил, что пора уносить отсюда ноги. Шепнул ей на ухо:

Когда минут через пять он с мокрой головой вернулся в зал, то единственным человеком, обратившим внимание на его странную внешность, была именно Муся. Публика, ко всему привычная, не нашла ничего удивительного в том, что кому-то приспичило по ходу мероприятия забежать в туалет, быстренько вымыть голову и вернуться.

- Я не заметила, чтоб ты брал с собой шампунь, - сказала она. - Или ты так, по-простому, хозяйственным мылом?

- Да нет, я просто пописал.

- Себе на голову?

- Ну зачем уж так грубо, -- обиделся он.

Когда ты сосредоточенно общаешься с глазу на глаз с писсуаром, - развивал свою мысль Панин, - испытывая невыразимое блаженство, когда никого нет в целом мире, только ты и он, когда союз ваш вожделен и долгожданен, и одно лишь чувство искреннего расположения к фаянсовому предмету владеет тобой, ты, естественно, не обращаешь внимание на то, что происходит справа или слева, сверху или же за спиной. Тем более не глазеешь на соседа, опасаясь своим неосторожным взглядом вторгнуться в хрупкий мир его сокровенных настроений...

- Мне тысячу раз случалось заниматься этой процедурой в разнообразных общественных заведениях, но ни одного из соседей припомнить я не в состоянии. Так и прошли они мимо, как тени.

- На этот раз что-то было не так?

Вот именно. Кто-то возник справа. Или слева? Нет, справа. Он наверняка не обратил бы на соседа внимания, но что-то его насторожило. Во-первых, не слышно было характерного звука опускающейся молнии, ни вообще чего-то, хоть отдаленно напоминающего приготовительные процедуры, какими сильная половина человечества предваряет свое маленькое дело.

Напротив. Был шелест - мягкий и тонкий, имеющий гладкую и скользкую основу: так шелестит женское платье.

Он осторожно скосил глаза вправо и спросил:

- Ты ничего не напутала?

Это была баба. В других обстоятельствах он выразился бы (даже про себя) поделикатней - гражданка, мадам, сударыня, синьора, миссис или мисс, фройляйн, или на худой конец скво - но в антураже мужского туалета ничего такого на ум не пришло.

Первая мысль была проста и бесхитростна: вот стоит рядом с тобой баба и сосредоточенно занимается тем же самым, чем занимаешься ты. И черт с ней, подумал он, возможно, она неграмотная и не видит большой разницы между буквами «М» и «Ж».

Однако вторая мысль его слегка покачнула: все это так, но она - стоит.

Его воображение было не настолько подвижно, чтобы он мог представить себе нечто такое.

Поэтому решил довериться самому надежному органу чувств - зрению.

Это была рослая тетка неопределенного возраста, слишком густо, вызывающе накрашенная; всего было в ней чуть-чуть больше нормы - роста, веса, плотности, и бросались в глаза острые черты лица, грубоватую лепку которого были не в состоянии смягчить кремы и помады, пудры и румяна и чем там еще тетки таких габаритов пользуются, чтобы создать иллюзию женственности.

Эта иллюзия была слишком тщательно, вычурно и нарочито преподана и потому резала глаз, и даже светлые вьющиеся волосы, ниспадающие на плечи, аппетитный бюст под болотного оттенка платьем в обтяжку не могли ввести в заблуждение.

Это был педик.

Ему стало не по себе, но вовсе не от того, что он оказался с ним поблизости, а просто опять коснулось дыхание какой-то неясной пока темы.

- Что, приспичило? - вежливо спросил он.

Педераст откликнулся влажным, с туманной поволокой, взглядом. Этот характерный взгляд, в котором плутало какое-то не вполне нормальное, демоническое начало, был Панину отдаленно знаком...

Он пригляделся. Да, эти острые черты лица, впалые щеки, разрез глаз - даже избыточный макияж был не способен притушить воспоминание о встрече на улице, там, неподалеку от серого дома, на стене которого висели плакаты.

- Слушай, друг, а шинелку свою с одним погоном ты куда подевал? В гардероб сдал?

Педераст судорожно сглотнул слюну и часто-часто заморгал - похоже, он не на шутку перепугался.

- Не бойся, - успокоил его Панин. - Я тебя не выдам. Иди, ищи себе дружка. Желаю успеха. Поторопись, а то всех дружков разберут... - он подумал и добавил: - И вообще, поторопись.

- Что значит - вообще? - подал, наконец, голос педераст.

- А ты что, друг, не в курсе? - изумился Панин, широко распахивая глаза.

Удивление его было настолько искренним, что он совершенно не замечал, что орошает тугой струей не голубое ложе писсуара, а кафельную стенку.

- На этот счет у нас в городе всякий пионер прекрасно осведомлен.

- На какой счет? - насупился педераст, и в глазах его полыхнул знакомый демонический огонь.

- Ну, на какой, на какой... - пожал плечами Панин. - В конце июня всех ваших - того... Которые aktiv, - тех повесят на фонарях за детородный орган. А которые passiv, - тех, стало быть, задницей на осиновый кол. Это ж общеизвестно.

- Фонарей не хватит, - серьезно и веско возразил педераст.

Это точно, подумал Панин, особенно же деревья жалко, придется вырубить все осиновые леса, растущие на необъятных просторах нашей страны, и главное - из-за чего? Из-за каких-то паршивых задниц.

Он застегнул ширинку и покосился на соседа, который старательно оправлял платье.

- Но знаешь, кого мне особенно жаль? Лесбиянок вот... Жаль девах, в самом деле.

- М-м-м? - вопросительно промычал педераст, аккуратно трогая пальчиком густо накрашенную ресницу.

- Варварство какое-то... - развивал свою мысль Панин. - Представляешь, всех лесбиянок отправят служить в армию. Летом наши войска откроют большую южную кампанию, и им потребуется много женщин для поднятия боевого духа.

Педераст икнул и, сконфузившись, приложил ладошку к губам.

- А ты как думал, голубая моя душа? В Индийском океане сапоги омыть - это тебе не клопов в казарме давить, - Панин испустил скорбный, густой вздох. - Ну вот, всех лесбиянок через военкоматы загребут и сформируют из них роты добрых услуг. На каждый мотострелковый батальон полагается одна рота. А на десантный - целых две. Устав, строевая, боевая, политическая подготовка - все по уму. И норма выработки конечно: количество человеко-удовольствий в час. Так предписано в книжке товарища Льосы.

- Коммуняка что ли? - нахмурился педераст.

- Льоса? Еще какой коммуняка. Самый крутой. Он на будущих выборах у нас победит - однозначно. Вот увидишь.

Откланявшись, он остановился перед голубоватой раковиной, подсмотрел на себя в зеркало, подумал, сунул голову под кран.

Полегчало.

-

- Не с каждым, - возразил он. - Гомиков в нашем городе - каждый второй, это так. Но совсем другое дело, когда встречаешь - знакомого.

- Ты водишь дружбу с голубыми? - ошарашенно уставилась на него Муся. - Я больше не лягу с тобой в постель. Мы же подцепим бурную болезнь!

- С голубыми я дружбу не вожу, - ответил он, задумчиво разглядывая свои ногти. - Но этого педика я определенно откуда-то знаю. Причем, встречался с ним не только там, на Садовом.

- О, господи! - вздохнула Муся. - А где же еще?

- В том-то и дело, что будто бы именно в общественном туалете.

2

Макс сделал вид, что откровенно расстроен их уходом, вызвался подвезти до дома, он вежливо отказался: не стоит, до Агапова тупика отсюда всего минут двадцать пешего неторопливого хода.

У самого входа Муся столкнулась с высокой импозантной блондинкой, повисла у нее на шее - сколько лет, сколько зим! - он не стал мешать этим излияниям трогательных чувств, вышел на улицу, закурил.

Накрапывал дождь, мелкий, редкий и совершенно невразумительный. Его присутствие можно было определить скорее на слух: едва слышно, на цыпочках, он прохаживался по крыше кроваво-красной «тойоты», припаркованной у входа в галерею.

Было прохладно. К ночи наверняка еще похолодает, подумал он, и этот застенчивый дождь не удержится над городом, перерастет в снег - один из последних снегов, мартовских, безнадежных.

Муся выпорхнула на улицу с просветленным лицом: это подружка, старая закадычная старуха, еще с институтских времен, когда-то у нее было прозвище Кукушка.

Он помнил: хозяйка гнезда на Кутузовском, над которым так хорошо было летать.

- Странно...

- Что странно, Панин?

- Обычно такие неожиданные - сколько лет, сколько зим! - встречи со старыми, давно ускользнувшими из твоей жизни приятелями, не сулят ничего, кроме грусти: мало кто выбился в Наполеоны, все продолжают ходить в перезрелых лейтенантах; по молодости лет лейтенантские эполеты плечи не тянут, но когда тебе далеко за тридцать, их фальшивая позолота становится все тяжелее... Грустно.

- Нет, - возразила Муся, беря его под руку, - дела у нее обстоят как будто сносно, не маршальский жезл носит в сумочке, но до полковника, судя по всему, доросла, чувствует себя неплохо и жизнью вполне довольна.

Мимо прошествовала согбенная старуха, на удивление аккуратно и небедно одетая, в шапке из черного каракуля, отороченного пушистым меховым полукругом платинового оттенка.

- Удивительно, - заметил он, - доселе я был убежден в том, что всякий городской житель, достигающий преклонного возраста, автоматически переходит в разряд нищих.

Старуха обернулась через плечо, окатила их подозрительным взглядом, покачала головой и двинулась дальше, звучно шаркая, точно подметки ее башмаков были подбиты крупнозернистой полировочной шкуркой.

- Я толком не разобрала, где она работает, - продолжала Муся, поеживаясь. - Что-то, связанное то ли с рекламой, то ли со сферой услуг... - выставила ладонь, как бы дождь на ощупь проверяя. - Ты же застудишься. На мой берет, голова-то мокрая.

Он отстранил ее руку: ничего.

Они обогнули поваленную урну, которую вытошнило на асфальт сигаретными пачками, пустыми, как тонкий лед под каблуком хрустящими, пивными банками, комками оберточной бумаги - мусорная лава, ослепительно блистая, текла из распахнутой помойной пасти, перегораживая тротуар.

По всей видимости, урну высокохудожественно опрокинули мастера искусств, представлявшие тут некоторое время назад сцены из степной жизни.

Они дошли до перекрестка. Муся вспомнила: когда они обнимались и расцеловывались с Кукушкой, подошел Макс и предложил в конце недели съездить за город; он очень сожалеет, что вечерушка получилась скучноватой, и готов загладить свою вину, свозив их в свое загородное имение...

- Он сказал, надо больше путешествовать, и хорошо бы нам всем вместе съездить в Африку.

- Куда? - что-то в этом предложении его то ли смутило, то ли напрягло, что-то вообще в этом скучном вечере было не так, не на месте стояло; он оглянулся на поваленную урну.

- Тебя что-то задело?

- Да нет... Но мне кажется, что человек, вращающийся в богемных кругах, и, как он выразился, «поддерживающий людей искусства», может, конечно, кого-то из этого мира и не знать... Но только не Кулика с Бренером.

- Почему? - спросила она.

- Это слишком заметные ребята.. Чересчур заметные.

- Знаешь, - сказала она после долгой паузы. - У меня тоже есть в запасе одна забавная история. И в ней тоже явно что-то перепутано, не на месте стоит.

3

- Что, мил-человек, говоришь - вулканическое либидо?

Этого молодого человека со скользким взглядом, в длинном, до щиколоток черном пальто, меж распахнутыми полами которого истошно и вычурно - не то что бы белело, а просто вопило - длинное кашне цвета девственного альпийского снега, они встретили на большой улице в тени плоского и пустоглазого отеля, изваянного в стиле архитектурного модерна шестидесятых годов.

Холодная коробка, подпоясанная лентами широких окон, всегда смотрелась в теле улицы чем-то вроде вставного фарфорового зуба, место которому не здесь, а в новоарбатской челюсти.

Пышная, полыхающая тропическими тонами, витрина цветочного ларька отбрасывала радужный свет на стену соседнего дома.

Чуть дальше, около стальных ворот, запирающих въезд в гостиничные тылы, медленно прохаживалась высокая женщина в темном плаще с высоко поднятым воротником.

- Вулканическое либидо? - переспросил он.

Муся отстала метров на десять, увлекшись разглядыванием роскошных цветов в ларьке. Молодой человек, по- видимому, что-то напутал, приняв его за позднего странника, подыскивающего компанию на ночь.

- Муся! - заорал он. - Иди скорее сюда. Нам предлагают чернокожую девушку всего-то за двести долларов.

Молодой человек отошел в сторону - искать другого покупателя.

Их было человек шесть, а может быть и восемь, молоденьких негритянок, неспешно расхаживающих вдоль отеля; и как они, бедные, в нашем климате, выживают, подумал он. Мерзнут, наверное, хворают...

Ему стало не по себе - вспомнил несчастного Сикоко Мамаду. Возможно, где-то неподалеку бродит психопат, режет черных и выворачивает их наизнанку.

Стало тошно, захотелось выпить. Пока он прикидывал, настолько ли созрело заветное желание, чтобы направиться к ближайшему ларьку, Муся, отойдя в сторонку, о чем- то переговаривалась с одной из девчонок.

- Студентки, - сообщила она, когда они миновали эту уличную распродажу чернокожих девушек. -

- По две сотни за контакт с вулканическим либидо... - прикинул он. - Это вполне можно жить.

- Да брось ты! - вскинулась она. - Большую часть все равно сутенеры забирают.

- Так во всем цивилизованном мире принято, - парировал он. - А мы цивилизованная страна, - он кивком указал на приткнувшуюся прямо к проезжей части палатку, яркая витрина которой была плотно уставлена бутылками, в том числе какими-то огромными, пятилитровыми: виски и мартини. - Пойду поглазею, что там есть.

Вернулся он с бутылкой Balantine и банкой тоника.

- У нас завелись деньги? - спросила она, разглядывая бутылку джина.

- Я на тоник разорился. А джин - это реквизированный в подвале напиток...

Дождь перерос в снег, снег вяз в щуплых кронах городских лип, неизвестно как выживающих на крохотных квадратах затоптанной земли, и прописывал белые нити в изломах черных ветвей.

Они зашли под гостиничную арку, где было сухо, присели на деревянный тарный ящик. Панин извлек из своего рюкзачка стакан, отвинтил пробку, понюхал.

- Елкой пахнет.

- Можжевельником.

- Какая разница... Да хоть мылом хозяйственным. Был бы градус.

Пожалуй, он прав, подумала она, глядя в переулок, отползающий от арки, скудно освещенный сутулым фонарем. Желтый конус света вдруг разломился, треснул - по следу от пролета какой-то бессонной ночной птицы - и тут же восстановился.

Они провели тут никак не меньше получаса, потихоньку посасывая джин, она пила из стакана, Панин прямо из горлышка. Они просидели бы дольше, но со стороны улицы вдруг донеслись глухие, ватные какие-то звуки - что- то там происходило.

Чернокожих девушек, а также их патрона как ветром сдуло. Справа, там, где гостиница прислоняется к старому кирпичному дому, в темном углу кого-то били.

Их было двое - крепкие спины, затянутые в черную кожу модных курток a la пилот, мощные спортивные затылки. Они молотили кого-то кулаками - так боксеры на тренировках обрабатывают набитую песком грушу: молча, неустанно и тщательно.

- Эй! - крикнул Панин. - Вам помочь?

Боксеры, как по команде, повернулись - движения их были неторопливы и основательны. Ничего хорошего от общения с этими спортсменами, оторванными от любимого занятия, ждать не приходилось.

Панин приподнял бутылку на уровень глаз, взболтнул - там еще оставалась приличная доза можжевелового напитка. Он вздохнул, зачем-то туго завернул пробку и взял бутылку за горлышко.

- Я б вас угостил... Но, говорят, спортсмены не пьют.

Они повели себя странно. Вместо того, чтобы двинуться на нарушителя спокойствия, они переглянулись, перебросились парой каких-то коротких реплик, синхронно кивнули и потащили свою слабо постанывающую грушу к автомобилю, припаркованному к стеклянной будке троллейбусной остановки.

Они были не только отменными боксерами, но и умелыми носильщиками. Им хватило несколько секунд, чтобы справиться с задачей. Еще пара секунд потребовалось, чтобы упаковать клиента на заднее сидение.

Но прежде чем дверца захлопнулась, Муся успела заметить бледную икру, затянутую в телесного цвета чулок.

- Господи, это же женщина... - горестно прошептала она и прислонилась щекой к шершавой стене.

Панин отвинтил пробку, глотнул и двинулся в темный угол.

Она осталась стоять на месте, нош вдруг сделались ватными.

Он нагнулся, поднял что-то, напоминающее тряпку, с земли, встряхнул.

- Женщина говоришь? - спросил он, вернувшись, и протянул ей то, что издалека напоминало тряпку.

Это был парик пепельного оттенка.

- И что? - спросила она.

- А то, - сказал он, - что именно этот парик был на том педике.

- На каком? - не поняла она.

- Да на том, с кем мы ходили по маленькому делу в художественном салоне.

Он прикрыл глаза, пробуя восстановить в памяти: пятачок перед гостиницей, черные девчата, молодой человек в белом кашне, цветочная палатка и силуэт какой-то рослой женщины в тени, на фоне стальных ворот при въезде в гостиничный двор... Высокая, крепко сбитая, длинный плащ, разглядеть лицо мешает поднятый воротник... Похоже, похоже.

- Это он. Точно. Наверное, не нашел себе дружка в мире искусства. Вот и пришел на эту панель. Тут вся улица - от Белорусского вокзала и до самого Кремля - одна сплошная панель. Пошли отсюда, монашка... - он вдруг остановился. - Ты не обратила внимания, что у них была за машина?

- Да будто бы джип какой-то.

- Черт! - он помолчал, массируя виски.

- Голова заболела?

Он поднял на нее рассеянный взгляд.

- А? Ах, голова... Да нет. Все верно. Это был синий джип.

- И что с того?

Он напомнил про мальчишку по кличке Клоун.

4

Дома Панин сразу же залез в горячую ванну - погреться, отмокнуть, смыть с себя пыль прошедшего дня, гак он выразился.

Отмокал он долго, ей стало скучно. Она поставила на сервировочный столик джин, пару стаканов, сигареты и покатила его в ванную.

- Полезай сюда, - предложил он. - Места хватит.

Она разделась, медленно погрузила себя в горячую воду, уселась напротив Панина, поджав колени. Сидеть было неудобно. Панин закинул ногу на бортик:

- Давай ко мне.

Она развернулась, прижалась спиной к его груди.

- Ага. Вот так хорошо. Уютно.

Он обнял ее, шепнул на ухо:

- Так что за история?

О, это совершенно восхитительная история про маленькие бабские секреты, принялась она рассказывать. Наталья ходит ко мне каждый день по утрам, она делает быстрые успехи, во всяком случае уже меньше путается в грамматических формах, но это не интересно, куда любопытнее выглядит наш последний урок... Она вела себя странно, выглядела крайне рассеянной, ерзала на стуле и наконец выложила свои ужасные тайны: у нее никогда ничего не было с мужчинами. Но - вплоть до вчерашнего дня. Этот парень, химик, он с самого начала стал оказывать ей знаки внимания, неловко, неумело, зато трогательно, словом, между ними начал завязываться безобидный платонический роман, и все шло пристойно до вчерашнего дня. Вчера он пошел в решительную атаку, она поначалу было сопротивлялась, но потом у нее внутри все вспыхнуло - и понеслась душа в рай, словом, отныне она уже не девушка.

- Ай-ай-ай-ай! - скорбно качнул головой Панин. - Какая утрата для человечества... И что в этой истории, по- твоему, стоит не на месте?

- А то, что я не пойму, с какой целью стойкие девственницы приобретают качественные, сугубо «профессиональные» презервативы. Я видела случайно... В подземном переходе.

- Ну-ка отползи на

Он дотянулся до столика, поймал бутылочное горлышко. С минуту он смотрел в свой пустой стакан, выстраивая какую-то сложную, многоэтажную мысль, наклонил горлышко и рассеянно следил, как течет, извиваясь, ароматная жидкость, одна норма, две, три - граммов сто пятьдесят нацедив, он поднял стакан и одним глотком осушил его.

- У нее есть собака?

Она поперхнулась.

- Да... Есть. Фокстерьер. Она мне рассказывала про собаку. Но что-то я не припомню, чтобы делилась этим с тобой... Как ты узнал?

- Если когда-нибудь она сообщит тебе, что с собакой стряслось нечто ужасное, - медленно протянул он, - значит...

Он повесил хвост фразы в воздухе, и даже будто бы забыл про нее, унесся к своим посторонним мыслям, и так сидел, подперев ладонью скулу, глядя сквозь нее, невыносимо медленно при этом моргая. Этим гипнотическим морганием погрузил Мусю в заблуждение; да, заблуждение, потому что на самом деле крепко держался за обрывок фразы, и вот, наконец, отпустил ее на волю:

- Не сегодня, так завтра, это несчастное животное, к сожалению, умрет.

- Уже...

- Что уже?

- Она звонила мне сегодня с утра, буквально за несколько минут до прихода Макса. Плакала... Ее собаку какие-то уроды забили до смерти во дворе.

Он надолго умолк. Потом поднял на нее глаза.

- А мертвое тело подкинули к дверям квартиры?

Она проглотила дыхание:

-Да...

- Слушай, а не рассказывала она?.. У них в подъезде молодежь не развлекается настенной живописью? Ну, знаешь, пишут краской из пульверизатора - «Витя Цой, вернись!» и прочую белиберду...

- Да, - после паузы тихо произнесла она. - У нее на стене, рядом с квартирой написали...

- Я знаю, - резко перебил он. - Я знаю, что именно написали.

- Знаешь?

-Да.

- И что?

- Одно короткое, хлесткое слово по-немецки... «JUDE»

- Точно! - изумленно выдохнула она.

Он вдруг резко поднялся, вода из ванной плеснулась на столик, замочила сигареты.

- Мы опять куда-то едем?

- Да.

- Зачем?

- Тебе никогда не хотелось... - он прищурился - На себя со стороны посмотреть не хотелось?

Он энергично растирался полотенцем.

- Дай мне зеркало, - попросила она.

- Зачем?

- Сам же говоришь... Посмотреть на себя со стороны.

Он бросил полотенце на столик, наклонился, просунул руки ей под мышки, приподнял, поставил на ноги. Она стояла и чувствовала, как стекает по телу вода.

- Абсурд, говоришь? - прищурился Панин.

Конечно, подумала она. Все, что происходило вокруг них, начиная с самых поминок и по сегодняшний день, это один сплошной бессвязный, путаный абсурд.

- Нет, - спокойно возразил он. - Вся эта абракадабра имеет свой четкий сюжет. Я давно начал чувствовать его канву. Но никак не мог собрать осколки в нечто целое. До тех пор, пока не повстречал этого педика в туалете... Теперь все расставилось по своим местам, - он накинул ей на плечи полотенце. - Знаешь, это выглядит очень занятно.

- А что это такое?

- Как что!? - весело отозвался он. - Ты разве не чувствуешь? Ну, припомни же, ну! Это всего лишь навсего...

- Что?

Он погладил ее по волосам.

- Да ничего особенного. Это - текст.

5

Вернулись домой они только в четвертом часу ночи, молча сидели на кухне, не зажигая света, и слушали пыточно-утомительное тиканье падающей из крана воды, сочащейся азбукой Морзе.

Из окна текла давящая ночная серость, и сатанински голубоватым, с желтой прожилкой, светом горел циклопический овальный глаз в плоской физиономии газовой колонки, а они все сидели и молча пили водку с каким-то на шотландский манер подскакивающим именем «McCormic», не чувствуя вкуса, запаха, и совершенно не пьянея, и - каждый по отдельности, и в то же время крепко взявшись за руки - брели по улицам какого-то серого города, где есть ресторан Китлинского.

И недоуменно озирались по сторонам, и принюхивались к особому запаху, безраздельно господствующему над крышами этого города.

То был запах угля - печи в здешних домах отапливаются углем, и оттого по угрюмым влажным улицам течет неповторимый аромат, знакомый им по детским снам, в которых дети бегали на железнодорожную насыпь.

6

Этот сюжет, его плавные, обволакивающие флюиды, она начала чувствовать уже в ванной, когда Панин вдруг спросил про Натальину собаку.

Не хватало самой малости, чтобы увидеть его целиком, того настроенческого всплеска в душе недоставало, который, наверное, усаживает писателя - за стол, а художника ставит - к мольберту, или подбрасывает руки пианиста над клавиатурой, никто не истолковал еще этот сгусток настроенческой плазмы, поскольку каждый чувствует ее взрыв по- своему: кто-то слышит в себе звук, а кому-то послан знак извне - у всякого свой способ ориентироваться в этом мире, про ночных же бабочек известно, что их магический тотем есть просто вспышка света.

И потому, когда Панин, мрачно куривший, пока разогревался двигатель, щелкнул выключателем, и в сумрачном салоне машины возник слабый желтоватый свет, она все поняла.

И не особенно удивилась, что вслед за этим Панин искусственным сдавленным, горловым, точно на носу у него была прищепка, голосом провозгласил:

- ABC VIDEO presents! - она уже чувствовала, что вполне созрела для творческих трудов, и понимала, зачем он, опустив стекло и широко, словно для полета, раскинув руки, кричит в ночь:

- ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В НАШ КАБАК!

Добро пожаловать, монотонно кивала она, поддерживая Панинские вопли, добро пожаловать, господа, ваш поезд уже прибыл к месту назначения, снимите с полок чемоданы, шагайте из вагона на перрон и торопитесь к нам в кабак, вам не придется здесь скучать и пухнуть от тоски; нет, не придется, это самый веселый кабак в целом мире - заходите, будьте, как дома, усаживайтесь за столики, пейте от вольного и не стесняйтесь своих порывов, и совокупляйтесь прямо за столами с женщинами, вы, мужчины, и вы, женщины, насилуйте со спокойной душой мужчин, пейте, жрите, дымите сигарами, заключайте выгодные сделки, обнимайте педерастов, ласкайте проституток, сорите блевотиной в свои тарелки и ждите: вот-вот уйдет вбок занавес, и обнажится раскаленная софитами сцена - не прозевайте, господа, свой шанс, торопитесь, добро пожаловать к нам в кабак, вас ждет замечательное представление!

Где-то далеко, на Садовом, изогнулась синусоидой милицейская сирена, ей в унисон завыла, перекатывая в глотке студенистые, напоминающие яичный желток, звуки, бродячая собака, и она положила ему руку на плечо.

- Ты

- Ну надо же, какая досада, - расстроилась она. - А я столько билась над этим образом.

- Да, я тебя опознал. Ты единственный мой соотечественник в этом городе. Прямо с вокзала я направился в дешевый пансионат, ты открыла мне дверь и попросила закурить.

Она прикрыла глаза и вспомнила: да, примерно так оно и было. Правда, не на лестничной клетке, а во дворе - ну, да это мелочи.

- Что ж, мы выяснили наши генетические корни, - подвел итог Панин. - Довольно на сегодня. Присядем к столу, отдохнем. И допьем наше крепкое и горькое вино.

- Ты и так прилично выпил, - ей стало не по себе, когда он с решительным видом тронул с места.

Он отмахнулся: вольному воля, моя тачка, куда хочу, туда и еду.

- Ты сможешь доходчиво изложить эту философскую доктрину гаишникам?

Он притянул ее к себе, поцеловал в щеку: мы осторожненько, огородами, огородами и - к Котовскому.

Если к Котовскому, то лучше не соваться на Садовое кольцо, а - огородами, огородами - выбираться к набережной, вероятность наскочить там на дорожный патруль меньше.

- Значит, к Викентию? - спросила она.

- Выходит, так.

Он встретит их заспанный и, будучи человеком добрым, милосердным, кивнет - заходите - кутаясь в махровый халат, пройдет в комнату, соберет на скорую руку что-нибудь закусить, сварит Панину крепкий кофе, а себе и Мусе нальет водки из большой пластиковой бутылки, и, усевшись в свое большое кресло напротив бюро, будет с интересом наблюдать за Паниным, который сосредоточенно перебирает у стеллажа коробки с кассетами, наконец он выберет искомое, и сунет черную коробку в кассетоприемник.

И через некоторое время на экране вспыхнет:

BERLIN, 1931,

а они едва досмотрят это кино до середины, ибо откровенно заскучают: им этот текст слишком хорошо известен.

Он вызубрен назубок и почти до самого конца отыгран.

Провожая их, Викентий сунет ей в сумку эту бутылку «Mc Cormic»... Так себе водка, в меру дрянная и канцерогенная в меру, ну, да и черт с ней; сидя в этот поздний час на кухне в совершенных потемках, они слышали только звук падающей в мойку воды из крана, а вкуса не слышали, пили потихоньку, и не пьянели.

Твою-то мать, говорил из темноты Панин, у меня такое ощущение, будто мы опять, как в детских снах, играем в фанты, и до чего же все-таки сволочная игра, если разобраться, ведь в самом деле вечно выпадает: фанту безголосому - песенку спеть, а неграмотному - прочесть по книге Гамлетов монолог, безногому - польку сплясать... Слышно, как льется в рюмку водка, и он продолжает: черт с ним, если уж так устроена жизнь. Но мне другое любопытно: этот текст, мы с тобой увязли в нем по самые уши, тут мы похоже, центральные действующие лица.

- Закурить хочешь?

- Смерть как покурить хочется!

- На.

- А что за сигареты?

- SOVEREIGN...

Теперь она понимала, отчего Панин притормозил тут, неподалеку от дома, у ночной палатки, и купил красную пачку с изображением старой английской монеты, хотя в бардачке валяется блок Monte Carlo...

Он знал, что выбрать, SOVEREIGN - это единственные продающиеся в городе настоящие английские сигареты.

Ведь именно с настоящего английского табака и началась эта история, женщина спросила у мужчины: «Сигаретки не найдется? Я просто умираю!» - и он угостил ее английской сигаретой.

- Ну дай сигарету, я просто умираю...

7

Дай, братец, с этой затяжкой мы станем отматывать назад историю мужчины и женщины, они случайно встретились у дверей дома, где предстояло им провести кусок жизни, большой ли, в версту длиной, или сантиметровый - этого сказать никто не может, потому что календарное время, рассеченное на часы, дни и недели, их не волновало... Они плохо представляли себе, что было с ними прежде, не утруждали себя мыслями о будущем, пили вино, предавались любви, чему-то радовались, о чем-то сожалели, словом, просто жили: в огромном городе, который был им чужим и где они остро чувствовали себя иностранцами. Но вот что странно: фрагменты бытовых материй, окутывающих мужчину и женщину, - то в кабаке, то дома, то на улице, то в гостях - странным образом отыгрывались, точно в кривом зеркале гротескную копию отливая, в некоем параллельном пространстве, отстраниться от которого ни он, ни она были не в состоянии. И в этой раздвоенности, последовательном разрушении целой основы, чем дальше, тем больше угадывалось ощущение тревоги. Хотя, возможно, тревога зрела уже в самих голосах, шумах и движениях огромного города, который со стороны напоминает гигантский многопалубный корабль, попавший в сильную качку и изнемогающий в борьбе с расшатанным океаном; и ведь все прекрасно слышат опасные стоны в спайках корпуса, и все ведь чувствуют усталость металла, но продолжают жить, как живется: пьют, жрут, обтирают крахмальным манжетом сальные рты, рыгают с пережора, блюют, устраивают кабацкие потасовки, делают деньги, молча совокупляются с дешевыми женщинами и женщинами дорогими, хохочут над плоскими и вялыми, как грудь старухи, остротами, умиляются скабрезностям, искренне рыдают над опереточной страстью - а корабль все плывет и плывет, стремясь к последней волне, которая этот город опрокинет, недолго ждать осталось, ибо предваряется эта история зловещим титром «BERLIN, 1931». Ну а покуда почтенная респектабельная публика, нося над столом фужеры с Turkenblut, созерцала вторую ипостась собственного бытия, воплощенную в сценических темах - Аравийские ночи или Женский кетч, Две девушки и один мужчина или Деньги заставляют мир вертеться - мужчина и женщина пытались жить своей жизнью, когда их мучило похмелье, они поправляли здоровье фантастическим напитком «Устрицы прерий», приготовленным из джина и яичного желтка, а если им приходила охота дать волю своему природному инстинкту, они забегали в тоннель под железнодорожным мостом и заходились в истошном крике. Им хорошо было лежать в постели, постель занимала большое место в их жизни, прислушиваясь к движению мужской ладони от бедра к животу, а потом выше, к груди, женщина спрашивала: «Мое тело не возбуждает в тебе дикую страсть?», а наутро мужчина, напрягая шарик бицепса, отсылал вопрос в обратном направлении: «А мое тело не возбуждает в тебе дикую страсть?» Иногда они дурачились по этому поводу: «Тебе приходилось спать с карлицей?», - спрашивала она, и он согласно кивал: «Один раз приходилось, но романа у нас не получилось».

8

- Спишь? - спросил Панин.

- Нет...

- Я заново прохожу этот текст. И чем глубже в нем вязну, тем больше мне хочется выпить.

- Тот, кто его придумал, далеко не дурак.

Что верно, то верно, согласилась она, мы все пытались понять смысл той среды, которая расположена вне летаргии, и не понимали, но как же все оказалось просто... Этот дрейфующий в мартовских туманах город в самом ведь деле есть не более, чем КАБАРЕ, берлинский кабачок образца тысяча девятьсот тридцать первого года.

- Ка-ба-ре... - он почмокал губами, дегустируя слово. - Нет, слишком у этого понятия тонкий вкус и изящный букет. По-нашему, по-городскому, этот сюжет должен быть уложен в иную лексическую скорлупу.

- Какую?

- Ну хотя бы... Кабак. Почему бы нет? Кабак - это наше родное, исконное. Это именно то пространство жизни, в котором мы вечно у себя дома.

Ка-бак... Ка-б-б-б-ак... Каба-а-а-а-к...

Скорее всего так.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В НАШ КАБАК!

Он сидит за столом, зажмурившись, зажав уши ладонями: ради всего святого, прекрати так орать, ты ведь не под железнодорожным мостом...

- Но что же нам теперь делать?

Как что, азартно потирая руки, провозгласил Панин, сопротивляться; у текста есть автор, обязательно есть; единственно, что нам остается, это вступить с ним в творческую полемику.

- Когда у нас назначен визит в загородное имение Максимилиана фон Хойне?

- На конец недели.

- Очень хорошо. Мы непременно поедем туда.

- Зачем?

- Надерем Максу задницу. Так кажется, принято выражаться на современном языке. Пусть поделится с нами секретами творческого метода и собственными представлениями о жанре.

Он резко поднялся, распрямился, потянулся.

- Это будет о-о-о-чень хороший эпизод. Согласно оригиналу, я должен буду там налакаться до потери сознания, а он, воспользовавшись моим забытьем, залезть к тебе в постель. Далее, если строго по Фоссу следовать, он должен будет трахнуть и меня. Вот мы и поглядим, насколько твердо он знает текст, - постоял в раздумье, схватил со стола бутылку, хлебнул из горлышка. - Сказать по правде, я сейчас страшно завидую кому-то из верховных нацистов, изрекших гениальную фразу: «Когда я слышу слово «культура», то немедленно хватаюсь за пистолет». Не помнишь, кому она принадлежит?

То ли Геббельс, то ли Геринг, кто-то из них, то ли крошечный и худой, то ли огромный и толстый... Она толком не помнила.

- А к чему ты об этом вспомнил?

К тому, заметил, слегка остыв Панин, что когда я слышу словосочетание «современная городская культура», то испытываю примерно такие же порывы; беда состоит в том, что нет под рукой - за что схватиться.

- Ты это серьезно?

- Вполне. Ты просто кое-что упустила из виду.

- И что именно?

- А то, - мрачно произнес Панин, - что в нашем тексте уже как минимум три трупа, ты разве не заметила? - он подумал и добавил: - Хотя, возможно, уже и больше.

9

Он отнес ее на руках в кровать, раздел, уложил... Она лежала смирно, в позе «солдатика», вытянув руки по швам и задрав подбородок, точно новобранец в горизонтально уложенной шеренге, и совершенно не подавала признаков жизни, так ему казалось. Все верно, подумал он, погружаясь в летаргию, мы не отпускаем из себя жизнь целиком, но оставляем крохотную часть ее тепла в себе - так древние люди, кочуя с места на место, несли в глиняных горшках хрупкий, едва теплящийся, огонь, не давая ему смяться и погибнуть, а на новом месте - на новом! - раздували из него большой и косматый костер. Этого огня-младенца, шевелящегося в глиняной колыбели, нам будет вполне достаточно, чтобы сохраниться до настоящей весны, до тепла.

Она шевельнула плечом, он понял смысл этого движения, тронул губами плечо. Ее рука легла ему на затылок; пальцы ее шевелились, прокапывая ходы в его всклокоченной шевелюре. Она открыла глаза, скосилась влево, к темному окну.

- Смотри-ка, он подглядывает.

- Кто? - не понял он.

Ах да, уже уселся на свое место наш опекун и наш гуру, уже перекатывает в ладонях свою жемчужину. Хитроумный китаец, слишком хитро-умный, его ветвистые, замысловатые каты, в имитации которых мы должны постигать высокое искусство любви, слишком утомительны, не так ли? Да. В конце концов смысл не в

- Сперва пообещай мне.

Все, что угодно, но что именно?

- Что не устанешь до утра. Что не проснешься. И не отойдешь.

Нет, не проснусь и не отойду, мне некуда идти, но и если б было куда, я все равно не тронулся бы с места, в пространстве малой жизни я у себя дома, здесь я могу почувствовать себя землей, вот именно твердью земной, пропитанной корневыми жилами деревьев, трав и кустарников, и вдруг услышать в себе неясный гул. Он будет зреть и нарастать, течь наподобие подземной реки, собирающейся в озеро, и медленно будет закипать в нем вода, шевеля почвы, расталкивая их, сдвигая и сшибая лбами, и так, свиваясь в клубок, грунты и пески, глины и черноземы, зачнут в себе энергию толчка - чувствуешь, толкнулась земля? Тебе не больно?

- Ничего. Уже ничего. Подожди... Не так резко. Вот так. Да.

Извини... Земля очень тонкий и хрупкий организм, ее очень легко вывести из состояния равновесия, и она начнет раздраженно шевелиться, раскачивать присосавшиеся к ней дома и виадуки, мосты и супермаркеты, площади и на площадях памятники, пагоды и синагоги, бордели и кинотеатры, биржи и атомные электростанции, ДЭЗы и рестораны, магазины готового платья и издательства, театры и пивные, картинные галереи и общественные туалеты, и все прочие примитивные, паразитирующие на чужой крови микроорганизмы, - расшевеленный, он вдруг захочет одним толчком стряхнуть с себя этих гнид и пиявок - чувствуешь толчок? И еще один, и еще. Теперь уж землю не остановить, сестра моя, смотри: наша кожа пошла трещинами, а из них со свистом рвется горячий пар, и Останкинская телебашня согнулась напряженной дугой, как спиннинг, на крючок которого попался большой судак, звезды кремлевские впорхнули со шпилей и укрылись в стане звезд небесных, Садовое кольцо изогнулось восьмеркой, дома у нас в Агаповом тупике плавной волной полегли, как домино в «эффекте домино», и наш дом, конечно же, тоже: рухнуло все, обрушилось, обвалилось - жива ли ты, сестра, под обломками, цела, дышишь? Дышишь... Часто-часто, скорострельно, дыхание перекатив в прощальный крик, долгий, медленно остывающий и опадающий.

- В самом деле - как землетрясение.

- Ты куда?

- В ванную...

- Ага... По дороге водку захвати.

- Я с тобой сопьюсь.

- Нет, совсем наоборот. Так мы сохранимся.

- Как змеи в спирту?

- Почему бы нет?.. Тебе не больно было? Ты так кричала.

- Дурак ты, Панин, тебе в самом деле только с карлицами спать... Конечно нет, не больно. Я в ванную сбегаю.

- Ты уже? Так быстро?

- Да я и не собиралась в ванной полоскаться... Ой, водку забыла.

- Черт с ней, сейчас я в ванну схожу. Захвачу...

- И как?

- Ничего, вода ледяная. Но это полезно для здоровья. Закаляйся, если хочешь быть здоров.

- Помнишь, ты как-то говорил?..

- Да мало ли. Я тут же забываю, что произношу.

- Нет, это ты вряд ли забыл. Ты сказал: мне от тебя ничего не нужно. В самом деле? Почему ты молчишь? Не молчи.

- Спи, сестричка, ты сама прекрасно знаешь, что это не так.

- Да, знаю... Спасибо. Теперь хорошо. А тебе? Ну вот и хорошо - опять земля ходит под ногами, опять толчки... Ах, бедный наш город, мы же только что снесли его, порушили, стерли с лица земли.

- Туда ему и дорога. Мы свой отстроим, свой.

- Когда?

- Когда станет немного теплее.

10

Шум, грохот, чавканье железных челюстей - где-то за окном, внизу, во дворе.

- Мамочки, что это такое? - встрепенулась, приподнялась на локтях, прислушалась и рухнула на подушку.

Он выглянул в окно; день стоял серый, влажный, слегка подкисший, лужи в хрустящей обертке ночного ледка были матово-белы, немного выпуклы, как слепой глаз мраморной статуи.

- Помойку забирают...

Дворник, долговязый и худой, стоял чуть в стороне от каменного бастиона помойки, опершись на метлу, точно окаменевший рыцарь печального образа, и невыносимо, с ржавым посвистом, завывали качельки на детской площадке, баюкая какую-то беспризорной наружности девочку с грязным ртом, напоминающим обсосанный и брошенный в пыль леденец.

- О чем задумался?

- Да так... Мы знаем текст. Теперь хорошо бы еще понять язык, в каком он выполнен. Иначе мы вечно будем блуждать в нашем саду расходящихся тропок, находя умерших персонажей ожившими и наоборот - именно язык позволит нам ухватиться за время.

- У этого времени и у этого места должен быть свой особый язык?

Он кивнул: естественно, свой, вполне доступный городской среде, иначе этот текст не существовал бы.

Она пересекла комнату по диагонали, тронула корешок книги на стеллаже. Пока она шла, он наблюдал за ней и подумал, что ей не идет бродить голой. И стоять тоже не идет - она не знает, чем занять руки и куда их подевать. Наверное вообще - всякой женщине не идет: ходить или стоять. Голая женщина должна лежать. Что касается Муси, то ей идет медленно расплетать косу или сидеть, обхватив руками колени, склонив голову к плечу.

Будто испрашивая подсказки, она пустила книжные страницы веером.

- Нет... Ну что ты... Нет. Печатный текст сегодня - это уже и не текст вовсе. Этот язык благозвучен - оно конечно - но по сути он холоден и мертв, как латынь. Большинство городских жителей его уже не воспринимает.

- Ты не думаешь, - спросила она, откладывая книгу, - что этот наш автор представляет собой нечто такое, в чем однажды Николас заподозрил Кончиса.

- А в чем он его заподозрил?

Он понимал, что по теперешним временам признаваться в нелюбви к Фаулзу - это откровенный моветон, но он в самом деле не любил этого блестящего романиста... Почему? Наверное просто потому, что Фаулз пользуется в городе популярностью.

- Так в чем этот парень Кончиса заподозрил?

В том, что этот странный затворник есть романист-психиатр без романа, манипулирующий не словами, а людьми; что он гениальный мастер розыгрышей, освежила его ветхую память Муся.

- Не думаю... Мы не доросли до такого рода изощренности. Все, что в кабаке ни делается, должно иметь сугубо прикладное значение.

Она поставила книжку на место, подошла к пианино, откинула крышку; пальцы рассеянно

- Нет. Не думаю.

- Я, сказать по правде, тоже, - кивнула она. Нежно опустив крышку на место, она некоторое время стояла в раздумье, покусывая ноготь и глядя в пол, встрепенулась, прошла шкафу, выдвинула ящик, покопалась в нем - он отвел взгляд, чтобы не соглядатайствовать женщине, копающейся в нижнем белье. Наконец, она оповестила:

- Можно.

Она облачилась в трусики и темную майку с длинным рукавом, сидевшую на ней плотно, точно вторая кожа, и вот едва заметно шевельнула плечом, и неясно было, то ли это крохотное движение содержало в себе знак пробуждения, то ли, напротив, сигналило о погружении в прострацию... Скорее всего последнее - он прикрыл глаза, но когда слегка приподнял веки, на прежнем месте ее не обнаружил. Теперь она стояла на приземистом пуфике, обтянутом истершейся кожей.

Он не взялся бы судить, для каких целей используется этот круглобокий, напоминающий сплюснутый в полюсах шар, предмет; скорее всего набит он то ли опилками, то ли старым тряпьем и служит подобием стульчика, на который можно опуститься, уложить подбородок в ладонь, и тупо глядеться в зеркало.

Поначалу ничего не происходило. Ничего - перед тобой стоит в трусиках и маечке хрупкая маленькая женщина, просто стоит, вопросительно на тебя глядя, что ж такое бывает, когда ночь с ее предельно ясным текстом тает и на ее месте утверждается серого оттенка утро, сплошь размеченное вопросительными знаками, и то, что ты видишь перед собой, есть не более, чем один из них... Однако в лице ее начала проступать не имеющая точного толкования улыбка.

Что-то случилось. Какая-то неведомая сила заставила его усесться на кровать. Нет, не то. Взгляд его упал на приземистую, крепкую табуретку. Ухватив табуретку за ножку, он поставил ее перед Мусей.

- Какой ты сильный! - восхищенно прошептала она.

- Почему ты так решила?

- Ты можешь одной рукой ворочать гигантские валуны.

Он кивнул - да, могу - сел, широко расставил ноги,

и упер локти в колени. Она понимающе опустила веки.

Ее тело пришло в движение. Хотя назвать это просто движением он бы не рискнул - это было распускание в женщине, пластику которой, манеры, жесты и настроения он уже слишком хорошо успел изучить, какого-то нового начала.

Да, в этом плавном ходе правой руки все выше и выше, в развороте кисти - резкий излом сустава, трогательное, просящее выражение обращенной к небу ладони, и опять излом, теперь уже пальцев - в этом выстраивании руки в форму настороженной кобры. И в этом наклоне головы к левому плечу, приподнимающемуся вслед за движением левой руки, принимающей форму латинского «зета», легком смещении бедер вслед за ускользающим центром тяжести - во всем стояло выражение хрупкости, неустойчивости.

Да, она старательно, с великим усердием выписывала какой-то туманный пластический санскрит, и наконец поставила финальную точку, и только какой-нибудь законченный идиот не смог бы перевести этот пластический текст на доступный нам язык и не увидеть того, что обязан был - и хотел - увидеть: хрупкая, ломкая цирковая гимнасточка балансирует на валкой, неустойчивой опоре, на шаре.

- Сейчас я упаду, - сказала она. - Девочка не может бесконечно балансировать на шаре.

- Нет, ты не упадешь, - он поднял ее на руки, отнес в постель; ему показалось, что она почти ничего не весит. - Все хорошо, но я-то вряд ли гожусь на роль гигантского циркового человека. В его кошмарной спине уместится три таких, как я.

Какие мелочи, мягко парировала она, прикрыла глаза и запрокинула голову.

11

Когда он проснулся, она сидела на пуфике перед зеркалом. Он набросил ей на плечи халат - в комнате было прохладно, дом старый, отопление едва дышит. Она не обратила внимания на жест доброй воли, сидела, слегка раскачиваясь и приоткрыв в глубокой задумчивости рот, и смотрела на него пустым взглядом, формой напоминающим широкое блюдце антенны «Кросна» - видит весь космос сразу и ничего конкретно - от уголка глаза пустились врассыпную мелкие морщинки, пробежали короткую дистанцию и тут же впитались в точку старта. Похоже, она рассматривала что-то, находящееся в углу комнаты. Там на бельевой тумбе стояло нечто квадратное, укутанное солдатским одеялом.

- Он не работает, - пояснила Муся. - Старенький уже. «Рекорд». На пенсии. Надо бы давно вынести на помойку. А все почему-то жаль.

А что, пожалуй, подумал он. Это же универсальный язык, доступный последнему дебилу, и кроме того он благотворно влияет на городскую среду, не даром же хитроумные японцы завалили городской рынок своими биологическими аппаратами Samsung: и распускаются вблизи него цветы, и не грустят домашние животные.

12

В том, что есть смысл «надирать Максу задницу», она всерьез засомневалась. Выходные приближались, Панин ушел на дно, то есть сутками сидел у Васи дома и насиловал компьютер; пару раз он звонил и сообщал, что вошел в образ настолько, что выбраться из него уже не в состоянии, и потому, как честный и добропорядочный выпускник Оксфорда и «почти профессор» хочет сделать хотя бы часть заказанного перевода.

Поводом к его звонкам, впрочем, служили скорее деловые мотивы: высокохудожественная книжка про Клео изобиловала множеством сугубо гинекологических метафор, и Панин, будучи переводчиком дотошным, обращался с просьбой разъяснить те или иные нюансы, касающиеся женского полового органа в частности и женского полового инстинкта в целом.

- У меня такое впечатление, что автор посвятил свою жизнь осмыслению влагалища как некоего космически-бездонного, безначально-бесконечного фантома, способного самостоятельно мыслить и питать материей духа целые цивилизации.

- Симпатичное умонастроение, - отметила она.

Едва она повесила трубку, как раздался звонок. Это была Кукушка.

Кукушка страшно рада, что они так, невзначай, повстречались на художественной вечерушке, но эти торопливые обнимания на ходу ее не сильно вдохновляют, поэтому Муся должна зайти в гости. Куда? К ней в офис. Дел на сегодняшний день осталось совсем ничего, она быстро с ними покончит, и старые подруги отправятся в гнездо.

Заняться все равно было нечем.

Ее контора располагалась в самом центре, во внутреннем дворе тяжелого серого дома с узкими и высокими, готического фасона окнами. Подъезды во внутреннем дворе были сплошь улеплены бронзовыми бляхами с наименованием фирм - наверное, в этом старом квартале уже не осталось ни одной живой домашней души, и все прежние коммуналки оккупированы офисами.

Судя по всему, старая подружка не бедствовала, ее контора состояла из трех комнат, обставленных в духе

Кивнув на кресло для посетителей, Кукушка уселась на свое место и принялась названивать по телефону; болтала она минут десять, не меньше, из ее переговоров можно было сделать вывод, что перспектива «быстренько закончить дела» проблематична.

- Черт! - она швырнула на стол трубку. - Придется мне отъехать. В Шереметьево. Вечно все в этой стране через задницу! - резко поднялась, задержалась у окна, высматривая что-то во дворе. - Может, подождешь? Я быстро. Туда-сюда... Встречу одного деятеля и назад. И полетим в гнездо, напьемся. Что-то мне хочется хорошенько вмазать.

- Так ты все там, на Кутузовском?

Она кивнула.

Значит, там, в гнезде. Но уже - не прежняя, что-то в ней изменилось, причем, кардинально, чувствовалось новое качество, вскормленное всем хорошим: хорошая пища, хорошие напитки, хорошие Канарские острова летом и хороший Валь д’Изер зимой...

Сколько они не виделись, если не считать последнюю мимолетную встречу? Лет пять или семь. Она немного пополнела, впрочем, это заметно разве что наметанному глазу, и еще поселилась в светло-серых глазах прохлада, которой раньше не было, а рот стал жестче, упрямей.

- А что это... - она обвела взглядом апартаменты деловой женщины.

- Да так, реклама... - неопределенно повертела кистью Кукушка. - То да се. Рекламное, в общем, агентство.

Так мы, выходит, коллеги, рассказала она, я тоже до последнего времени вращалась в сфере этого бизнеса, только мое рабочее место выглядело попроще: улица, стена, забор, стопки объявлений в сумке и руки в клею.

- Почитать тут нечего, - озабоченно огляделась Кукушка. - Может, вон, в компьютере потыркаешься? Там должны быть какие-то игрушки.

- Пожалуй... Сто лет не играла в эти игрушки.

Она умчалась.

Игрушки были малоинтересные; она запустила «тетрис» и очень быстро проиграла. Потом загрузила маленькую справочную программку «Москва», забросила в «поиск по имени» Агапов тупик, программа вышибла отказ, переадресовав в файл «Old street», но и среди старых улиц Агапова тупика не оказалось. Она не удивилась и не расстроилась: это естественно, что им с Паниным нет места на карте этого города, в конце концов пока они прописаны в Берлине, где наверняка нет Агапова тупика, зато в любой момент можно навестить ресторан Китлинского.

Под Windows должны быть какие-то игрушки, вспомнила она. Да, есть пасьянс, очень хорошо. Пасьянс не складывался...

Неудачный день, ничего не складывается, ни пасьянс, ни визит в гости... Случайно ткнулась в Paintbrush. Что ж, только и остается, что живописью заняться...

Что именно предстоит написать, она себе не представляла. Щелкнула мышкой, в мониторе прочертилась прямая линия. Она слегка подтянула ее, изогнула, нашла в»ме- ню» линейку потолще, покрасила, присмотрелась... Мама дорогая, изумилась она, это же бровь! Да, бровь, мучительный излом которой был отдаленно знаком.

- Погоди, Панин, сейчас я изображу тебя во всей похмельной красе.

Рисовать мышкой было трудно, не хватало твердого навыка, но, возможно, именно отсутствие его и позволило вплотную приблизиться к оригиналу, и воплотить в корявых линиях ту тягостную похмельную муку, которая иногда по утрам стояла в его лице.

Эскиз был хорош; теперь очень важен колор; шевелюра пусть будет грязно-серая, глаза - кровавы, мешки под глазами - фиолетовы, губы голубы, а общий тон лица - бледно-зелен...

Трудилась она никак не меньше получаса. Откатилась от стола на подвижном стульчике, присмотрелась - гениально! Из монитора на нее в самом деле взирал грустный похмельный Панин; колористика, правда, выглядела несколько утрированной, но общего впечатления не снижала.

Грех было расстаться с творением рук своих, она сохранила файл, поименовав его panin. В комнате для клерков она заметила мощный цветной принтер - когда хозяйка заведения вернется, надо упросить ее вывести пару экземпляров портрета, ничего, не обеднеет она на расходных материалах.

От делать нечего позвонила Васе узнать: жив ли еще Панин или его уже целиком поглотил генитально-космический разум.

Вася грустно признался: еще немного, и он окончательно утратит аппетит, настолько живописно делится Панин за ужином впечатлениями, и вообще, Васе уже снятся различные половые органы, парящие во вселенной, как межпланетные корабли и затевающие между собой космические войны, впрочем, вот уже сам автор рвется к телефону.

Она рассказала о своих живописных опытах.

Панин потребовал подробный отчет.

- Сейчас... - зажав трубку между плечом и ухом и косясь в монитор, она рыскала в каталоге в поисках нужного имени. - Ага, вот. Сейчас я его найду и достану, минутку. Тут такие огромные каталоги...

Она загрузила файл и остолбенела.

С минуту тупо смотрела в монитор, пробуя сообразить, что бы это могло означать. Сказала Панину, что перезвонит, и положила трубку.

С экрана поглядывала, кокетливо прищурив глаз, девушка с порочной улыбкой и голой грудью. Судя по рамке, замыкавшей композицию, она сдуру наткнулась на превью какого-то рекламного объявления. Графическое исполнение рисунка оставляло желать лучшего, зато текст завораживал:

ФИРМА «ПАННА»

Если холод одиночества сковал ваше

сердце - позвоните нам!

Звоните нам в любое время дня и ночи!

Прекрасные юноши и очаровательные

девушки скрасят ваш досуг.

С нами вы погрузитесь в безбрежный

океан удовольствий.

Она подтолкнула взгляд к верхнему краю рабочего поля. Ясно: отвлекшись на телефонную беседу, зацепила какой- то сходный по имени файл panna. Родной panin болтался по соседству.

Специфический уклон в кукушкиной рекламной деятельности начал ее забавлять.

Она покинула рабочее место, на цыпочках пересекла комнату, заглянула в соседнее вальяжное помещение с кожаными диванами: никого... Вернулась к компьютеру.

И, как говорит Панин, - понеслась душа в рай.

Ах, душа, душа! Как душа млела и как таяла, как трепетала и замирала, как задыхалась в восторге и воспаряла к горным высям, пока она странствовала по этой замечательной директории... Чем дольше листала каталог, тем острее чувствовала особый жанр, его романтическую поэтику и тонкий психологизм, его упругую форму и изысканную таинственность умолчаний, его мелодичность и волнующую пустоту пауз...

Получаса оказалось вполне достаточно, чтобы представить себе основные законы жанра.

Во-первых, следует крупно и выразительно подать фирму, носящую, как правило, романтическое женское имя. Из всего набора она отдала предпочтение следующим:

- Юноши разных направлений... - она подняла глаза в потолок. - Что бы это могло означать?

«Ева» - на любителя; сочетание девственного начала с греховным слишком сложно для восприятия.

«Екатерина»? Нет, не вдохновляет и не возбуждает.

«Антонина»? Тоже на любителя, в названии фирмы отдаленно чувствуется деревенское начало.

«Мессалина» - очень удачно, весомо, грубо, зримо.

Особый случай - фирмы с неженскими именами. «Морал и К» (курсы эротического массажа) - это звучит: приходите к нам, и у вашего мужа наутро вырастут оленьи рога.

«Версаль»?.. Тоже неплохо, все французское нам издревле было по душе. А вот именовать выездной бордель «Ромео и Джульетта» - крайне неразумно; во-первых, в оригинале у героев до половых сношений, кажется, дело не дошло; а во-вторых, вокруг влюбленных вечно происходили кровавые разборки, и клиента это может отпугнуть.

Что еще?.. Вот! Фирма «Прикосновение» - как чудесно и загадочно, тем более, что за многообещающим названием стоит следующее: «Легкое прикосновение наших очаровательных массажисток убедит вас в том, что вы настоящий мужчина! Приглашаются классные девочки, водители и охрана».

Еще одна особая статья - тексты. Девушки («очаровательные», «неглупые», «эффектные», «нежные», «откровенные» и так далее) обеспечат: «приятный отдых», «массаж», «досуг», «заряд бодрости и энергии», «скрасят одиночество состоятельным джентльменам». Таков общий посыл. Внутри темы возможны варианты. Не просто «девушка», а - «леди», «Золушка», «волшебница» и даже «Девушка Вашей мечты». Что касается перечня услуг, то тут встречаются забавные предложения. Допустим: «Приглашаю в путешествие в рай!» можно расценить как прогулку на тот свет. Гораздо мягче звучит пароль фирмы с очень незамысловатым названием «Любовь»: «Музыка рая - звони, и ты услышишь ее!»

- Какого черта ты полезла сюда?! - если в голосе Кукушки и звучала музыка, то явно не райская.

Она настолько была поглощена изучением нового вида искусства, что не заметила присутствия хозяйки в кабинете: не исключено, что Кукушка уже несколько минут стояла у двери и наблюдала.

- Да как-то получилось... Случайно. Сунулась не в тот файл.

Чтобы придать этим извинениям хотя бы иллюзию правдоподобия, показала плод своих живописных трудов.

- Ну и урод! - оценила Кукушка обольстительную внешность Панина, смягчилась, села за свой компьютер. - Ладно. Сейчас подберем тебе нормального мужика.

- А что это тут у тебя?.. - она ткнула пальцем в свой монитор. - Прямо цветник какой-то тропический...

Кукушка откинулась на спинку стула, закурила, и застыла, глядя в пустую белую стену.

- Это? - переспросила она. - Цветник? Скорее гербарий. Приезжают разные люди, далеко не бедные, вроде того шведа, которого я сейчас ездила встречать... Любители экзотической фауны такие, ну, ты понимаешь, о чем я... Наш цветочный рынок весьма специфичен, естественно, он нуждается в нормальном информационном обеспечении и более или менее цивилизованном посредничестве. Народ разный попадается, зачастую с нестандартными вкусами.

- Юноши разных направлений? - вспомнила она один из шедевров.

- Вот именно! - Кукушка затушила сигарету, включила свой «Макинтош». - Очень разных. Сейчас подыщем этому скандинавскому пидару чего-нибудь эдакое. И заодно - и тебе.

Она углубилась в работу; в монитор выкатывались, разматываясь, как свиток, портреты симпатичных молодых людей; большинство в самом деле выгодно отличались от Панина приятной, хотя и приторной, карамельной наружностью.

- Стой! - ни с того ни с сего выкрикнула она. - Отмотай назад.

Следила она за тем, как разматывается каталог с портретами приятных молодых людей, вполглаза и потому не сразу сообразила, что произошло: до боли знакомые черты возникли на экране и тут же исчезли.

- Впервые вижу клиента с такой бурной реакций на образцы товара, - заметила Кукушка, листая каталог в обратном направлении. - Ну, кто тут ранил твое сердце?

- Вот!

С экрана на них смотрел Макс.

Компьютерный Макс отличался от живого - прической, цветом волос; складывалось впечатление, что перед тем, как выпустить его в свет, над ним поработал гример; но это был он.

- Кто это?

Если тебя интересует характер «направлений», объяснила Кукушка, то этот парень воплощает в себе именно разные, то есть, может и задницей работать, а может и нормально, как мужику положено - в зависимости от того, какого пола будет клиент и каковы его вкусы. А что касается паспортных данных... Он не москвич, провинциал. Прибыл в столицу несколько лет назад восторженным юношей, из разряда тех, кто сценой грезит - таких несчастных ребят сейчас поубавилось, но все-таки еще встречаются... Поступал в какое-то там театральное училище, естественно, - мимо, а жить-то как-то надо, не возвращаться же к себе, в глушь, в Саратов. Тем более, что и возвращаться-то особенно некуда: если компьютер не привирает, этот парень детдомовец, надо же, и в детдомах еще встречаются ребята с симпатичными мордашками.

- Однако ты напрасно на него пялишься. Он сейчас занят. Его взяли на целый месяц - такое случается, нечасто, но бывает.

- Кто?

Кукушка ответила недоуменным взглядом: такого рода справки фирма не дает, это не бог весть какая конфиденциальная информация, но все-таки... Как правило, клиент не заинтересован, чтобы его интимные приключения становились достоянием гласности. А что касается этого парня... На него вышли через модем.

- Значит, концы в воду?

- Ну почему же, - пожала плечами Кукушка, - концы всегда остаются, только она не понимает, чем старую подружку этот детдомовец так приворожил, вон их сколько под рукой, хлопцев, хороших и разных.

- Знаешь, наш полет в гнездо сегодня придется отложить. Мне завтра нужно быть в форме.

- То есть? - расстроилась Кукушка.

- Придется подучить роль, привести себя в порядок, продумать грим...

- А больше тебе ничего не надо?

Она прикрыла глаза, задумалась.

- Надо! Конечно же надо. Найти где-нибудь синий лак для ногтей. Мне некоторое время необходимо побыть в роли Салли Боллз.

Секунду Кукушка, наморщив лоб, соображала.

- Это Лайза Минелли что ли? «Кабаре»?

С тяжелым вздохом она поднялась со своего рабочего места, обняла за плечи, погладила Мусю по голове.

- У меня есть знакомый... Поехали, я тебя к нему свезу. Он психоаналитик.

- Непременно, но как-нибудь в другой

У выхода из кабинета она задержалась, обернулась, бросила прощальный взгляд на монитор, в котором по-прежнему стояло лицо Макса.

Что-то важное осталось недоговоренным.

- Слушай... А вот если что-то вдруг... Стрясется с ним.

Кукушка сузила глаза: ну?

- Станет его кто-нибудь искать?

Кукушка отвернулась, долго смотрела в окно.

- Да вряд ли... Кому он на фиг нужен? - ее пальцы бессознательно выбивали на столе дробную чечетку. - Кому мы вообще все луг на фиг нужны?

Это точно, подумала Муся, и искать нас никто не станет.

- Эй! - догнал ее голос уже в «кожаном» кабинете. - А что делать с файлом твоего дружка Панина?

Она бросила на бегу: пометь его в качестве специалиста по китайской эротике, и пусть пока повисит в памяти - авось какая-нибудь состоятельная тетка и клюнет.

Глава десятая

1

«По приезде в загородное имение, хозяин провел гостей по роскошному дому. Потом они с мужчиной поднялись на второй этаж, зашли в спальню. Хозяин предложил мужчине переодеться, долго рылся в стенном шкафу, наконец нашел то, что искал и с улыбкой протянул своему гостю свитер:

- Мне кажется, что вот этот вам подойдет.

Это был пуловер небесно-голубого цвета. Они обменялись долгими взглядами. Мужчина начал понимать, что это намек.»

Автор отложил ручку.

- А потом этот жеребец тебя трахнет в задницу, - сказал автор. - Но сперва твою подружку. Ты, по обыкновению налакаешься и завалишься спать. Так что твоя подружка проведет ночь с другим. Потом он и до твоей задницы доберется. Занятно же будут выглядеть ваши лица, когда вы выясните, что оба побывали в постели своего изысканного приятеля.

Он выдвинул ящик стола, достал пачку банкнот, отсчитал несколько и сунул их в конверт.

- Триста марок... Сукин сын, ты вводишь меня в расходы. Ну да не беда, искусство требует жертв, в том числе и финансовых... - он оттолкнул от себя конверт. - Ничего, важно, чтобы все детали стояли на своих местах.

Потом он сложил исписанные листы в стопку и убрал их в ящик стола.

Последние несколько дней он раздумывал над тем, стоит ли вообще продолжать выдумывать этот текст. И чем больше раздумывал, тем яснее осознавал: наверное, не стоит... Текст жил сам по себе - уже помимо авторской воли - развивался и летел к развязке.

2

Ее сумбурный рассказ про компьютерные игры Панина позабавил и только. Это, конечно, меняет дело, заметил он, однако не настолько, чтобы мы отказали себе в удовольствии совершить загородную прогулку.

С утра шел мокрый снег с дождем: конец марта явно не удался. Синоптики по радио грешили на озоновую дыру и подыскивали аналоги атмосферных катаклизмов в толщах времени; выяснилось, что подобное разнузданное поведение погоды наблюдалось последний раз аж в Екатерининскую эпоху...

- Погода для прогулок на природу не самая подходящая, - сказал он. - Но ничего не поделаешь, искусство требует жертв. Ты роль выучила?

Она кивнула.

- Это хорошо. Но твое предложение по части характерного грима - яркие тона помады, особый лак для ногтей и все такое прочее - меня не убедило. Во-первых, уж если быть до конца последовательным, то пришлось бы тебе сделать короткую прическу, а на такую жертву я согласиться никак не могу. Во-вторых, автор, если он следит за развитием действия, наверняка догадается, что мы уже владеем текстом, чувствуем себя в нем самостоятельным, мыслящим элементом, способным выскользнуть из-под жесткой авторской руки - но время говорить своим голосом еще пока не подошло.

3

Макс заехал за ними в начале одиннадцатого.

Напрасно не приняли его в театральное училище, подумал Панин, парень по-настоящему талантлив: уверенно держится в рамках образа, а если и позволяет себе отсебятину (которую Муся и прежде интуитивно чувствовала), то эти импровизации глаз не режут.

Он отдал Максу дискетку с переводом, тот рассеянно сунул ее в карман, заметив, что на днях должен по делам свидеться с этим издателем... Что касается качества перевода, то он в талантах Панина не сомневается.

По дороге они с Мусей старательно обсуждали перспективы путешествия в Африку.

Муся намекала на необходимость распродать зимнее барахло, которое в жарком климате саванн не пригодится.

Макс в этом разговоре участвовал вяло - оно и понятно, этот эпизод уже один раз отыгран, стало быть, его можно выкинуть из головы.

Доехали быстро. Загородное поместье фон Хойне находилось километрах в сорока от города, в старом дачном поселке с птичьим именем.

Пару раз Панину случалось бывать здесь прежде, и он поразился тем переменам, которые произошли в течение последних нескольких лет; на месте старых и ветхих дачек теперь стояли каменные коттеджи, двух-, а то и трехэтажные.

Вилла, где им предстояло отдыхать и расслабляться, исключение не составляла, это был мощный дом из красного кирпича под живописной, ослепительно сияющей медной крышей.

Над поселком висела низкая облачность, в отличие от здешних роскошных крыш она не блистала.

Любопытно, что по поводу этой метаморфозы сказал бы автор популярных романтических повестей, усмехнулся про себя Панин.

Насколько он помнил первоисточник, у дверей их должен был приветствовать чопорный дворецкий - не человек, а Александрийский столп во фраке.

Нет, не встретил. По всей видимости, этот эпизодический персонаж не был заложен в смету расходов. Тем лучше, втроем будет сподручней обсуждать проблемы актерского мастерства и делиться творческими концепциями.

Макс разжег камин в просторном холле на первом этаже, принес из машины пару бутылок шампанского, хлопнул пробкой.

Шампанского не хотелось, он с удовольствием выпил бы по такой погоде чего-нибудь крепкого. Ничего, до крепкого еще дойдет черед - согласно сценарию, в этом загородном имении он должен налакаться до положения риз.

Когда первая бутылка подошла к концу, он сказал, что пойдет пройтись по окрестностям.

- Но там же дождь... - заикнулась было Муся, но, напоровшись на его красноречивый взгляд, прикусила язык; она сидела, уютно поджав ноги, в глубоком кресле, исправно пила, курила и радовалась жизни - все вполне убедительно.

Двадцати минут на свежем воздухе вполне хватило, чтобы вымокнуть.

Вернувшись, он, стуча зубами, опрокинул стаканчик джина, и намекнул хозяину, что неплохо бы переодеться в сухое.

Они поднялись наверх, в одну из комнат. Макс долго рылся в стенном шкафу, подыскивая свитер.

Выглядел он то ли чем-то озабоченным, то ли рассеянным, а, может, просто поднялся сегодня не с той ноги и

Он все перепутал.

Какая ошибка - цвет свитера в оригинале слишком много значит. Панин никак не мог сфальшивить настолько, чтобы удовлетвориться предложенной ему одеждой. Интеллигентно отстранил руку хозяина, он порыскал по полкам.

Он не сомневался, что найдет необходимое и нашел -свитер небесно-голубого цвета.

- Вот этот в самый раз... - повертелся перед зеркалом. - Как думаешь, он мне к лицу?

Сказать по правде, голубой цвет был ему настолько отвратителен, что вызывал непроизвольные рвотные позывы. Но делать нечего, сказал он себе, придется терпеть: раз уж предстоит подставить Максу задницу, то голубой колор вполне уместен.

Кстати, продолжал он размышлять в этом направлении, в современном кино универсальным поводом для акта мужеложства служит попытка наклониться за упавшим на пол мылом - процентах в девяноста картин именно этот несчастный кусок мыла играет роковую для зазевавшегося героя роль; занятно, как эта изысканная сцена будет развиваться в нашем случае.

Вчера они с Мусей до самой ночи репетировали этот дачный эпизод, отрабатывая его в деталях и подробностях.

Где-то на самом экваторе приятной вечерушки ему предстояло «поплыть», то есть изобразить нетвердость в походке, придать взгляду мутноватый оттенок и заставить язык заплетаться.

- Что-что, - вдохновляла его накануне Муся,- а уж этот этюд ты сумеешь сыграть так, что публика будет плакать от восторга.

- Да, - согласился он, - долгое, профессиональное общение с алкоголем позволит мне решить эту простенькую творческую задачу.

Затем они немного потанцуют - втроем, обнявшись по- братски и лбами дружески соприкасаясь.

Вслед за этим он начнет отключаться, его уложат дрыхнуть на канапе.

Воспользовавшись беспамятством гостя, Макс потащит Мусю в будуар. Для порядка она будет поначалу выкобениваться и жеманно сопротивляться, давая понять партнеру, что сопротивление это мнимое. Насладившись прелестями Муси, Макс должен взяться за Панина, вернее сказать, за его задницу.

Какая очаровательная перспектива - попивая джин и глядя, как пляшет огонь в камине, он даже немного расстроился: придется в самый неподходящий момент вторгаться в текст и выстраивать его по-своему.

Он испытал некое подобие стыда: волей-неволей придется кощунственно уродовать классику, комкать ее батистовую, идеально точно расшитую ткань - в каком-то смысле это, конечно, варварство, но своя задница ему была все-таки дороже художества, пусть даже и шедеврального.

4

И все шло, как надо: перекусили, потом немного прогулялись по поселку, воспользовавшись тем, что дождь утих, вернулись и приступили к работе, то есть начали пить, напиваться, соловеть и косеть, приготовляя себя к порочным любовным утехам.

Его, правда, несколько удивило, что Макс отказался танцевать втроем. Вместо этого он отошел к камину и начал неумело ворошить угли.

Он поделился своими наблюдениями с Мусей, она согласилась: странно.

Роль есть роль: ему пришлось налить себе целый стакан виски.

Горланя, как в пивной, выплескивая драгоценную влагу на пол(какие жертвы приходится приносить на этот паршивый алтарь!),он закружился по каминной зале, опрокинул напольную вазу, в которой торчал букет павлиньих перьев, сорвал, пробуя удержать равновесие, гардину- словом, вел себя строго в соответствии со сценарием: уж если не как слон в посудной лавке, то во всяком случае как медведь-шатун.

Наконец они общими усилиями опрокинули его на канапе, обтянутое голубым, в золотых лилиях, атласом. Он тут же оглушительно захрапел.

Он выждал минут пять после их ухода.

Муся, гениальная душа, послала на прощанье фантастический, полный сожаления и тоски, и настолько правдивый взгляд, точно последние десять лет ходила у Минелли в ученицах.

Он поднялся, сделал пару гимнастических разминочных махов, налил себе стакан Метаксы, и медленно, с огромным удовольствием выпил, отдыхая от трудов праведных в глубоком кресле у камина и бубня себе под нос:

- Ах, Метакса, аромат губ моих, именины сердца моего, плавное и ласковое, точно всплеск средиземноморской волны, движение души моей, Ме-так-са, губы распускаются, как бутон на рассвете, язык, приподнявшись к небу, по- кошачьи выгибает спину, чтобы кончиком ткнуться в зубы: Ме-так-са, Метакса, любовь моя, огонь твоих чресел...

Стоп, скомандовал он себе, хватит пить: чресла явно из другого романа, не киношного.

Он скинул ботинки и на цыпочках двинулся наверх.

Муся опытная ночная бабочка, успокаивал себя он, минут десять она выстоит, поэтому торопиться ни к чему. Подойдя к двери, прислушался: кровать утомленно поскрипывала; молодец, Lymantria monacha, роль ведет точно.

Отступив на шаг, он ногой вышиб дверь.

Картина, представшая глазам, озадачивала. Тусклый ночничок освещал обшитую темным деревом комнату, обстановку которой составляла роскошная монументальная кровать, с белой, отделанной золочеными виньетками, спинкой; судя по взбитым простыням, бурлящим одеялам и надувшим щеки перинам, в ложе любви происходил легкий, баллов в шесть, шторм, что, впрочем, его не удивило.

Его озадачили две голые Мусины коленки, а также то, что между ними розовела задница Макса.

- Вот ведь что способно делать с людьми настоящее искусство! - с этими словами он ухватил Макса за волосы, резко рванул назад.

Тот отлетел к стене, ударился затылком и на мгновение потерял ориентировку в пространстве. Секунды хватило, чтобы по достоинству оценить высокие профессионально-половые кондиции фон Хойне - это был отменный племенной жеребец, полностью готовый к совокуплению.

Он ударил Максимилиана ногой в пах; издав тонкий птичий возглас, тот согнулся пополам.

Так он и стоял у стены, скрючившись, вцепившись руками в предмет мужской гордости.

- Осторожней... - донесся слабый голос Муси. - Такие энергичные жесты могут быть чреваты для него полной профнепригодностью.

Он скосил глаза. Муся в трусиках и маечке стояла на коленях, упираясь руками в кроватную спинку и мотала головой, точно пребывала в состоянии легкой прострации.

- Еще немного, и я бы окончательно вошла в образ... Сильный он в этом деле парень, прямо тайфун, а не молодой человек.

- Так профессионал же... Кажется, я зря его ударил.

Макс сполз по стене и теперь сидел на полу в скомканной неловкой позе и поскуливал.

Твою мать, подумал он, в самом деле плачет. Агрессии в нем не было ни грамма.

- Ну, извини, - он присел на кровать. - Сам виноват. Надо тебе было нанять каскадера что ли. А то мало ли чего в кино бывает.

Муся пришла в себя окончательно и принялась собирать свои раскиданные по комнате вещи. Судя по тому, как ее причиндалы были разметаны, общение с Максом действительно напоминало тайфун.

- Ураган, - угадала она ход его мысли, снимая колготки с оконной ручки. - И

Убранство стола ничего не говорило о характере хозяина. Фаянсовая вазочка для карандашей, гранитное пресс- папье, россыпь скрепок на ламповой подставке, пишущая машинка «Unis», пластиковая бутылочка из-под «Штриха» - разве что в подборе предметов читался намек на приверженность его в архаичной канцеляристике; человек современного склада редко прибегает к карандашам, «Штрихам» для замазки текста и ластикам.

Он выдвинул ящик стола. Потом другой. Потом третий.

В первом попались несколько пачек отличной бумаги «Lux Cymcopy» - оставалось искренне позавидовать автору, который может себе позволить марать каракулями этот качественный принтерный материал. Во втором - четыре папки для бумаг с аккуратными тесемочными бантиками. Третий был почти пуст - на дне его лежала какая-то видеокассета в черном, без опознавательных знаков, футляре.

Он сунул кассету за пазуху, потом открыл одну из папок.

Текст. Листов сто - сто двадцать примерно, страницы не пронумерованы.

Муся прошла вдоль стеллажа, ощупывая корешки книг и спазматически зевая.

- Иди ложись... Я скоро.

Она зевнула напоследок, прикрыла веки: в самом деле, пойду лягу.

Скоро не получилось. Пролистав одну папку, он взялся за другую, потом за третью. Рукописи отличались друг от друга не столько качеством текста - он был выполнен примерно на одном уровне - сколько качеством бумаги, чувствовалось, что автор сел к столу не вчера и не год назад: со временем бумага стареет, хотя и не с такой скоростью, как бытовые реалии, - в одном из текстов речь шла о каком-то совете депутатов трудящихся.

Он попытался вспомнить хотя бы приблизительно, что это за организация, но толком ничего не вспомнил.

Он провел под зеленой лампой часа два, не меньше. Закончив беглый просмотр папок, он испытал резкий приступ жажды.

И вовсе не потому, что испытывал потребность в алкоголе, скорее напротив.

Сложив папки на место, он погасил свет и захлопнул дверь.

В спальне наткнулся сослепу на стул, Муся проснулась. Спросила, развязал ли он Пашу. Чиркнула зажигалкой, посмотрела на часы, присвистнула:

- Да он же онемел там в путах! Где ты пропадал?

- Читал. Прикасался к изящной словесности. Собственно, это были сценарии.

- Что с тобой? - тревога в ее голосе. - Я чувствую, ты вроде не в себе.

- Есть немного... - глаза привыкли к темноте - настолько, что различили бутылку с длинной шеей на подоконнике; глотнул, начал раздеваться. Когда он снимал куртку, на пол вывалилась кассета. Муся подобрала ее, повертела, вынула из чехла.

- Душевное, должно быть, кино, - заметила она. - Тут на паспорте название написано.

- И какое?

- «Падаль».

7

Марка («дойч») в конце месяца шла в гору, и росла так, что состояние их совместного с Паниным бюджета можно было считать вполне сносным.

- Этому придурку в погоне за художественной правдой приходится идти на расходы, - сказал Панин, вытаскивая из кармана заветный конверт. - Пять сотен за перевод «Женщины с хвостом», полтораста за пользование моей задницей, еще полтораста за твои, Муся, прелести... Итого, восемьсот. Такое кино мне нравится.

Несколько необычный способ добывания денег, зато честный, отметила она про себя, когда они проезжали мимо кинотеатра, формой напоминающего гигантскую стеклянно-бетонную волну на взлете.

Монументальный транспарант на фасаде сообщал, что теперь здесь размещается автомобильный салон - что ж, это вполне в духе современных степных вкусов, согласно которым кинотеатры существуют исключительно для того, чтобы давать кров автомобильным и мебельным салонам; куда из города отлетело важнейшее из искусств таким образом остается неясным, наверное, утомляет солнцем и без того пресыщенных американцев, и те, схлопотав солнечный удар, в бессознательном состоянии расплачиваются с ним Оскарами.

- Герр Максимилиан! - хлопнул Панин по колену фон Хойне. - Не сочтите за труд, притормозите у ближайшего обменного пункта.

Остановились у какой-то витрины, в которой старательно горбился, оттопыривая змеиный хвост, зеленый долларовый значок.

Панин был поборником прямой конвертации твердой валюты в еще более устойчивую, то есть в жидкий продукт. Вернулся он с бутылкой «Абсолюта»; из карманов куртки торчали пара банок тоника.

- Разменял сотню, - отчитался он.

- Маловато тебе дали, - оценила она, взвешивая в руке матовый сосуд, заклейменный барельефной медалькой с изображением угрюмого человека, выражение лица которого сообщало: пить вредно! - Что, курс упал? Вот гады- немцы. Верно у нас испокон века считалось: все беды от них.

Рассовывая по карманам сдачу, Панин объяснил покупку необходимостью вернуть долг.

- Какой еще долг?

- Тебя что-то расстроило?

- Да, расстроило. Прелесть летаргической жизни в том и состоит, что мы никому ничего не должны.

Скосилась набок и отлетела за спину Триумфальная арка, и вперевалку протащился слева знакомый легендарный дом, двадцать шестой. Интересно, кто-нибудь из прежних обитателей в нем сохранился?

- А все-таки жаль... - сказала она.

- Чего? - сонно пробубнил Панин.

Жаль, теперь настоящих буйных мало, вот и нету вожаков, способных заглянуть в овощной магазин, торгующий мерзлой картошкой, гнилой морковкой и тридцатисемикопеечным рассольником в стеклянных банках, и недоуменно провозгласить: «А почему, товарищи работники прилавка, у вас нет в ассортименте ананасов?»

Панин дремал, привалившись к дверце.

8

Ты в самом деле вздремнул, братец? Ну, спи, отдыхай и сохраняйся, я как-то обещала тебе рассказать про одну маленькую бабочку - кто она такая и откуда взялась... Что ж, летим со мной, я покажу тебе покрывало мадам Баттерфляй.

Что же тогда было на дворе - осень, зима? Скорее нечто среднее между ними. Кукушкины родители вечно пропадали вдали от отеческих дымов с какими-то консульскими миссиями, питалось гнездо скверно, макароны варили с аджикой, напоминающей - на цвет и вкус - толченый кирпич, а на кухне высилась гора яичной скорлупы, убирать ее запрещалось, поскольку Кукушка строила пирамиду Хеопса, говорила: «Символ времени, огромный холм из хрупкого ломкого материала!» А жарили черт-те на чем, на воде, масло в те времена то и дело исчезало, иногда рассольник жарили, тридцатисемикопеечную смесь из консервных банок, варить этот суп было бессмысленно, а на жареху он вполне годился... Жарили этот суп как раз, когда Кукушка вломилась: «Е-мое! Ананасы в овощном! Говорят, наш дедулька Леонид Ильич сдуру забрел в магазин и очень удивился, почему нету ананасов...» Потрошили карманы - рубли, трешки, пятерки засаленные -

Она свою ела, насколько я помню, в библиотеке, наслаждаясь тропическим соком, который пах пальмовым листом, горячим воздухом, каторжным негритянским потом, пробкой плантаторского шлема, словом, чем-то таким, чего никогда не суждено увидеть, зато можно попробовать на вкус.

И кажется, падал тонкий дождь, такой дождь на грани - еще немного, и он перерастет в снег, и все за окном находилось в промежуточном, пограничном равновесии: объеденные ветром деревья, промокшая детская площадка с качельками, вскрикнул школьный звонок, задвигались во дворе плоские черные спины номенклатурных «Волг», дети разъезжались по домам, на пороге возник преклонного возраста человек в черном квадратном костюме, выбежав из- под козырька, он подставил себя дождю, поднялся на цыпочки и помахал кому-то из отъезжающих; отмахав, он сразу переменился в лице, не то что расслабился, а вот именно моментально - устал, точно из него выпустили воздух. Малыш на площадке вырвался из-под опеки матери, побежал, упал, и тут же пропали с круглого личика глазки, носик, щечки - остался один кричащий рот. Какой-то школьник с меловым испуганным лицом хоронился за углом и прятал в кулаке предательски дымящую сигарету, время от времени он стремительно и нервно затягивался, а дождь был настолько тонок и плотен, что, казалось, вырастал из земли. Она стояла и смотрела. А в прихожей уже все бурлило, вломились гиены пера с журфака, «мидаки» из МГИМО, матеря Евтушенко за его похабный стишок «Дитя-злодей», а с ними пара расхристанных девочек, совсем еще первокурсниц, сильно пьяненьких, пополнение хлынуло в магазин и доставило новую порцию напитков и шишек, в разгар шумного ужина кто-то забросил идею: прикинуть, до какого уровня можно заполнить трапезную комнату выпитым за последние несколько лет? Перемножали ежедневные дозы на недели и месяцы, замеряли площадь комнаты - получался приличный бассейн с портвейном, и ватерлиния была достаточно высока, к середине ночи она ушла в библиотеку, устроила себе лежбище у батареи из матрацев и старых солдатских одеял, уснула, но кто-то забрел сюда, гладил волосы, шептал: «Пойдем со мной, я покажу тебе покрывало мадам Баттерфляй!» (Пароль вошел в моду будто бы после «Конформиста», который мелькнул на одном из Московских кинофестивалей). Засыпая, она видела этот потрясающий своей туманной интонацией кадр: синий сумрак, подворотня, лестница сырая и стремящаяся в никуда, и чей-то вкрадчивый голос: пойдем со мной, я покажу тебе покрывало мадам Баттерфляй!.. И потом были какие-то длинные белые коридоры, и бесконечный путь среди влажных полотнищ и опять: пойдем со мной, я покажу тебе покрывало мадам Баттерфляй! - и так она все шла и шла, чувствуя на лице удары плотного ветра, и как чья-то горячая рука опускается на бедро, расстегивает джинсы и соскальзывает по животу вниз, а потом она равнодушно лежала и мычала, как корова, пока обладатель руки трудился над ней. А наутро в трапезной царил привычный разгром, посуда разметана, поседевший от пепла стол, груды ананасной шелухи, чья-то бесхозная сигарета покатилась в винную лужицу, зашипела, измятые первокурсницы валетом дрыхли на диване, Кукушка сидела на полу и лениво лакала пиво из горлышка, усмехалась: подумаешь, делов-то, трахнули девушку, так ведь, чай, не девственница давно... Кто-то гитару пытал и пел куплет про мадам Анжу, которая была ужасно хороша, но при этом ужасная была ханжа, Кукушка ни с того ни с сего принялась орать: ну, признавайтесь, гады, кто трахнул мою лучшую подругу?! И трапезная понемногу начинала шевелиться, подползать к столу, готовить слив в большом кувшине из чешского стекла, то есть, сливали разноцветные напитки в одну емкость - выпили. Наскребали по сусекам рублей пять мелочью, но это не выход, тогда Кукушка метнула на стол свою «сейку», кто-то забросил туда же «пингвиновский» покет «Tender is the night», потом в кучу паркеровская ручка покатилась, еще масса всякой всячины, падшие ангелы-первокурсницы стащили с себя джинсы (успели попробовать «слив»), взамен им выдали широкие белые рубахи, гонцы обернулись быстро, сменяв всякую всячину на напиток номер «33», и опять мадам Анжа была ужасно хороша, ангелы на столе делали канкан, с кухни в комнату просачивался едкий удушливый чад, там Кукушка жарила ананасные блины с перцем и солью, и опять у нее перед глазами возникал бесконечный белый коридор и кто-то, скрывающийся за полотнищами простыней, все нашептывал: «Пойдем со мной, я покажу тебе покрывало мадам Баттерфляй!»

Тебя, братец, удивляют эти сны? Такое время было, безначальное-бесконечное, все концы в нем перепутаны, так что и не сыщешь, за исключением одного: потом была задержка, потом выкидыш, такое уж время невесомое, что даже плод в чреве не держался, потом еще один выкидыш, а потом врачи сказали, что лучше этой женщине на мыслях о ребенке поставить крест.

9

- Какой долг? - тормошила она Панина; вдруг вспомнила: возможно, он имеет в виду литр дрянной американской водки, который подарил брат-переводчик. - Так мы сейчас туда, на Парк культуры?

Павлик завернул во двор знакомого дома. Панин закурил. Выбираться из машины, он, кажется, не собирался. С минуту они провели в полном молчании.

- Послушайте, фон Хойне... - тихо спросил он. - Вам в самом деле некуда деться? Вы, кстати, сам откуда, из Саратовской губернии, говорите? Ну и поехали бы на пару недель к себе в глушь, к тетке... У вас есть тетка? Нет? Ах да, я забыл, извините. Но хоть кто-нибудь у тебя есть?

Она насторожилась и не без причины: Панин говорил с этим малым вполне искренне, таким тоном беседуют если не с другом, во всяком случае с человеком, судьба которого тебе небезразлична.

- Чего это ты? - пихнула его в плечо.

Он молча докурил сигарету, утопил ее в пепельнице, перекинул руку через сидение; взгляд у него был явно не весенний.

А то, объяснил он, что на дворе у нас, кажется, тридцать первый год, и Третий рейх не за горами, а тысячелетняя империя - штука тяжелая, и поплавок в виде аристократической приставки к имени вовсе не гарантирует, что ты удержишься на поверхности.

- Ладно, пошли.

Они обогнули машину спереди, направляясь к знакомому подъезду; на полпути Панин остановился, коллега по увеселениям в кабаре опустил стекло.

- Я бы тебе вот что посоветовал, - сказал Панин. - Поезжай прямо сейчас в ближайшее районное отделение НСДАП и запишись в партайгеноссе. И отошли в какую-нибудь хорошую газету, лучше всего в «Фолькишер беобахтер», статейку о том, как ты не любишь коммунистов,

- М-да? - усмехнулся Павлик. - Ты ничего не путаешь?

- Боюсь, что нет, - покачал головой Панин.

Стекло плавно поднялось, машина тронулась, но тут же остановилась. Павлик высунулся из окошка и выразительно повертел пальцем у виска.

- Jedem das seine! - покачал ему вслед головой Панин, перевел взгляд на Мусю. - Ты разве не любишь язык Гете, Шиллера и Гейне?

- Не особенно. Но одно словечко все последнее время мне ласкает душу.

- Какое?

- Scheisse![1]

10

Попробую, решила она, - а почему бы и нет? Если Панину удается объясняться в любви к тому или иному алкогольному напитку, нанизывая свои чувства на каркас стартовой фразы известного романа, то почему бы не освоить этот опыт?

Итак: ах, Absolut, огонь души моей, вкус крови моей лимонный, аромат губ моих, ритм сердца моего, слезная моя влага и жар моего страстного дыхания, нежность груди моей и огонь моих чресел -Ab-so-lut - язык, зависнув в невесомости, отшатывается назад, точно для короткого разбега, липнет на мгновение к небу, от него обратно в невесомость низвергаясь, а губы трубочкою округляются: Ab- so-lut, Absolut - а что, хорошая водка, пьется легко и беззаботно, словно вода из горного ручья, в который кто-то выжал свежий лимон.

Викентия они поймали на пороге, он собирался в магазин.

Сдернув жестяную бескозырку с горлышка, она налила себе - чуть-чуть, на птичий глоток; да и то только потому, что этот напиток еще не пробовала. Задержала жидкость во рту, прислушалась к ощущениям:

- Да, Absolut стоит признания в любви.

Панин, искоса подглядывая на нее, от нечего делать перебирал кассеты.

- Я скажу больше, - поддержал ее Панин. - Он стоит мессы.

- Ты что-то ищешь?

- Пробую сориентироваться в жанрах важнейшего из искусств, - пояснил он.

- Кофе сварить?

Он рассеянно качнул ладонью - то ли сварить, то ли ну его к черту - все более погружаясь в исследовательский процесс: «боевик», «супер-боевик», «вестерн» - с этими все ясно; «улетная комедия» - симпатично; «народная китайская драка» - очаровательно; «убойный триллер», «ужасы», «суп.эрот., только для взрослых» - это нам знакомо; «клевая комедия», «черный юмор»...

Минут пять он старательно изучал анонсы, вынесенные на кассетные корешки.

- В той или иной степени признаки большинства жанров в нашем тексте присутствуют, - подвел он итог, - однако получается ни то, ни се... Как думаешь, наш город уже созрел для того, чтобы зачать в себе некий особый, не имеющий аналогов в мировой практике жанр?

- Думаю, вполне. Малларме вряд ли ошибался в своих представлениях об эстетической оправданности всей той дури, дичи и кошмаров, которыми наполнена эта жизнь.

- То есть?

- Мир создан для того, чтобы войти в книгу! - она сделала большой глоток и закурила. - Он не мог предполагать, что со временем возникнет идеальный резервуар, куда можно закачивать кровь, пот и слезы. Не в книгу, а в пластиковый пенал с двумя катушками. Кстати, ты в имении фон Хойне украл какую-то кассету. Интересно, это убойная комедия или улетный триллер?

- Вот сейчас мы и посмотрим, - сказал Панин, запихивая черный пенал в кассетоприемник.

Оказалось ни то, ни другое, ни пятое и не десятое, оказалось - особый городской жанр.

Минут пяти пребывания в поле его притяжения ей вполне хватило, чтобы пулей вылететь из комнаты. Она едва успела добежать до туалета. Ее долго и мучительно выворачивало наизнанку, настолько отчаянно и до самого донышка, что она едва не потеряла сознание.

Ей показалось, что изнаночная сторона организма вдруг сделалась лицевой.

Глава одиннадцатая

1

Когда она понеслась со всех ног вон из комнаты, он подумал, что ей в самом деле ни к чему было такое видеть.

Большое и влажное - явно человеческое - сердце лопнуло по швам и развалилось.

Треснул череп, и чья-то рука начала - подробно, тщательно - копаться в мозгах.

Отскочили от руки пальцы - точно дольки картофеля, крупно насекаемые бритвенно острым тесаком.

Вспухло и опало рассеченное ланцетом легкое.

Юркнул в руку, как моллюск в домашнюю раковину, какой-то внутренний, студенистый орган - кулак смялся, из него потекла жижа.

Все это было проделано крайне медленно, с чувством, с толком, с расстановкой. Снято - скрупулезно, представлено - предельно откровенно; анатомический план плавно перетекает в сочный натюрморт: раки, лимоны, мягкие складки алого атласа.

Странствие руки в окровавленных недрах брюшной полости плавно перерастает в план сугубо гастрономического свойства: облитая кроваво-красным светом девка смачно и вдохновенно, упиваясь гастрономическим восторгом, поедает макароны.

Изображение вздрогнуло, скатилось к центру, утекло, словно вода в воронку, в экране возникло ровное серое поле, мелко, наподобие шевелящегося под ветром песка, вибрирующее.

- Ну-ну...

Викентий, его голос.

Он стоит у двери, в одной руке пластиковый пакет с продуктами, в другой пульт дистанционного управления.

- Посимпатичней киношки не нашли?

- Ты присядь, - собственный голос показался ему посторонним. - Что это за аппетитная прелесть такая, как думаешь? Муся в полном восторге - слышишь? Это ее выворачивает в ванной.

Викентий присел на диван, потыкал пальцем в кнопку пульта; на экране возник всенародно любимый и поголовно обожаемый президент, степенно прохаживающийся по вокзальному перрону и занятый, судя по дикторскому комментарию, делом первейшей государственной важности, то есть осмотром новой, в пожарной раскраске, электрички. Должно быть, таким способом он намеревался заполучить голоса избирателей - во всяком случае тех, кто работает на железной дороге.

- Выключи, а? - попросил он. - Не ровен час, еще и меня стошнит. Меня действительно подташнивает, когда я вижу в телевизоре эти вельможные визиты в трудовые коллективы, обставленные в строгом соответствии с духом и буквой бессмертного учения чучхе.

- Чучхе? - усмехнулся Викентий.

- А в какую еще идеологическую доктрину это вписывается? Странно только, что закадровый текст несколько вольный... Согласно постулатам чучхе, эта жанровая сценка на вокзале должна официально именоваться примерно так: «Наш горячо любимый и глубоко уважаемый лидер, надежда прогрессивного человечества, наш вождь и маршал, отец наших детей лично на месте руководит работой железнодорожного транспорта.»

Он ткнул «Eject» на пульте, аппарат выплюнул кассету.

- Что это за свежая струя в эстетике? Ты же у

Если быть точным, не такая уж свежая, возразил Викентий, бессознательно поглаживая ладонью матовое плечо «Абсолюта», в цивилизованном мире этот жанр давно на потоке... Смысл в том, что такое кино обходится без спецэффектов; все, что видишь на экране, происходит не понарошку, а в натуре.

Стоп. Нечто такое он слышал не впервой.

- Вообще-то, - сказал Венька, кинув испуганный взгляд на кассету, торчащую из видеомагнитофона, - это так себе, детские игры, проба пера, если так можно выразиться.

- Детскость мы быстро почувствовали, особенно Муся.

- Как-то ведь этот жанр называется... - задумчиво погладил бороду Венька, извлекая матовый сосуд с нижней полки сервировочного столика. - Дай вспомнить... - налил себе рюмку, скорее всего, чтобы расшевелить память. - Ты будешь?

- Нет. Вряд ли. Не полезет.

- Как же его там?.. - выпив, хозяин дома едко поморщился, вряд ли от водки, она слишком чиста, чтобы стимулировать такого рода канцерогенные гримасы. - Ага, вспомнил.

- Ну?

- Тухлятина... Нет, постой. Да! Падаль. Это называется падаль. Именно так.

- Трогательно, но не вполне понятно - почему.

Согласно предположениям Викентия, название продиктовано спецификой актерского состава. Какой псих добровольно согласится сниматься в таком фильме? Никакой, даже самый замороченный параноик. Но снимать-то надо. Одна такая кассета стоит там баксов триста, не меньше. Понятное дело, в магазинах и лавках она не продается. Но спрос существует, и он стимулирует творческий процесс. А кого рекрутировать на роли? Естественно - падаль: наркоманов, клошаров, вдрызг спившихся алкашей, бродяг... Их никто не хватится. И в случае чего не станет искать.

- Стоп. Еще раз - как?

- Никто не будет искать... - нахмурившись, повторил он. - А что?

- Ничего, налей себе еще пока, выпей - похоже мы нашли жанровое русло для нашего текста: ИХ НИКТО НЕ СТАНЕТ ИСКАТЬ. Точнее сказать, нас. Нас таких в этом городе - таскать вам не перетаскать, как любил выражаться наш классик при виде похоронной процессии.

Он прикрыл глаза, восстанавливая в памяти, реконструируя сцены, прошедшие перед глазами, и понял, что видит их не впервые.

Его просто сбивала с толку статичность застывшего кадра. Фотографического. Тех фотографических кадров, что он уже видел - на столе у человека, которому собирался подарить пепельницу. И видел не только на снимках. А потом в «Мужском салоне». А потом на чердаке.

- А как у нас сейчас с этим делом?

Викентий толком не знал - да и откуда?.. В самых общих чертах он представляет себе это так: то, что вы смотрели, это в самом деле «пилотный номер», проба сил, опыт разведки рынка; достаточно толково смонтирована какая- то анатомическая хроника, старая скорее всего, и в нее вживлены современные красочные прокладки. Что же касается настоящей «падали»...

Нет, он не знает.

- Сказать по правде, в существовании и бурном развитии этого жанра в нашем городе я сомневаюсь все меньше и меньше: слишком питательна среда...

Хотя нет, признался он себе, уже не сомневаюсь, мы всегда стремились догнать и перегнать Америку, уже перегнали... Кабаки наши - веселей, выпивка - забористей и умопомрачительней. Девахи - краше и похотливей. Бандиты - круче. Пальба на метр квадратный городской площади - интенсивней. И вообще, броня крепка, и танки наши быстры.

- Погоди, - сбил ход его мыслей Венька. - Где-то мне недавно попадалась на глаза газетка, там интервью одного из адептов этого направления в искусстве. Сейчас на кухне погляжу, я там газеты складываю под окном, на случай ремонта. Может статься, найду.

Пока он искал, вернулась Муся.

Цвет лица у нее был такой, что впору предположить ее принадлежность не столько к степной фауне, сколько к флоре в пору весеннего расцвета.

2

- Как ты относишься к эстетике калоизвержения?

Панин сидел в кресле, забросив ногу на ногу, и внимательно читал газету; страницы трепетали в его руках, шурша и похрустывая, как фольга. Викентий в позе трупа лежал на диване и глядел в потолок.

Они синхронно среагировали на приглашение к философской беседе: хозяин дома поперхнулся, а она, испытав знакомый позыв, молча развернулась и вышла в коридор. Постояла там, отдышалась.

В кухне паровозным голосом завопил чайник - наверняка это милосердный хозяин поставил, когда вернулся из похода по магазинам. Она заварила сразу несколько пакетиков «Earl Gray»; был в полке еще «Pickwick», но она плохо воспринимала ароматизированные напитки, они пробуждают в желудке не самые приятные воспоминания о мистического сорта винце «Плодово-выгодное», которое иногда подавали в кукушкином гнезде в качестве аперитива; жаль, исчез родной «Грузинский номер 13», внешне он напоминал грубого помола табак из папирос «Беломор» и продирал до мозга костей; лучшего стимулятора для организма, ослабленного общением с фаянсовым другом, не найти; «Earl Gray» этому эликсиру бодрости в подметки не годится.

Выхлебав две чашки, она почувствовала себя достаточно устойчиво для того, чтобы обсуждать предложенную Паниным тему.

Фекальная тема в ее отсутствие не получила развития, Веня по-прежнему лежал, Панин читал.

- Эта штука посильнее «Фауста» Гете будет, - приветствовал ее появление Панин, отрываясь от газеты.

Оказывается, он внимательно штудирует откровения одного из мастеров современного искусства, который, ссылаясь на Пазолини, рассматривает процесс публичного калоизвержения как некий совершенный эстетический акт, впитывающий в себя абсолютно все атрибуты художественного образа; во-первых, испражнение есть (ну надо же!) процесс, и, таким образом, зритель имеет счастливую возможность стать его соучастником: увидеть, как все это происходит, как фекалии формируются, созревают и наконец, после глубокомысленно затянутой паузы, - опадают. Во-вторых, эстетика калоизвержения может быть подчеркнуто сюжетной: если актер находится над камерой, а камера расположена под стеклом, то может получиться прекрасный эпизод - допустим, по стеклу ползет муравей, а актер с такой филигранной точностью укладывает продукт пищеварения, что перекрывает насекомому путь к отходу... Она согласилась:

- В этом сюжете есть своя экспрессия и свой глубокий трагизм.

От нечего делать она полистала журнальчик «TV-парк» - хороший журнал, красивый, а главное, дает богатую пищу для ума и сердца, ничего удивительного, что он органично вписался в городскую природу; оторвавшись от общения с этим тропическим попугаем (фантастически роскошное полиграфическое оперение плюс скудный запас механически зазубренных лексических единиц) она встретилась взглядом с Паниным.

- Занятно, - он озадаченно выпятил нижнюю губу. - Посмотри, как наш каловед расценивает свое творческое кредо, - отчеркнув ногтем абзац.

Она прочитала. Потом еще раз. И еще.

3

«Разделение жанров

Помните случай в Голливуде, когда экспертная комиссия выяснила, что в художественном фильме было не сымитированное убийство, а настоящее? Такой скандал... В следующей картине у меня будет спровоцированное убийство - в нашей стране это вполне возможно. Представьте такой кадр: комната, широкий угол, объектив. Совсем близко перед объективом в стену вбит крюк, а вдалеке находится человек. Входит другой человек, подходит и говорит: «Сейчас я тебя убью». И по тому, как первый оборачивается, начинаешь понимать, что он не играет, - уж очень все правдиво.

Здесь методы убийства могут быть самыми разными - в зависимости от этих двух конкретных людей. Можно сначала сломать ногу, чтобы наступил болевой шок, потом проломить ребра, чтобы они проткнули легкие. Но все должно быть достаточно медленно, чтобы растянуть на трехсотметровую кассету. Наконец, жертву подводят к камере, насаживают на крюк и начинают поедать...

Могу поспорить, что никто не докажет, что эта сцена сыграна.

А как насчет вечного призыва к искусству что-то нести? Разумное, доброе, вечное?.. Да не должен режиссер зацикливаться: это можно, а это уже нельзя. И вообще, в истории человечества наши оценки, что есть хорошо, а что плохо, медленно сдвигаются. Уже сейчас можно серьезно говорить о том, что убийство не является злом... Это совсем другая категория. Добро и зло - те обманные моменты, которые мешают человеку быть искренним, путают его...»

4

- И что теперь?

Панин пристально вглядывался в серебряный лик человека, изображенного на водочном медальоне:

- Какое благородное лицо! Кого-то этот славный сын шведского народа мне напоминает, то ли располневшего Ленина, то ли облысевшего Маркса. Не исключено, что изобретатель изысканного напитка втайне симпатизировал социал-демократам.

- Так или иначе его вклад в святое дело освобождения трудящихся громаден. Он дал народам мира универсальное средство от душевной боли.

- Что? - рассеянно переспросил Панин. - Ах, да... Ничего. Будем жить. Отрабатывать наш ангажемент, - ни с того ни с сего он в сердцах шарахнул кулаком по металлической стойке сервировочного столика, рюмка хозяина дома рухнула, как подкошенная, но литровый сосуд устоял. - Я должен был догадаться, давным-давно! Падаль... Конечно, это наше, городское творчество. Меня все время сбивало с толку то да се, пятое-десятое.

- Поехали домой.

- Посидим, куда спешить? - он опять уперся взглядом в медальонного человека, точно спрашивая совета: пить или не пить?

Похоже, серебрянолицый швед наставил его на путь истинный: пить и чем скорее, тем лучше.

Ничего с этим поделать невозможно, вздохнула она.

- Только отвези меня домой. У меня урок в двенадцать. Наталья придет. Я совсем забыла.

Панин, задержав бутылку, готовую пролить слезу, над столом, удрученно покачал головой: нет, монашка, тебя все-таки надо лечить... Ах, эта трогательная путаница в английской грамматике, ах, это тяжкое расставание с девичьими иллюзиями, ах, богатая невеста Ландауэр, дочь хозяина сети берлинских магазинов! Да скорее всего она обыкновенная профура, затоваривающаяся по дороге на службу презервативами! Ах, какая жалость, собачку ее нацисты до смерти забили...

Бутылка так и осталась висеть, не выдавив из себя слезу.

- Черт, у тебя есть ее адрес? - он уже влезал в рукава куртки. - Ты хорошо знакома с расовыми теориями господина Розенберга?

Которого, не сразу сообразила она. Который был стойкий борец за чистоту арийской расы и торжество нордического духа?

- Но она только чисто внешне похожа на еврейку...

Похожа-непохожа, отмахнулся Панин, какая теперь разница? Скорее всего она в самом деле какая-нибудь рязанская дура, Аграфена Ивановна Сидорова какая-нибудь, ну так и что? Теперь это не важно.

Он задержался у двери, нетерпеливым покусыванием губы понукая ее поторапливаться.

Она рылась в сумочке. Где-то была бумажка с ее адресом... Вот. Шереметьевская улица. Где это?

- Я знаю, где. Поехали.

- Погоди... А что важно?

Он мрачно усмехнулся: важно то, что она играет роль еврейки; это же кино в конце концов; и в нем привыкли обходиться без спецэффектов.

Веня хотел составить им компанию. Панин ответил вежливым отказом: персонажа, удивительно напоминающего последнего русского монарха, в этом фильме он что- то не припомнит.

Провожать их до двери хозяин дома не стал. Когда уходили, он лил водку в рюмку. Жаль его. Наверняка напьется и будет твердить в пустое, глухонемое пространство: О, тени, я старался угадать: кто вас такою тайною облек? Не совестно ль - все время ускользать, разгадки не оставив мне в залог? Или что-то еще в этом духе - на мертвом, как латынь, языке.

5

Пришлось заскочить в Агапов тупик - нужна была машина.

День стоял здоровый, бодрый, солнечный - если день не лукавит, подумала она, то в самом деле не далеко до тепла: оттаем, оживем, распустимся, зазеленеем.

Уже по дороге домой, в метро, у нее жутко разболелась голова. Сказывалось напряжение вчерашнего съемочного дня. Да и вообще... С тех пор, как повстречались с Паниным на поминках, они только тем и занимались, что беспрерывно пили...

Панин с пониманием отнесся к ее состоянию, на мгновение отпустил руль, чтобы развести руки в стороны: ну что поделать, если такова сюжетная необходимость?

- С какой целью люди ходят в кабак? С целью, во-первых, выпить. И во-вторых, склеить какую-нибудь женщину - с целью дальнейшего впадания в грех. Или склеить мужчину. Кабак есть кабак. Мы не в состоянии выпрыгнуть из этого текста.

Упоминание про текст заставило их помрачнеть. Быстро, в режиме скоростного просмотра отмотали сюжет; смотри его хоть задом-наперед, хоть как положено, - действительно, все очень логично и все, вплоть до деталей, сюжетно необходимо.

Даже тот нечаянный труп под белой простыней на дороге - даже он (случайность же, случайность!) оказался текстом востребованным.

Хотя есть один нюанс, которому она никак не могла найти место.

- При чем тут негр? Это какая-то ошибка.

Нет, живо возразил Панин, тут нет никакой путаницы; Роберт Фосс - американец; как истинный американец он просто обязан был поселить в своем фильме негра - пусть даже и

- И, между прочим, негр в тексте есть. Ты просто забыла. Помнишь, мы с тобой... - он сделал выразительную паузу. - Я хотел сказать, Брайен и Салли заходят вечером в кабачок выпить то ли чаю, то ли кофе...

- Да, я помню. Я тогда делилась планами на будущее: петь я умею, так что моя задача состоит в том, чтобы сделаться актрисой. Постой, постой... А ведь так! За одним из столиков в той кафешке действительно сидел неф. Он был в шляпе. Компанию ему составляла вульгарная немка с круглым мясистым лицом, наверное, проститутка.

- А кого, согласно нравам Третьего рейха, следовало подвесить на крюке из скотобойни? Негров - вполне можно, расовая теория видела в них не более, чем обезьян. Цыгане - туда же. Туда же - коммунисты. А потом уже все прочие в порядке живой очереди, - они стояли на светофоре неподалеку от большого моста; Панин воспользовался паузой, чтобы выскочить и на скорую руку протереть стекло тряпкой; вернувшись за руль, он добавил: - И конечно же полагалось подвесить на крюк евреев. Такое вот кино.

Они свернули во двор белого, в рыжих ржавых подпалинах, блочного дома. Сверились с запиской из блокнота. Поднялись на второй этаж.

На белой стене рядом с дверью в самом деле черной краской было намалевано - «JUDE».

- Твою мать! - Панин поскреб ногтем черное, лоснящееся «U». - Масляной краской расписались.

- А как ты хотел? Шестьдесят пять лет назад в Берлине вряд ли пользовались пульверизаторами.

Она позвонила. Долго не отпирали.

По истечении трех минут ожидания они обменялись красноречивыми взглядами.

Она звонила и звонила - возможно со стороны в этой настойчивости можно было уловить признаки истерики.

Панин отцепил ее руку от кнопки звонка: оставь, без толку. Уже на площадке между первым и вторым этажом услышали, как щелкнул замок. Она кинулась наверх.

Наталья. И, слава Богу, пока не на живодерном крюке. Растрепанная, лицо помято, глаза в мутноватой поволоке. Простенький халатик, домашние шлепанцы с меховой опушкой. Наверное, она просто спала.

- Ой, это вы... Я, понимаете, прилегла, - испугалась. - Проспала? Уже двенадцать?

- Пора за учебу, самое время, - без лишних церемоний Панин отстранил ее с прохода, шагнул в квартиру.

Наталья попыталась изобразить смешанное чувство недоумения и гнева, сказать по правде, это ей удалось.

- Ой, да ладно тебе, мадам Ландауэр! - он энергично стряхнул с плеча ее руку, кинувшуюся вдогонку, миновал узкую прихожую, пнул ногой дверь в комнату и застыл на пороге. - Мдэ-э-э... Муся, смотри-ка, и герр Фриц Вендель здесь, наш мелкий коммерсант и талантливый жиголо.

Это немыслимо, изумилась она, выходит, у них в самом деле сладилось. И не только в тексте, но и - вне его... И они своим вторжением помешали им предаваться любовным утехам. Воистину, наш городской сюжет таков, что не разберешь; где кино, а где жизнь, настолько все перепуталось.

Панин хлопнул в ладоши, требуя внимания.

- Граждане евреи явные, а так же евреи скрытые! Одевайтесь, пожалуйста. И поскорее. Нам пора отсюда сматываться.

- Я никуда не поеду! - энергично запротестовала Наталья, поправляя прическу; она медленно входила в роль. - У меня сейчас урок английского языка.

- Я тоже! - донесся из комнаты голос химика. - У меня сейчас деловая встреча. И вообще, мне все это не нравится.

Панин тяжело вздохнул и набычился; он медленно и неуклонно накалялся.

Накалился. Осталось его сейчас завить в вольфрамовую кудряшку, вставить в прозрачную лампочную грушу, ввернуть изделие в патрон и щелкнуть выключателем: да будет свет!

- Идиот... - сдавленно прошипел он и, наконец, полыхнул: - А болтаться на живодерном крюке тебе нравится?!

Минут двадцати вполне хватило, чтобы выяснить отношения; Панин с химиком выясняли в спальне, она с Натальей на кухне.

Ее история во многом напоминала артистическую карьеру Паши; трудилась она в аналогичном заведении и в том же качестве - с той лишь разницей, что доставлять «райское наслаждение» зажиточным бабам ей приходилось гораздо реже; бедняга, она тоже притащилась в этот не верящий слезам город попытать счастья на артистическом поприще, естественно, провалилась на экзаменах в училище; несколько дней болталась по улицам, пока, наконец, не наткнулась на объявление о всероссийском конкурсе молодых народных артистов под названием «Мисс «Грудь»; заглянула от нечего делать в клуб, где действовал этот питомник молодых талантов и вовсю шла подготовка к конкурсу; (грудь у Натальи действительно сугубо выставочного качества, отметила она про себя); ну вот, она выступила, после представления к ней подошел обаятельный молодой человек и предложил работу фотомодели: съемки, контракты, путешествия и все такое прочее.

Не она первая, не она последняя.

Ей еще повезло: заведение, в которое она попала, оказалось относительно респектабельным, хотя однажды она все-таки нарвалась на «субботник»; ничего, оклемалась, всего девять человек за этот субботний вечер на ней отдохнуло, можно считать, отделалась легким испугом, не то что одна из коллег, та на совсем крутой «субботник» угодила, и на двадцать четвертом клиенте сломалась, крыша поехала, теперь она в психушке отдыхает. А что касается этой работы... Поначалу предложение поучаствовать в дружеском розыгрыше ей показалось странным, но да чего тут не бывает, у богатых свои причуды.

Она искренне считала, что Панин и его дама богатые люди и вот от нечего делать разыгрывают какие-то сценки... Она тоже совершенно не чувствовала контекст и не видела текст, в котором участвует.

- У тебя есть хоть кто-нибудь? Хоть одна живая душа?

- Поблизости? Да вроде есть. Двоюродная тетка в Боровске.

Боровск... Чудный, тихий, благочестивый городок, перекатывающийся по холмам, точно по плавной волне скользящий, прочные домостроевские заборы, свето-зву- конепроницаемые, за ними сады, по весне запахи ладана и сирени по улочкам текут. Хорошо там. Жить бы да и жить.

- Ты можешь к ней поехать? Пожить тихо некоторое время у своей тетки? Пойми, мы все влипли в отчаянную историю.

- Какую историю?

Прикинула про себя: как бы ей растолковать? Нет, в двух словах не получится. А на большее количество слов просто нет времени.

- Ты в состоянии кому-нибудь поверить? Вот так, просто, на слово?

Она подняла глаза в потолок: нет.

- Придется... Поверь мне. У тебя просто нет другого выхода. Ей Богу, нет.

Наталья

- И он - тоже?

- Да, и он. Ему тоже лучше исчезнуть пока. Вы ни в чем не виноваты. Ты во всяком случае, а он...

А что он? Он был на грани, и был готов на любое предложение в той труппе, которая невольно собиралась вокруг Панина... Наверняка автор этих игр понял, что человеку было все равно, чем заниматься. Лишь бы уйти с той улицы и сжечь табличку с предложением купить почку. Кстати, чисто внешне он очень похож на свой кинематографический прототип.

- Поедем! - решительно поднялась Наталья с табуретки. - Хотя на себя мне наплевать.

Неужели верно первое впечатление и между ними - симпатия?

В глазах Панина, который в этот момент заглянул на кухню, можно было различить оттенок грусти: все обстоит именно так, как было в оригинале.

- Когда весь этот бред закончится, - сказал Панин, - мы отправимся в синагогу и закатим вам роскошную свадьбу.

6

Они наскоро собрались, кинули два тощих чемоданчика в багажник и тронулись.

- Ты уверен, что по Садовому кольцу мы прямым ходом доедем до Боровска? - спросила Муся в районе Маяковки.

- Однозначно! - откликнулся Панин, притормаживая, чтобы перестроиться в правый ряд.

За стеклянной будкой троллейбусной остановки он встал, вышел из машины, постоял, высоко запрокинув голову, точно к чему-то прислушиваясь или принюхиваясь, покачал ладонью: я сейчас! - и быстрым шагом направился к входу в подземный переход.

Через минуту он возник из недр и призывно помахал рукой: давай сюда! Муся открыла дверцу, высунулась.

- И наших тайных любовников пригласи! - крикнул Панин.

Муся повернулась к парочке, в напряженной, каменной позе сидящей на заднем сидении, и пожала плечами. Химик тяжело вздохнул, Наталья слабо улыбнулась - в первый раз за сегодняшний день.

- Куда мы еще? - мрачно поинтересовался химик.

Панин изобразил в лице искреннее изумление.

- Герр Вендель, вы же лишили девственности мадам Ландауэр. Теперь, как человек порядочный, вы просто обязаны повести ее под венец.

- Это обязательно? - спросила Муся.

- Да жаль терять этот эпизод... - раздумчиво протянул Панин, почесывая скулу. - Сильная сцена.

Она прикрыла глаза, восстанавливая ее в памяти: да сильная. Новобрачные - слегка смущены, взволнованы, напряжены - стоят перед раввином, и под сводами синагоги бродят какие-то непонятные, тяжелые и монолитные, не заржавевшие в тысячелетиях слова.

Переход был мрачен, гол, сыр и пах цементом. С потолка свисали оборванные провода - кто-то с корнем выдрал пару люминесцентных ламп.

Панин огляделся, потянул носом, поморщился.

- Не сильно похоже на синагогу... Ну да делать нечего.

Единственным живым обитателем пешеходной норы был батюшка. Он стоял на прежнем месте у своего алкогольного ксилофона и смотрел в голую стену, по которой расползался обширный потек.

Наконец он оторвался от созерцания темного пятна, повернул голову в сторону визитеров и мягко улыбнулся.

- Это вы, - безынтонационно констатировал он.

Панин с видом пленного поднял руки:

- Вы были правы. Я больше не читаю книг. Ни плохих, ни хороших... - он перешел на доверительный шепот. - У нас к вам просьба.

Батюшка улыбнулся - вопросительно - и промолчал.

- Да вот, понимаете ли... Надо обвенчать ребят.

Святой отец медленно покачал головой.

- Понимаю... - грустно согласился Панин. - Вы подозреваете, что я не верю в Бога, - он опустил голову, поковырял тупым носом своего треккингового ботинка грязь на асфальте. - И верно подозреваете. Вам-то хорошо...

- Да?

- Да. Вам есть с кем посоветоваться, - Панин указал глазами в потолок. - К тому же вы человек добрый и готовый прощать.

- А вы? - прищурился батюшка.

- Я-то... Нет. Я дикий, я язычник, вся моя жизнь состоит из беспорядочного навала грехов. Я люблю вино. Люблю смотреть на бабочек. Не люблю законы и правила приличия. И чту заповеди только в отредактированном виде.

- То есть?

- То есть, в том только случае, если вымарать из них частичку «не».

- Вам нравится юродствовать, - прежняя мягкая улыбка тронула губы служителя культа. - Почему?

- А потому... - медленно произнес Панин, склонив голову набок и пристально глядя в глаза собеседника, - что этому городу без меня не обойтись... Впрочем, вам этого не понять.

Батюшка провел ладонью по бороде.

- Ну почему же... Я понимаю, - он слегка наклонился вперед, приподнялся на цыпочки, возвысившись над гирляндой бутылок, и осмотрел Панин с ног до головы. - Только я что-то не вижу, где ваша лоза.

С минуту Панин стоял, скрестив руки на груди и чуть- чуть раскачиваясь - с пятки на носок, с пятки на носок. Потом поднял глаза и тихо произнес:

- А я сам себе лоза, - повернулся и пошел к выходу на улицу.

Глава двенадцатая

1

С момента возвращения из Боровска прошла неделя. Они простаивали. Ни свежей мысли, ни намека на оригинальный сюжетный ход, ни промелька творческого вдохновения. Пару раз они наведывались в тот ресторанчик, где Муся музицировала на сцене, отдаленно напоминавшей оригинальную, но без особого успеха.

Сидели за стойкой бара, громко, в полный голос вели явно провокационные разговоры.

Никто не клюнул, хотя народу в этом симпатичном подвальчике собиралось по вечерам прилично.

Была, впрочем, одна слабенькая поклёвка, и он, сидя за стойкой с рюмкой водки, воспрял было духом: к Мусе пристал какой-то полный, вальяжный гражданин лет пятидесяти пяти, в изрядном подпитии; он пригласил ее за столик, где коротал время в обществе «Кремлевки» (de Lux).

Над огромным стеллажом, туго набитом напитками всех форм, сортов и оттенков, было установлено широкое узкое зеркало, слегка отклоняющееся от стены, так что Панин мог наблюдать за происходящим в зале. За тем, в частности, как этот жирный боров в малиновом пиджаке льнет к кокетливо хихикающей Мусе.

Он попросил у бармена, гладколицего и безупречно аппетитного, как груда театральных бутафорских фруктов в хрустальной вазе, еще одну рюмку: маленький, но симпатичный эпизод из оригинала, кажется, завязывался...

Сделал Мусе знак, она подошла к стойке, толково изобразив легкое замешательство. Он поднял указательный палец, требуя внимания бармена, и когда тот подался вперед, изъявляя желание принять очередной заказ, громко произнес:

- Скажи ему, что твой парень известный гангстер из Чикаго.

Бармен с милой улыбкой поставил на стойку новую рюмку, однако никак на реплику не отреагировал.

Через минуту

- Ах, эти сигаретки!.. В них что-то такое подмешивают. Наверное опиум... Безумно возбуждает чувственность.

- Испугался твой кавалер?

- О, да! - расхохоталась она. - Я ему сказала, что немножечко больна сифилисом.

Они отыграли эпизод, как положено, но ни бармен, ни окосевший кавалер не польстились на сочные наживки, поклевка оказалась мнимой.

Посидев еще с полчаса, они пришли к обоюдному согласию: ловить рыбу в этой мутной от сигаретного дыма воде больше не имеет смысла.

- Похоже, никто не предпринимает попыток подтвердить наш ангажемент, - грустно вздохнула Муся.

Чтобы хоть как-то сохранить артистическую форму и ощущение текстового материала, все эти две недели они исправно пили, не так, чтобы много, зато регулярно и последовательно.

Ложились рано, но засыпали только часам к трем ночи. Муся все чаще вспоминала про его отъезд.

- Ничего. Скоро выспишься.

- Ты думаешь?

- В поезде выспишься... Ты ведь скоро уезжаешь. Совсем скоро. Всего несколько дней осталось.

- Я тебе стану писать. И звонить.

- Не надо.

- Почему?

- Потому что я просто приду на вокзал, подниму руку, когда твой поезд тронется. И на этом все кончится. Должно кончиться.

- И это будет все?

- Да. Больше ничего не будет. Все. Я сплю.

Она мгновенно заснула.

Он встал, подошел к окну, приподнял тугую щеколду, толкнул створку.

Ночной воздух имел специфический - влажный, с примесью чего-то креветочного - запах, такой когда-то стоял под низкими, закругленными сводами «Ямы», пивной на Пушкинской.

Он набрал полные легкие пивного воздуха и заорал в темноту:

- Мотор!

Хриплым лаем отозвалась уличная собака, невидимая, она слонялась в дальнем углу двора, где, постепенно формируясь, уплотняясь и приобретая очерк человеческой фигуры, прорастал медленно бредущий через детскую площадку человек.

- Ты что? - голос у Муси сонный, расслабленный. - Заела тоска по работе?

- Возможно... Но дело не только в этом.

- А в чем?

Мы можем вмешиваться в сюжет, отыскивая этого сукиного сына, только в одном случае - покуда мы в тексте, внутри его, объяснил он. Этот психопат, далеко не дурак, он дело знает крепко: вытолкнув нас за рамки кадра, он переводит нас в категорию зрителя, обычного городского зрителя, который привык довольствоваться малым: яичница по утрам, давка в метро, служебная рутина, козел-начальник, нытье жены по поводу безденежья - ах, вялая ее изможденная грудь, ранний ее климакс! - бледнолицые дети, анемичные и бездарные, а с получки маленькая заначка на пару свежих кассет; вот тебе и наше маленькое городское счастье: ткнул их в плэйер, сиди и смотри, зная наперед, что ни черта - ни там, в поле экрана, ни в себе самом - ты изменить не в состоянии...

- Нет, амплуа зрителя не по мне.

2

В инциденте на перекрестке был виноват он.

Возможно, следовало бы перед выходом из дома выпить кофе и прийти в себя, взбодриться. Возможно, вовсе не стоило садиться за руль - дойти до сберкассы, куда он собрался, подавив в себе городские инстинкты, чтобы внести квартплату, можно было бы и пешком. Возможно, при подъезде к перекрестку следовало сбросить скорость. Еще бы лучше вообще никуда не ходить, лежать с Мусей в постели и видеть сны, успел подумать он.

Если бы, да кабы, во рту выросли б грибы - сослагательное наклонение только затем и существует в языке, чтобы провоцировать душевные терзания по упущенным возможностям.

Справедливости ради, на него стоило бы еще раз опереться: если бы водитель маленького симпатичного джипа, испугавшись несущегося на него полусонного «жигуля», ударил по тормозам, то они наверняка бы куковали у ближайшего фонарного столба в ожидании «скорой помощи». Однако водитель джипа вдавил педаль газа в пол, и левая фара «жигуля» просвистела буквально в нескольких сантиметрах от его «запаски», укрепленной на задней стенке кузова.

Машину занесло, и Панин едва не протаранил ларек с напитками.

Утерев пот со лба, он безуспешно пытался поймать кончиком сигареты язычок зажигалочного. пламени, наконец настиг его, пару раз глубоко затянулся и вышел.

Хозяин заведения тоже покинул свою бронированную цитадель, при виде которой старик Маннергейм бы не смолчал; напару они оценили возможные последствия неосторожного вождения.

- Вот что бывает, когда не похмелившись, садишься за руль, - извинился Панин.

- Так похмелись, идиот! - мудро посоветовал палаточник.

Это был избыточно тучный молодой человек лет двадцати пяти: короткая стрижка, маленькие злые глаза, слишком широко расставленные, многострадальный боксерский нос и нездоровая кожа лица, фактурой напоминающая размягченную скорлупу грецкого ореха, словом, симпатяга.

Краем глаза Панин отметил: джип стоит, прижавшись к бордюру метрах в двадцати за перекрестком, хозяин задумчиво курит, исследуя кузов на предмет ссадин и царапин. Он в светлом, ласкающим щиколотки, просторном плаще с опавшим хлястиком; широкая фетровая шляпа песочного оттенка сидит на голове уверенно и изящно; выбери он тона одежды в темном спектре, можно было бы предположить, что в Агапов тупик заглянул на огонек итальянский гангстер.

Что-то в его осанке, в характере неторопливых и плавных, заторможенных движений было до боли знакомое.

Он поднял лицо и посмотрел в сторону палатки. Панин не узнал его сразу, потому что видел всего раз в жизни, и тогда гангстер был без одежды, тогда, на пляже в Строгино.

Панина прошиб холодный пот.

Идиот, сказал он себе. Ведь это именно тот человек, который, оставаясь вне сюжета, тем не менее может в нем сориентироваться. Возможно, он - одна из последних возможностей связать концы с концами и выйти к смыслу. Его братья существуют в тексте, один из них, по крайней мере, точно - тот, что лежал на мостовой под простыней. Этого седого человека давно надо было начать искать - его, а не шляться по кабакам и разыгрывать дурацкие сценки. Искать повсюду - по кабакам, борделям, игорным домам и прочим заведениям, уважаемым в той среде, к которой седой, по всей видимости, принадлежит.

Но он нашелся сам. И вот стоит на той стороне улицы.

- У тебя пиво есть? - спросил Панин лавочника.

Тот неприветливо двинул огромным спортивным плечом: он боится, что пиво такому придурку не поможет. Такому придурку нужен глоток чистого «Рояла», однако спирта у него нет - городское начальство возражает против торговли спиртом, можно нажить неприятности.

- Я не собираюсь оттягиваться пивом. Я сохраню его на память. Дай банку «Карлзберга». Нет, не эту,

Забрав пиво, он направился к джипу.

- Ты очень торопишься на тот свет, - угрюмо приветствовал его пляжный знакомый; он явно не узнавал спасителя той дурехи с аппетитной грудью. - Твое счастье, что все обошлось.

Что верно, то верно, иллюзий относительно профессиональной принадлежности собеседника Панин не питал.

- Извини. Моя вина.

- Твоя, - равнодушно согласился он. - Твоя.

Панин протянул ладонь для рукопожатия. Визави подумал, неторопливо и бережно, точно это было нечто хрупкое, бьющееся, извлек руку из кармана, двинул ее навстречу, но остановил на полпути.

Панин вложил холодную банку в его ладонь. Он пару раз перебросил недоуменный взгляд - от банки к лицу собеседника и обратно; и еще раз - туда-сюда.

- Я занимал как-то у твоих братьев. В августе. На пляже.

Указательным пальцем он приподнял шляпу.

- Да. Занимал.

Занятная у него манера вести беседу, участвуя в диалоге короткими, констатационными репликами. Моя вина? - Твоя. Занял? - Занял. Любопытно, какое развитие получит наш обмен мнениями, прикинул про себя Панин.

Не исключено что такое: сейчас я дам тебе между глаз. - Не надо. - Нет, надо.

- Извини, если что не так, - сказал он. - Мне жаль... Правда. Я видел... Случайно. Ей Богу, жаль пацанов.

Носком ботинка владелец джипа вычерчивал на асфальте медленный рисунок, напоминающий восьмерку, и упорно молчал.

- Ладно, я пошел.

- Нет.

- То есть?

- Ты - не пошел.

Напрасно были затеяны эти игры; остается вздохнуть, прислониться к джипу, поднять глаза в небо и прочесть «Отче наш».

- Хорошо, я сейчас... Только запру машину.

- Никуда она не денется.

- Покурить перед смертью можно?

- Можно. Садись в машину, - седой открыл дверцу, приглашая занять место рядом с водителем. - Так что ты видел?

Не очень хотелось возвращаться к этой странице текста и заново вглядываться в детали - белая простыня, из-под нее торчат ботинки, и выползает струя крови, разрастающаяся в лужу... Но пришлось.

Седой слушал молча, плотно сомкнув губы и прямо глядя перед собой в одну точку; под кожей напряженно ерзал желвак. Открыл рот он только один раз - чтобы поинтересоваться, какой системы был пистолет. Панин не смог удовлетворить его любопытство, поскольку не был компетентен в таких делах - скорее всего «Макаров».

Вряд ли из этого рассказа старый знакомый почерпнул что-то новое для себя.

- А как второй парень? - осторожно проник Панин в долгую паузу.

- А? - очнулся он. - Да-да. Жив. Но пуля задела позвоночник.

- Как он сейчас?

Он - плохо. Ноги не ходят. Сидит в инвалидной коляске. Жив. Если это можно назвать жизнью. Лицо его посерело.

Понятно - старший брат... Ходил, наверное, на школьные родительские собрания, поднимал их на ноги, возможно, он был им хорошим старшим братом, любящим и заботливым - профессия тут ни при чем, скорее напротив, бандиты бывают немыслимо сентиментальны, когда речь идет о семье.

- Малолетки... - в его голосе чувствовалась боль. - Пасти их надо было еще. Чтоб не совались без спросу в дела.

- Дела? - переспросил Панин. - Какие дела? Это была чистая случайность, стечение обстоятельств. Не выпрыгни тот красный «жигуль», как черт из табакерки, у них перед носом, были б живы и здоровы.

Нет, возразил седой, выстукивая пальцами барабанный мотив по рулевому колесу, это были как раз дела, глупые и идиотские, игра совершенно не стоила свеч, но чего по молодости лет не бывает... Их попросили слегка попугать одного парня в красных «жигулях»; пристроиться к нему в городе, покататься немного и под каким-нибудь удачным предлогом слегка на него наехать, стекла, может, в машине побить и рожу немного помять. Не более того - такие превентивные, сугубо профилактические акции бывают иногда эффективны как намек какому-нибудь малосговорчивому деятелю. Старший узнал об этой их затее уже задним числом, когда поправить ничего нельзя было; ему рассказал уцелевший брат, когда пришел в себя в больнице. Теперь один в гробу, другой в инвалидной коляске.

- И все из-за одного подбитого глаза...

Что-то в этой реплике было такое, что потащило Панина - с этой улицы, из этого автомобиля - приподняло над привычными бытовыми обстоятельствами и плавно опустило в знакомую среду текста.

Он увидел себя, лежащего в постели с оплывшей, саднящей физиономией.

Седой сказал: из-за одного подбитого глаза.

И теперь с мрачной отрешенностью наблюдал за реакцией на случайную реплику.

- Ты не помнишь, - спросил Панин, - брат не рассказывал.. . Как именно следовало помять этому клиенту рожу? Пожелания какие-нибудь были?

- Были.

Седого потом этот нюанс, кстати, насторожил.

- Что именно?

Почему-то это мордобитие надо было осуществить крайне аккуратно: подбить левый глаз и немного расквасить рот. Остальные фрагменты физиономии по возможности не трогать. Вот и все. Работа совершенно элементарная.

- Твои братья все перепутали!

Перепутали... Движение тогда было плотное, машины у них с этим руоповцем одной модели и одного цвета, красные.

- Не понял, - нахмурился седой.

Понимать тут нечего, вздохнул Панин, такова сюжетная необходимость: в одном из эпизодов фильма «Кабаре» герой в результате уличной ссоры украсился лиловой отметиной под глазом.

- Это на меня они должны были наехать.

3

Палаточник в ответ на интеллигентный стук в окошко посоветовал катиться к чертовой матери и скорее убрать с тротуара тачку, мешающую нормальной торговле. Если владелец тачки не откликнется на его совет, он выйдет и набьет мне морду.

Седой тяжело вздохнул и меланхоличным жестом пригласил работника прилавка продолжить полемику.

- Пожалуйста, открой мне дверь, - попросил он.

Произнес он это негромко, но в тоне его было нечто такое, отчего всякий нормальный человек на месте палаточника моментально поднял бы руки вверх и сказал: «Сдаюсь!»

Не исключено, что именно так он и поступил. Во всяком случае стальная дверь клацнула запором. Седой прошел внутрь.

Панин тем временем завелся, подал назад, сполз с тротуара и припарковался прямо перед витриной. Запер машину. Закурил.

Сигарета едва сгорела до середины, а они уже вышли из палатки. Работник прилавка напоминал дрессированного мишку, который готов плясать в ответ на легкий жест хозяина, вожделенно косясь на руку, зажавшую поощрительный кусочек сахара.

- Он присмотрит за твоей машиной, пока мы ненадолго отлучимся, - успокоил седой.

4

Решили бросить машину здесь и поехать по делам на джипе - так сподручней.

«Не понял», -

Панин вздрогнул.

- Что ты сказал? Белая «Ауди»?

Он вдруг отчетливо вспомнил: в начале этой истории они сталкивались с таким автомобилем. Он стоял неподалеку от моста, под которым Мусе взбрело в голову поорать. Таких машин в городе, конечно, может набраться достаточно, но за рулем той мог быть только автор текста. Он видел и слышал. И понял, какой именно текст станет сочинять. И договорился с ребятами насчет одного подбитого глаза. Это был он.

- Я нашел ее потом, - сказал седой.

Панин с минуту размышлял и с легким сомнением в голосе спросил:

- Но не нашел хозяина?

Седой кивнул: точно; на этой машине ездил какой-то азербайджанец, братьев он в глаза не видел - это проверено.

Машину взял у ребят с большой дороги, а у кого взяли те - неизвестно, их такие мелочи не волнуют; к тому же их дорожную бригаду сильно тряханули органы - сдуру они реквизировали тачку у какого-то депутата; возник шум, им пришлось в срочном порядке отчаливать в родные южные края.

- Эти ребята с большой дороги промышляли, часом, не на загородном шоссе?

Панин примерно описал - где именно.

- И там - тоже.

- Ты хотел бы этого сукиного сына найти?

Седой уперся в Панина долгим пристальным взглядом.

- Очень, - тихо сказал наконец он; по выражению его глаз было понятно, что можно завидовать кому угодно, кроме хозяина белого автомобиля.

- И я тоже.

Секунду он размышлял, поглаживая руль; развернулся в сторону пассажира и забросил локоть на спинку кресла; в его прохладном, меланхоличном взгляде обозначилось движение, которое можно было истолковать как признак заинтересованности.

- Та-а-а-а-к... - протянул он, поощряя объясниться.

Легко сказать. В двух словах это вряд ли можно объяснить. Панин бегло, конспективно изложил эстетическую доктрину, лежащую в основе жанра «падаль». Седой кивнул: знаем такое кино. Одно дело знать, а другое понимать, что твои братцы - невольно - выступили в нем; их нанимали в качестве гримеров, но вышло так, что они угодили в кадр; тот, что лежал под простыней - во всяком случае; этот кадр мимолетен, но в общем контексте города, дрейфующего навстречу своей погибели, он необходим... Пусть не там, у выезда из тоннеля, пусть в каком-то другом месте, но где-то он обязательно должен был возникнуть.

Без него не обойтись. Как не обойтись без плакатных лохмотьев, какими улеплены стены домов в Берлине образца тридцать первого года. Интересно, кстати, как в тексте ремейка будет решена эта побочная, но вечно дышащая тебе в затылок тема постепенного накала страстей в преддверии большой всенародной драки?

Седого эти детали не занимали, в отличие от Панина, который предложил решить тему в сугубо алкогольном ключе.

- То есть? - равнодушно поинтересовался седой.

- То есть посредством знаменитой водки, где в наклейке талантливо представляет образ спасителя отечества господин Брынцалов.

Он залез в задний карман джинсов, достал бумажник, нащупал в отделении для визиток зеленую десятку; развернул, подмигнул Гамильтону, помахал купюрой, подцепив ее за угол двумя пальцами:

- Как думаешь, что сделать этому фанту?

- Что сделать?

- Ничего особенного. Выдать нам маленький серый чемоданчик. Вероятность того, что мы отыщем нужную нам информацию в его памяти далеко не стопроцентная. Но попробовать стоит.

Он объяснил ситуацию.

Седой тоном, возражений не терпящим, заявил, что они поедут прямо сейчас; «жигуль» бросят здесь - с палаточником он договорится, тот за ней присмотрит.

Трудно по внешнему впечатлению было судить о его профессиональных качествах и о том, какое место в иерархии лихих городских людей он занимает, но уже то, как он быстро и вежливо смог убедить хозяина ларька постеречь автомобиль, вселяет надежду: белобрысый нотариус (если, конечно, удастся отыскать его в доме на набережной), не откажет им в любезности и позволит заглянуть в свой ноутбук.

5

Просидев часа полтора во дворе, они собрались уезжать.

«Понтиак» был на месте, стоял неподалеку от «кормушки», но дожидаться хозяина можно было до второго пришествия: возможно, он принимает ванну, или смотрит телевизор, или спит. Не исключено, что он сегодня вообще не собирается покидать дом.

Седой запустил двигатель, но Панин придержал его руку, опустившуюся на рычаг передач.

- Он завелся... Наверное, у него таймер запускает движок. Живут же люди.

Минут через пять показался хозяин, обошел свой лимузин, осматривая, все ли на месте, уселся за руль.

- Не иначе как по служебным делам поехал человек, - предположил Панин.

- Какая разница - по каким?

- Есть разница. Уже то хорошо, что нам не придется ломиться к нему домой. Чемоданчик здесь, он положил его на заднее сидение. Молодец, избавил нас от лишних хлопот. А ну как у него дверь стальная? А ну как дома у него старушка-мать?

- Ну и что?

- Как это что? Пришлось бы нам ее, согласно законам жанра, пристрелить.

- Веселый ты парень, - усмехнулся седой. - Ты мне сразу понравился. Еще там, на пляже.

Панин прикинул про себя - а если б не понравился?

Нет, все-таки лучше нравиться гангстерам и быть живым, чем не нравиться и быть мертвым.

- Поехали.

Бежевый дредноут торжественно отшвартовался от бордюра и поплыл к выходу из двора.

Он увез их километров за тридцать от окружной и доставил к развилке, где от основной трассы отваливалась вправо дорога к какому-то промышленному гиганту; самих корпусов видно не было, но пара труб исторгали в небо серые дымы такой плотности, что казалось, будто сюда переселился как минимум Магнитогорский металлургический комбинат.

Развилочный клин был украшен аляповатым теремком а ля рюс, в котором, согласно транспаранту, изукрашенному допотопными, в нэпмановском вкусе, виньетками, можно было выпить и закусить.

Он причалил свой ледокол к краю тесного, плотно заставленного паркинга, просочившись в брешь между металлической оградой и двумя серыми «девятками». Вышел, вздохнул полной грудью и двинулся к резному крылечку теремка; осмотрелся, взбежал по ступенькам и исчез за дверью.

Седой развернулся и задом въехал на паркинг, надежно заперев авианосец в этой бухте,

Ждать на этот раз пришлось недолго, минут десять.

Нотариус запустил двигатель, просигналил: посторонитесь, ребята. Джип, естественно, не шелохнулся.

Он снова потренировал клаксон - с тем же успехом. Высунулся и кистевым жестом продублировал просьбу отъехать.

Не найдя понимания, он сокрушенно покачал головой, вышел.

Как только он поравнялся с левой дверцей джипа и наклонился, чтобы постучать в стекло, Панин выскочил из машины, добежал до «Понтиака», заглушил двигатель и вынул ключи из замка зажигания.

Воспоследовала немая сцена.

Он в самом деле застыл - в полунаклоне к дверце джипа, свернув голову набок, растерянным взглядом вопрошая, что бы эта выходка могла означать.

Панин подбросил ключи на ладони и широким жестом указал на распахнутую дверь дредноута: заходи, будь как дома.

Уселись втроем: Панин спереди, седой с нотариусом сзади.

- Ребята, вы рискуете, - предупредил крючкотвор и одарил незваных гостей своей кошмарной едкой улыбкой; указав на теремок, он добавил: - Там же люди.

- Естественно, люди! - живо откликнулся Панин. - Выпивают и закусывают, а что еще делать посетителям придорожного кабака?

- Не посетители, - поправил нотариус, - а люди. Это большая разница.

- Понятно. Люди. Понятно.

Седой вышел и исчез в теремке.

Минут через пять он вернулся в обществе круглолицего блондина в черной кожаной куртке.

- Извини, - пожав мощными плечами, сообщил нотариусу блондин и покосился на седого, который стоял поодаль, сунув руки в карманы плаща, и меланхолично забавлялся с пивной банкой, надавливая носком ботинка на донный ободок, отчего банка подскакивала и исполняла сальто. - Это твои проблемы. Нам этих проблем не надо.

Нотариус явно не ожидал такого поворота событий; закусив тонкую губу, он задумчиво массировал маленький скомканный подбородок.

- Гони сюда машинку, - разрядил Панин напряженность паузы.

- Это хороший автомобиль, но даже в нем нет розетки на двести двадцать вольт.

- Не надо мне песни петь. У такого чемоданчика должен быть ресурс питания, суточный как минимум... Давай-давай..

Нотариус перебросил компьютер на переднее сидение. Панин откинул крышку.

- Гони пароль.

Что его всякий раз шокировало, так это незатейливость простого городского пользователя: достаточно выяснить имя его жены или любовницы, чтобы запустить добрую половину здешних компьютеров.

- Твоя Нюша недурна собой? - спросил он. - Или тоже канцелярская крыса?

Нотариус запер свою бухгалтерию на немыслимо сложный password - «ANNA».

- Где у тебя тут белая «Ауди»? Ты знаешь, о чем я говорю.

Он подсказал. Панин нашел.

Выяснив все, что нужно, он бросил ноутбук на заднее сидение, вышел из машины.

Седой приветствовал его вопросительным взглядом - ну?

Панин ответил ему утвердительным - да.

Седой сел за руль, отъехал, освобождая бежевому линкору простор для маневра и выхода в нейтральные воды.

Нотариус опустил стекло.

- И всего-то? - он провел ладонью по виску, поправляя и без того гладкий зачес.

Панин поманил его пальцем, протянул руку, разворошил ему волосы:

- Тебе так больше идет, - достал из кармана десятку, повертел у него перед носом и кинул зеленую деньгу ему на колени. - У меня к тебе есть одна просьба.

Нотариус растянул губы в садистской улыбке: да неужели? Какая?

- Пожалуйста, больше не попадайся мне на глаза.

Сказать по правде, ему было жаль расставаться с десяткой, однако ничего не поделаешь, таковы законы жанра.

- У тебя такой вид, будто ты только что открыл Америку, - посочувствовал седой, когда они подъезжали к Москве.

- Это в самом деле так.

6

Вернувшись домой, он рассказал ей про свой героический наезд на нотариуса. А так же о том, что до встречи с ребятами в дубленках на загородном шоссе белая машина принадлежала Бобу.

- Почему ты так уверен? А если недоразумение?

- Именно это мне и пришло на ум, когда я просмотрел нужный файл: недоразумение? Да мало ли людей с одинаковыми фамилиями? Я очень хотел убедить себя в том, что Боб тут ни при чем и почти убедил. Но когда мы с седым ехали через мост у Белорусского вокзала, я услышал знакомые мотивы...

Это были звуки и запахи: мелко дрожа зеленым гусеничным телом отваливала от перрона электричка, а в открытое окошко джипа пахнуло горелым углем, металлом и чем-то еще сугубо железнодорожным...

- Звуки с запахами впитав, я, кажется, нащупал тот импульс, который, дал разгон этому сюжету.

Его отголосок я нашел в папках, перебирая которые коротал ночные часы в родовом имении фон Хойне, продолжал рассказывать Панин. В одном из текстов персонаж отлетает временами в теплые миры своего детства, мучаясь воспоминанием о себе-мальчике, обычном городском пацане, который никак не может преодолеть себя и на равных со всей дворовой кодлой участвовать в небезопасных играх: катании на товарных поездах... Он много раз пробовал - приходил на дорожный откос, дожидался, пока налетит на него раскаленный грохот состава, но в самый важный момент, когда заветный поручень вагона оказывался на расстоянии одного прыжка, он отчего-то приседал на корточки, обхватывал голову руками и так сидел до тех пор, пока не опадала белая пыль на шпалы.

- Это наши дела. Они у нас, в Агаповом тупике прописаны, и я не думаю, чтобы кто-то посторонний и случайный мог бы воспроизвести их в таких деталях. А потом... Это ведь Боб про себя написал. Он боялся кататься на поезде. Что-то у него не складывалось с этим делом. Он несколько раз пытался, но в последний момент вдруг вот так же приседал на корточки и обхватывал голову руками.

- Допустим, - без особого энтузиазма согласилась Муся. - Но кино - штука недешевая.

- Больше того - очень дорогая. Однако Боб, как выяснилось, не самый бедный гражданин в нашем отечестве. Мне Венька в двух словах рассказал, пока ты сидела там, в обнимку с фаянсовым другом...

- Ой, давай не будем об этом!

- Все, все... Так вот, лавочка Боба начиналась с самопального видеосалончика - были еще при развитом социализме такие, не охваченные государственным патронажем очаги культуры, конспиративно действующие на дому, на дачах. Я сам в одном таком бывал: платишь десятку и глядишь ночь напролет какую-нибудь муру на квартирке, которая сильно напоминает «малину». Наверное, Боб оказался не самым бесталанным предпринимателем - когда бандиты у нас легализовались и приобрели статус весьма уважаемых в обществе людей, у него уже была сеть этих салонов, которые он вовремя сбыл с рук, учитывая тот факт, что

Панин помолчал.

- Не мытьем, так катаньем...

- То есть?

- То есть он не мытьем, так катаньем сохранился в той среде, в которой хотел жить и вертеться. Чтоб люди с красивыми лицами вокруг дефилировали, богемные флюиды струились, и чтоб рюмка водки, запотевшая в Доме кино, и сыр в тарталетках... Вполне для счастья нормальный антураж, однако он наверняка хотел и сам что-то значить в этом деле, иметь право голоса, для человека амбициозного это крайне важно.

- Так ты уверен? На все сто процентов?

- Не на все сто. Дай телефон...

Он набрал номер.

- Венька, ты?

Судя по тому, как развивалась их беседа, Муся догадалась, что Панин никак не может приступить к главному, все бродил вокруг да около. Наконец решился.

- Слушай, ты ведь с Бобом в нормальных отношениях... Да нет, ничего. Да ничего я против него не имею, что ты. Просто вспомни... Когда мы ездили к тебе завезти паспорт... Ты еще предупреждал: поосторожней там у Парка культуры...

Он выслушал Венькин ответ и прикрыв трубку ладонью, быстро изложил Мусе его содержание:

- Ага, минут через пять после нашего звонка Боб звонил. Между делом обмолвился насчет сборища бедноты... - Панин закусил губу. - Он знал меня, знал, сука такая, что я непременно туда влезу в поисках приключений... – он освободил трубку и спросил: - А в порносалончик мы с его подачи попали? А на концерт? - он молча слушал и кивал: - Да... Да... Ты знаешь что, будь другом, звякни ему. Сегодня, завтра... Только обязательно дозвонись. И скажи спасибо - он здорово нас развлек, нет, правда. И еще скажи в ближайшее время, в субботу скорее всего, я его навещу на даче. Откуда я знаю, где его дача? Да так, он мне сам рассказывал, там, на поминках.

Повесив трубку, он с минуту сидел, глядя в пол.

- Ага. Боб после поминок сказал Веньке, что я плохо выгляжу. И вообще, по его наблюдениям, с таким загробным настроением, не ровен час, сыграю в ящик. Надо школьного товарища выручать - по старой дружбе. Потаскать по всяким веселым местам, чтоб развеялся. Самому Бобу не с руки - у нас не те отношения - а вот Веньке будет в самый раз.

- Что мы теперь?

- А ничего. Будем жить.

- Как?

- Не волнуйся, - успокоил ее Панин, - мы его не тронем, однако всякий сюжет, даже откровенно абсурдистский, подчинен внутренней логике - посмотрим, куда он нас выведет.

7

С того момента, когда они установили главного распорядителя этого веселого кабака, седой присматривал за дачей. Не он, конечно, лично, а кто-то из подчиненных. Всю неделю дом пустовал. Охраны нет.

Утром в субботу приехал Боб - на симпатичном «Опеле» редкого оттенка: нечто среднее между фиолетом и лазурью. Он один. Но наверняка, как только прибудет Панин, кто-нибудь появится: люди, как выражается нотариус. Вот и все новости, которыми седой счел нужным поделиться по телефону.

- Обязательно появятся люди, - согласился Панин. - Не сам же Боб станет меня разделывать. У нас разные весовые категории, я крупнее его и сильнее.

- Эти люди моя забота, - сказал седой. - Не дергайся там. Не пуха...

- Если я сейчас пошлю тебя к черту, то имею шанс дожить до завтрашнего утра?

Седой рассмеялся - впервые за время их знакомства.

- Тогда иди к черту.

- Ага.

8

Машину Панин поставил у ворот, толкнул калитку - не заперто. Наверняка и входная дверь не на замке. Боб слишком неглуп, чтобы в такой знаменательный день разыгрывать сцены на крыльце: ба, какие люди! как нежданно и негаданно как!

Он прямым ходом направился наверх, в «скворечник».

Боб сидел за столом спиной к двери.

- Заходи, - предложил он, не оборачиваясь. - Я сейчас закончу. Выпить хочешь?

Собрал бумаги в папку, отодвинулся от стола вместе с креслом, поднялся, взял с книжной полки экзотический формы бутылку.

- Хотя что это я спрашиваю... Конечно, хочешь. Ты же алкаш. Профессиональный.

- Это точно, - согласился Панин. - Ну и что? Не самая дурная профессия. А чем в твоем кабаке потчуют гостей?

- Ром, - Боб слегка встряхнул бутылку.

- Надо же, а я думал - шнапс. Или шампанское. Тюркенблут, мозельвайн и что там мы с Салли любили лакать в Германии образца тридцать первого года. Человек ты не бедный, мог бы и раскошелиться на реквизитные напитки - хотя бы чисто бытовой достоверности ради. Ну да ничего, ром так ром..

- Ну? - мягко улыбнувшись, Боб уселся в кресло.

Панин отхлебнул - ром просто превосходный, терпкий, знойный, неприторный.

- Наверное, у меня больше оснований спросить: ну?

- Спроси.

- А стоит? Мне и так все ясно: ты псих, Боб, параноик, тихо, но крайне опасно для окружающих помешанный. Впрочем, теперь очень удачные - и время и место - для такого рода талантов.

Панин прошел в угол кабинета, устроился в кресле, закинул ногу на ногу и сказал, что в какой-то степени осведомлен о характере жанра; тонкостей он знать, естественно, не может, но общее представление имеет.

- Да что ты?! - притворно изумился Боб и тут же посерьезнел. - Что ты можешь в этом понимать... Ты, алкаш. Распиздяй юродивый, клошар...

- Ой не надо, не надо! - кокетливо смутился Панин. - Столько комплиментов в одном залпе. Прекрати, а то я расплачусь от любви к себе.

- А ведь тебя в каком-то смысле можно любить... - картинно приподнял Боб брови. - Как сотрудника и как партнера, - сделал маленький глоток. - Ты потрясающий партнер, работать с тобой - одно удовольствие. Ты обладаешь настоящим талантом...

Он откинулся в кресле, поставил стакан с толстым донышком на стол и принялся вращать его вокруг своей оси.

- Талант, талант, - поощрительно кивал он, - восхитительная способность притягивать к себе рабочий материал, точно таких же распиздяев, бомжей, алкашей и бродяг... Словом, - всю эту падаль. Ангажировать их труда никакого не составляло - кому наркоты немного дать, кому просто пару бутылок, кому деньжат немного. В расходы этот актерский ансамбль не ввел.

Оказывается, он почувствовал в Панине этот талант сразу, едва переступил порог

- И поэтому ты решил меня ангажировать?

Не только поэтому; согласно предположениям Боба Панин обитает в своем идиотском придуманном мире; достаточно маленького провокационного толчка, способного его заинтересовать, и он, заглотив наживку, начнет - интуитивно, подсознательно - отрабатывать тему.

Возможно он и прав, подумал Панин, этот способ жизни в параллельном, придуманном мире мне по душе, и где я только не живал - от Дома на набережной до Котлована. Все последнее время полагал, что обитаю в «Цветах сливы», а выходит - в «Кабаре»... Греки правильный были народ, они искренне верили, что страдания ниспосланы богами исключительно для того, чтобы было что потом воспевать. Остается сделать маленькую поправку на характер современного языка: мы не более, чем видеоматериал, миллионоголовое кинематографическое пушечное мясо.

- Пусть так. Но вопрос с темой мне не до конца ясен. Что за тема?

Боб погрозил пальчиком:

- Ты сам прекрасно знаешь.

- Откуда мне знать... Я ж алкаш, давно мозги пропил.

- Не прибедняйся, - поморщился Боб, - хорошая тема, она очень теперь в жилу, сформулировать ее можно коротко и просто: накануне... По всему судя, этот город в самом деле вскорости пойдет ко дну, ну годика полтора, ну два еще продержится на поверхности, а потом - все, амба, каюк... Выстроимся в шеренги, ударим в барабаны и хором затянем: Tomorrow belong to me!

Панин решил, что самое время начать изъясняться на сугубо кинематографическом языке.

Прокрутив в уме набор выражений, кочующих - точно все их одна мама родила - с кассеты на кассету, он наконец нашел комплимент, без которого не обходится ни одна коммерческая картина.

- Боб, ты мудак.

От себя он добавил: полный, кристально чистый, без посторонних примесей, трещинок и шероховатостей. И в этом качестве сияешь не менее ослепительно, чем тот профессор с поросшими мхом мозгами, который полагает, будто совершил эпохальное открытие, внедрив в обиход понятие «Веймарская Россия»... Да ни черта в городе не изменится, по крайней мере в ближайшие сто лет, ни черта; все, что здесь цветет и колосится, зеленеет и распускается, летает и бегает, плавает и ползает в настоящий момент находится в состоянии глубочайшей летаргии, этому миру так природа положила: спать до тепла, не тратя попусту жизненных сил. И никто не знает, когда у нас станет теплее.

- А с тобой не скучно, - поощрительно похлопал его по коленке Боб. - С тобой действительно приятно работать. Ты не только можешь по наитию держаться в рамках темы, но и провоцировать сюжет.

- Да что ты! Нет, я в самом деле сейчас расплачусь.

- Правда-правда, - мелко закивал он. - Я же за вами наблюдал на твоих так, сказать, поминках. Кстати, сама по себе идея плодотворная, но я не о том... Было занятно наблюдать, как трогательно завязываются ваши отношения с этой женщиной, как они закручиваются в сюжет, - он поднял глаза в потолок и некоторое время собирался с мыслями. - Я только не знал, что именно вы разыгрываете. «Мужчина и женщина?» «Последнее танго в Париже?» «Мосты округа Мэдисон?» Вариантов хватало, и это меня заинтересовало, зацепило. Потому когда вы помчались за город, я двинулся следом. Машину я оставил неподалеку от твоего дома, в соседнем дворе. Ты, по всей видимости, с пьяных глаз долго не мог попасть ключом в замок зажигания, поэтому когда вы тронулись, я уже был сзади. А когда притормозили под мостом, и твоя подружка начала орать, все встало на свои места: этот эпизод единичен и слишком узнаваем - конечно, «Кабаре», конечно, - он наклонился вперед, понизил голос до шепота. - Согласись, славный у нас вышел ремейк... Меня иногда поражало, насколько точно - не в антураже дело, а вот чисто настроенчески - вы отрабатываете текст... Ты, например, очень точно действовал на этом идиотским митинге бедноты. И тамошнее хоровое пение люмпенов в жилу пришлось. Вы так отменно там импровизировали, что мне, грешным делом, подумалось, будто вы имеете представление о тексте... Пришлось, правда это пение немного организовать.

Панин вспомнил мальчика, сползающего по стене в фойе Дворца культуры и сопоставил его с тем, что остался в кадре у Фосса. Похож. И внешне и голосом. Интересно, чем Боб с ним расплатился, дурью скорее всего.

- Негр этот твой... Мне бы никогда не пришло в голову отрабатывать в ремейке этот микроскопический персонаж. Я же говорю, вы сами собирали труппу, притягивая к себе точно таких же уродов, какими сами являетесь.

Да-да, уроды, согласился про себя Панин, бродяги, полоумные педерасты, проститутки, алкаши, и просто неудачники вроде химика, падаль - те, кого никто не станет искать.

- А педик этот несчастный... Ну, тронутый этот, которого мы как-то на улице в шинели встретили... Это твои, как теперь принято выражаться, люди его у гостиницы взяли? Он что - туда же?

- О да-а-а! - прикрыв глаза, протянул Боб. - В кадре он был хорош. И умирал он долго, - он сделал паузу, подыскивая слово. - Я бы сказал - талантливо. А вот кабаретист наш подкачал...

- Этот мальчишка с белым лицом и огромным ртом?

- А похож на оригинал, верно? Почти вылитый. Ему бы фрак с бабочкой, был бы один к одному, - Боб вздохнул. - Но, как оказалось, по большому счету он не актер. Умер от разрыва сердца, как только оказался на съемочной площадке. Здоровье у него было ни к черту. Он бы все равно подох от наркотиков - не сейчас, так через год.

- С мадам Ландауэр и герром Венделем мы тебе, слава Богу, кайф пообломали.

- Жаль... - деловым тоном откликнулся он, откинулся на спинку кресла и сокрушенно покачал головой.

- Это кому как.

- Я другое имею в виду... - он качнул стакан, наблюдая за переливами ромового золота, потом поднял глаза. - Мне очень хотелось, чтобы этот жеребец трахнул тебя. Сначала твою подружку, а потом и тебя.

- Что ж поделать, так вышло, - извинился Панин, подливая себе тропического напитка. - Но что-то в этом гениальном режиссерском замысле я не до конца понимаю. В оригинале, кажется, никого не распинали на чердачных балках, не пытали в подвалах, и, кажется, никому не вспарывали животы.

Боб сложил руки на груди, вздернул подбородок и глубокомысленно закатил глаза.

- Ты помнишь финальный кадр картины?

- Это

- Помнишь, помнишь... - поощрительно закивал Боб.

- Ремейк - материя пластичная, в том-то его и прелесть. Он допускает не только условности, не только внедрение современных бытовых реалий, но и возможности самопроизвольного развития...

Панин огляделся.

- Ты что-то ищешь? - спросил Боб.

- Ищу. Зеркало. В этот момент настолько сам себе нравишься, что хорошо бы поставить перед тобой зеркало: гляди и любуйся. И все-таки мне придется тебя разочаровать. Все, о чем ты тут толкуешь, для меня - слишком сложные материи. Нам бы, уродам юродивым, чего? Выпить бы хорошенько. Потом на девушку наскочить. А с утра попить пива. Да на лыжах покататься - если найдется поблизости какая-нибудь гора.

- Не прибедняйся! - отмахнулся Боб. - Это тебе не идет. Ты же понимаешь, о чем я говорю.

- Нет, не понимаю, - честно признался Панин. - Вот ром тропический пью. Он мне нравится. Это я понимаю. Ах, ром, аромат губ моих, мотор мозга моего, пружина сердца моего, сок крови моей, слезная влага глаз моих - Р-р-р-ом! - язык на старте слова впадает в короткую лихорадку, мелко трепеща, чтобы потом кончиком ткнуться в небо, а губы, сомкнувшись в коротком объятьи, шарахнутся друг от друга, выпуская слово на волю: Р-р-р-ом, ром, ром - божественный порок. Да, это я - понимаю.

Он долго пил мелкими глотками, смакуя напиток.

- Я в самом деле тебя не понимаю, Боб.

- Вся штука в том, что этот парень-штурмовик в коричневой рубахе в материале ремейка вполне может вышагнуть из зеркала. Вышагнуть и объявиться тут.

Теперь ясно, подумал Панин, теперь текст замыкается в жанре.

Вышагнуть из зеркала. Это означает, что евреев уже можно - на фонарные столбы, коммунистов - к стене, а негров и цыган - либо в обезьяний питомник, либо прямо в печь. Туда же гомиков и адептов загнивающего искусства, разлагающего нацию. Богатые возможности открывает жанр даже для такого сдержанного текста, как «Кабаре». Они с Мусей (с их-то умонастроениями) определенно окажутся в подвалах мрачного здания на Принцальбертштрассе, где нет недостатка в уютных бетонных камерах и мастерах своего дела.

Кстати, процесс заталкивания иголок под ногти в контексте бытовых городских реалий вполне может быть расценен как сугубо художественный акт, тут Боб прав.

- Значит все-таки - падаль?

Боб поморщился: ах, это... Ты, значит, газеток начитался. Этот парень, который раздает журналистам леденящие душу интервью, он, в сущности, полная бездарность. Ему бы не кино снимать, а в анатомическом театре работать. Прав он разве в одном: смерть невозможно сыграть. Представить... Изобразить... Ее нужно пережить - реально. И зритель обязан чувствовать реальность происходящего в кадре. На этом его прозрения и заканчиваются. Он не понимает простой вещи: покромсать перед камерой человека на куски - это даже не полдела и не четверть. Зритель должен освоиться, сжиться с героями, войти в их жизнь, узнать их, почувствовать их характеры, уловить точность бытовых деталей и пройти вместе с ними все сюжетные закоулки - и вот когда он дозрел, ему и следует преподнести на десерт смерть в натуральную величину. Ремейк в этом случае обладает двойным эффектом: все-таки классика дышит в затылок.

- Отважный ты человек, Боб.

- Да брось ты, - прохладно отозвался он. - Вы в самом деле падаль. Вы мешаете обществу нормально развиваться. Вас в любом случае следует вычеркнуть из текста - чтобы нормальным, здравомыслящим и деятельным людям легче дышалось.

- Боб, эта мысль не оригинальна, - Панин кивнул на маленький телевизор «Sony», стоявший в углу у окна. - Давай включим этот ящик и дождемся какой-нибудь новостной программы.

- Брось ты, - повторил Боб. - Тебя же не волнует, что творится вокруг.

- Это точно... Но по ящику наверняка будет репортаж с Кавказа. И за кадром, представляющем какое-нибудь разнесенное в пух и прах сельцо, диктор тебе спокойно пояснит: войска проводят зачистку села... - он помолчал. - Села, города, страны - какая, в сущности, разница. И какая разница - какими силами: омона, спецназа... - Панин отвернулся к окну и долго рассматривал влажную, поросшую мхом крышу соседней дачи. - Или твоими, Боб, силами. Важно не это. Важен ваш инстинкт. Точнее сказать, инстинкт, который перерос в образ мышления. И согласно которому все, что тебе не по ноздре, нуждается в зачистке, - он невесело усмехнулся. - И что характерно, у нас никогда не докопаешься, кто именно автор этого выдающегося творческого метода.

- Ну-у-у, - покачал головой Боб, - на место в титрах я не претендую, это верно. Да и ты тоже.

- Ну нет! - Панин решительно оттолкнул стакан, ром плеснулся на стол. - Я живу - следовательно, совершаю творческий акт. Творческий труд должен быть вознагражден - если не деньгами, то хотя бы славою на худой конец. Нет, на анонимное лицедейство я не согласен. Кстати, любопытно, отчего это именно я прошел пробы? Никак Маня помахала ручкой из Парижа? Кстати, я ее скоро увижу... Передать что-нибудь?

Боб отвернулся и долго молчал, с хмурым видом изучая книжные корешки.

- А ты полагаешь, человек должен скакать от восторга, когда у него прямо из-под венца забирают женщину? Впрочем, не в этом дело. Не в этом... - он вдруг болезненно поморщился, резко выпрямился и схватился за бок.

В этой позе он застыл на минуту - напряженный, окаменевший и почти бездыханный - он сидел, прижимая ладонь к боку, словно пытался придавить ей рванувшуюся из тела боль, но она сочилась сквозь растопыренные пальцы, а источник ее все не иссякал, не иссякал.

- Ну вот, - глухо произнес он наконец изменившимся голосом, постепенно оттаивая и отмякая. - Уже и днем прихватывает. Раньше было только ночью. А теперь, вот, и днем... Так о чем, бишь, мы?.. Ах да, почему именно - ты?

Он подался вперед и положил ладонь Панину на колено.

- Видишь ли, мне ведь безразлично - ты или кто-то другой. Панин, Иванов, Петров или Сидоров. Здесь нет ничего личного, поверь.

Панину стало немного не по себе -

Что-то не так, подумал Панин. Черт, я в самом деле начинаю ему верить.

- Ты догадываешься, что испытывает человек, которым вдруг начинает овладевать замысел?

- Да нет, - пожал плечами Панин. - Меня иногда посещают, конечно, замыслы. Кого-нибудь трахнуть. Или пива с утра выпить. Или какие-то другие плодотворные творческие идеи. Но до замысла на предмет вспарывания брюшных полостей я, по всей видимости, еще не дорос.

- Да при чем здесь это, причем здесь... - Боб порывисто поднял руку, но тут же вернул ее к больному месту и помассировал его. - При чем здесь эти животные инстинкты. Я тебе говорю про замысел... - прищуренные глаза его начали подергиваться мутноватой поволокой. - Представь себе - нечто туманное, неясное полупрозрачное вдруг начинает маячить перед глазами и только где-то в глубинах этой вязкой материи брезжит слабый, манящий свет. А ты, как слепой, вытянув вперед руки, делаешь к нему первый шаг, потом еще и еще, плутаешь, сбиваешься с дороги, возвращаешься к ее началу, но идешь и идешь, словно в каком-то сомнамбулическом трансе. Ты от себя в этом состоянии уже не зависишь, понимаешь? Ты принимаешь те или иные решения помимо своей воли - их целиком диктует логика замысла. Ты себе уже не хозяин, ты перестаешь чувствовать бытовые реалии и видеть предметный мир, который обступает тебя со всех сторон, и который тебе абсолютно безразличен. Понимаешь?

Панин промолчал.

- Все теряет смысл, если не имеет отношения к твоему движению вперед.

- Все, включая человеческую жизнь?

- Ну опять ты!.. - досадливо махнул рукой Боб.

Прислушавшись к себе, Панин вдруг понял, что ему страшно. Он не испытывал дрожи в коленках, когда шел сюда. Но теперь засосало под ложечкой: этим человеком  движет вовсе не то, что он мог предположить. Не честолюбие или садизм, корысть или тщеславие, соображения меркантильного порядка или жажда власти над себе подобными, нет, он черпает энергию из какого-то маниакального источника, у которого ни начала нет, ни конца, ни четкого русла, ни берегов, он просто движется по течению, плывет, раскинув руки крестом, и, не мигая, смотрит в небо. И значит, его не остановить.

- Догадываюсь, о чем ты думаешь. Ты думаешь, что я параноик, маньяк.

- Маньяк? - рассеянно переспросил Панин. - Нет. Это было бы слишком просто. Ты явление скорее творческого порядка. И это куда страшнее. Маньяком управляет простой, понятный животный инстинкт. Но ты, к несчастью, не «собака Павлова». Ты тот человек в белом халате, который за ней наблюдает. Значит, дело совсем швах.

- Всякий автор по-своему маньяк. Вопрос только в том, в каком материале он работает. Но самое главное - в каком языке. Ты понимаешь, о чем я говорю? - Боб заглянул собеседнику в глаза. - Понимаешь, понимаешь...

Он выпрямился, потрогал бок, погладил больное место, налил себе полстакана.

- У тебя, похоже, язва, а ты хлещешь. Ну да не стесняйся, наливай от души. Быстрее отправишься на тот свет.

- Язва? - переспросил Боб; последнюю реплику он пропустил мимо ушей, поскольку в этот момент был занят стаканом. - Ага, вот именно.

Он, медленно отжавшись на подлокотниках кресла, поднялся, прошел к стеллажу, в который был встроен секретер, открыл, достал изящную кожаную папку и бросил ее на стол. Панин сдернул резиновый фиксатор, открыл.

В папке были бумаги. Большинство на бланках, с печатями и без. Многие заполнены от руки стремительными, скачущими и совершенно невразумительными (сказать бы - невменяемыми) почерками. Пролистав содержимое папки, Панин поднял на Боба вопросительный взгляд.

- И что это за бухгалтерия?

- Это занятная бухгалтерия. И главное, совершенно четко выверенная. Так сказать, следственные материалы и приговор суда. Это расследование по поводу моей язвы, - лицо его не то чтобы омрачилось, а скорее просто поскучнело. - А по-научному эта язва называется рак. Анализы, исследования, опять анализы и даже попытка оперативного вмешательства, - он задрал свитер, потом рубашку и показал лиловый рубец. - Без толку. Заштопали и отпустили с миром.

Он взял из рук Панина папку с приговором, убрал на место, запер секретер, постоял, потом повернулся и сложил руки на груди.

- Панин, поверь мне, я хорошо знаю, что такое боль.

- Это твои проблемы. Но никак не проблемы тех людей... - он подумал и добавил: - Которых никто не станет искать.

Он встал, подошел к окну, выглянул на улицу. Во двор медленно вползали две темно-синие машины.

- Люди приехали.

- Пора бы уж... - Боб бросил короткий взгляд на часы. - Да, Панин, пора.

Открылась дверца, из машины вышел седой, осмотрелся. Сунул руки в карманы, поднял голову, нашел глазами круглое окно и Панина в нем.

Панин кивнул ему - заходи! - и усмехнулся, в который уже раз убедившись: бандиты - самый передовой, сознательный, организованный и профессионально состоятельный класс городского общества, он с полным правом может носить высокое и звучное имя гегемона. Седой сказал: эти люди - моя забота. Сказано - сделано. Вот что значит высокий уровень классовой сознательности и чувство исторической ответственности за судьбы капитализма.

- Пока, - вздохнул Боб. - Извини, но я ничем тебе помочь не могу.

- А я какую роль буду играть? Повешенного? Четвертованного? Или, может, утопленника?

Боб вяло махнул рукой в ответ: иди, иди.

В этот момент он услышал шаги на лестнице и теперь в упор смотрел на дверь.

На пороге стоял совершенно седой человек с молодым лицом.

Боб не испугался, не засуетился, не задергался - он отреагировал на неожиданное развитие событий совершенно спокойно, и разве что легкое удивление читалось в его лице: сосредоточенно покусывая угол рта, он пристально рассматривал гостя.

Седой шагнул в кабинет, по-деловому осмотрелся, снял свою роскошную шляпу и - наподобие фризби - запустил ее в полет. Шляпа спланировала к ногам Боба. Потом он неторопливо, с видом усталого после трудового дня человека, снял плащ, бросил его на стул.

Панин перевел взгляд на Боба. Тот уже не столько изучал гостя, сколько о чем-то сосредоточенно размышлял. Постепенно в его лице начало обозначаться новое выражение, свойственное человеку, нащупывающему подходы к какой-то важной догадке.

И вдруг он расхохотался.

Он хохотал долго, азартно, искренне, он отдавался этому порыву легко и непринужденно, и даже намека на притворство, ломание или актерство в этом смехе не чувствовалось.

Наконец он понемногу успокоился, костяшками пальцев выдавил слезы из глаз и, все еще посмеиваясь и мотая головой, направился к выходу из кабинета.

Седой загородил проход.

- Ре-бя-та... - борясь с инстинктивной икотой, выдавил из себя Боб. - Я же не вчера на свет появился. Я все понимаю. Мне надо минут пять от силы. Я не сбегу. Мне просто надо переодеться.

Он в самом деле вернулся через пять минут.

Панин взглянул на человека, показавшегося в дверях и вздрогнул.

Потому что вдруг опять почувствовал прикосновение того текста, из которого, как он полагал, они вырвались. Этот изысканный темный костюм... Белоснежная сорочка... Галстук-бабочка... Этот гладкий зачес... И исполненная чувства собственного достоинства осанка... Цепкий взгляд... Предупредительная улыбка...

- Господи, - шепотом произнес он.

- Да-да, коллеги! - торжественно провозгласил Боб, гостеприимно распахивая руки. - Именно! Эту фильму мы закончим здесь. У Фосса есть один маленький персонаж, который удивительно хорошо вписывается в структуру жанра. Он мимолетен и возникает всего пару раз в антураже кабака: вот он встречает каких-то уважаемых гостей и приветливым жестом приглашает усесться за столик. А вот опять он - схватив подгулявшего штурмовика за шкирку, тащит его к выходу и пинками выталкивает вон.

- Верно, - смутно припоминал Панин. - Похоже, он распорядитель заведения. Метрдотель. А может быть, и хозяин, - он задумчиво потер согнутым пальцем висок. - Хорошая роль, хоть и эпизодическая. А что, у тебя есть предложения по кандидатурам?

- Вот именно. Две сценки, о которых я упомянул, можно опустить. Но без третьей нам никак не обойтись: классика есть классика. Ее можно править по мелочам, но уродовать по смыслу - нехорошо.

- Помню, - кивнул Панин. - Этот обиженный парень, которого выперли из кабаре, вернулся. И забил хозяина в каком-то тесном коридоре кулаками. Возможно - до смерти. Сильная сцена, а...

Он осекся на полуслове и теперь в упор смотрел на Боба, который, энергичным шагом прошел в центр кабинета, быстро осмотрелся и, бормоча себе под нос - так-так, так- так! - уже лез в секретер, вынимал оттуда гроздья бутылок, стаканы, пепельницы, сервировал стол, потом выгребал из холодильника какие-то закуски и при этом все бормотал:

- Нет, это фантастика, это просто гениально... Ах, какой достойный во всех отношениях финал...

Покончив с устройством стола, он пощупал рубашку седого, кивнул:

- И цвет в масть, ну надо же! - и, отступив на шаг, тоном человека, который хочет донести до собеседника какую-то очень важную, сокровенную мысль, плавно жестикулируя, круговым движением кисти как бы поддерживая каждую фразу, обратился к седому:

- Коллега, у меня к вам большая просьба...

Панин догадался. Он поднялся со своего места и сказал седому:

- Пошли отсюда.

- Отстань! - резко мотнув головой в его сторону, огрызнулся Боб и опять обратился к седому: - Так вот... У меня к вам огромная, огромная просьба. Давайте не прибегать к импровизациям, выпадающим из текста оригинала.

- Пошли отсюда! - крикнул Панин. - Не слушай его. Ты же видишь, он псих. Он сомнамбула в тумане. Он не понимает, что несет.

- То есть, - продолжал Боб, не обращая внимания на реплики Панина, - не надо ничего такого... Ни тротила, ни гранатометов, пистолетов, удавок, шприцев со стрихнином и прочих внесюжетных поворотов...

Он умолк, повернулся к Панину и поднял вверх указательный палец:

- А? Что? - и с улыбкой кивнул. - Вот именно. Кулак - вот оружие немецкого пролетариата, примерившего коричневую рубашку. И пусть за ним будет последнее слово... Извини, Панин, но мы все тут актеры и мы над собой не властны. Мы не в состоянии выпрыгнуть из классического сюжета, где каждый кадр четко стоит на своем месте... Я ведь актер, Панин, - он усмехнулся. - И не только потому, что эта профессия значится в моем дипломе. Но думаю, - он покосился на седого человека, - и по большому счету. А теперь иди.

Панин решительно взял седого за локоть.

- Пошли отсюда. Он маньяк. Он же в отключке, ты видишь. У него галлюцинации.

Седой мрачно покачал головой.

- Ребята, меня позабавили ваши игры. Я, правда, не очень-то их понимаю, но все-таки... - он резким движением высвободил руку. - Но хорошего понемногу. Я пришел сюда не за тем.

- Ну вот! - рассмеялся Боб. - И тебе не стыдно, а, Панин? Коллега, возможно, не имеет художественного образования, и тем не менее все понимает... Иди, иди, не мешай. Ты все равно ничего не можешь изменить.

Глядя в пол, Панин двинулся к двери.

- Эй! - догнал его на пороге голос Боба.

Панин замер на месте, медленно повернулся на каблуках.

В спокойном и умиротворенном взгляде Боба сквозила надежда.

- Слушай... А у тебя с этой женщиной... Ну, словом, эта ваша жизнь с ней, в те моменты, когда вы оставались с ней с глазу на глаз... Вы между собой нормально отыграли этот сюжет? Без лишней отсебятины?

- Там все как надо, Боб. Там все о’кей.

- Я всегда знал, что ты талантливый парень. Иди. А то опоздаешь на свой поезд. Уезжай. Тебе в самом деле нечего делать в этом городе. Поезжай к себе в Оксфорд. Или еще куда-нибудь. Мир велик. А мы уж тут как-нибудь перетерпим, - он запрокинул голову и долго смотрел в потолок. - Нас ждет бо-о-о-льшая война. И мы ее в конце концов проиграем.

Он подошел к столу, открыл шампанское, поднял бокал и обратился к седому:

- Ну-с, коллега, я в вашем распоряжении. Приступим?

9

Панин медленно брел через двор к калитке. Пахло сыростью и прелью. В луже у ворот плавало черное перо. Должно быть, грачи прилетели, должно быть, вьют гнезда в голых кронах, должно быть, в самом деле скоро весна.

- Эй! - окликнул его молодой человек, сидевший за рулем одного из автомобилей. - Что там?

-

- Что - как обычно?

- Снимается кино.

10

Под утро в воскресенье он опять бредил, беспокойно ворочался во сне и все бормотал:

- Нет, нельзя тут ставить поселение, нельзя...

Она выбралась из-под одеяла, подошла к окну.

Панин жил на втором этаже. Снизу, от крохотного газончика, вырубленного в асфальте, полз наверх по веревочным вантам мощный, пышно клубящийся куст дикого винограда - потому в комнате вечно стоял сумрак.

Она подняла язычок шпингалета и распахнула раму. Прохладный воздух пошатнул ее.

- Жив он, - послышался тихий голос Панина за спиной... - Не бойся, посмотри сама.

Она, как слепец, нашаривающий в воздухе мнимую опору, протянула руку, медленно опустила ее к карнизу. Ладонь коснулась чего-то сухого и жесткого, клубящегося вроде мотка кошмарно перепутанной тонкой проволоки. Нащупав пальцами одну из тонких нитей этой всклокоченной субстанции, она согнула ее - ах, обломилась... И еще одна нить обломилась, и еще одна - да нет же, нет, милый мой Панин, он зиму не пережил, такая скверная выдалась зима, то дождь, то стужа, то гололед, то оттепель, то дождь под Новый год, то снегопад апрельский: ему просто не хватило сил, и его ветви сухо ломаются в пальцах, как спички... Но вдруг она ощутила в руке толстую и слегка влажную жилу, она была податлива и эластична, изгибу нисколько не сопротивлялась, и от нее шли во все стороны побочные русла живой плоти, здоровые и сочные.

- Чувствуешь? - сказал Панин. - Ничего... Сухие черенки сбросит, на их месте новые народятся. Живучее же растение этот дикий виноград, не то что культурная лоза... Ты асфальт расковыряй, сунь его в землю, а он и примется - дикий потому что и природе не поперек...

- Почему ты не уберешь его? Сумрачно дома и сыро наверное.

- Да ты что, монашка?! - изумился Панин. - Он же мне брат родной, близняшка. Так и живем, осенью впадаем в летаргию, спим до тепла, а весной начинаем зеленеть. - Панин, Панин, скажи мне теперь - что за поселение? И почему его нельзя ставить? Расскажи...

А нечего особенно рассказывать, Lymantria monacha, когда ЭТОТ странный народ, склонный по три раза на веку сниматься с насиженного места и кочевать в поисках других просторов, добрался наконец до города, он думал было обустроиться на новом месте... Поселение ставить - дома и храмы в честь Спасителя по новой возводить, Манежную площадь перекапывать, Замоскворечье офисами заселять, улицы мостить, оптовые рынки раскидывать, но прежде надобно под поселение место найти.

- А что, разве нельзя где ни попадя? Где присел, там и избу складывать - нельзя?

Нет, с давних времен известно: места бывают разные, «гнилые» попадаются, а то и вовсе «проклятые», в таких местах человеческое жилье ставить - себе дороже: дети станут рождаться больные, скот дохнуть, закрома гнить, жучки-древоточцы стены начнут грызть, и будет у всех в сердце большая тяжесть... Это, бабочка, не дремучее суеверие, теперь геофизика уже научилась находить геопатогенные зоны на месте прежних «гнилых»: прошлые люди такие вещи умели чувствовать и уважать, потому и не селились, где ни попадя.

- А как уберечься от гнилого места?

И на то был верный способ, звали юродивого: вот тебе, милый человек, лоза, бери ее в руки и принимайся за дело - ходи да броди, лозой поводя над землей. Он и бродил - долго, иной раз целые месяцы напролет. Где лоза ровно стелется - там ничего земля, где опускается - там колодец рыть, а где вертится, крутится, как будто в приступе лихорадки, - там нельзя, гиблое место, гнилое.

- Совсем ничего нельзя, ничегошеньки?

Ну почему... Выпасы можно огораживать. Скотные дворы ставить. Скотные дворы - в самый раз.

- А кабак?

- Кабак?

- Да, кабак?

Можно кабак, можно. Потолок чтоб низкий, давящий - весь в черной копоти, и вонища по углам стоит в полный рост, а на полу блевотины по щиколотку, свечи сальные на грубых столах, дым коромыслом, бабы потные и липкие, мужики косые да рябые, песнопения под гармозу, драка, сопли кровавые, и ни одного красного угла, все четыре черные... Такой можно, в самый раз будет.

Он встал, подошел к окну, долго смотрел во двор.

- Уедем, а?

- Куда? - спросила она.

- А куда глаза глядят.

11

Куда устремлены глаза, она догадалась примерно через полчаса после того, как они оставили за спиной окружную. По дороге завернули на один из окраинных рынков, притулившийся вблизи железнодорожной станции. Панин скрылся в торговых рядах, она осталась в машине: пусть купит сам, к чему душа лежит. У нее лежала - ни к чему.

Он возвратился минут через двадцать с несколькими пластиковыми пакетами, бросил их в багажник и, захватив свой рюкзачок, направился к алкогольному ларьку. Чем он упаковал походный ранец, ее не волновало.

Выехали за окружную и понеслись куда глаза глядят.

Наконец впереди возник знакомый мост, под которым она когда-то истошно орала, состязаясь с грохотом колес и сцепок, чем и дала, как выяснилось, разгон этому сюжету.

- Притормозить? - нерешительно спросил Панин.

- Да.

Они остановились под мостом.

- Ты не знаешь, твой поезд пройдет здесь?

- Не знаю... Мало ли мостов на этом пути... Хочешь поорать?

- Нет. Ты сам говорил, что этот фильм мы уже отыграли. Поехали отсюда. Давай, жми на газ. По несчастью или к счастью истина проста - никогда не возвращайся в прежние места.

- Я не люблю Шпаликова, - хмуро заметил он.

- Я знаю. Ты всех не любишь.

- Кроме бабочек.

Добравшись до дома, они первым делом растопили печку, уселись за стол. Было совсем тихо, только где-то далеко, на краю земли тонко взвизгивала электричка. Тепло медленно шло по дому, наполняя его уютом.

- У меня для тебя есть маленький подарок, - сказала она. - Кинь мне мою сумочку.

Сегодня перед выходом из дома она разбиралась в шкафу, наткнулась на жестяную коробку из-под печенья курабье, в крышке которой стояли сочные и яркие, в майский день снятые с натуры кремлевские виды: река - голубая, на реке пароход - белый-белый, гранит набережной - сер, трава - зелена, стена - красна; в этой коробке все, что осталось от бабушки, заколки, брошь гранатовая, простенькое колечко, серебряный наперсток, овальное зеркальце в оправе из

Положила ему в ладонь.

- Восток дело тонкое, - усмехнулся он, сжимая кулак. - Настоящий?

- Естественно. Прежние люди питали слабость именно к настоящему... Ну, расплетай косу.

Да, расплету, мы очиним наши перья, наполним чернильницы густой и темной влагой, лист писчего шелка разглажен и чист, готов принять первый росчерк пера, вскрикнуть от боли по утраченным иллюзиям - мы будем писать этот роман долго, тщательно, напрягая фантазию, и да не иссякнет горячая влага в наших чернильницах; а потом мы в изнеможении отвалимся друг от друга, задуем свечу и уснем сном младенца, а поднимаемся наутро бодрыми, сильными, здоровыми и красивыми, соберем исписанные бессознательной рукой шелка и отнесем для прочтения врагу нашему, и встанем у него за спиной, станем наблюдать за медленной казнью.

12

Когда проснулись, был уже глубокий вечер. Печка прогорела. Панин раздул угли, подбросил свежих дров.

- Будет совсем тепло, когда вернемся.

- Вернемся? А куда мы должны идти?

- Пасха же, - улыбнулся он.

- Господи, Пасха, - бежим скорее, братец, где мой ситцевый платок? Надо бы голову покрыть.

И все наконец встало на свои места: значит, этой ночью прокатился над церковным двором глубокий вздох, это отворились высокие двери, и церковь облегченно выдохнула - теплый, настоянный на талом воске, воздух, свет и голоса хора - толпа ожидающих во дворе качнулась, в ней проложили узкий коридор крепкие мужчины из приходского актива, они были в строгих деревенских пиджаках, верхняя пуговка на сорочках была плотно застегнута, а в лицах их стояла одна непреклонная строгость; они отжали в стороны зевак, малолеток, пьяных, и в это узкое и чистое пространство влился ход, он тек медленно, степенно за угол, а потом еще дальше, в темные церковные тылы - Христос воскресе! - и все это оставалось на своих законных местах, потому что не было ветра с севера, было очень тепло и очень тихо. И дом стоит на месте, мы присядем к дубовому столу, укрытому белой скатеркой, предвкушая яства, под ней нас дожидающиеся. Там огурцы ныряют в крепком рассоле, как дельфины, картошка преет в чугуне вся в укропной патине, и накатывают друг на друга сочной розовой волной тонкие ломти ветчины, селедка, осененная луковыми нимбами, благоухает, и сало с пушистой от соли корочкой, и грудинка с темно-бордовыми прожилками, и масляная голова набриолинена, и много чего еще разного, и, конечно, горькое серебряное вино в потном штофе - ах, хорошо. Хорошо - молча посидеть минутку, чинно выпрямившись и уложив ладони на край стола, предвкушая праздник чревоугодия после долго изнурительного поста, а потом неторопливо сложить белую скатерть конвертом, убрать в сундук, и утяжелить стаканчик жидким серебром, пусть дышит холодом и студит грань чарки, а потом дохнуть коротко в плечо и - приступить.

- Выпьем, сестричка!

- Выпьем, братец... За что?

- За то, что стало теплее,- сказал он. - Просыпайся, сестричка.

- Хорошо, когда становится теплее, - сказала она. - И ты, братец, просыпайся.

Глава тринадцатая

1

Неделя перед отъездом - сплошная бездарность и глупость: перекладывание вещей с места на место, разбор архивных бумаг с истлевшими записками, растворившимися в воздухе адресами и онемевшими телефонами, топтание из угла в угол, разглядывание паркетного узора, беспрерывное курение и регулярные «посошки».

Меня никто не провожал - и слава Богу.

Я обогнул дом, зашел во двор. Где-то высоко в тополиной кроне беспокойно и горько кричали вороны, наверное у них наступала пора любви.

На вокзале пахло углем, железом и чебуреками.

Мой вагон был в середине состава, сразу за рестораном. Я бросил рюкзак в купе и вышел покурить.

Метрах в десяти от меня, возле столба, обложенного дорожными сумками, каменела грузная старуха и, приподняв большое лицо с тяжелыми грубоватыми чертами, чутко вслушивалась в голоса вокзальной жизни. Скорее всего ее оставили сторожить вещи и забыли, а она, как честный гайдаровский мальчик, все стоит на часах и стоит. Я успел выкурить сигарету, а она все стояла и слушала. Должно быть, она плохо видит и больше полагается на слух.

Никто не выходит сменить ее на часах, и тогда она медленно и с отчетливым скрипом в проржавевших от долгой жизни суставах присела, нашарила слепой рукой чемоданную ручку и попробовала встать. Это ей не удалось.

- Подождите, оставьте вы... Я помогу.

Она развернула голову на мой голос. Набухшие воспаленные веки и глаза, излучающие боль, точно их окунули в раствор щелочи. Сомневаюсь, что она меня видела.

- Нет, не надо. Сейчас вот... - и мелко закивала в сторону вагонного окна.

На стекле лежал плотный слой серой дорожной пудры, притушивший черты человека, неподвижно стоящего у окна.

Но я ее узнал. Конечно - она, девочка, которую я как- то, странствуя по городу, нашел в подвале, помеченном предупреждением «Опасная зона».

Выходит, они наконец уезжают к маме с папой в Германию. Что ж, добрый путь.

- Хотя сомневаюсь... - вслух подумал я.

- Ась? - насторожилась караульная старуха.

- Да нет, ничего. Извините, это я так.

Я действительно сомневаюсь, что в Берлине или Кельне, Мюнхене или Бремене нет такого подвала. Наверняка есть.

Большие поселения, в принципе, мало чем отличаются друг от друга.

С подножки спрыгнула на перрон миниатюрная женщина лет сорока пяти с короткой аккуратной стрижкой и ухоженным, но крайне утомленным и совершенно бесцветным лицом. А ребятишки похожи на свою маму, отметил я, особенно Павлик. Едут, едут - только куда и зачем? Медицинские дипломы родителей там такая же пустая бумага, как здесь университетские, значит пока, в лучшем случае, есть работа санитара, и если уж совсем повезет - медсестры. Значит, еще долго придется щупать шаткие от чрезмерного употребления пива пульсы, совать в потные подмышки градусники, а в обрюзгшие, напоминающие земляничное желе, задницы клистирные трубки - тоже дело, и значит, в самом деле хорошо там, где нас нет.

Она ухватила двумя руками гигантский пластиковый чемодан и, скособочившись, повлекла его к поезду, я было дернулся помочь, но встретился взглядом с лицом, вмерзшим в стекло. Слой копоти был достаточно плотен, но я догадался, что именно стоит в ее глазах - не просьба, а скорее жесткий, истеричный окрик.

Не смей!

Не смей

Взрослые глаза двенадцатилетней женщины - именно так она будет смотреть на меня и через десять лет, и через двадцать, если Бог даст нам встретиться где-то.

Я понял, что приобрел еще одного врага.

Одним больше, одним меньше - какая разница.

2

Паровоз в дыму по пояс бьет копытом на пути, голубой курьерский поезд вот-вот должен отойти - отошел, разогнался, а, проскочив Голицыно, понесся, и все было давно знакомо: вспух, треснул и обрушился за спину серый и тяжелый, как слон, мост. Шарахнулся в сторону от звенящего переезда, зачеркнутого шлагбаумом, желтый домик, возле которого стоял безлицый какой-то человек в черной железнодорожной фуражке. Опрокинулась навзничь тропинка и полетел вверх тормашками пустырь, утягивая за собой длинный бревенчатый дорожный дом. Размазался - как зеленая грязь по стеклу - куст только начавшей оживать бузины, и смыло волной чей-то гараж, распахнутый, как книга - дорога все так же, с треском и свистом, рвала на части устойчивые, глубоко укорененные в земле формы жизни и расшвыривала их в полнейшем беспорядке по откосам, однако нет уже того мальчика в «техасах», что, возвращаясь, собирал осколки в прежнее целое пространство, нет и не будет...

Рано утром слева по ходу поезда проплыл собор на взгорке - мощный, фантастически красивый, он просто подавлял своими монументальными формами все вокруг.

Смоленск.

Я стащил свой рюкзак с багажной полки и вышел. Возвращался ночным поездом. Часов в шесть утра он причалил к знакомому перрону. Домой я отправился пешком. У консервного заводика, прижавшись к воротной тумбе, лежала на боку собака невнятной пегой масти. Возможно это именно та собака, которая посоветовала когда-то одной женщине пойти и повеситься. Под брюхом у нее спали щенки. Собака почуяла вторжение постороннего на свою территорию, лениво приоткрыла глаза, взгляд у нее был сонный и умиротворенный.

Дома было прохладно - отбывая в Париж, я забыл закрыть форточки.

Сварил кофе, сел у окна. Сидел, курил и ни о чем не думал.

От этого занятия меня отвлек телефонный звонок. Я поднял трубку и сказал:

- Привет, монашка, я вернулся.

Это был Венька. Он звонит узнать, куда я подевался. Он меня полторы недели нигде не может застать.

- Да я в Париж ездил. А что?

- Боб, - сказал он после долгой паузы. - Сегодня девять дней. Его нашли на даче. Он уже не дышал. Кто-то забил его до смерти.

- Я знаю...

- Откуда?.. Ты же был в Париже. В самом деле знал?

- Я немного знаком с классикой... Знал.

Я повесил трубку. Часов до десяти я сидел у окна и глядел во двор. Там в самом деле в полный рост стояло тепло, оно чувствовалось даже через стекло. Потом я оделся, сунул в карман пачку сигарет и вышел.

Я долго стоял перед дверью, время от времени звонил и ждал, что дверь отворится.

Она отворится, откроется узкая щель, перечеркнутая цепочкой, и кто-то спросит у меня закурить.

Никто не открыл и не спросил. Вот уж точно: по несчастью или к счастью, истина проста - никогда не возвращайся в прежние места. Я соврал ей тогда, я люблю Шпаликова, славный был человек, потому что нешумный, и ему повезло: после смерти его не растащили по идиотским мемуарам, не растерзали, не разнесли по клочкам все, кому не лень, он остался целым.

Я собрался уходить, но тут заметил листок бумаги, сунутый под дерматиновую обшивку двери.

Там было всего несколько слов. Кто-то случайный ничего бы из записки не понял, но я знал, куда мне идти. Я сто лет не был в этой старой публичной библиотеке и грешным делом думал, что она давно рассыпалась в прах. А если не рассыпалась, то в этом ветхом особняке располагается либо банк, либо торговый дом.

После легких препирательств на входе (я никак не мог вспомнить, что представляет собой читательский билет) мне удалось пробиться в читальный зал.

Странно, там были люди. Люди сидели за обшарпанными столами и читали. Мистическое зрелище, в реальность которого что-то не верилось. Но они в самом деле сидели, а над ними висела сосредоточенная тишина, изредка нарушаемая скрипом рассохшегося переплета.

Она стояла у высокого стеллажа и рассеянно трогала корешки томов. Вздрогнула, повернула голову и приоткрыла рот. Она явно хотела что-то сказать, но не могла.

Не могла она, не могла!

Я прикрыл глаза и все понял. Я понял, потому что вдруг отчетливо увидел эту сцену. И подумал, что нечто такое лежит за пределами реальности.

А как же полеты над гнездом? А покрывало мадам Баттерфляй как же? И как же - «нам это не грозит»?

В том тексте, который мы преодолели, из которого выдрались в кровавых лохмотьях, это выглядело примерно так же - там, в плоском экране. И так же была женщина у стеллажа, и та же тишина висела, и те же шорохи бродили под потолком. А потом женщина закричала.

О чем она кричала? Ах, да.

- Ч-е-е-рт! Я беременна!

Так кричала тамошняя женщина, с короткой стрижкой и синим маникюром. Здешняя так и стояла, приоткрыв рот, и просто плакала, медленно и беззвучно.

Я подошел, провел ладонью по мокрой щеке.

- Это правда?

Она прикрыла глаза - да - и слабо-слабо улыбнулась.

- Ну, иди теперь, - сказала она. - Ты опоздаешь.

- Куда?

Она долго смотрела сквозь меня, так смотрят, когда прощаются.

- Как куда? На поезд... Ты ведь должен уехать, - она легонько подтолкнула меня в плечо. - Так всегда бывает. А я пойду тебя провожать на вокзал. Когда поезд тронется, я подниму руку.

Я поцеловал ее в лоб и сказал, что раздумал ехать на этом поезде, потому что у него нет конечного пункта следования. И мне наплевать, кто там вышагнет из зеркала, и какая на этом вышагнувшем будет рубаха - коричневая, черная, красная или номенклатурно-голубая.

- Видишь ли, монашка, я люблю этот кабак. Я в этом кабаке у себя дома.

Она медленно перебросила косу на грудь и протянула мне раскрытую ладонь. Я нащупал в кармашке-пистончике крохотную твердую точку, вынул маленький перламутровый шарик и отдал ей жемчужину.

Она подняла руку, развернула кисть, полюбовалась.

- Ну кто скажет, что это не руки монахини?

Краем глаза я отметил, что кто-то присутствует в пространстве нашей летаргии, посторонний

Это был пожилой человек в мятом старомодном пиджаке, с полным одутловатым лицом, он сидел в конце ряда, и в глазах его стояло выражение покоя.

Потом он открыл лежащую перед ним книгу в черном лоснящемся переплете, пустил страницы веером, и в немом зале возник неясный шелестящий звук, похожий на тот, какой всего одно мгновение остается висеть в прозрачном следе, вычерченном в воздухе пролетевшей мимо птицей.

Примечания

1

Дерьмо (нем.)