Хранительница ароматов

Пролог

Эрика Бауэрмайстер

Хранительница ароматов

Erica Bauermeister

THE SCENT KEEPER

Публикуется с разрешения издательства St. Martin's Publishing Group и литературного агентства Nova Littera SIA.

⁂

Мы невольные хранители тайн наших родителей, рябь, вызванная камнями, которые мы никогда не видели брошенными. Если я закрою глаза и вдохну, то все еще буду ощущать тот сверкающий хрупкий миг, разрушивший мое доверие к отцу и разбивший его сердце; почувствую мед обещаний моей матери.

Возможно, вы тоже ощутите эти запахи, и даже больше. Клокочущую ярость мальчика, слишком напуганного, чтобы дать волю гневу. Резкое, будто вспышка, оцепенение девочки, потерявшей все в тот момент, когда она решилась наПоступок. Запахи дождя, морской соли и едва уловимого дыма трубочного табака. То, что случилось, прежде чем ты нашел свой путь ко мне.

Я чувствую, как ты, моя маленькая рыбка, плывешь в потоке моей крови, моего дыхания. Мы, люди, почти полностью состоим из воды, в которой попадаются камни наших тайн. Пусть мои камни станут той твердью, где ты сможешь встать на ноги, когда окунешься в водоворот своей жизни. Пусть они не задавят тебя, а послужат для строительства дома. Это мой подарок тебе.

Позволь мне рассказать одну историю.

Позволь мне рассказать все.

⁂

Островам посвящается.

Часть первая

Остров

Начало

В незапамятные времена я жила с отцом на острове, затерявшемся в бескрайнем архипелаге. Остров будто выныривал из холодной соленой воды, жадно хватая воздух. Когда растешь среди дождя, мха и древних деревьев с толстой корой, легко забыть, что большая часть твоего острова находится под водой, спускаясь на две, три, пять сотен леденящих душу футов. На самом деле то, что под водой, кажется бесконечным, потому что вы никогда не сможете задержать дыхание настолько, чтобы добраться до дна.

Эти острова были приютом для беглецов, хотя в то время я этого не понимала. Мне не от чего было бежать, и у меня имелись основания там оставаться. Отец был для меня всем. Мне доводилось слышать, как кто-то говорил о ком-то: «этот человек — весь мой мир». При этом глаза говорящего сияли, как звезды. Мой отец тоже был моим миром. Он играл настолько большую роль в моей жизни, что я до сих пор нередко думаю об этом и это повергает меня в совершенное смятение.

Наша хижина стояла на поляне в центре острова. Мы были не первыми, кто поселился там, — эти острова имеют долгую историю беглецов. Почти столетие назад здесь селились французские охотники за мехами, говорившие с необычайно ярким, переливчатым акцентом. Лесорубы с богатырскими плечами и рыбаки, ценившие серебристого лосося. Позже, прячась от войны, пришли уклонисты. Хиппи, не признававшие правил. Острова поглотили их всех, а штормы и долгие темные зимы снова выплюнули большинство из них. Необузданная красота этих мест легко изумляла и так же легко могла убить.

Нашу хижину построил самый настоящий беглец. Он поселился в таком месте, где его никто не мог найти, и построил свой дом из деревьев, которые сам же и срубил. Этот человек провел на острове сорок лет. Он расчищал место для сада и сажал фруктовые деревья. А потом, однажды осенью, просто исчез. Говорят, утонул. После этого хижина пустовала долгие годы, пока не приехали мы. Найдя яблони рядом, мы открыли ее дверь и увеличили население острова до двух человек.

Я была слишком мала и не запомнила наше прибытие на остров. Помню только, что жила там. Помню тропинки, блуждавшие между деревьев, бдительно стоявших на страже, как в сказках, а также запах земли под нашими ногами, богатый и необычный, глубокий и особенный. Помню единственную комнату хижины, большое кресло у дровяной печи, сборник волшебных историй и коллекцию научных книг. Помню запах древесного дыма и сосновой смолы от бороды моего отца, когда он читал мне по вечерам, и призрачный аромат трубочного табака — обонятельное напоминание о беглеце, которое впиталось в стены и никогда полностью не исчезало. Помню, как дождь, казалось, говорил с крышей, когда я засыпала, и как огонь в печи трещал и требовал тишины.

Больше всего мне запомнились ящички. Это были самые таинственные ящички, которые я когда-либо видела.

Мой отец начал мастерить их, как только мы поселились в хижине, и вскоре они выстроились вдоль наших стен от пола до потолка. Ящички были маленькими, их полированные деревянные поверхности были не больше детских ладошек. Но их было много, они буквально окружали нас, как лес и острова за дверью.

В каждом лежала одна маленькая бутылочка, а внутри каждой бутылочки — таинственный листок бумаги, свернутый рулончиком. Стеклянные пробки были запечатаны воском разных цветов — красным в верхних рядах, зеленым — в нижних. Мой отец почти никогда не открывал эти флаконы.

— Мы должны бережно хранить их, — говорил он.

А мне казалось, я слышу, как шепчутся листки бумаги в ящичках.

Приди и найди меня.

— Ну, пожалуйста! — просила я снова и снова.

Наконец отец согласился. Он достал книжку в кожаном переплете, со столбиками цифр, и аккуратно добавил к списку еще одну. Затем повернулся к стене с ящичками, обдумывая, какой выбрать.

— Там, наверху, — сказала я, указывая на флаконы, запечатанные красным воском.

Истории всегда начинаются в верхней части страницы.

Когда-то мой отец соорудил высокую лестницу и теперь поднялся по ней почти до потолка, потянулся к ящичку и вытащил флакон. Спустившись, он осторожно сломал печать. Я слышала, как стекло скреблось о стекло, когда он вытаскивал пробку, затем шорох бумаги, когда он разворачивал ее. Поднеся гладкий белый квадрат ближе к носу, он глубоко вдохнул и записал в блокнот еще одну цифру.

Я невольно подалась вперед. Отец поднял глаза и улыбнулся, протягивая мне листок.

— Вот, — сказал он. — Вдохни, но не слишком глубоко. Пусть запах сам себя представит.

Я сделала, как он сказал. Напрягла грудную клетку, стараясь дышать неглубоко, и почувствовала, как щекочущие нос струйки аромата ускользают и теряются в завитках моих черных волос. Ощутила запахи костров, разведенных из незнакомого мне дерева; земли, более сухой, чем я когда-либо встречала; влаги, готовой вырваться из столь

— Теперь вдохни глубже, — сказал отец.

Я вдохнула и провалилась в аромат, как Алиса в кроличью нору.

Позже, когда бутылочка была закупорена, запечатана и водворена обратно в ящичек, я повернулась к отцу, все еще чувствуя остатки аромата, настойчиво витавшего в воздухе.

— Расскажи мне его историю, — попросила я. — Пожалуйста!

— Хорошо, жаворонок, — согласился отец. Он сел в большое кресло, а я устроилась рядом с ним. Огонь потрескивал в дровяной печи, мир снаружи был спокоен.

— Во времена забытых тайн, Эммелайн… — начал он, и ритм его речи обволакивал меня, как стихотворение, а слова казались сделанными из шоколада.

Во времена забытых тайн, Эммелайн, жила-была прекрасная королева, заточенная в огромном белом замке. Никто из легендарных рыцарей не мог спасти ее.

— Принеси мне запах, который разрушит стены, — попросила она храброго юношу по имени Джек…

Я завороженно слушала, а запахи тем временем находили свои тайные укрытия в трещинах половиц, в словах рассказа и в дальнейшей моей жизни.

Охотник за запахом

После этого я каждый день спрашивала:

— Пожалуйста, мы можем открыть еще один?

В конце концов он уступал, но не так часто, как мне хотелось бы.

— Флаконы защищают бумагу, — говорил он. — Если мы будем открывать их слишком часто, запах исчезнет.

Для меня это выглядело бессмыслицей. Запахи были как дождь или птицы. Они уходили и возвращались обратно. Они рассказывали вам свои собственные истории, сообщая, что прилив был низким, или когда была готова овсянка, или что яблони вот-вот зацветут. Но они никогда не оставались.

Однако, даже будучи маленьким ребенком, я понимала, что эти ароматические бумажные листочки были другими, какими-то волшебными, наверное. Они удерживали целые миры. Я могла распознать лишь их небольшую частичку — запах плода, но более насыщенный и сладкий, чем все, что я когда-либо пробовала. Или животное, самое ленивое из тех, кого я когда-либо встречала. Многие запахи были совершенно чужими — резкими и быстрыми, мягкими и тревожащими.

Я мечтала погрузиться в эти миры, чтобы понять, что заставляет их пахнуть. Еще больше мне хотелось быть Джеком — охотником за запахами, героем отцовских рассказов, скользить под сенью мокрых джунглей и взбираться на вершины гор, чтобы уловить аромат одного крошечного цветка.

— Как ему это удалось? — спросила я у отца. — Как Джек нашел эти запахи?

— Следуя за ним, — улыбнулся он и многозначительно постучал меня по носику.

Я задумалась.

— Как это возможно? — наконец спросила я.

Отец снова улыбнулся.

— Просто не стой у него на пути.

Мне было не совсем понятно, что он имел в виду, но с тех пор я изо всех сил старалась, чтобы мой нос вел меня, и послушно следовала за ним. Я задирала его каждый раз при смене погоды, а затем изучала запах земли, чтобы понять, как она реагирует. Аромат морской соли постоянно кружил в воздухе, но, вдохнув глубже, я замечала, что он становится насыщеннее, когда разбиваются волны. Я уловила аромат яркой зелени, проходящий сквозь дугласовы ели, как водопад, и проследила за ним до бриза, который пронесся по верхушкам деревьев, задевающих друг друга иголками.

Каждый день на рассвете я спускалась с чердака, полная решимости найти все запахи, какие только смогу.

— Ты мой будильник, — шутил отец, услышав грохот моих шагов на лестнице. — Мой утренний жаворонок.

Большую часть времени мы проводили вне дома. Разводили цыплят, чтобы иметь возможность есть яйца, ухаживали за фруктовыми деревьями и огородом. Тем не менее основная часть нашей пищи бывала добыта с диких участков острова. Я не могу вспомнить время, когда бы не была частью этого процесса, и к восьми годам уже считала себя важным, если не совсем равным, партнером в борьбе за наше выживание.

— Фуражиры пируют, — шутил отец, и мы отправлялись в лес с корзинами, сплетенными из кедровой коры. Летом собирали ярко-красные хаклберри, а ягоды салала были настолько темно-синими, что казалось, ты держишь ночь на ладони.

Помню, однажды осенью мы искали грибы, прячущиеся под деревьями, — я была очарована замысловатыми сморчками, каждый из которых представлял собой лабиринт укромных уголков и щелей.

— Расскажи мне историю, — снова попросила я отца. Убрала непослушные локоны с лица и посмотрела на него снизу вверх. — Ну пожалуйста!

Он глянул на меня с высоты своего роста и на мгновение задумался, рассматривая сморчок в моей руке.

— Во времена забытых тайн, Эммелайн, — начал он, — Джек очутился в заколдованном лесу, где деревья были высотой до самого неба. В лесу обитала прекрасная чародейка, которая жила в особняке, переполненном ароматами. Джек сразу влюбился, как только увидел ее. Как-то она привела его в свой великолепный дом. Оказавшись там, он понял, что не сможет выбраться…

— О нет! — воскликнула я, дрожа от страха.

— Мне продолжать? — спросил отец.

— Да, пожалуйста.

— «Я не отпущу тебя», — сказала чародейка и повела его в комнату, наполненную таким волшебным ароматом, что Джек забыл о внешнем мире. Всякий раз, когда он начинал вспоминать, она показывала ему другую комнату, более очаровательную, чем предыдущая.

Джек бродил по этому особняку годами, пока однажды не обнаружил комнату, которую никогда раньше не видел. Когда он вошел, то почувствовал запах, который словно разбудил его, и Джек вспомнил все, о чем мечтал, кем хотел быть, что собирался сделать. Оглядевшись, он увидел ключ, висящий на голубой ленте на крючке рядом с дверью.

Я ждала в предвкушении. Я любила волшебные ключи.

— И вот, — продолжал отец, — он взял ключ, открыл дверь, вышел в нее и больше никогда туда не возвращался.

Я ждала, надеясь на продолжение, но отец просто положил гриб в мою корзину.

— Этого недостаточно, папа, — запротестовала я. Даже мне было известно, что истории заканчиваются гораздо сложнее.

— Но это так, мой маленький жаворонок, — ответил он и поцеловал меня в макушку. — А теперь пошли. Эти корзины сами себя не наполнят.

Возможно, лучшим местом для добычи пропитания на острове была наша лагуна — мелкий водоем почти овальной формы, отделенный от большой воды барьерными скалами и питаемый узким каналом, который бурлил во время прилива. Мы могли провести там весь свой день, собирая «урожай». Вдоль побережья росли дикий лук, морская спаржа и травянистые стебли водных бананов; под прибрежными камнями виднелись крошечные черные крабы размером с мой большой палец. Валуны, окаймлявшие берега, были усеяны ракушками

Однако интереснее всего была охота на моллюсков.

— Там! — говорил отец, указывая на фонтанчик воды, поднимавшийся с берега. Я мчалась к нему, стараясь попасть туда поскорее, чтобы поймать брызги и почувствовать, как они текут сквозь мои вытянутые пальцы. Но даже будучи маленькой и шустрой, обнаруживала только запах соли и небольшое углубление в песке у своих ног. Нужно было воткнуть маленькую палочку рядом с этим местом, чтобы отметить его.

— Есть еще один! — кричала я и бежала по пляжу в другую сторону.

— Молодец, — хвалил меня отец, идя по моим меткам с маленькой лопаткой в руке. К концу часа беготни и рытья наши корзины бывали полны.

Обычно мы сушили моллюсков, чтобы сохранить их на зиму, когда темнота наступала и окутывала нас тяжелым одеялом. Я не любила зиму — дождь превращался в то, что в абсолютной мере определяло настроение, еда на наших тарелках блекла, цвет исчезал, и оставались только высушенные яблоки, моллюски и хруст морских водорослей. Мой отец тоже исчезал, и его рассказы пропадали почти полностью.

— Нам обязательно сушить моллюсков? — спросила я однажды, и в тот день отец улыбнулся своей летней улыбкой и согласился на пикник. Мы развели костер и приготовили моллюсков, добавив немного дикого лука и морской спаржи для аромата, и ели из тарелочек, сделанных из раковин морских ушек, ложками из раковин мидий. На десерт были ягоды. Потом сидели на песке, наблюдая, как небо становилось бледно-голубым, а отец смотрел, как вода с рычанием пробивалась по узкому каналу.

Этот канал всегда заставлял меня нервничать. Четыре раза в день прилив менялся, и вода устремлялась в нашу лагуну или из нее через извилистый, заполненный камнями проход. Это было злобное, опасное нечто, готовое уничтожить любого, кто попадет ему в пасть.

Отец заметил, что я старательно избегаю смотреть в сторону канала, и поднял свою ложку-ракушку, чтобы произнести тост.

— За канал, который хранит нас в безопасности, — сказал он.

И это было правдой. За исключением лагуны, наш остров был совершенно крутым, его края отвесно спускались к воде. За его крутые каменные склоны цеплялись вечнозеленые деревья, нижние ветви которых были срезаны по идеальной горизонтальной линии, обозначающей прилив. Попасть на остров можно было только через канал. Я видела картины с изображением замков, воздвигнутых на холмах, неуязвимых снизу. Наш остров был замком, его сердитый канал — нашим разводным мостом.

— Он страшный, — возразила тогда я.

— Но он отпугивает пиратов и медведей, — заметил отец.

В своих книжках я видела изображения и тех, и других. И у меня не было желания столкнуться с ними.

— За канал, — согласилась я, поднимая свою ложку.

Время от времени, приходя в лагуну, мы обнаруживали, что пляж был густо усеян водорослями, вплоть до отметки прилива.

— Вечеринка русалок, — улыбался отец, и это казалось правдой. Песок в такие моменты казался будто специально украшенным, но с такой небрежностью, что только самые фантастические существа могли бы сделать это.

— Посмотрим, не оставили ли они нам чего-нибудь, — говорил он. Мы заглядывали за скалы, искали в кустах хаклберри, которые росли вдоль берега. Конечно же, мы находили сокровища. Черные пластиковые коробки с тяжелыми крышками, которые закрывались крепче, чем флакон с ароматом. Внутри были самые чудесные подарки — рис и мука, шоколад и кофе. Иногда там были даже книги, обувь или одежда.

Однажды, когда мне было лет девять или около того, мы обнаружили особенно замечательную сокровищницу — два черных ящика, в одном из которых были пара новых ботинок и синий дождевик, как раз моего размера.

— Откуда русалкам знать, что мы любим? — поинтересовалась я как-то у отца.

— Они волшебницы, — ответил он, и в этом был смысл, потому что только с помощью магии можно было найти путь через наш канал.

Мы подняли коробки и торжественно понесли их в нашу хижину. Джек мог охотиться на маленькие цветы, а мы поймали большую и тяжелую добычу. В ту ночь мы пировали, хотя и скромно, положив большую часть найденного в кладовую. Мы знали, что океан непостоянен, его тайны непредсказуемы. Он мог взять столько, сколько дал. Давнишний запах трубочного табака беглеца был нескончаемым напоминанием об этом.

После ужина мы с отцом обычно читали книги. Он любил научные, рассказывал мне о погоде, звездах, обучал названиям деревьев вокруг нас. Мы часами рассматривали рисунки странных морских существ, цветов и животных, которые, казалось, пришли из другого мира.

— А это что такое? — любопытствовала я, указывая на изображение коричневого животного с тонкими ногами и маленькой бородкой на вытянутой морде.

— Коза, — отвечал отец.

— А козы настоящие? — спросила я, на что он одобрительно кивнул.

— Может быть, русалки принесут мне одну?

Коза выглядела быстрой и умной, а может, и забавной. Может ли коза быть другом, подумалось мне. Отец тоже на мгновение задумался.

— Никогда не знаешь, что сделает русалка, — произнес он наконец.

— А мы можем их попросить? — спросила я, помня, что мы всегда брали с собой на пляж пустые коробки. Мой отец просил кого-тобыть добрым к русалкам, а еще мы писали благодарственные записки и оставляли их в коробке.

— Попробуй и увидишь, — пожал он плечами. — Никогда не знаешь наверняка…

Похоже, разговор подошел к концу. Так часто бывало с моим отцом. Он мог часами рассказывать о том, что происходит внутри дерева, или о погоде, а потом просто внезапно замолкал.

— Как насчет истории? — попыталась я воспользоваться его молчанием, чтобы поменять научную книгу на большую толстую коллекцию сказок. На обложке книги красовались золотые буквы, прекрасная принцесса и маленький сгорбленный человечек, который заворожил меня. Повествования были фантастическими, запутанными: о девушках, спящих вечно, и домах из конфет и лжи.

Отец объяснял мне, что многие вещи в сказках не были реальными, но проблема заключалась в том, что я не всегда понимала, какие именно. Конечно, я знала, что лес настоящий, но для ребенка, живущего на острове только с отцом, образ двух детей, держащихся за руки, был не менее необычным, чем идея превращения соломы в золото. Интересно, думала я, каково это — держать руку размером с мою собственную, знать кого-то еще, у кого больше вопросов, чем ответов? Тогда мне было интересно многое.

— Почему у меня нет матери? — спросила я отца, глядя на изображение женщины с длинными светлыми волосами и ребенком на коленях.

Отец толком не ответил на мой вопрос, но я полагала, что он предложил разумный компромисс, потому что в сказках, где есть матери, всегда есть ведьмы.

Я быстро пролистала рассказы, уходя от злой женщины и с удовольствием ощущая дуновение ветра от страниц. Где-то на середине книги обнаружилась щель, странная, как отсутствие зуба. Меня тянуло к ней каждый раз. Мне нравилось водить пальцем по этому месту, чувствуя, как рваные края прогибаются к корешку.

— Была ли здесь какая-то история? — спросила я.

— Она была не из лучших, — грустно пробормотал отец.

Я вопросительно посмотрела на него, но он только поцеловал меня в лоб.

— На сегодня достаточно, Эммелайн. Пришло время жаворонку лечь спать.

Я забралась на свой чердак, завернулась в одеяла и лежала там, думая о русалках, козах и матерях, пропавших страницах и ведьмах. А также об отцах, которые не говорят тебе всего, что ты хочешь знать. Но день был долгим, ящики — тяжелыми, а любовь моего отца была безусловной и неизменной. Я всегда ощущала это, поэтому больше не задавала вопросов. Может быть, все было бы по-другому, если бы я это сделала.

Аппарат

Еще более загадочным, чем русалки или козы, был аппарат моего отца. Раз в год он использовал его для изготовления новой ароматической бумаги. Я с нетерпением ждала, в течение долгих промежутков между этим действом чувствуя, как растет мое возбуждение. И вот отец отпирал кладовку, снимал с верхней полки машинку и разматывал длинный кусок мягкой серой ткани, защищавшей ее. Внутри была гладкая серебряная коробочка размером с половину буханки хлеба, с откидной крышкой, под которой находилась панель с бесчисленными крошечными отверстиями.

Отец поднимал аппарат, направлял его через всю комнату на дровяную печь и нажимал на черную кнопку сбоку. Я слышала шепот воздуха, проникающего в эти отверстия, как будто сама машина дышала, а затем серию щелчков. Наконец раздавались жужжание и свист, и из отверстия в основании аппарата медленно выкатывался бумажный квадрат.

— Дай мне понюхать, — просила я, врываясь в комнату прежде, чем бумага успевала попасть в бутылку.

Каждый раз надеясь на волшебство — новый мир, что-то такое, чего никогда раньше не ощущала, как запах ароматических бумаг в верхних рядах, — жадно вдыхала, взволнованная пышно раскрывшимся неизвестным цветком, загадкой непривычной пряности. А вдруг, думала я, это будет настолько неожиданный запах, что я смогу воспринять его только как цвет или ощущение? Шепчущий синий. Танцующий рыжий. Гнев. Радость.

Но каждый раз меня ожидало разочарование — новый бумажный квадрат не имел запаха.

— Почему он не пахнет? — огорчалась я.

Отец выглядел озадаченным.

— Он пахнет, — рассеянно возражал он, записывая серию цифр на обратной стороне листа, затем сворачивал его и засовывал в стеклянную бутылочку. Плотно запечатав расплавленным зеленым воском, он отправлял ее в пустой ящичек в одном из нижних рядов.

Это был неудовлетворительный ответ, но я не могла себе представить, что мой отец стал бы продолжать создавать ароматические бумажки, которые не работают. Так как же этот листок без запаха превращался в одно из тех фантастических творений? Я чувствовала, как красные восковые бутылки ждут, расположившись высоко, сверкающие и недосягаемые. Может, они рассыпают магию по рядам, своим соседством меняя других? Это казалось маловероятным. Может быть, новые были похожи на гусениц, которые принимали странные мягкие формы и исчезали в своих коконах только для того, чтобы появиться в ином обличии? Или, может, это был длительный процесс посадки, благодаря чему они росли, словно некий цветок, любящий темноту? Все было возможно.

Мне было десять лет, когда я решила обзавестись собственной ароматической бумагой, которую могла бы хранить и изучать. Но мой отец был бережлив и осторожен с машинкой. Один листок в год, напоминал он мне и всегда придерживался расписания, хотя много вечеров, глядя вниз со своего чердака, я наблюдала, как, склонившись над столом, он чистит ее, возясь с маленькими мерцающими деталями. Кому-то его поведение могло бы показаться маниакальным, но когда вы живете на острове, сами собираете или выращиваете пищу, добываете топливо и воду, когда погода может быть вашим другом или врагом, меняясь каждый день, — бережливость и осторожность кажутся просто здравым смыслом.

Поэтому забота отца о машинке не вызывала у меня вопросов; я только с растущим нетерпением ждала идеальной возможности исполнить свое желание. Осень начала свое медленное скольжение к зиме. В воздухе повеяло холодом. В такие дни отец обычно уходил в себя, как белка, забирающаяся в свое гнездо. И вот однажды утром, выглянув наружу, я увидела мир, расчерченный морозом.

— Сегодня? — затаив дыхание, прошептала я, и отец меня понял. Было нетрудно догадаться. Мое нетерпение усугублялось пятью днями дождей, которые смывали свет из-за деревьев, задерживая нас. Но в тот день небо было ясным, мороз писал свое послание по прожилкам опавших листьев и вертикальным очертаниям травы.

— Пора!

Отец принес аппарат из кладовки.

— Пожалуйста, — попросила я. — На этот раз ты сделаешь один для меня?

— Это не игрушка, жаворонок! — возразил он.

— Это может быть подарок на день рождения.

— Твой день рождения еще не скоро.

Но в его голосе почти слышалась улыбка. Цель была близка, можно проявить настойчивость.

— Значит, половина дня рождения. Я буду осторожна с ним, обещаю.

Он посмотрел в свою книгу для заметок, бережливо одетую в кожаную обложку. Затем поднял аппарат и повторил те же действия, что и всегда, — направил его через комнату и нажал кнопку. Листок вылез и отправился в бутылочку. Я наблюдала, мое разочарование было темным и жестким. Я так долго ждала!

Когда отец снова взял аппарат, я решила, что он хочет убрать его, но вместо этого он нажал кнопку еще раз. Дыры втянули воздух, и со знакомым жужжанием и свистом бумага выкатилась наружу. Отец тихонько помахал листком в воздухе и протянул мне.

Я удивленно посмотрела на него. Он улыбался до самых синих-синих глаз.

— В какой ящик ты хотела бы его положить? — спросил он. — Мы можем написать на нем твое имя.

Я поднесла листок к носу и вдохнула. Но почувствовала лишь знакомый печной дым и слабеющий аромат сваренной в то утро овсянки.

Однако я держала в руках собственную ароматическую бумагу и была готова проявить терпение. Листочки, что прятались в бутылках с красным воском, нашептывали, что может

Мысли роились в голове. В какой мир я попаду? Случайно ли он оказался в листке? Или листок выбран специально под меня? За кого меня могут принять в этом новом мире?

— Эммелайн? — позвал отец, заставив меня очнуться.

— Никакого ящичка, — отчеканила я.

— Ты уверена? — Отец нервно потер руки, глядя, как я убираю листок в карман куртки. — Во флаконе он прослужит дольше.

— Хочу почувствовать, как меняется запах, — возразила я.

Теперь отец почему-то казался грустным. Возможно, дело было в том, что вы не должны пытаться поймать магию. В сказках всегда так говорится.

Но сейчас все было по-другому. Это наука, сказала я себе. Думала разгадать эту тайну, следуя правилам, которым научил меня отец, когда мы гуляли по лесу.

Оцени ситуацию, Эммелайн. Исключи переменные. Определи оптимальный образ действий.

Однако даже в десять лет я уже подозревала, что наука была не единственной причиной, по которой я решила оставить листок у себя.

В то утро было холодно, но, возможно, прикосновение свежего воздуха разбудит аромат на моей бумаге немного раньше. Я понятия не имела, сколько времени потребуется, чтобы создать новый мир. Неужели запахи приходят сюда издалека? Может быть, они уже были в бумаге и ждали, когда их выпустят?

Я тронулась в путь; промороженная земля потрескивала у меня под ногами. Убедила себя, что просто хочу посмотреть на ситхинскую ель, повалившуюся много лет назад во время шторма. Со временем она стала горизонтальным местом рождения десятков стройных молодых саженцев, которые тянулись из разлагающегося ствола вверх, будто ряд восклицательных знаков. Она была совершенно мокрая от долгих дождей, и, вскарабкавшись на ствол, я промокла до колен. Мне казалось, что на высоте бумага могла бы легче улавливать путешествующие запахи.

Осторожно ступая по густому мху, стараясь не задеть молодые деревца, я встала на самую высокую точку и сунула руку в карман. Почувствовала острые уголки бумаги. Выносить ее на свет было рискованно, но я убедила себя, что деревья в этой части леса настолько густы, что вокруг почти темно.

Затем выдохнула, выталкивая из легких весь воздух, который собрала в лесу. Мне нужно было тоже стать чистым листом, готовым к новому запаху. Обхватив ладонью бумажный квадрат, защищая от света, насколько возможно, выдернула его из кармана и поднесла к носу. Глубоко вдохнула.

Ничего. Только запахи хижины. Разочарованная, я положила листок обратно в карман.

И вдруг замерла. Сейчас я была в лесу, далеко от хижины. Понюхала воротник куртки, волосы, кожу рук, чтобы понять, не от них ли исходит этот запах. Был определенно остаточный аромат: древесный дым, кофе, но он был слабым и настолько связанным со мной, что это были просто нотки, добавленные ко мне. Тот, что на бумаге, был другим, особенным, отдельным. Я снова вытянула листок. Вдохнула глубже, закрыв глаза.

Лес, казалось, исчез. Я находилась в хижине, а вокруг витали ее запахи: сушеных яблок в кладовке, корзинки с луком в углу, трубочного дыма с его протяжным шепотом.

Откинула голову назад и ощутила запах старой ситхинской ели, влажного мха и зимы. Уткнулась носом в листок. Хижина.

Новые ароматические бумажки вовсе не были пустыми.

Я помчалась обратно на поляну, на ходу вытаскивая бумагу из кармана. Но когда влетела в хижину, обнаружила ее пустой. Отец, должно быть, отправился в экспедицию за фуражом.

Тем лучше. Можно проверить свою теорию, прежде чем рассказать ему. Снова поднесла листок к носу. Вот и хижина, точно такая же, как в лесу. Идеально. Положив листок обратно в карман, глубоко вдохнула.

Стало понятно, что запах настоящей хижины уже не тот, что был на бумаге. В прошлом году мы потеряли яблоню, а потом бревна высохли настолько, что их уже можно было использовать в качестве топлива. Запах яблоневой древесины особенный, сладкий и мягкий, ошибиться невозможно. Раньше мы ее не жгли, но теперь она была в печи, и от ее аромата хотелось петь. Вдохнула, потом выдохнула и поднесла квадратик к носу. Ошибки быть не могло — бумага и хижина уже не были одинаковыми.

Подошла к нижним рядам ящиков и наугад открыла один из них. Дрожащими руками сломала зеленую восковую печать на бутылке, лежащей в нем.

— Это для науки, — уговаривала я себя.

Вытащив ароматическую бумажку, сложила ладони горсточкой, чтобы сфокусировать вдох. Аромат был немного другим. Я открыла еще одну бутылку, потом еще одну. Вдыхала аромат древесного дыма, запахи свежего и сушеного моллюска, только что собранных яблок. Грязи с моих ботинок и осенних листьев под дождем. Различия были все время, но я практически не обращала на них внимания, ожидая чего-то совершенно нового — перехода в неведомое царство.

Но то, что хранилось в этих маленьких бумажных квадратиках, оказалось гораздо более загадочным.

Воспоминания.

Я расплавила зеленый воск, как это делал мой отец, запечатывая флаконы. Моя работа была не так хороша, как его, и приходилось надеяться, что он не вытащит их из ящиков в ближайшее время. Закончив, села в кресле у дровяной печи и стала с нетерпением ждать возвращения отца.

— Я знаю, что это такое, — торжественно заявила я, как только он пришел.

— О чем ты говоришь?

— Ароматические бумажки.

Отец как раз снимал пальто и шляпу, так что его лица не было видно.

— Это воспоминания, — сообщила я.

Он замер, держа пальто в руке, на полпути к вешалке.

— Что заставило тебя так думать? — Его голос звучал пытливо и серьезно.

— Ну, — начала я, и он, развернувшись ко мне, выслушал рассказ о каждом шаге моих исследований. Сначала безэмоционально, а потом заинтересованно, одобрительно кивая.

— Молодец, жаворонок! — похвалил он, когда я закончила. — Горжусь тобой!

Я вдохнула его слова и спрятала их глубоко внутри. Захотелось подольше остаться в этом теплом моменте. Но у меня был еще один вопрос. Мысль об этом не давала покоя с тех пор, как выяснилось, что это за листочки.

— Значит, они Джека? — я указала на фантастические ароматы в верхних рядах ящичков.

Отец изумленно взглянул на меня, потом кивнул.

— Да.

— Вернется ли он когда-нибудь за ними? — уточнила я.

Отец повернулся и посмотрел на стену с ящичками, словно видел

— Нет, — проговорил он. — Теперь наша работа — защищать их.

— Защищать от чего? — удивилась я. На острове были только мы. Хотела было спросить отца, что он имеет в виду, но он уже вышел на улицу, чтобы принести дров для печи.

Подарок

С тех пор мысль стать охотником за запахами поглотила меня целиком. Если ароматические хранилища с красными восковыми печатями были воспоминаниями, воспоминаниями Джека, то это означало, что за пределами нашего острова существовали необычные миры, и охотники за запахами исследовали их так, как никто другой не смог бы. Я не знала, попаду ли туда когда-нибудь, но хотелось быть готовой к этому.

— Научи меня быть похожей на Джека, — попросила я отца. Он помолчал, и на мгновение в его глазах промелькнула тихая печаль, но затем он взъерошил мне волосы.

— Хорошо, жаворонок, — согласился он. — Бери свою куртку.

Мы вышли на середину нашей поляны. Перед нами дремал огород, готовый к зиме; по соседству в курятнике тихонько кудахтали куры. За ним простирался лес, полный возможностей. Отец на секунду замер.

— Итак, — начал он. — Найди мне свежее яйцо. Но с закрытыми глазами.

— В курятнике? — Я все еще с надеждой смотрела на деревья.

— Ну да, это то место, где лежат яйца, — улыбнулся он.

Курятник казался слишком заурядным местом для охотника за запахами, но я закрыла глаза и позволила звукам завладеть миром. Щелканье цыплят, их легкое пыхтение. Шорох крошечных беличьих когтей, царапающих дерево. Зимний крапивник, его песня проста и сладка. Потом поднялась задвижка курятника, и отец провел меня внутрь.

— Вдохни, — сказал он. — Помни, сначала неглубоко.

Я втянула носом воздух, как при отливе. И почувствовала резкий запах куриного помета; воспоминание о лете, сокрытое в сухой траве.

— А теперь, — продолжал отец, — забудь про свой нос. Доверься подсознанию.Послушайэту историю.

Я снова вдохнула, медленно и глубоко, и почувствовала, как запахи окутали меня, такие полные и объемные, что я буквально могла бродить среди них. Ощутила не совсем полную свежесть воды в миске и забавный запах взъерошенных цыплят, которые деловито копошились вокруг, в поисках места на насесте. Я ждала, размышляя, как должно пахнуть свежее яйцо. Мой разум начал блуждать, впуская ароматы влажной земли снаружи и дыма, вырывающегося из печной трубы. Затем я заставила себя вернуться к насущной задаче. Джек обратил бы на это внимание. Как и я.

Там. Среди всех этих сильных запахов был один новый. Мягкий. Слабый. Его тепло не двигалось, как цыплята, а замерло, как камень, впитывающий солнце.

Не открывая глаз, я осторожно двинулась через курятник. Запах постоянно обнаруживал себя, как маяк. Вытянув пальцы, провела ими по сухой траве. Пушистый цыпленок прижался к моему колену, и я осторожно отодвинула его в сторону. Моя рука опустилась глубже, шаря в траве. Там.

Довольная, вышла из курятника с яйцом в руке, широкая улыбка озаряла мое лицо. Я была охотником за запахами. Совсем как Джек.

— Вот так это и делается, — улыбнулся отец.

Я нашла еще одно яйцо, на этот раз быстрее, и мы приготовили оба на завтрак.

— Какое у меня следующее задание? — спросила я отца, когда мы поели. — Это было слишком просто.

Он склонил голову набок, глядя на меня.

— Найди первый день весны, — проговорил он.

Если какое-то задание и требовало терпения, то именно это. Зима только начиналась, и до весны оставалась целая вечность. Я представляла, как наступят темные дни и дождь будет поливать наше хорошее настроение, пока оно не станет холодным и промокшим. Налетят бури, завоют ветры, и деревья побросают свои ветви на нашу крышу. Зимой не время искать запахи. Они в это время года отдают печалью, прячутся у кострища или под корнями деревьев. Но Джек сделал бы это, сказала я себе, поэтому каждый день надевала куртку и отправлялась на охоту.

В конце концов запахов оказалось больше, чем можно было себе представить. Дождь и туман открывали их всем, кто обращал на них внимание. На самом деле снега на нашем острове не было, но каждый раз, когда холод отступал и начинались дожди, я чувствовала запах жизни, желающей вернуться, как волна, накатывающая на землю. Я слышала, как деревья шепчут: «Уже пора?»

Дни становились все короче и короче, пока наконец мир не накренился и равновесие не сдвинулось в другую сторону. Грядут перемены — я это чуяла. Это было похоже на шелест в ваших снах перед вашим утренним пробуждением. Это легкое натяжение струн гравитации, когда слабый прилив меняет направление и увлекает вас в море.

Однажды утром я проснулась от нового и в то же время знакомого аромата, доносившегося из-за двери. Отец любил повторять, что мой день рождения — это первый день весны. Не конкретная календарная дата, а ощущение — скрытый поток тепла, пробуждающий землю. Запах фиалок. Он называл это «зеленым в воздухе». Совсем не важно, что иногда мы снова возвращались в зиму; отец говорил мне, что это происходит постоянно. И что нет никаких проблем с празднованием более одного раза в год, хотя считать свой возраст мне нужно только от первого. Значит, мне было одиннадцать.

Чутье подсказывало мне, что отца в хижине нет, но, прислушавшись, я узнала его приближающиеся шаги. К ним примешивался еще один звук, более выразительный и стремительный. Я сбежала по лестнице. На крыльце слышались звуки, отец стоял в дверях и держал на веревке козу — черную с одним белым копытом. Она была прекрасна.

— Смотри, кого я нашел, — спокойно улыбнулся он, словно обнаружение козы было совершенно будничным явлением. Мы находились на маленьком островке, окруженном водой! Единственные новые вещи, которые попадали к нам как по волшебству, были упакованы в черные пластиковые коробки! Но на крыльце стояла коза на веревке, небрежно зажатой в руке моего отца.

— С днем рождения!

Коза смотрела на меня блестящими желтыми глазами, казалось, слегка удивленно.

— Меня зовут Эммелайн, — сказала я, выходя на крыльцо. Коза царственно подняла в воздух белое копыто, как будто требуя исполнить ее приказание. Я встала на колени, чтобы быть ближе к ней, а она, опустив копыто, наклонилась вперед и уткнулась носом в мою руку, пока я гладила ее.

— Настоящая Клеопатра, — сообщил отец. Козочка посмотрела на него, склонив голову набок.

— А это еще кто такая? — поинтересовалась я, нежно проводя рукой по жестким коротким волосам на ее шее.

И он поведал нам о древней

Коза Клеопатра у нас решительно превратилась в Клео. Это прозвище очень ей подходило и очень быстро прижилось. Отец пришел к выводу, что хотя она еще достаточно молода для такого имени, но у нее мания величия. Она управляла нами с самого начала.

Отец начал строить сарай для Клео — ее дворец, как он его называл.

— А твоя задача, — сказал он мне, — познакомить ее с островом.

— Самостоятельно?

— Ты уже достаточно взрослая. И ты ведь не будешь одна, правда? — улыбнулся он. — Здесь нет ничего, что могло бы навредить тебе. Только пообещай мне, что не пойдешь на пляж, — добавил он серьезно.

— Обещаю, — откликнулась я, и это было правдой. Идея свободного передвижения по острову с Клео, на мой взгляд, была настолько замечательной, насколько можно себе представить. Я была готова принять любое ограничение, которое для этого требовалось.

После этого каждый день, как только заканчивались поиски пищи, садоводство или мои уроки, мы с Клео отправлялись в путь. Сначала я держала ее на веревке, но вскоре стало ясно, что она четко следует за мной. Вернее, она всегда шла впереди, но не более чем на четыре шага, постоянно оглядываясь, чтобы убедиться, что я рядом.

Мы играли в игру, отслеживая каждую тропинку на острове. Встречались настолько заросшие, что раньше я их попросту не замечала. Казалось, теперь мы нашли все, но однажды обнаружили небольшое углубление в зарослях кустов салала, которые образовали между деревьев большое зеленое море. Обычно пролезть сквозь их жесткие ветви было невозможно без мачете, но здесь, видимо, когда-то все-таки прокладывали тропинку, и намек на это был виден в той щели в передней линии.

Толстая шкура Клео не боялась заостренных листьев, а ее ноги уверенно ступали между корней. Она легко пробиралась сквозь заросли, и казалось, что тропа буквально открывалась за ней. Я спешила следом, опасаясь, что кусты снова сомкнутся и мы никогда не найдем дорогу домой, но Клео была полна решимости, а я никак не могла повернуть назад без нее.

Через некоторое время послышалось, как вдалеке вода бьется о камни. Волны звучали резче, совсем не так, как мягкий плеск прилива на песке нашей лагуны. Мы с Клео протолкнулись сквозь последний массив зелени и очутились на выглаженной ветром голой площадке скалы около десяти футов шириной. Медленно приблизились к ее краю и уставились на бесконечное небо вокруг, огромную череду островов и прозрачную воду далеко внизу.

Моим глазам еще никогда не приходилось преодолевать такое расстояние. Я не знала, что делать со всем этим пространством. Мне казалось, что оно может протянуть руку, схватить меня и унести с собой. Я попятилась, шаг за шагом, пока мои ботинки не ударились о сырое, мокрое дерево. Оглянувшись, увидела скамейку, приютившуюся на самой опушке леса и сильно потрепанную дождем и временем.

«Беглец», — подумала я.

Наклонившись, прикоснулась к ее рассыпающейся поверхности, задаваясь вопросом, что привело человека на это открытое место, почему он сидел здесь и смотрел на то, что оставил. Что же там было?

Мы с Клео долго стояли на этом утесе, прежде чем вернуться к хижине. Я не сказала отцу о нашей находке, опасаясь, что он не отпустит меня обратно на утес. Не представляла, что и думать об этом месте, учитывая тот факт, что мой отец никогда не приводил меня сюда. Почему-то казалось невозможным, чтобы он не знал о его существовании. Мой отец знал все.

После этого мы с Клео стали ходить на утес почти каждый день, и со временем страх уступил место любопытству. Я приносила с собой обед, и мы вместе ели, садясь все ближе и ближе к краю понаблюдать за большой водой. Иногда мы видели кита, или сияющую флотилию дельфинов, или коричневые бревна, которые издалека выглядели так, будто плывут самостоятельно и целенаправленно. Иногда мимо проносилась моторная лодка, рыча, как гигантское разъяренное насекомое. Я знала об этих вещах только по картинкам из книг моего отца или из сборника сказок. Там, на утесе, границы между разными книгами размывались. Я пряталась от лодок, уверенная, что в них пираты.

Но однажды увидела рыжеволосого мальчика, стоявшего на корме рыбацкой лодки. Он выглядел совсем юным, возможно, моего возраста. Всю следующую неделю мы с Клео приходили каждый день, но мальчик больше не появлялся. Это заставило меня задуматься — где же его дом?

В тот вечер за ужином я спросила отца:

— Почему мы здесь, папа? Почему на нашем острове нет других людей?

Отец отложил вилку.

— Люди лгут, Эммелайн, — произнес он, — а запахи — никогда.

Он, кажется, думал, что это все объясняет.

— Все люди? — упорствовала я. — А как же Джек?

— Даже Джек, — бросил отец, и лицо его так потемнело, что расспрашивать дальше не хотелось.

Но именно тогда я поняла, что никогда не расскажу отцу о тропе, ведущей к утесу. У него есть свои секреты, а я имела право на свой.

Время шло. Приближалась еще одна весна. Мне исполнилось двенадцать, мои ноги и руки росли, как молодые деревца, сильные и стройные. Когда мы ходили к лагуне, я уже могла ловить моллюсков, стреляющих вверх водяными брызгами: сама раскапывала песок и находила дожидающиеся там раковины. Умела разводить костер с помощью сверла с дугой и куска сухого мха, а острым ножом могла выковырять моллюска из раковины быстрее, чем вы успели бы сосчитать до двух. Моя корзина для фуража всегда была полна, как у отца, и все чаще я наполняла ее самостоятельно, возвращаясь с Клео после приключений в лесу.

Мы с Клео привыкли бегать по стволам поваленных деревьев. Я раскидывала руки, чтобы сохранять равновесие, а ее копыта и так ступали уверенно и твердо. Но хотелось подниматься выше и выше. И я стала карабкаться вверх по стоящим деревьям, ветка за веткой, притворяясь Джеком — охотником за запахами. Иногда, зацепившись высоко за вечнозеленую ветку, окруженная нежным постукиванием ее иголок, я улавливала дразнящий запах чего-то необычного. Например, теплого пекущегося хлеба, где-то далеко-далеко. Или обнаруживала слабый след неприятного черного запаха, оставленного лодками. Кусочки истории, которую мой отец никогда бы мне не рассказал. Мир, который мне никогда не суждено увидеть. Я поднималась в воздухе, чувствуя, как ветви прогибаются под моим весом. Все это беспокоило, создавая ощущение одиночества, еще большего, чем прежде, но когда я наконец

Отец научил меня подрезать Клео копытца и расчесывать ее. Мне нравились ритмичные движения моей руки по ее сильной спине, ее зубы, покусывающие меня, пока я работала. Так заканчивался каждый день. По ночам я слышала, как она блеет в своем сарае; отец объяснил, что козы в загоне любят прижиматься друг к другу, независимо от погоды. Я ждала, пока он уснет, а потом спускалась по лестнице в ее сарай и обнимала козочку, чтобы успокоить ее. Иногда там и засыпала, а просыпалась только с рассветом.

В такие ночи нарастало беспокойство, что между мной и отцом накопилось слишком много тайн. Но было нечто особенное в том, чтобы положить голову на бок Клео. Ее теплое и маленькое тело дарило мне ощущение полноты жизни. Это заставляло верить, что в мире есть больше, чем два человека. Поэтому я молчала.

Запахи

В то лето, когда мне уже исполнилось двенадцать, мой отец стал замкнутым, ничего не рассказывал, хотя до зимы было далеко. Он больше не спрашивал, что мы с Клео обнаружили во время наших поисков, и никогда не рассказывал, чем занимался, пока нас не было. Внезапно я осознала, что уже очень давно, возвращаясь домой, не видела на столе его корзину, полную фуража.

Но я была счастлива с Клео и рассудила, что отец не скажет, что происходит, даже если его спросить. И вот однажды, войдя в хижину, я увидела его стоящим перед открытой дверцей дровяной печи с ароматической бумагой в руке. На столе стояла пустая бутылочка, к пробке которой все еще прилипало кольцо из красного воска.

— Что ты делаешь? — спросила я.

Он закрыл дверцу печки и тяжело опустился на скамью у стола.

— Они уходят, — пробормотал он.

— Что?

— Запахи. Они исчезают.

— Дай мне понюхать, — попросила я, подумав, что причина в его носе.

Но это было не так. Когда отец поднес ароматическую бумагу к моему лицу, я ничего не почувствовала.

— Как давно она вне бутылки? — уточнила я, пытаясь применить научные принципы, которым он меня научил.

— Это не имеет значения, — сказал он. — Ничего не изменится. Я проверяю их уже несколько недель. Верхний ряд практически исчез.

Моей первой реакцией была обида из-за предательства: он открывал бутылочки без меня. Затем пришло осознание более глобального — запахи покидали нас.

Подумала о емкостях в верхних ящиках, о мирах, которые они содержали. Одним хотелось летать, другим — плавать, следующим — оказаться в самых нежных объятиях, какие только можно себе представить. Мне всегда казалось, что, засыпая, я слышу, как они шепчутся между собой. Когда же в последний раз я их слушала? Теперь почти каждую ночь я провожу в сарае Клео. Возможно, ароматические бумажки молчат уже давно. Возможно, они удивлялись моему отсутствию. Может быть, поэтому и ушли?

— И ты собираешься… — начала я, указывая на дровяную печь.

— …сжечь ее, — закончил он, все еще держа в руке бумажный листочек.

Жестокость этой идеи потрясла меня.

— Но почему?

— Одни из первых ароматов, когда-либо созданных людьми, были для того, чтобы сжигать их, — сказал он. —Per fumare— через дым. Такой способ поговорить с богами. Я хотел отправить этот запах туда.

— А что, если мы найдем способ вернуть их? Разве Джек не хотел бы, чтобы мы попробовали?

Отец покачал головой:

— Это невозможно.

Его лицо стало отстраненным, будто он сдался, хотя в тот момент я еще не имела представления ни о причине этого, ни о состоянии отца. Я знала только, что ему больно.

— Тогда давай и впрямь сожжем ее, — сказала я.

Мы подошли к печке, открыли дверцу и замерли, глядя на огонь. Отец молчал и, казалось, на мгновение ушел в себя. Затем бросил листок внутрь. Мы смотрели, как пламя охватило его края и превратило их в свет, а затем в пепел. Поднявшийся дым был голубым, таким чистым, что превосходил цветом небо, воду и глаза моего отца. А потом возник аромат.

Он был объемный, насыщенный и то пропадал, то появлялся, пульсировал с такой силой, которой никак нельзя было ожидать от ароматической бумаги. Это не было окном в мир, распахнутым лишь на краткий миг. Это был сам мир. Я закрыла глаза, и стены хижины исчезли. Я улавливала сладкий аромат свежескошенной травы и нежный шелест цветов — ярких и многочисленных, гибких и легких, осыпанных пыльцой и чудесных в своем постоянстве, как сама память. Они сливались в прекрасное единое целое, как перекликающиеся песни птиц. Было солнце, которое своим теплом вытягивало ароматы. Оно ощущалось на коже и окутывало меня так, как никогда не окружал жар нашей дровяной печи. Я стояла посреди всего этого, глубоко вдыхая. Никогда еще я не чувствовала себя такой наполненной.

Не знаю, как долго это продолжалось, только понемногу все уходило, пока не остались лишь свежесть дождя снаружи и слабый запах табака.

— Ох, — только и смог произнести отец, и его глаза наполнились слезами. Он потянулся к огню, словно хотел вытащить бумагу, но она действительно исчезла.

После случившегося мой отец изменился. Он всегда был очарован бутылочками, но потеря этого ароматического листка что-то сместила в нем. Напряжение в хижине росло, чувствовался его запах, тяжелый и насыщенный. Я наблюдала за глазами отца, блуждающими по верхним ящикам, независимо от того, что мы делали. Когда мы уходили за едой, он старался поскорее вернуться обратно, оставляя половину нашего потенциального урожая на берегу. Однажды днем что-то наконец сломалось, он достал еще одну красную бутылочку и откупорил ее.

— Ну что ж… — сказал он и открыл дверцу печки.

Процесс сжигания ароматического листка расслабил его на несколько дней, но затем все повторилось. Каждый раз это происходило все быстрее и быстрее, затишье становилось короче, напряжение росло. Не успела я опомниться, как верхний ряд исчез. Меня беспокоило, что произойдет, когда он пройдет через эти непостижимые верхние бутылки и обнаружит, что у него остались только старые версии нашей жизни.

— Почему бы нам не сделать новые ароматические листки? — предложила я. — Можно вынести аппарат наружу. Мы с Клео много гуляли, кое-что нашли и могли бы показать это тебе.

Я была готова выдать ему все свои секреты, даже утес с видом на весь мир. Но отец покачал головой.

— А что, если мы сделаем из одного из них новое хранилище для старого аромата? — указала я на третий ряд сверху. — Начнем все сначала?

Он посмотрел на меня, в его глазах появилась

— Хорошо, — согласился он. — Давай попробуем.

Он вынул из ящика бутылочку и мгновение подержал ее в руке. Затем вскрыл красную восковую печать отработанным, хорошо знакомым движением и вытащил бумагу. Запах был неуловим, как мы и предполагали, но теперь у нас был план. Мы вместе подошли к печи.

— Держи, — сказал отец, протягивая мне листок. Тот лежал у меня на ладони — легкий безмолвный хранитель тайны. У него оставался единственный шанс проявить себя, если только мы не сумеем поймать его снова.

Отец принес аппарат, откинул крышку, обнажив отверстия.

— Давай! — скомандовал он, и я бросила листок в огонь. Когда дым закрутился у его краев, а жар проник в его сердцевину, появился запах — взрывной в своей сочной сладости аромат цветов, способный вызвать ассоциацию с насыщенным и влажным теплом. Отец нажал кнопку на аппарате и с тревогой ждал, когда из щели вылезет новая бумага. Он встряхнул ее, как всегда, держа на расстоянии вытянутой руки, и дождался, когда рассеется дым. Затем открыл окна, впустил свежий воздух. Хижина пришла в себя. Наконец он поднес бумагу к носу и вдохнул.

Я видела, как он скис.

— Нет, — сказал он, протягивая мне листок.

Я вдохнула, начала погружаться в цветочный аромат, но затем к нему примешался запах табака. Кедровый дым. Вчерашний ужин. Мой собственный пот.

— Это неправильно, — пробормотал отец.

В первую минуту я загорелась желанием узнать, что не так с запахом, в котором была я, но внезапно поняла, что даже если бы у него был ответ, едва ли бы мне действительно хотелось его услышать.

Аппарат просто остался стоять на полке.

Пляж

Отец убрал пустые флаконы обратно в ящички, где они лежали и ждали — непонятно, чего именно. Я старалась проводить как можно больше времени на свежем воздухе. Мне хотелось быть подальше от замкнутого пространства хижины.

Единственным местом, куда я не ходила, была лагуна. Я обещала это отцу, когда появилась Клео. Нарушение обещания грозило большими неприятностями — это было предостерегающее правило каждой сказки.

Но шли недели, и я стала сомневаться в разумности этого договора. Мой отец ушел в себя. Он почти не покидал хижину, и мне пришлось напомнить ему, что за садом и курами необходимо ухаживать. Наступила осень — нам нужно было добыть и насушить рыбы, моллюсков и водорослей, чтобы пережить зиму. Все это было на пляже, однако мой отец не выказывал ни малейшего желания идти туда.

— Фуражиры пируют, папа, — повторила я его поговорку однажды утром, протягивая ему корзину.

Он ничего не ответил. Затем медленно покачал головой. Он не хотел расставаться с флаконами. Это стало очевидно.

Решение пришло само — если он не собирается заботиться о нас, это придется сделать мне. Я крепче прижала корзину, вышла, свистнув Клео, которая тут же подскочила ко мне. Добравшись до развилки на тропинке, не просматриваемой из хижины, направилась к лагуне.

Это был прекрасный день, запахи земли и деревьев вокруг меня только начинали слабеть после летнего буйства. Ягод было видимо-невидимо, я могла бы их собрать, но меня тянуло на пляж. Я не обращала внимания на нервное жужжание в ушах, на то, что мой нос, казалось, работал сверхурочно. Нам нужна еда, сказала я себе, и мне нужно идти к ее главному источнику. Ни больше, ни меньше.

Тем не менее я остановилась, когда мы достигли границы между деревьями и песком. Лагуна была большой и полноводной, голубизна над ней — безоблачной. Открытое, незащищенное пространство, где даже небо могло видеть, что я делаю. На мгновение я заколебалась и почти начала разворачиваться. Однако Клео, не испытывавшая подобных угрызений совести, выбежала на песок.

— Клео, — позвала я. — Вернись назад!

Но Клео не слушала, наслаждаясь песком, водой и пространством для бега. Пляж был ее любимым местом на острове, но она никогда не бывала здесь так часто, как хотела бы. Она резвилась, ее маленькие копытца оставляли крошечные следы на мокром песке, а задние ноги взлетали в воздух, высоко над водой, создавая тысячи брызг. За ее спиной вода танцевала и искрилась в солнечном свете, отражая ее счастье. Канал был полон и пенился; разводной мост был поднят.

«Нечего бояться, — подумала я. — Мой отец просто переживает сверх меры».

Я ступила на теплый песок, который мгновенно проскользнул между пальцами ног. Предыдущая неделя была слишком пасмурной, и бесконечная синева надо мной превратила колебания в эйфорию. Я отломила шишковатый кусочек морской спаржи и сжала его в зубах. Мой любимый валун был нагрет солнцем, я устроилась на нем и лежала, чувствуя спиной его дружескую поддержку. Прикрыв глаза, позволила солнечным лучам играть на моих веках.

— На пляже полно водорослей, — вслух рассуждала я, — скоро смогу набрать еды.

Не знаю, сколько прошло времени; меня разбудил рокочущий звук. Вскочив, я огляделась. Все было как прежде, кроме канала. Он стал ровным и спокойным. Я никогда не видела его таким раньше, поэтому стояла и смотрела как зачарованная. Звук приближался, грохоча по каналу.

— Клео! — окликнула я козу, и на этот раз она послушалась. Мы вскарабкались по тропинке в лес как раз в тот момент, когда в лагуну вошла лодка.

Я видела похожие с утеса. Издали они напоминали дружелюбных птиц, скользящих над водой, но вблизи шум от одной из таких оказался оглушительным. Воздух наполнился густым, но быстро ускользающим запахом, успевшим вытеснить аромат соли и песка. Из нашего укрытия можно было увидеть человека на носу лодки.

«Пират», — подумала я и похолодела.

Лодка с ревом пересекла лагуну, шум прекратился, когда она достигла мелководья. Деревья вокруг меня задрожали от внезапно наступившей тишины. Человек стоял прямо, казалось, прислушиваясь. Я наблюдала за ним из-за своего дерева и очень старалась быть невидимой. Он был жилистым и маленьким, с загорелой кожей и белыми волосами, торчащими из-под ярко-красной кепки. Сконцентрировавшись, почувствовала запах его пота, отличавшийся от запаха пота моего отца, и флюиды чего-то похожего на хлебное тесто.

Человек спрыгнул с борта лодки в воду, схватил веревку с ее носа и пошел к одному из больших камней. Легко привязал лодку и похлопал ладонью по скалистой поверхности. Мужчина совсем не походил на пирата, по крайней мере, на тех, о которых я читала.

Рядом со мной дрожала от возбуждения Клео. Я крепко держала ее за шею,

— Дейзи! — воскликнул он и раскрыл объятия. Клео подбежала к нему, и я не поверила глазам, когда мужчина опустился на колени и стал гладить ее макушку.

— Посмотри на себя, — сказал он Клео. — Теперь ты такая большая девочка. Они, должно быть, хорошо кормят тебя.

Клео радостно заблеяла, и мужчина слегка сжал ей мордочку.

— Тише, — сказал он. — В большой воде плавает медведь. Мы же не хотим, чтобы он узнал о тебе?

Глаза мужчины обшаривали берег по периметру, словно он что-то искал.Меня, подумала я.Он ищет меня. Я застыла на месте, пытаясь слиться с деревом. Затем человек, казалось, услышал что-то позади себя; он оглянулся на канал. На его поверхности появилась первая рябь. Мужчина встал.

— Мне пора, — сказал он Клео. — Начинается отлив.

Он подошел к лодке и что-то вытащил. Он стоял спиной ко мне, так что я не могла разглядеть, что это было, но по тому, как он наклонился, я поняла: что-то тяжелое.

Я наблюдала, как он донес свою поклажу до места чуть выше отметки прилива, туда, где водоросли тянулись сумасшедшими нитями. Он выпрямился и еще раз окинул взглядом пляж. Вздохнув, повернулся и похлопал Клео по крупу.

— А теперь иди домой, — велел он, отвязал лодку, завел мотор и направился в только что вспенившуюся воду канала.

Я дождалась, пока мотор перестанет шуметь, и только тогда вышла из укрытия. Клео подбежала и ткнулась носом мне в руку, но я не стала ее гладить. Просто стояла и смотрела на отметку прилива. На черную пластиковую коробку, уютно устроившуюся среди водорослей. Все это выглядело бессмыслицей. Этот человек не был русалкой. Никакой русалочьей вечеринки не было. Я ничего не понимала.

Потом осознала: просто все было не так, как говорил отец.

Ложь

Порой удивляюсь, как вообще можно было поверить в русалок. Например, я бы никогда не поверила в историю о пасхальном кролике, поскольку слишком много знала о курах и тех, кому они позволяют забирать свои яйца. Но я видела, как цветы превращаются в плоды, и это было сродни тому, как в папиных рассказах солома превращалась в золото. Я видела, как морские анемоны умирали и заново рождались с каждым приливом. Как-то нашла морские раковины, закрученные в причудливую спираль, и отец сказал мне, что эти изящные формы когда-то служили домиком для живых существ. В таком мире русалки не казались нереальными.

Было еще кое-что. Хорошо это или плохо, но мы с отцом жили в единении с землей. Мое детство было наполнено обыденными чудесами и вместе с тем твердокаменным убеждением, что наша жизнь зависит от того, что мы можем сделать, найти или вырастить. А эти русалочьи коробки были для меня не просто источником пропитания. Они давали мне ощущение, что кто-то волшебный знал о нас и заботился. Кто-то, кроме моего отца; больший, чем остров. Мне очень важно было в это верить. Думаю, мы все нуждаемся в чем-то подобном.

В тот день на пляже стало ясно — отец солгал мне. Я не задалась вопросом, была ли эта ложь нужна для меня, для него или для нас обоих. Должны ли были его рассказы заставить реальность исчезнуть либо приблизить ее? Меня терзала единственная мысль: если русалок не существует — все остальное тоже ничего не стоит. Я повернулась и пошла к хижине, шлепая по грязи.

— Ты лгал, папа!

Отец стоял лицом к печи и резко обернулся на звук моего голоса, его глаза были красными.

— Где ты была? — воскликнул он. — Я искал повсюду. Я думал, что потерял тебя.

Меня трясло от возмущения.

— Никаких русалок нет! — заорала я.

Он ошарашенно смотрел на меня, его лицо исказилось неподдельной болью.

— Ты ходила на пляж?

Эти слова упали на пол и раскололись. Несмотря на все, происходящее в нашей жизни, на все изменения, его доверие ко мне было абсолютным, не вызывающим никаких сомнений.

Осознание этого сбило меня с толку. Я была ошеломлена страданием на его лице. Мне казалось, что я иду в верном направлении, но теперь мои мысли суматошно заметались. Как будто прилив застиг меня посреди канала. Я была взбешена обманом отца, но в то же время сгорала от стыда из-за собственного предательства.

Он сделал ужасную вещь. Я сделала ужасную вещь.

Невозможно было удержать обе эти мысли внутри себя. Будучи слишком взрослой в некоторых отношениях, я оставалась ребенком во многих других. И упрямо не желала думать о том, что сделала. Просто хотела ощущать праведный гнев, как в тот момент, когда, пылая от негодования, топала по тропе к хижине.

— Так вот почему ты не хотел, чтобы я туда ходила? — рявкнула я. — Потому что я могла увидеть правду?

— Нет. — Голос отца звучал очень тихо.

Я ждала продолжения, но его не последовало. Я ощущала только мягкий и нестабильный запах печали, исходящий от него волнами, словно из океана, глубокого настолько, что мне и представить сложно было.

Уйти. Нужно было время, чтобы собраться с мыслями. Выйти на улицу, чтобы загнать Клео на ночь в сарай.

— Нет, — сказал отец, положив руку мне на плечо. — Останься.

Мне не хотелось, но стыд удерживал цепко, как ложь. Папа вышел за дверь. Я слышала, как он что-то тихо бормочет Клео, а потом щелкнула задвижка сарая. Когда он вернулся, я сидела у себя на чердаке.

— Ужин? — предложил он, но я не ответила. Я уже не знала, на кого злиться. Через какое-то время даже пожалела, что не согласилась. Слушала, как он шуршит на кухне, но так и не почувствовала никакого запаха еды. Когда стемнело, появилось только пламя свечи, и все, больше ничего не изменилось.

Я лежала в постели. Снаружи слышалось блеяние Клео. Пришлось подавить желание пойти к ней в сарай, потому что я знала, что не могу добавить еще один ушат в океан боли моего отца, что бы там ни случилось. Поэтому лежала без сна, слушая, как крики Клео превращаются из разочарованных в горестные. В конце концов она успокоилась, и я осталась наедине со своими мыслями, которые путались и кружились, пока усталость не погрузила меня в сон.

Я очнулась от крика, ворвавшегося в мой сон. Села прямо, голова у меня шла кругом. Звук был слишком высоким для моего отца, слишком громким для совы. Он раздался снова, этот леденящий

— Папа! — позвала я, отбросив одеяла. Вопли продолжались, перемежаясь взрывами звуков, хриплых и грубых, не похожих на то, что я когда-либо слышала.

Отец схватил меня, когда я уже сбежала по лестнице.

— Что случилось? — замирая от страха, пролепетала я.

Мы подскочили к окну. Полная луна освещала поляну. Что-то мохнатое и огромное кружило по периметру, как будто темнота между деревьями стала плотной и начала двигаться. Время от времени оно встряхивалось, и во все стороны разлетались капли воды. Я слышала, как в сарае топочет копытами Клео. Куры в клетке пронзительно кричали и для моих глаз превратились в большое размытое пятно из перьев.

— Что это? — повторила я шепотом.

— Медведь. — Лицо отца стало белым как снег.

Существо было совсем близко, и я увидела, как под густым мехом двигаются мускулы. Медведь прошел мимо курятника, бросив на него небрежный взгляд, словно оценивая на будущее. Затем несколько раз обошел сарай. Клео с каждым поворотом становилась все более неистовой, ее копыта выбивали дробь по доскам. Зверь встал на задние лапы, послышался треск дерева. Крик Клео достиг безумной высоты, когда она выпрыгнула из загона.

— Папа! — завопила я.

Клео бежала, бросаясь направо и налево, пытаясь добраться до хижины или до леса, или просто ускакать, но медведь каждый раз неумолимо отрезал ей путь к отступлению, подходя все ближе и ближе. Коза была в ужасе, ее огромные глаза искали спасения. Она уже почти добралась до хижины, но медведь сделал быстрое движение вправо, преграждая ей путь. Клео встала на дыбы, ее копыта рассекали воздух. Медведь, стоя на задних лапах, резко замахнулся. Первый удар заставил ее смолкнуть. А потом был только медведь и мягкий звук его трапезы.

Я стояла у окна, ошеломленная.

— Папа, — сквозь слезы пролепетала я, — почему ты ничего не сделал?

Снаружи медведь удовлетворенно зарычал.

— Как он нас нашел? — Казалось, отец спрашивал воздух, а не меня.

Но я знала. Это была моя вина. Я взяла Клео с собой на пляж. Мы сами поманили медведя. И внутри меня не было места, достаточно большого, чтобы вместить это знание.

Незваный гость

Медведь ушел не сразу — наш остров был для него подобен накрытому обеденному столу, причем других желающих полакомиться не наблюдалось. Весь следующий день он провел, обгладывая кости Клео, а затем добрался до курятника и пировал там. А потом пространство вокруг буквально заполонил отвратительный запах медведя. Запах проникал под дверь, через каждое окно, через каждую щель в стенах. Я перестала есть.

Отец стоял у окна, сжав кулаки. Мне показалось, что он не двигался в течение нескольких дней. У нас не водилось оружия, да оно нам и не требовалось. Я видела изображения ружей в книгах, но они были для меня чем-то фантастическим, как ведьмы или тролли. В нашей хижине был топор для рубки дров, но как только отец посмотрел в его сторону, я побежала и загородила собой дверь.

— Нет! — сказала я в ужасе.

Он уступил и, вернувшись к окну, продолжил наблюдать за медведем. Через некоторое время отец снова заговорил, его голос был тусклым и бесстрастным:

— Это самка. Если нам повезет, ее логово окажется где-нибудь в другом месте, и она снова впадет в спячку. Если у нее будут детеныши, она останется с ними и не вернется сюда еще много лет.

Ничего не оставалось, кроме как ждать.

Клео больше нет. Это случилось внезапно, и я не знала, что делать. Так убивали мышей, хватали их по ночам совиными когтями и с криком уносили в темноту, но не того, кого я любила. Я словно получила незаслуженную оплеуху, и мой мир изменился.

Однажды я, когда только училась лазить, упала с дерева. Было невысоко, но я приземлилась на спину, и земля выбила дыхание из моих легких, заставив на один долгий момент замереть меж двух миров, ни здесь, ни там. Клео тогда подбежала ко мне и облизывала мое лицо, пока я наконец не вдохнула и жизнь не вернулась ко мне с новой силой. А теперь никакой Клео не было.

Мне хотелось кричать. Мне хотелось плакать. Мне хотелось бить отца, стены, саму себя. Мне нужно было сделать хоть что-нибудь в попытке освободиться от боли, но ничего не получалось.

Покончив с цыплятами, медведица взялась за яблони. Затем она перемахнула через забор на огород, отрывисто шлепнув лапами, и принялась рыться в картофеле и моркови. Мы смотрели, как исчезают наши запасы на зиму, поглощаемые, казалось, бездонной глоткой зверя.

Когда поляна была действительно расчищена, медведица неуклюже поднялась на наше крыльцо. С чердака я услышала, как она принюхивается к щели в двери, и замерла. Однако вскоре она утратила всякий интерес к хижине. Ей не было никакой необходимости прилагать усилия, чтобы проникнуть внутрь; наш лес и пляж были полны еды. Она скрылась за деревьями. Мы больше не видели ее, но я чувствовала ее запах каждый раз, когда открывала дверь.

— Она уйдет, когда не останется ничего съестного, — сказал отец. — Это может занять некоторое время.

Мы ждали; день за днем мой отец и я кружили друг подле друга в замкнутом пространстве. Необходимость держала нас вместе, хотя многое что и разобщало.

Каждое утро я просыпалась с твердым намерением сказать отцу, что медведица пришла из-за меня. Сказать ему, что мне очень жаль. Но всякий раз, когда я спускалась по лестнице и видела, как он смотрит в окно или на флаконы, какая-то часть меня все еще хотела обвинить его. Его секреты. Его ложь, которая все разрушила.

Моя вина. Его вина. Моя вина.

Отец ходил взад-вперед по хижине, его глаза, казалось, не могли ни на чем сфокусироваться. Одежда свободно болталась на его похудевшем теле.

Мне хотелось бы думать, будто я знала, что чувствует мой отец, или хотя бы пыталась представить это. Когда горе прокладывает туннель по нашей жизни, в возникшей рядом темноте слишком легко потерять из виду других людей или, наоборот, тяготиться их присутствием, их печалью, усиливающей наши страдания. Мы с папой отчаянно нуждались в открытом пространстве, в чистом воздухе, куда могла бы уйти наша боль. Оставалось только ждать.

— Хочешь сжечь ароматическую бумагу? — спросила я у него. Все что угодно, лишь бы привнести в помещение другой запах.

— Нет, — сказал он, вставая перед ящиками. — Мне нужно защитить их.

«От меня?»— Я удивилась, но промолчала.

Мы всегда

А потом однажды утром что-то изменилось. Я унюхала это в воздухе, когда открыла входную дверь. Это было отсутствие. Нередко отсутствия бывают крайне ужасны, а это было крайне желанным.

— Она ушла, — негромко сообщила я отцу. Он подошел, встал рядом, затем кивнул.

Прохладный воздух снаружи грозил вот-вот стать морозным. Большая часть осени была упущена из-за медведицы. Отец на всякий случай взял топор, и мы пошли по тропе, мимо ободранных кустов салала, мимо деревьев, под которыми виднелись втоптанные в грязь грибные шляпки. Подойдя к берегу, обнаружили следы зверя, направлявшегося к воде. Исчезающие.

Мы были свободны.

Хотелось думать, что жизнь налаживается, но уж слишком многое у нас изменилось. Медведь забрал нечто большее, чем Клео, большее, чем возможность пережить зиму. Он разорвал незримую нить, связывающую нас, и теперь мы даже не были один плюс один.

Послание

Остров, каким я его знала, удивляющий, дающий ощущение восторга и безопасности, исчез. Клео была мертва. За несколько недель горе затопило меня полностью, разрывая изнутри. И теперь, когда я дала ему выход, стало огромным и безрассудным. Оно уже не хотело быть тихим.

Оно было ужасающе объемным, намного больше меня и гораздо больше того, с чем мог справиться мой отец. Поэтому я давала волю рыданиям, убегая глубоко в лес. Втягивала воздух, стараясь снова загнать их внутрь, но, несмотря на попытки сдержаться, все мое существо истошно голосило:услышь меня, услышь меня, услышь меня.Нестерпимо хотелось, чтобы отец взял мою боль, положил ее в одну из своих драгоценных бутылок и она исчезла. Мне было нужно, чтобы он любил меня, невзирая на мою вину в том, что Клео погибла и наш остров, наш маленький мир оказался разрушен.

Но мой отец замкнулся, разговаривать с ним было бесполезно. Казалось, он блуждает в одиночестве, в поисках вещей, которых больше не существовало.

— Тебе нужна компания? — спрашивала я.

Он качал головой. Смотрел вверх, на ящички.

— Все, что мне нужно, чтобы вы были в безопасности, — отвечал он. Вот только было непонятно, меня он имел в виду или флаконы.

— Папа, — звала я.

Но он просто хватал свою корзинку и направлялся к двери.

Я оставалась в хижине, осязая кожей все, чего в ней давно не было. По привычке, чтобы успокоиться, часто наведывалась в кладовую подсчитать, сколько или, вернее, как мало продуктов осталось. Как-то заметила на верхней полке отцовский аппарат.

Аппарат, вопреки ожиданиям, был легким. Мягкая серая ткань, в которую он был завернут, настолько выцвела, что белые завитки, вплетенные в нее, казались скорее дымом, чем нитью. Затаив дыхание, развернула, подняла крышку, почти не сомневаясь, что она треснет в наказание за мой проступок, но та просто беззвучно скользнула вверх, обнажив сотни крошечных отверстий.

Мои руки дрожали. Я представляла, для чего нужен аппарат, но все еще считала это магией. А магия обязательно имеет свою цену. Вдруг аппарат отбирает так же легко, как и отдает? Отношения моего отца с ароматическими бумажками заставляли думать, что это вполне возможно.

Прислушавшись, нет ли шагов на тропинке, уловила только щебетание птиц. Глубоко вдохнула, вбирая окружающие запахи в легкие, в сознание, затем подняла аппарат обеими руками, направила себе в лицо и нажала кнопку. Машина вдохнула, щелкнула, зажужжала. Я почувствовала, как воздух просачивается сквозь мои кудри к отверстиям. Не двигалась, пока листок бумаги почти полностью не развернулся, тогда подставила руку и позволила ему упасть на мою ладонь.

Долго смотрел на этот клочок. Затем осторожно взяла за краешек и помахала им перед собой. Почувствовала в воздухе запах себя, чуть моложе, и мгновенно поняла, почему мой отец хочет защитить свои творения.

Однако я — не он.

Я достала одну из пустых бутылочек. Откупорила и поднесла ее к носу, но там ничего не было, только тихая пустота. Это было ожидание.

«Для меня»,— подумала я.

Положив ароматический листок в похищенный флакон, достала маленькую деревянную коробочку, в которой хранился отцовский запас воска. Мне очень хотелось, чтобы там был красный, но увы, остался только зеленый. Растопила кусочек, наблюдая, как горячие капли падают на ободок пробки и застывают, плотно запечатывая ее. Я положила бутылку в карман куртки, аккуратно поставила аппарат на место в кладовке, а затем выскользнула за дверь хижины.

После теплого помещения на улице казалось еще холоднее. Я шла по тропе, пока не обнаружила место, откуда мы с Клео пробирались к утесу. Теперь сделать это было проще. Следуя по знакомому маршруту через кусты салала, я остро ощутила тоску по Клео. Боль была такой сильной, словно ветки вонзались мне в бок. Я остановилась.

«Может быть, мне не следует этого делать»,— подумала я, но меня уже тошнило от горя, мне надоело горевать.

И я продолжила путь, пока не достигла края обрыва. Стоя там, ощущала холодный ветер на лице; далеко внизу вода билась о камни. Пальцами нащупала в кармане куртки гладкое стекло, резко выдернула руку и выбросила бутылку в это непостижимое, волнующее пространство. Услышала всплеск, когда сосчитала до трех.

— Я здесь, — прошептала я небу, которое никогда не отвечало, людям, которых никогда не видела. — Я здесь.

Повторила то же самое на следующий день. А потом еще и еще. Знала, что не должна пользоваться аппаратом вообще, не говоря уже о том, чтобы так часто, но мне было все равно. Я больше не хотела быть осторожной.

Каждая новая ароматическая бумажка, каждый флакон, отправленный в воду, давали ощущение свободы. Напряжение немного спадало. Возможно, это была правда — не удивлюсь, если аппарат действительно забирал что-то у человека, который его использовал. Но к следующему утру чувства снова накапливались, и я с тревогой ждала, когда отец уйдет, чтобы воспользоваться машинкой и ощутить, как частичка меня падает в мою ладонь.

Потом настал день, когда я открыла крышку, нажала на

Запаниковав, я с треском захлопнула крышку. Звук затих.

Что бы сделал мой отец, если бы узнал? Он не пользовался машиной после нашей неудачной попытки создать копию одной из ароматических бумажек, но если он передумает, если попытается воспользоваться ею, то узнает, что я натворила.

Быстро завернув аппарат в серую ткань, я положила его обратно на полку, убедившись, что он именно там, откуда был снят. Затем плотно прикрыла дверь кладовки.

Флакон

Все исчезало. Бумага в аппарате, еда в кладовке, разум моего отца. Однажды он выложил на стол все запасы нашей еды. Порой он вынимал из ящичков оставшиеся флаконы, расставлял их рядами, пересчитывал и аккуратно ставил обратно. Он больше не сжигал исчезнувшие запахи. Он цеплялся за них, как будто они могли его поддержать. Наблюдая происходящее, я задавалась вопросом, была ли я единственной, кто видел, как балансирующий на грани разум теряет равновесие.

— Папа, — попыталась я достучаться до него. — Нам нужна помощь.

— Мы должны беречь их, — только и произнес он. И теперь стало абсолютно ясно, что он имеет в виду ароматические хранилища.

Но как насчет меня?! Я была ошарашена. Как насчет моей безопасности?! Что бы ни находилось за пределами нашего острова, это не могло быть так же плохо, как неизбежность голодной смерти. Русалки никогда не приносили нам коробок зимой. Мой отец говорил, что им слишком холодно, чтобы устраивать вечеринки. Теперь я понимала — это было связано с бурями и неспособностью лодок пройти через канал. До весны помощи ждать не приходится. И коль уж нам нужна помощь, мы должны сделать нечто, позволяющее ей дойти до нас, но отец не хотел привлекать никакого внимания к нашему острову. До тех пор, пока существовали флаконы.

Каждый день я ходила на утес и смотрела вдаль на большой мир.

Зима запускала ветер вниз по проливу, заставляя воду пениться. Острова на горизонте были чернильно-черными, без единого следа других людей. Определенно было бы глупо полагаться на удачу в нашем спасении.

Ночью, лежа в своей кровати на чердаке, я думала о том, что ароматические бумажки в ящиках почти совсем не шептались, они больше не рассказывали историй. Возможно, мой отец ошибается, и они не хотят, чтобы их спасали.

Однако есть вероятность, что они все еще могут спасти нас.

Я ждала несколько дней, когда отец наконец вышел из хижины и направился в лес. Как только он скрылся из виду, принялась за дело. Перекинув через плечо сумку для провизии, взобралась по лестнице к верхнему ряду ящичков. Наверху было опасно, воздух казался тяжелее и горячее. Мои ладони скользили по ступенькам. У меня был план, но какое-то мгновение я все еще не была уверена в правильности того, что делаю.

Протянув руку к верхней бутылочке, я посмотрела вниз и вдруг увидела наш мир, лежащий подо мной, как раскрытые страницы книги. Чердак, который мой отец обустроил для меня, одеяла, сшитые из лоскутов одежды, которую я носила все эти годы. Дровяная печь, на которой отец учил меня готовить. Дощатый стол, за которым он учил меня писать. Наши полки с книгами. Кресло, на котором мы их читали. Корзины, которые мы делали зимними вечерами, сплетая у костра пучки кедровой коры.

Это была наша жизнь — наполненная и дышащая. Не воспоминание, заточенное в бутылку. Тогда я поняла, что сделаю все возможное, чтобы спасти ее.

Я осторожно наклонилась вперед, вынимала флаконы из ящичков, один за другим складывала их в сумку. Красные восковые печати исчезали в ее глубине. Когда она заполнилась, ящички были приведены в порядок, чтобы ничто не указывало на мое вмешательство. Потом я спустилась по лестнице, прислушиваясь к тихому звону стекла.

Это займет много времени, я должна постараться сделать все быстро, прежде чем мой отец поймет, что происходит. Чувствуя себя полной решимости, я подхватила сумку и направилась к обрыву, пробираясь по знакомой тропе. Кусты хватали меня за штанины и предостерегающе шептали: «Стоп, стоп, стоп, стоп!» Но я не слушала их.

Добравшись до обрыва, поставила сумку у ног. Стоя на краю скалы, вытащила флакон, чувствуя жесткую восковую печать на его крышке. На мгновение задумалась, какой аромат он хранил, какое чудесное воспоминание было в нем заключено, потом, решительно тряхнув головой, высоко подняла флакон и швырнула его как можно дальше. Наступила долгая тишина, как будто воздух затаил дыхание, а затем раздался всплеск. На мгновение мое сердце сжалось, словно исчез целый мир. Я никогда не узнаю, почему Джек так любил его или почему мой отец сделал все, чтобы защитить его.

Но наш мир нужен был мне гораздо больше, чем все эти неведомые миры, поэтому я бросала флаконы снова и снова, пока сумка не опустела.

Мне потребовались два дня, чтобы разобрать запечатанные красным воском флаконы, и это была чистая удача, что мой отец не открыл ящички за это время. На третий день я открыла тот, который был спрятан за связками трав, повешенными отцом давным-давно. Он никогда их не снимал, шутил, что они охраняют нас, как мы охраняем ароматические бумажки.

Я старалась быть аккуратной, снимая веревку с крючка, но хрупкие сухие травы рассыпались по полу. Я почувствовала запахи пыльного орегано и тимьяна, мягкие и немного вызывающие грусть. Прижавшись к лестнице, выдвинула ящичек. И уже собиралась сунуть флакон в сумку, но остановилась, увидев, что восковая печать синего цвета.

Какое-то время молча разглядывала ее. Я никогда раньше не видела синие восковые печати. Интересно, почему отец никогда не вытаскивал эту бутылочку из ящичка и не показывал ее мне? Она лежала, спрятанная там, все это время. На мгновение мне захотелось положить ее обратно, но они все должны были исчезнуть, иначе в моей затее не было смысла. Поэтому я положила флакон в сумку и вышла. Мне следует быть сильной ради нас обоих, сказала я себе.

Удивительно, как легко мы порой берем на себя роль героя.

Стоя на краю утеса, глядя на острова, я снова бросала бутылочки, одну за другой, пока не осталась только синяя. Качающиеся склянки с пятнышками красного цвета покрывали поверхность воды подо мной и отсюда напоминали

Однако думать о подобных вещах не имело смысла. Это были не послания. Я могла бы зарыть флаконы, спрятать, но знала, что они должны исчезнуть безвозвратно. Только тогда папа задумается о помощи.

Вытащила последнюю бутылочку и провела пальцем по синей печати. Воск был старым и начинал трескаться, ее никогда не распечатывали. Мои руки дрожали от искушения открыть пробку и узнать, остался ли какой-нибудь запах внутри.

— Кто ты? — удивленно спросила я. — Что делает тебя особенным?

Наклонилась, прислушиваясь, словно бумажка, сокрытая внутри, могла ответить. Мне показалось, что я почти расслышала шепот, а может быть, мне просто этого хотелось.

И тут раздался звук шагов, приближающихся по тропинке.

Мысли тревожно закружились в голове: до того, как он найдет меня, оставались считаные секунды. Я сжала бутылку в руке. Нужно было действовать быстро, избавиться от нее, или все это напрасно. Но я никак не могла оторвать взгляд от синей печати. Просто не хотела этого делать. Но считала, что должна это сделать.

Отец показался из-за деревьев. Я подняла руку.

Просто почувствовала, как он подходит, и услышала душераздирающий вопль, когда швырнула флакон. Он бросился мимо меня, протягивая руки. И даже не взглянул на край утеса.

Флакон взмыл в воздух, тело отца взлетело вслед за ним, и через мгновение они оба исчезли. Послышался всплеск далеко внизу в черной воде.

— Папа! — завизжала я, перегнувшись через уступ и высматривая его среди этих дурацких качающихся бутылок. Его голова показалась на поверхности, лицо выражало муку. Его глаза встретились с моими на одно долгое мгновение. Потом он обвел взглядом скалы и воду вокруг. Я знала, что он делает.Оцени ситуацию, Эммелайн. Исключи переменные. Определи оптимальный курс действий.

А может быть, он искал синюю бутылку.

— Папа!

Он снова поднял глаза. От холода его кожа уже меняла цвет.

— Лагуна! — крикнул он, указывая направо, за изгиб отвесной стены острова.

— Прости! — рыдала я. — Прости!

— Я люблю тебя! — произнес он одними губами и поплыл.

— Я тебя встречу! — закричала я. Хотя, думаю, уже тогда мы оба знали…

После

Не сводя глаз с канала, я простояла у лагуны весь день. Волны рычали и бурлили, отказываясь успокаиваться, хотя я изо всех сил старалась сосредоточиться на клокочущей воде и силой мысли сделать ее мягкой и приветливой. Умом понимала, что все это бесполезно. Мы с отцом много раз говорили о температуре воды в океане. О том, как долго можно продержаться в ее объятиях. И если не случится шок и вы не будете, отчаянно барахтаясь, пытаться хватать ртом воздух, при этом глотая воду, — вас настигнет холод. Отец заверял, что длительное пребывание в океане всегда смертельно опасно, даже летом. А сейчас — зима. И даже если бы он смог добраться до канала, прилив и скалы никогда не пропустили бы его целым и невредимым. Мой отец был ученым и научил меня мыслить критически.

Тем не менее я ждала.

Небо потемнело, все исчезло, остались одни запахи. Сидя на берегу, вдыхая знакомые до боли ароматы соленой воды и влажного песка, я внезапно с ужасом осознала, что мой нос уже заменяет эти обонятельные воспоминания новыми. Теми, в которых нет моего отца.

«Когда меняешь запах, меняешь и память», — всегда говорил он. По-настоящему я поняла это только сейчас. С каждым вдохом мой отец исчезал.

«Нет», — подумала я. Вскочила, бросила последний отчаянный взгляд через лагуну в сторону канала, затем повернулась и помчалась вверх по тропе.

Я влетела в хижину и плотно закрыла за собой дверь в попытке удержать драгоценные запахи внутри. Его запах все еще был здесь — в воздухе, в ткани его рубашек, даже на страницах наших книг. Я принюхивалась ко всему, что могла найти, зная, что запах скоро ускользнет так же легко, как вода проходит через сито.

Вспомнила обо всех ароматических бумажках, которые создала с себя. Все эти белые квадраты, падающие мне в руку. Мне не приходило в голову сделать хотя бы одну с отца — для этого никогда не было причин. Он ведь мой отец и всегда будет рядом.

— Эгоистка, — шептала я в тишине. — Эгоистка. Эгоистка.

Огляделась вокруг. Все верхние ящички были открыты, вплоть до того, где прятался флакон с синим воском. Аппарат был развернут и лежал на столе.

«Он знал». — Эта мысль показалась нестерпимой.

Я подняла аппарат — такой гладкий и красивый. С него все и началось.

— Ненавижу тебя! — заорала я, швыряя его об пол, снова и снова, пока он не превратился в кучку крошечных металлических кусочков. Хлам, а не магия.

Я подняла ткань, которой он всегда был обернут, и бросила в огонь, не задумываясь. Аромат, ленивый и пряный, распространился по хижине, смешиваясь с запахами, меняя то, что осталось от моего отца. Я захлопнула дверцу печки, но было уже слишком поздно.

Следующие два дня я провела, свернувшись калачиком в нашем большом кресле, крепко прижимая к груди книгу сказок. Часть меня думала, что если я ничего не изменю, то, возможно, все вернется на круги своя. Мой отец войдет в дверь, стряхивая воду с волос, шутя над купанием в межсезонье. Мой отец войдет, и это будет человек из моего детства, тот, кто, отвлекшись от поисков пищи, показывал мне витиеватый и загадочный след улитки. А вовсе не тот, в кого он превратился в последние месяцы. Не тот, кто летит в воду за флаконами.

Старалась не думать о содержимом нижних ящичков. «Если бы не они, у меня все еще был бы отец», — эта мысль не давала покоя. И все же я знала, что находится внутри флаконов с зелеными пробками. Наша жизнь с отцом.

Через три дня его отсутствие зазвучало в моей голове уже как набат, я больше не могла этого выносить. Стала бездумно открывать ящички и просто держала флаконы в руках, гадая, какой день запечатлела ароматическая бумага внутри, что мы тогда делали. Отсутствие еды меня не волновало. Завернувшись в отцовские одеяла, я прижимала один из флаконов к груди, пока не согревала его своим телом. Затем меняла его на другой.

Утром пятого дня проснулась в кресле, холодный мир вокруг меня словно опрокинулся. Запах моего отца почти полностью исчез. Мне

Схватив нож, сломала печать. Запах все еще ощущался, но еле-еле, как деревья просматриваются сквозь туман, слабый намек, ничего такого, по чему можно было бы ориентироваться, а мне нужна была навигация. Я пересекла комнату, открыла дверцу печи и бросила туда бумагу.

Мгновение — и она занялась. Я была почти уверена, что меня ждет разочарование, в наказание за то, что я натворила, — но все случилось. Замерев, я стояла, полностью погрузившись в свои воспоминания. Я стояла, окутанная ароматом позднего лета, полного тепла и солнечного света, ощутила восхитительный запах спелых фруктов в корзине на столе, вспомнила, как из-под ножа выкручивалась гладкая спираль, когда отец снимал с яблока кожуру.

— Вот, мой маленький жаворонок. Посмотри, какая замечательная игрушка! И ее еще можно съесть, — добродушно улыбаясь, сказал мой отец, и в тот момент в мои крошечные ладошки упала кожура.

Я упала на колени, чувствуя его руки, запах его живого тепла, соленой морской воды и сосновой смолы в бороде. Прежде чем запах исчез, я потянулась за следующим флаконом.

После первоначального расточительства я попыталась себя ограничить, но воля покинула мое ослабевшее тело. Один флакон в день превратился в два, потом в три, потом в пять. Я вовсе не пыталась уйти. Даже если бы я могла понять, как получить помощь или как преодолеть этот ужасный канал, было уже слишком поздно. Мне просто хотелось снова быть со своим отцом.

Снова и снова я открывала флаконы и сжигала ароматические бумажки одну за другой. Как-то даже нашла запах Клео, и, к удивлению, именно он заставил меня всхлипнуть.

Шли дни. Я почувствовала, что превращаюсь в воздух. Запахи ароматических листков стали моими легкими, кровью в моих венах. Мне становилось все легче и легче растворяться в них. Мой отец научил меня улавливать флюиды, но теперь я проникла внутрь, блуждая среди них, как меж деревьев в незнакомом лесу.

«Во времена забытых тайн, Эммелайн», — шептали они.

Хотелось жить в историях, которые рассказывали эти ароматы. Когда я поняла, что скоро мне будет слишком трудно вставать, чтобы доставать флаконы из ящичков, сняла сразу все оставшиеся. Мне нужно было беречь силы.

Вокруг меня образовалось поле из стекла и осколков зеленого воска. Я уже держала в руках следующую, хотя шепот предыдущей ароматической бумажки все еще звучал — обычный день прямо на пороге весны, фиалки ждут под землей. Мои волосы вымыты, дрова в печке слегка позеленели. Детали, которые меня тогда не слишком интересовали. Втянула в себя эти нюансы, потом почувствовала, как они уходят, исчезают. Вдохнула глубже.

— Эммелайн!

Голос доносился откуда-то издалека. Это был не первый голос, который возникал из ароматических бумаг, но на этот раз что-то было иначе. Я оттолкнула его и зарылась поглубже в запах свежей зелени и сырого дерева.

— Эммелайн! — позвал кто-то совсем близко — снаружи, поняла я. Медленно села, зная, что это не голос моего отца, но все же надеясь. Комната закачалась, и аромат снова потянул меня к себе.

«Не ходи!»— прошептал он.

На крыльце послышались шаги. Дверь открылась, и запахи хижины унесло потоком свежего холодного воздуха. Я видела, как вошел русалочий человек, но на этот раз у него не было черной пластиковой коробки. И моего отца у него тоже не было.

Часть вторая

Бухта

Страна чудес

Матрас был мягким, простыни туго натянутыми.

Это не моя кровать.

Я лежала с закрытыми глазами, старалась не шевелиться и затаила дыхание. Я понимала, что как только впущу запахи и открою глаза, мир станет другим, неправильным. А он должен оставаться привычным, неизменным. Иначе мне не выдержать. И поэтому я пообещала себе, что не открою глаз, не буду дышать носом и не стану выяснять, где нахожусь.

Попыталась перевернуться, мне хотелось сжаться в клубочек и исчезнуть, но тяжесть на ногах не позволяла двигаться. Рефлекторно вдохнула и почувствовала запах влажного меха животного. Клео?

Ахнула, почти надеясь, но в ответ услышала только хриплое дыхание. Не Клео. Я застыла, моя кожа горела от паники. Теплое дыхание коснулось моего лица, и я втянула воздух, полный глубоких мускусных тонов. Медведь? Чей-то язык скользнул по моей щеке. Это было уже слишком!

Я зажмурилась и закричала.

— Все в порядке,ma cherie.

Ужасное животное исчезло, и где-то надо мной послышался голос. Женщина. Щекой я почувствовала ладонь, пахнущую дрожжами, мукой и сахаром.

— Это был всего лишь наш пес, — сказала она. — Теперь он на улице.

Рука женщины погладила меня по макушке. В эту минуту каждая прядь моих волос вспоминала пальцы отца, скользившие по моим кудрям, когда он читал мне. Инстинктивно я подтянула рубашку к лицу, страстно желая ощутить остатки запахов ароматических бумажек. Но ткань в моих руках была мягкой и тонкой.

То была не моя рубашка. Я вдохнула пустой запах — никаких цветов. Никакой сосновой смолы и морской соли. Никаких яблонь и фланели.«Нет», — подумала я.

— Твоя одежда в стирке, — сказала женщина. — Она пропахла дымом, но скоро будет свежей и чистой, не волнуйся.

Нет. Нет. Нет.

Он окончательно исчез. Горе настигло меня и поглотило целиком.

Я не знаю, сколько прошло времени. Видела, как женщина входила проведать меня, коснулась щеки, потом плеча.

— Эммелайн?

Я не отвечала. Через несколько часов она вернулась.

— Эммелайн, — на этот раз ее голос звучал по-другому: спокойно, но настойчиво, — тебе нужно открыть глаза прямо сейчас. И обязательно нужно поесть.

За закрытыми веками я видела лишь черный океан бутылок.

Позволь мне прыгнуть с тобой, папа. Такая мысль настойчиво стучалась в моей голове. Меня не пугали ни холод, ни мрак мира, только бы быть с ним.

— Здесь ты в безопасности, — снова заговорила женщина.

Безопасность. Какое странное слово.

Однако запахам нет дела до ума или сердца. Они проберутся сквозь тьму закрытых глаз, проскользнут мимо баррикад мыслей. Тело — их сообщник. Мы можем жить без еды неделями, несколько дней обходиться без воды, но попробуйте не дышать — и легкие взбунтуются.

И постепенно, вслед за этими предательскими вдохами, в комнату прокрался аромат чего-то запеченного в духовке. И настойчивый запах размягченного жареного лука. Я старалась

— Люди лгут, Эммелайн, а запахи — никогда, — говорил мне отец. Я все еще видела, как он стоит у курятника и учит меня искать свежие яйца.

«Следуй за ним, — его палец стучит по моему носу. —Не стой у него на пути».

Не хочу оставлять тебя, папа.

Но в конце концов деваться было некуда. Я открыла глаза.

Трудно объяснить испытанный мною шок, когда я впервые увидела настоящую женщину. Конечно, у нас были фотографии и иллюстрации с изображением людей, но они существовали в книгах, пахли только бумагой. Их голоса были вариациями голоса отца, читающего мне вслух. Если бы я вообще об этом задумывалась, то решила бы, что другие люди — это просто уменьшенные или, наоборот, более высокие или более округлые версии моего отца.

Но женщина, стоявшая передо мной, выглядела по-другому. На ней были свободное голубое платье и широкий фартук. Седые волосы, собранные на затылке, оттеняли загорелую кожу, вокруг глаз и рта залегли морщинки. Она казалась старой и в то же время не очень, а ее сильные руки походили на узловатые корни дерева.

— Вот и ты, ma cherie, — улыбнулась она. Потом, словно поняв, что мне нужно побыть одной, добавила: — Я принесу поесть. Тебе давно пора подкрепиться.

Когда она вышла, я огляделась. Выкрашенные в голубой цвет стены были совершенно гладкими. Никаких ящичков. Никаких флаконов. Никакого мерцающего леса. Окно напротив кровати выходило на воду; свет, проникавший внутрь, был насыщен серебром поздней зимы. На утесе никогда не было столь яркого света. Я почувствовала себя незащищенной вдали от привычного леса, подтянула колени к груди, не обращая внимания на обстановку, и уставилась на дверь.

Запах кардамона, мягкий и успокаивающий, опередил вошедшую в комнату женщину. Появилось воспоминание — листок из красного флакона с ароматом знойного места, который словно обволакивал, лаская мне кожу. «Кардамон, — сказал тогда отец. —Они прячутся, как сокровища». И показал фотографии стручков в форме крошечных лодочек, из которых сыпались черные семена.

— Вот, — проговорила женщина, протягивая тарелку и стакан с чем-то белым внутри. — Никто никогда не отказывался от моих булочек.

От запаха с тарелки у меня закружилась голова. Мы тоже пекли хлеб на острове, но этот аромат был более мягким и нежным. Но при этом в нем присутствовали какие-то более тяжелые и настойчивые нотки. Я взяла булочку. Она была коричневой и липкой. После первого же ее кусочка мой рот наполнился сладостью. Я пробовала сахар и раньше, но только как редкое лакомство из русалочьих коробок, а здесь его было столько, сколько я не ела ни разу за целый год. Заныли зубы, рот наполнился слюной.

С удивлением взглянула на женщину, она улыбалась.

— Рада, что они тебе нравятся, — сказала она. — А теперь, коль уж мы смотрим друг на друга, позволь представиться. Я — Колетт. Мой муж Генри — тот, кто нашел тебя. Это наш дом.

Она протянула стакан. Я поднесла его ко рту, отхлебнула и поперхнулась. Будучи на острове, я привыкла к воде и яркой прозрачной зелени елового чая, а эта жидкость была густой, холодной и мягкой, как пенка волн, бьющихся о край лагуны.

— Это молоко, — объяснила Колетт.

Так вот каково оно на вкус!Повторяющийся образ в одном из сборников рассказов — стакан молока, который дают ребенку перед сном. Это казалось таким удовольствием!

— Простите, — пролепетала я, ощущая, как мой желудок скрутило, и испугавшись, что меня может стошнить.

Колетт немедленно вышла и вернулась со стаканом воды, вкус которой отдавал металлом. Она была совсем не похожа на воду из нашего колодца, выложенного холодными камнями, но все же лучше молока. Женщина сидела на краю кровати, пока я пила, глядя по сторонам и стараясь не думать о вкусе воды и открытом небе за окном.

Ты не дома.

Отвернувшись от окна, обнаружила слева от себя комод с маленькой лампой. А рядом с ней — флакон с зеленой восковой печатью. Я вздрогнула.

— Ты не отпускала его, — сказала женщина, кивнув на флакон. Она внимательно наблюдала за мной. — Генри говорит, что он последний. Люди находили эти бутылочки по всему побережью. Все гадали, откуда они взялись. Была даже статья в «Дейли Сан». Но большинство с красными пробками.

Я вспомнила, как, стоя на утесе, бросала отцовские флаконы в воду. И его лицо, глядящее на меня из холодных волн.

— Не говорите ничего! — взмолилась я. — Пожалуйста!

Колетт опустила взгляд. Мои пальцы вцепились в ее запястье, но если ей и было больно, она не подала виду.

— Хорошо, — спокойно проговорила она.

Я отпустила ее. Женщина взяла флакон и протянула мне:

— Вот, держи.

Колетт вышла из комнаты, сообщив, что должна приготовить обед для Генри, а я лежала, крепко сжимая флакон. Желание открыть его, сжечь бумагу и ощутить запах отца было почти непреодолимым, но этот маленький листок — все, что у меня осталось. Это было подтверждение всего нашего существования и того, что я сделала с нами. Мое самое лучшее и самое худшее воспоминание.

Додж

Должно быть, прошло около недели, прежде чем я смогла выйти из комнаты. Колетт поставила ведро рядом с кроватью, и было непостижимо, как много усилий нужно прикладывать, чтобы сделать до него пару шагов. В основном я спала. Помогало ли это моему телу или разуму, не знаю. Помню только, что комната постепенно становилась светлее, а мои руки и ноги вспомнили, что сделаны из костей и мышц. Люди таковы — стоит дать нам шанс, и мы возвращаемся, хотим того или нет.

Однако этот новый мир был очень странным местом. На острове я читала сказки о домах, сделанных из конфет, и о говорящих животных. Стена нашей хижины была заставлена флаконами, в которых хранилось время. Мой отец рассказывал, как корни деревьев говорят друг с другом глубоко под землей.

Все это было более правдоподобно, чем то, с чем я столкнулась сейчас.

— Не хочешь ли принять ванну? — спросила однажды Колетт.

В моем представлении ванна — холодная, мокрая ткань, кусок мыла и шершавое полотенце, чтобы вытереться. Редкое мытье волос включало в себя кувшин с водой (из колодца или дождевой с крыши) и две миски: одна, чтобы намочить волосы, вторая для стекающей воды.

Вместо этого Колетт провела меня в ярко-белую комнату с блестящими стенами. Отодвинула занавеску, и я увидела огромное корыто, гладкое

— Хочешь туда забраться? — спросила Колетт, улыбаясь. — Не стоит ждать, пока вода остынет. — Я молча смотрела на нее. — Подожду снаружи, — поняла она. — Дай знать, если что-то понадобится.

Дверь за ней закрылась, а я все стояла, глядя на воду. Я плавала на глубине, там, на острове, в холодной и очень соленой воде. У этой был другой запах — пар и незнакомый острый аромат, который я почувствовала на руках Колетт. И еще кое-что. Поведя носом, увидела кусок мыла на краю ванны. Подняла его, оно пахло чем-то сладким, но в то же время немного создающим печаль. Нечто подобное я учуяла в одном из красных флаконов, однако в этот раз оно показалось мне неправильным — тонким, даже неживым.

Мне не нужны были эти незнакомые запахи, но я знала, для чего предназначены мыло и вода. Сняла одежду, мое тело все еще дрожало от длительного голодания и недели, проведенной в постели. Села на край ванны и опустила туда ногу, почувствовала горячее. И заскользила вниз, пока над водой не остался торчать только мой нос. Тепло обволакивало меня — это было невозможно хорошо. Я разглядывала свое исхудавшее тело — бледная кожа в белой ванне была почти невидимой. Мне захотелось остаться в ней навсегда.

Вода уже остыла, когда Колетт постучала в дверь.

— С тобой там все в порядке? — спросила она.

— Да, — прозвучал мой ответ.

Позже я вытерлась, оделась и пошла на кухню, где Колетт усадила меня в кресло-качалку. Там не спеша я оглядела горшки, висящие на крючках, тарелки и миски на полках, яблоки в плетеной корзинке. Мне было известно о существовании этих предметов.

— Как насчет чая? — предложила Колетт.

Я молча кивнула.«Ты можешь это сделать, — успокаивала я себя. —Это не так уж и странно».

Женщина сделала запястьем круговое движение, и из большой белой коробки вырвалось голубое пламя. Я закричала и побежала к своей кровати. Пролежала несколько часов, сжимая зеленый отцовский флакон, представляя, что мы с ним снова в хижине. Но это было утешение, заключенное в стекло. Жизнь никогда не будет прежней, и я никогда не смогу вернуться назад.

В последующие дни я узнала много нового. В этом месте печи не требовали дров, а тепло не требовало огня. Часы делили день на равные части, а барометры превращали погоду в цифры. Колетт и Генри щелкали выключателями, и ночь уходила; они держали около уха маленькие коробочки и разговаривали с невидимыми людьми.

Запахи этих новых вещей были необычными, слишком острыми и возбужденными, как будто они двигались очень быстро, чтобы не упустить из жизни ничего. К концу каждого дня я отчаянно нуждалась в запахе островной грязи под ногами, дыма из печи, овсянки и табака беглеца.

Я никуда не вписывалась. Здесь не было нужды ходить за фуражом или добывать огонь. Колетт заваривала чай из пакетика, а не из типсов. Все навыки, которыми я так гордилась, здесь не имели никакого значения, а те, что мне были нужны, окружающим были совершенно непонятны. Ночью я засыпала и во сне возвращалась на остров, надеясь найти свой дом, но просыпалась с криком.

У Генри, русалочьего человека, были седые волосы, но двигался он с гибкой энергией гораздо более молодого мужчины. Он проводил все свое время, работая неподалеку, и стук его молотка обеспечивал ровный ритм дня. Находясь внутри дома, он был тих и ненавязчив. Я видела, что он наблюдает за мной, ожидая вопросов. Папа обычно проделывал это с цыплятами, когда они были взволнованы: стоял в курятнике, пока они не успокаивались. Воспоминание было жгучим, острым и шипящим. Смогу ли я когда-нибудь привыкнуть к тому, что его больше нет?

— Как вы меня нашли? — наконец спросила я Генри.

Я откладывала это, подозревая, каков будет ответ.

Он посмотрел так, словно что-то решал. Затем сказал:

— Старик Дженкинс, который тоже живет на островах, нашел твоего отца…

Колетт вышла из кухни и едва заметно покачала головой. Генри смущенно кашлянул.

— Мне жаль, Эммелайн, — проговорил он.

Моя вина. Моя вина. Моя вина.

— Мне пришлось ждать подходящего прилива, чтобы пройти через ваш канал, — продолжал Генри. — Было мучительно знать, что ты там совсем одна.

Я сосредоточенно разглядывала свои руки, лежащие на коленях. Совсем не хотелось думать о тех днях. Рука Колетт мягко взяла меня за плечо.

— Помню, как твой отец принес тебя сюда.

Ее слова заставили меня поднять глаза.

— Что?!

Она кивнула.

— Ты была крошечная, едва ходила. Мы понимали, что твой отец боролся с чем-то или с кем-то. Как и очень многие, кто сюда приезжает, знаешь ли. Что было определенно ясно, — добавила она решительно, — так это то, что он любил тебя. И мог о тебе позаботиться. В противном случае я бы никогда не позволила увезти тебя на тот остров.

Генри кивнул.

— Мы ничего не имеем против уединенного образа жизни, но не терпим жестокости, — сказал он. — И по тому, что твой отец просил, когда вы обосновались на острове, стало понятно, что у вас все в порядке.

— Что вы имеете в виду?

— Он оставлял мне записки в пустых коробках. Сообщал, когда тебе хотелось чего-то особенного.

Синий дождевик. Книги и шоколад. Клео. Я поняла это и отвернулась, чтобы они не видели моих глаз.

— Мне кажется, на сегодня достаточно, — промолвила Колетт.

Было время в моей жизни, когда я чувствовала себя взрослой и самостоятельной. Сейчас же я была так напугана внешним миром, что боялась покидать дом. Сидя в своей комнате, рассказывала сама себе истории из отцовской книги сказок. Про девочку в красном плаще, бегущую по лесу. Про джинна, заточенного в бутылку, который со временем становится все более могущественным. Про детей, заблудившихся в чаще, у которых для спасения были только хлебные крошки. Мысленно повторяла эти истории, словно они могли подсказать мне, как ориентироваться в странном месте, в котором я очутилась, но лучшее, что они могли сделать, это помочь забыться. Страстное желание вернуть то, что ушло навсегда, заставляло меня возвращаться к ним снова и снова,

К жизни меня вернул пес по кличке Додж. Поначалу я боялась его из-за грубой шерсти и острых клыков, так напоминающих медвежьи. Даже несмотря на то, что шерсть была золотистой, а белая морда со спокойными глазами теплого коричневого цвета выглядела добродушно, я стояла в дверях кухни или гостиной, не решаясь войти до тех пор, пока Колетт не будила его, чтобы вывести на крыльцо.

Но однажды, когда я подошла к кухне, он просто встал и сам направился к входной двери, ожидая, когда его выпустят. Будто все понимал. Колетт открыла дверь, и я услышала, как он плюхнулся на крашеные доски крыльца.

Было любопытно наблюдать за ним из окна. Додж снова уснул, его дыхание стало ровным и спокойным. Внезапно он резко поднял голову, всем видом демонстрируя полную боевую готовность. Мне, стоявшей по другую сторону стекла, понадобилось чуть больше времени, чтобы учуять запах двигателя и увидеть лодку Генри, входящую в гавань. Пока я напрягала обоняние, Додж уже вскочил, неторопливо спустился вниз к причалу и стал ждать, когда Генри пришвартует лодку. Подойдя, хозяин наклонился и погладил собаку по спине.

Вдвоем они пошли к дому. Но когда Генри открыл входную дверь, Додж остановился. Оглянувшись, его хозяин понимающе произнес:

— Остаешься снаружи, старина?

Пес взглянул на меня, стоявшую у окна, и лег у двери. «Охраняет», — поняла я.

После этого я начала с интересом наблюдать за Доджем. Оказалось, что он по запаху определяет, когда Колетт испекла хлеб, что в ста футах от нас скачет белка или ветер меняет направление. Еще не видя их, он узнавал каждого из пяти рыбаков, лодки которых были пришвартованы в бухте. Большинство он приветствовал, виляя хвостом, но от одного держался подальше.

В последующие дни Додж стал моим проводником во внешний мир. Через его нос было безопасно вдыхать запахи, и вскоре я испытала желание тоже делать это: активно втягивать воздух — чистый, живой и полный сообщений.

Однажды, выглянув в окно, я увидела Доджа, пристально глядевшего в сторону бухты, каждый мускул его тела был напряжен. Даже находясь внутри, я почувствовала запах перемен. Немного металла, утяжеляющего воздух. Вспомнилось, как деревья, казалось, резко втягивали в себя собственные запахи.

«Шторм», — подумала я.

— Вы должны впустить Доджа в дом, — произнесла я Колетт. Та посмотрела на меня удивленно. — Приближается большое ненастье!

— Правда? На небе ни облачка.

— Пес это чувствует. Посмотрите на него.

Колетт взглянула на Доджа и проверила барометр.

— Хорошо. Вы двое — что-то особенное! — сказала она и открыла дверь. При этом, когда Додж вошел, я впервые не сбежала из комнаты.

Тем вечером дождь хлестал по окнам. Генри и Колетт тихо беседовали на кухне, я слышала их едва различимый шепот, сидя у камина вместе с Доджем. Колетт дала мне книгу, которую назвала атласом, и сказала, что в ней можно увидеть весь мир. Однако это были плоские листы с очертаниями, раскрашенными в разные цвета.

— Мы находимся вот здесь, — указала она на край зеленого пятна, окруженного огромным синим пространством. — А вот тут место, где я родилась, — постучала она пальцем по названию города Монреаля, далеко на другой стороне рисунка. Затем ее палец скользнул вниз, сквозь чащу мелких изображений и букв к надписи «Нью-Йорк». — С Генри мы встретились здесь. Я гуляла в Центральном парке, и он тоже оказался там.

Вспоминая, Колетт улыбалась, а под конец даже рассмеялась:

— Он сказал, что хочет убежать от всего, что есть работа смотрителя на краю света, и предложил поехать с ним. Я мечтала о приключениях и очень хотела быть с ним, поэтому согласилась. Только на одно лето. Полагаю, я задержалась, да?

В ее голосе было столько нежности, что мне хотелось провалиться в нее, уснуть там и никогда не просыпаться. Эта любовь — такая простая и такая настоящая, столь непохожая на мою… Я знала это. Любовь моего отца была запутанной, полной тайн и запертой на острове.

— А где жили мы? — спросила я. Колетт листала страницы до тех пор, пока не нашла похожую на остальные, но более детальную карту, и на ней — сине-зеленую головоломку из бухт и островов. Указала пальцем на маленькое пятнышко где-то в середине, которое потерялось, как только она убрала руку.

И я поняла, что никогда не найду дорогу домой. Впрочем, в этом не было смысла, на острове для меня не осталось ничего.

Теперь я сидела перед камином с раскрытым атласом на коленях, уставившись куда-то вдаль, возможно, на свой остров. У моих ног похрапывал во сне Додж. От него пахло мокрой шерстью, деревьями и дождем. Опустившись на пол, я осторожно положила руку ему на спину. Пес открыл глаза, поднял морду и пристроился на моей ноге. Мы долго сидели вдвоем, пока ветер играл в водосточных трубах, а в камине потрескивали поленья.

Во время короткого затишья слышались голоса, доносившиеся с кухни.

— Что мы будем делать? — прозвучал голос Генри.

— Мы оставим ее у себя.

— А что, если кто-то ищет ее?

— И как же мы их найдем, Генри? Мы даже не знаем фамилии, только имена — Эммелайн и Джон. Он заплатил тебе наличными. Она говорит, что родилась в начале весны.

— Мы могли бы дать объявление.

— И тем самым привести к нашей двери или чокнутых, или педофилов. Нет, спасибо.

— Может быть, частный детектив?

— У нас нет таких денег.

Воцарилась тишина. Потом стало слышно, как Колетт ходит по кухне, как Генри отодвинул стул. Наконец она произнесла:

— Они приехали сюда больше десяти лет назад, и никто их с тех пор не искал. Может быть, есть причина?

— Что мы скажем людям?

— Она родственница, приехала погостить. Вот так просто. Она возьмет нашу фамилию.

Последовала долгая пауза. Я затаила дыхание. Колетт что-то помешивала на плите, деревянная ложка ритмично стучала по стенкам кастрюли.

— Она еще ребенок, Генри. Она достаточно натерпелась. Давай оставим ее у нас, — наконец сказала она. В ее голосе явно слышалась тоска.

— Хорошо, — согласился в конце концов Генри.

Сидя в гостиной рядом с Доджем, запустив пальцы в его мягкую шерсть, я думала над их словами. На острове мне вполне хватало имени Эммелайн, ощущения объятий моего отца, дня рождения, наполненного ароматом фиалок. Оказалось, что всего этого теперь недостаточно.

«Кто я, папа? Кем был ты?»

Нет,

«Почему ты мне не рассказал?»

Тайная бухта

В тот вечер Додж последовал за мной, когда я пошла в свою комнату, и устроился поудобнее на полу рядом с моей кроватью. Было слышно, как он дышит, этот звук наполнял пространство между мной и флаконом на комоде, и я поняла, что сегодня в первый раз буду спать в этой комнате не только в компании воспоминаний, которые стали для меня обычным делом.

Скоро дыхание Доджа перешло в храп. Мне нужно было делать выбор — вернуться назад или идти вперед. В конце концов это оказалось просто. Возвращение свелось бы к сказкам в моей голове и ароматической бумаге, которая, сгорая, исчезает. Не оставалось ничего, кроме движения вперед. Я убрала флакон в ящик комода.

Проснувшись на следующее утро, мы с Доджем направились на кухню. Проходя мимо входной двери, пес остановился и поскреб ее, чтобы его выпустили.

Тепло дома обволакивало меня, флакон ждал, храня мое прошлое. Додж обернулся и снова поскребся. Я потянулась к ручке и открыла дверь.

За несколько недель, проведенных внутри, я забыла о чистоте воздуха после хорошего дождя. Буря погрузила мир в безмолвие. Вечнозеленые деревья на побережье так промокли, что казались черными; за ними виднелась облака, скользящие вниз, навстречу серо-серебристому океану. Маленькая гавань имела два длинных деревянных настила; к одному из них была пришвартована лодка Генри, белая на фоне темной воды.

Босая, я сбежала по лестнице и запрокинула голову, позволяя капелькам тумана оседать на моей коже. Ощущался запахи грязи, сырого дерева, приветливой зеленой листвы.

— Эге-гей, госпожа Эммелайн!

Я открыла глаза и увидела Генри, который возился со своей лодкой. Он помахал рукой, нарочито небрежно, как будто я выходила на улицу каждый день.

Сзади послышались торопливые шаги Колетт к входной двери.

— Дед, ты оставил эту штуку открытой? Ты впускаешь холод.

Увидев меня, она остановилась.

— Ты только посмотри, снаружи и такая смелая! — В ее голосе слышалась улыбка. Колетт нырнула внутрь и появилась снова, неся пару сапог и дождевик. — Лучше это надеть.

Пока я натягивала сапоги, которые были немного великоваты, она села рядом со мной на нижнюю ступельку и жестом указала на деревянную вывеску над дощатым настилом. На ней значилось: «Пансионат „Тайная бухта“».

— Добро пожаловать в нашу бухту. Это немного, зато все наше.

Вдоль дощатого тротуара я увидела стоящие в ряд маленькие коттеджи, выкрашенные в невероятно яркие цвета — желтый, синий, персиковый и красный. Они походили на взрыв смеха на фоне вечнозеленых деревьев, поднимающихся по склонам позади них.

— Генри любит яркие краски, — улыбнулась Колетт.

Мой взгляд сосредоточился на высоких темных холмах. Они казались бесконечными, дикими и полными чего и кого угодно.

— Медведи? — Мой голос был еле слышен.

— Здесь ты в безопасности.

Отвернувшись, я продолжила изучать гавань. Колетт проследила за моим взглядом.

— Рыбаки уже забрали свои лодки. Они вернутся не скоро, и до лета гостей в коттеджах не будет.

Мои плечи расслабились, а Додж подошел и уткнулся в меня.

Колетт засмеялась:

— Не бойся. Додж покажет тебе окрестности. А я останусь здесь на случай, если понадоблюсь, — уверенно сказала она, затем развернула меня и нежно подтолкнула. — Иди, осмотрись. Здесь тебе ничего не угрожает.

Давным-давно мой отец сказал почти то же самое.

Мы с Доджем пошли по деревянному настилу. Я старалась дышать неглубоко, мой нос был готов к любой опасности, но пес казался равнодушным, он плелся передо мной, припадая на одну лапу.

Приблизившись к коттеджам, я обнаружила, что они стоят на облепленных ракушками сваях, погруженных в пенистую воду прилива, а их кровли покрыты зеленым мхом. Издалека благодаря ярким цветам они казались чем-то обособленным, но теперь стало ясно, что они всегда будут частью бухты, частью леса.

В коттеджах царила тишина, полная предвкушения. Мои сапоги мягко ступали по широким истертым доскам. Дыхание успокоилось. Заглянув в одно из окон, я увидела старое кресло-качалку и кровать с красно-белым лоскутным одеялом. Вспомнила о нашей хижине на острове, теперь одинокой, ожидающей новых жильцов. Обнаружит ли ее еще кто-нибудь? Найдет ли он наши ящички, услышит ли запах табака из трубки беглеца?

«Иди вперед, — напомнила я себе, —не возвращайся!»

Мы с Доджем продолжили путь.

Прошли по извилистому дощатому настилу вокруг бухты к тому месту, где он заканчивался у входа в гавань. Там было два больших здания, одно красное, другое синее. Генри, должно быть, еще не добрался до них, решила я, потому что краска на них выцвела почти полностью. Красное здание было основательным — длинным и двухэтажным. Пара колючих растений, которые я не узнала, была посажена в двух деревянных бочках, расположившихся по бокам двери. Сине-зеленый запах всплыл в моей памяти, но я не могла идентифицировать его точно, поэтому пошла дальше.

Синее здание отличалось простотой, окна не были завешены. Я заглянула в одно из них и в темноте углядела нечто белое, плывущее под высоким потолком.

«Привидение!»— подумала я. Отскочила от окна, взглянула на Доджа, на его реакцию, но он пристально смотрел на вход в гавань. Послышался звук приближающейся лодки и запах бензина — резкий и неожиданный. Был только один рыбак, который использовал в своей лодке бензин вместо дизельного топлива, тот самый, которого Додж никогда не встречал, виляя хвостом. Войдя в гавань, лодка должна будет пройти мимо нас. Додж утробно зарычал.

Мне не нужно было повторять дважды. Дернула за ручку, и дверь в голубое здание со скрипом отворилась.

— Входи, Додж, — позвала я и плотно прикрыла дверь, когда мы проскользнули внутрь.

Глаза привыкли к темноте через минуту. Первыми проявились кости — огромные, белые, изогнутые, свисающие с потолка изящными дугами. Рядом находились существа поменьше, с крошечными черепами и лапами с длинными-предлинными пальцами, а на столе было разложено еще больше скелетов, отсортированных по форме и размеру.

Я долго не решалась вдохнуть, но, сделав наконец это, застыла совершенно ошеломленная. Запах был хорошо знаком.

Это был аромат пересыхающего моря — сплошная соль и никаких водорослей. Пыль, старая кожа и старое дерево. И едва уловимый характерный запах растений в бочках снаружи. Не осознавая того, я погрузилась в воспоминания об одном из тех моментов, когда отец вытаскивал ароматическую бумагу из флакона с красной пробкой и мы оказывались в другом мире.

«Во времена забытых тайн, Эммелайн, Джек встретил волшебника, который мог превратить океан в

Сейчас был тот самый запах. Но не из флакона, а прямо в комнате.Он здесь обитал.

Я столько лет мечтала стать охотницей за запахами, встретиться с неуловимым Джеком и увидеть те места, где он побывал. И теперь впервые нашла аромат, соответствующий флакону с красным воском!

— Я нашла тебя, Джек, — прошептала я в темноте.

Но потом вспомнила — Джек был не единственным человеком в Тайной бухте.

— Кем ты был, папа?

Вопрос повис в пустой комнате.

Пока мы с Доджем шли обратно по дощатому настилу, в моем мозгу продолжали бешено крутиться разные мысли. И когда я неожиданно увидела приближающиеся фигуры, прятаться было поздно.

Их было двое — высокий мужчина и женщина в сильно обтягивающих брюках. В первую минуту мне даже показалось, что у нее синие ноги. Ее туфли громко цокали по настилу. Мужчина нес на плече странную черную штуковину с единственным глазом, который смотрел на мир.

«Циклопы»,— подумала я.

Заметив меня, женщина крикнула:

— Привет! Ты живешь здесь?

Они подошли ближе. Губы женщины были настолько красны, что я испугалась, не истекает ли она кровью. А ее толстые ресницы напоминали палки. Вокруг стоял аромат, сложный и полный цветов, которые никогда не были живыми. Запахи наползали друг на друга, пропитывая воздух, пока мне не захотелось отогнать их руками. Додж, стоявший рядом, замер.

— Мы делаем репортаж о Тайной бухте, — сообщила женщина. Второй человек водил непонятной штуковиной по сторонам, словно ее глаз осматривал бухту.

«А вдруг она может захватить тебя, как аппарат отца?!» — испугалась я и попятилась. Позади меня открылась дверь одного из коттеджей. Обернувшись, я увидела Генри, спешащего к нам с молотком в руке.

— Кто вы такие? — спросил он у пары.

Женщина остановилась, ее лицо порозовело, она тронула мужчину за плечо, и он опустил аппарат. Я быстро отошла к краю тротуара, продолжая наблюдать за происходящим.

— Прошу прощения, — сказала она и протянула руку Генри. — Я Терри Андерсон с канала CTV. Мы делаем шоу под названием «Затерянные уголки». Может быть, вы слышали о таком? — Генри покачал головой. Женщина слегка нахмурилась, но тут же улыбнулась. — Как бы то ни было, — продолжила она, — мы без предупреждения заглядываем в места, которые, по нашему мнению, могут вызвать большой интерес. Я видела фотографию вашей бухты в той статье в «Сан» о флаконах и сразу поняла, что нам нужно сделать репортаж. Мне потребовалось некоторое время, чтобы уладить формальности… Но вы ведь далеки от всего этого, не так ли?

— Да, — отрезал Генри.

— Вы, наверное, Генри, хозяин? А эта прелестная девочка — ваша дочь? — говоря это, она скептически переводила взгляд с меня на Генри, на его седые волосы.

— Родственница, — возразил Генри, мрачнея все больше.

— Я бы с удовольствием сняла ее. — Терри сделала знак оператору, и тот повернул аппарат в мою сторону. — Если вы не возражаете, конечно.

— Она не любит фотографироваться, — ответил он, загораживая меня.

— Вы уверены? — удивилась женщина. — Она просто прелесть.

— Я уверен.

— Хорошо, — пожала плечами Терри. — В таком случае нам просто придется воспользоваться светом дня и снять эти милые коттеджи. Вы ведь не против, правда? — обезоруживающе улыбнулась она. — Наши зрители заглотят эту наживку, Генри. Мы собираемся изменить вашу жизнь. Хотя, возможно, вам придется сначала немного привести в порядок свою дорогу. Наша машина наполовину увязла в грязи.

Это был длинный день. Двое незваных гостей прошли по дощатому настилу, и Терри настояла на том, чтобы побеседовать с Колетт и Генри. Ее голос, как и ее аромат, был слишком навязчивым.

— Значит, вы сами перестроили все эти коттеджи? — спросила она. Мужчина направил глаз черного аппарата на Генри. Я заметила, что до сих пор из него не вылезло ни одной бумажки.

Генри просто кивнул. Терри ждала, но он молчал.

— Что насчет ваших клиентов? — Женщина плавно повернулась к Колетт. — Летом здесь, наверное, восхитительно.

Взгляд у Колетт был теплый и благожелательный.

— У нас есть замечательные постояльцы, которые приезжают каждое лето.

— Я знаю, что сейчас не сезон, но не появились ли охотники за флаконами? — Терри, казалось, была взволнована. — Мы читали, что их до сих пор находят на здешних пляжах. Восковые печати, бумажки внутри, но никаких сообщений. Настоящая загадка, не правда ли?

Стоя в стороне, почти скрытая одной из опор крыльца, я про себя умоляла:

«Нет, пожалуйста! Пожалуйста, нет! Пожалуйста».

Колетт, похоже, действительно была не намерена развивать эту тему. Она бросила на меня короткий взгляд, затем улыбнулась Терри:

— Мы просто спокойно занимаемся своими делами.

— Теперь точно не будете, — заявила женщина и повернулась, говоря прямо в аппарат: — Бронируйте места прямо сейчас, потому что Тайная бухта больше не тайна. Ручаюсь! Это Терри из «Затерянных уголков». Пусть каждый ваш отпуск превратится в сказку!

Пансионат

Мы смотрели сюжет по телевизору в гостиной. Было совершенно непонятно, как он показывает людей, которых там нет, места, к которым нельзя прикоснуться.

— Где же запахи? — удивилась я, когда Генри впервые показал мне его.

— Это было бы нечто! — сказал он, посмеиваясь.

Я открыла было рот, чтобы рассказать ему об аппарате отца, но вспомнила, что его кусочки валяются на полу хижины, и промолчала.

После обнаружения здания с белыми костями я принялась исследовать каждое устройство в доме Генри и Колетт. Одни запоминали лица, другие записывали музыку или играли ее, но никакое не было похоже на аппарат отца.

Я часто думала о нем, стоящем в хижине и запечатлевающем запахи нашей жизни на листочки бумаги.

«Как это работает, папа?»

«Наука и магия, Эммелайн».

Теперь каждая мысль об отце была такой же, каждое воспоминание превращалось в вопрос. Мои мысли постоянно рыскали, рылись в прошлом в поисках зацепок.

— Почему отец уехал на остров? — спросила я Генри, после того как побывала в синем здании.

— Я и вправду не знаю, дорогая. Прости, — покачал он головой.

Вполне ожидаемый ответ, но легче не стало. Бесспорно, это был мой поиск, но у меня не было почти ничего, кроме воспоминаний и запахов в комнате, полной костей.

Теперь Генри, Колетт и я сидели на диване, смотрели на светящийся экран телевизора и ждали. Додж лежал рядом, положив морду мне на колени. Со словами «Вот оно!» Колетт внезапно указала на экран. Наши яркие коттеджи красовались на фоне воды, как полевые цветы. Генри выглядел грубоватым, но симпатичным; в глазах

— В конце длинной грязной дороги находится маленький кусочек магии, — раздался из телевизора голос Терри, когда камера сфокусировалась на изгибе бухты и лодках в гавани.

— Это так красиво! — восхитилась Колетт, целуя Генри в щеку. Он улыбнулся и взял ее за руку. Они казались сказкой, которую я могла бы прочесть.

Звонки начались на следующее утро. К концу недели Колетт уже пользовалась автоответчиком, чтобы не поднимать трубку практически непрерывно. Мне даже потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к ее бесплотному голосу, плывущему по дому, как призрак. Он каждый раз удивлял меня, когда начинал невозмутимо вещать: «Это пансионат „Тайная бухта“. Мы вынуждены сообщить, что все места забронированы до конца лета, но…»

— Что будет с нашими постоянными клиентами? — поинтересовался Генри, когда мы завтракали.

Колетт, нахмурившись, делала пометки в книге заказов.

— Я попытаюсь удержать их места, но это будет непросто.

— Все меняется, — вздохнул Генри. Он встал и подошел к окну. В бухте было тихо и спокойно, туман лежал на воде такой густой, что даже рыбаки остались дома. Тонкие белые змейки проникали сквозь ветви деревьев, поглощая все вокруг.

Колетт отложила карандаш и посмотрела на него.

— Я знаю, знаю, — но нам нужны деньги.

Генри застыл, однако через мгновение вернулся к столу и сел рядом с ней.

— Я подумываю о том, чтобы реконструировать пансионат, — сообщил он. — Мне нужно прикинуть, что необходимо сделать.

— Это было бы чудесно, — кивнула Колетт, и в ее словах послышалось облегчение.

В кухне воцарилась тишина. Через некоторое время Генри поднялся и поставил тарелки в раковину.

— Пожалуй, мне пора за работу, — сказал он.

— Может, нам стоит подключить Интернет? — спросила Колетт, когда Генри уже выходил из кухни. Видя, что он остановился, объяснила: — Люди все время спрашивают об этом.

— Нет, — твердо сказал Генри. — Ты же видела, что случилось с «Домиком у Большой бухты». Теперь Джордж называет его Скринвилль. Я соглашусь на все, кроме этого.

И ушел, не промолвив больше ни слова. Колетт мыла посуду, глядя, как он шагает по настилу. «Это моих рук дело, — подумала я. — Это мои флаконы привели ту женщину в нашу бухту. И теперь Генри грустит, а Колетт выглядит озабоченной. Моя вина. Опять».

Через некоторое время подошла Колетт и села за стол напротив меня.

— Нам понадобится твоя помощь, ma cherie. — Я с недоумением уставилась на нее. — Этим летом здесь будет много народу, — продолжала она.

Я помотала головой.

— Понимаю. Но ты можешь помочь с уборкой коттеджей и сменой постельного белья — это будет хорошей практикой общения с людьми, прежде чем ты начнешь ходить в школу.

— В школу?

— Да. Тебе понравится. Там будут дети твоего возраста, книги.

Я снова помотала головой. Мысль о группе детей заставила меня похолодеть. Я едва успела привыкнуть к Генри и Колетт. Как обойтись без Доджа, подсказывающего, кому можно доверять? Я догадывалась, что собаки в школу не ходят.

Колетт улыбнулась, но в ее глазах было сочувствие.

— Я поговорила с членами школьного совета. Ты можешь оставаться дома этой весной, но осенью тебе придется пойти учиться.

Я постаралась скрыть панику на своем лице.

— Не волнуйся, — подбодрила она меня. — С тобой все будет хорошо.

Телефон снова зазвонил.

Несмотря на то, что до приезда отдыхающих нужно было многое успеть, Колетт каждое утро отводила пару часов на занятия со мной. Я не говорила ей, что именно так начинал каждый день папа и что всякий раз, когда мы с ней садились за кухонный стол и открывали книгу, это разбивало мне сердце.

— Ты знаешь так много! Особенно про запахи, — похвалила она меня. — Твой отец проделал хорошую работу.

«Вот только он никогда не говорил мне, что на самом деле случилось», — подумала я.

Днем мы с Генри работали в пансионате, а Додж составлял нам компанию. Там было холодно, тем не менее вся наша деятельность там увлекала меня, мне нравился четкий рабочий ритм. Я научилась держать малярную кисть, отмывать окна от восьмидесятилетней грязи, прямо вбивать гвозди. Было облегчением почувствовать твердость молотка или кисти, знать, что эта штука в моей руке существует и будет здесь завтра. Что это именно то, чем кажется, и ничего больше. В основном мы молчали, но иногда мне удавалось уговорить Генри рассказать мне истории о бухте.

— Это твои китовые кости? — спросила я однажды, указывая кистью на синее здание по соседству. На пол упала пара капель кремово-белой краски. Схватив тряпку, я вытерла их, пока они не высохли.

— А-а, — протянул Генри. — В музее китов. Это от профессора. Раньше люди приносили ему найденные скелеты. Он их обрабатывал и дарил музеям.

«Волшебник!» — подумала я, а вслух торопливо спросила: — Где он теперь?

Возможно, волшебник и смог бы ответить, а Генри сказал, что не знает, с любопытством посмотрел на меня и продолжил:

— Приезжал сюда каждое лето, но вот уже несколько сезонов не появлялся. Он был стар. Храню эти кости на всякий случай, но…

Я буквально почувствовала, как захлопнулась дверь перед возможной разгадкой. Стало ясно, что очередная зацепка потеряна. Казалось, каждый раз, когда я получаю шанс на удачу в поиске истины, она исчезает. В конце концов, уловить ее было не легче, чем запах фиалок. Мой отец часто показывал мне, каким чистым и прекрасным может быть этот аромат, внезапно улетучивающийся, чтобы вернуться через несколько минут таким же сильным, как прежде. Это невозможно было контролировать. Его никак нельзя было удержать. Тогда я подумала, что это замечательно.

Генри обмакнул кисть в банку с удивительно белой краской и принялся за отделку окна. Послышался тихий шелест щетины о дерево.

— Почему вы сюда приехали? — спросила я после паузы.

Он выкрутил кисть, приспосабливая ее к сложному участку.

— Я устал от людей, — ответил он, не отрываясь от работы. — Была война. Тогда пришлось делать то, чем я не горжусь, и потом мне не хотелось повторить это снова. Кстати, это место может исцелить тебя, если ты ему позволишь, — подметил он, поворачиваясь прямо ко мне.

Я проигнорировала это замечание, поскольку чувствовала, что необходимое мне исцеление придет с ответами на волнующие меня вопросы.

— А кто еще живет на островах? — не унималась я.

— Мне казалось, что мы уже закончили интервью, — улыбнулся Генри. Он забрал у меня кисть и вручил молоток. — Там несколько расшатанных

— Ну, пожалуйста! — взмолилась я.

Генри вздохнул, снова взялся за кисть и заговорил, продолжая красить:

— Ладно. Есть старик Дженкинс. Когда ему было двадцать, он построил каноэ и отправился познавать мир. Купил у рыбака старую плавучую хижину за сорок баксов. Все еще живет там, только он уже слишком стар, чтобы грести в сторону города. Время от времени я привожу ему припасы.

— Мы жили рядом с ним? — уточнила я. Хоть все мое внимание было направлено на слова Генри, мои руки непроизвольно блуждали по половицам, нащупывая острые шляпки торчащих гвоздей. Найдя одну, я остановилась, ожидая ответа.

— Нет, — ответил Генри. Казалось, я улавливала, как он мысленно прикидывает расстояния. — Твоей ближайшей соседкой можно считать Мэри. Она жила через пару островов от вас. Ее муж погиб во время несчастного случая на лесозаготовках, но она осталась на своем острове. У нее трое детей, — явно с уважением произнес он и даже восхищенно покачал головой.

«Были и другие дети. У меня могли бы быть друзья. Тогда мне сейчас не было бы так страшно».

«И тогда — мы могли бы выжить».

Я изо всех сил ударила молотком по гвоздю.

Простыни

С приближением лета разговоры о подготовке к приему новых гостей становились все более жаркими.

— Стул во втором номере такой потрепанный, — огорчалась Колетт.

— Это любимый стул Джерри, — возражал Генри. — Он всегда говорит, что это прекрасное место, чтобы посидеть после целого дня рыбалки.

— И пахнет тоже не очень, — замечала Колетт.

Она планировала съездить в большой город за продуктами. Это была долгая поездка, и ей предстояло остаться там на ночь.

— Хочешь поехать со мной? — спросила она меня.

Я в ужасе подняла на нее глаза. Колетт рассмеялась.

— Я собираюсь остановиться в отеле. Сходить в ресторан.

Произнесено было так, словно все это могло быть соблазнительным.

— Нет, спасибо.

— Знаешь, Эммелайн, ты не сможешь прятаться вечно.

Очевидно, она забыла, чья я дочь.

Рано утром следующего дня Колетт села в большой лязгающий грузовик и уехала по грунтовой дороге. Вернулась через два дня с пакетами простыней, бутылками чистящих средств и стулом, обивка которого пахла пластиком. На следующее утро Генри помог перенести его во второй номер, но потом сразу же отправился к своей лодке.

— С ним все будет в порядке, — успокоила меня Колетт. — Он просто должен привыкнуть. Он не любит перемен, но нам это нужно, и ему это известно.

Выйдя к воде, я услышала, как мотор лодки заглох сразу за бухтой. Генри едва можно было разглядеть. Он сидел, запрокинув голову к небу и опустив руку в воду. Я знала, что он чувствует.

Прибывшие наконец гости принесли с собой хаос. Дети бегали и кричали, взрослые лежали и смеялись. Генри нанял молодого человека из города, чтобы тот взял на себя его доставки продуктов, и теперь лодка Генри всегда была полна людей, которые хотели отправиться на охоту за флаконами или сделать нечто, называемое осмотром достопримечательностей. Каждый раз, когда лодка возвращалась, я подбегала к месту, откуда могла видеть постояльцев, высаживающихся на берег, проверяла, есть ли у них в руках флаконы с красным воском, но, похоже, больше они не находились.

Возможно, восковые печати сломались, вода проникла внутрь, и флаконы опустились на самое дно. Может быть, тот, что лежал в моем ящике, действительно был всем, что у меня осталось. Порой эта мысль приносила мне облегчение, иногда — панику. Я держала все это внутри. Там было безопаснее.

Генри старательно делал вид, что вся эта суета его увлекает, но я видела, как он утомлен. За кулисами Колетт казалась размытым пятном. В конце каждого дня они с Генри сидели в креслах в гостиной с закрытыми глазами, пока кто-нибудь не стучал в парадную дверь и не просил мыло или лед, или жаловался на что-то, называемое сотовой связью. Колетт была права — вдвоем им не справиться.

Так что я убиралась. Несмотря на мои опасения, это была не очень плохая работа. Когда гости выезжали, я заходила в их коттедж, закрывала дверь и прибиралась для следующей группы. Додж сопровождал меня, смотрел, как я мыла полы и меняла простыни. Мне не нравилось средство для мытья полов, которое пахло совсем не так, как сосна на этикетке, зато стелить кровати было занимательно — это превращалось в своего рода игру в угадайку. Когда я снимала мятые простыни, запахи людей, спавших на них, поднимались в воздух. Например, мягкий, почти сладкий запах пота ребенка, который провел день, счастливо исследуя окрестности, или более резкие флюиды того, кто ушел спать несчастным. Перестилая большие кровати, я уловила, что ароматы двух людей могут смешиваться так же легко, как дождевая вода. Мне было понятно, когда они оставались порознь — ароматы решительно разделялись. Иногда там были эти нереальные духи, говорящие слишком громко, но под ними я всегда находила нюансы. Печаль, как темно-фиолетовый сок ежевики. Страх, как металлический привкус надвигающейся бури. Любовь — ничем она не пахла так, как свежим хлебом. Как ни странно, игра не сильно отличалась от чтения запахов нашего острова. Там они всегда были связаны с тем, что растет или умирает, что продержится до конца следующего сезона. Сейчас все повторялось, но с людьми, а не с деревьями, цветами или землей. Может быть, я все-таки смогу их прочесть? Эта мысль вселила в меня надежду.

К более долгосрочным гостям я заходила раз в неделю и в их отсутствие меняла простыни и полотенца. Их номера, наполненные вещами, казались совсем другими. Маленькая красная туфелька под кроватью, ярко-синяя шляпа с надписью на полях«Просто сделай это». Бутылочки и тюбики валялись на стойке в ванной комнате. У них были странные этикетки —солнцезащитный крем, обезболивающее, антивозрастная сыворотка— очевидно, мой отец был не единственным, кто хранил магию во флаконах.

Было несколько тревожно находиться среди чужих вещей. Жизнь в этих комнатах казалась незащищенной. Я опять вспомнила о нашей хижине, такой, какой я ее покинула, о книге сказок, брошенной рядом со стулом, о разбросанных по полу обломках отцовской машинки, о пустых флаконах из-под ароматических бумажек. «Какую историю они расскажут незнакомцу?»

Однажды поздним летним утром в желтом коттедже, подняв подушку, чтобы снять наволочку, я обнаружила под ней что-то розовое, аккуратно сложенное. Я подняла это, чтобы убрать, но оно заструилось вниз, длинное и шелковистое, испуская аромат ванили и

Пока я стояла там, пытаясь сложить скользкую вещь, дверь открылась. Женщина шагнула внутрь и застыла на месте, увидев меня.

— Что ты делаешь?! — спросила она.

От неожиданности я выронила ночную рубашку, и она распласталась на полу, как водоросли в океане.

— Просто меняю постель, — пробормотала я. Моя кожа горела огнем.

— Дай-ка сюда, — сказала она, ее лицо было таким же красным, как и мое. Когда она подошла ближе, мне почувствовался маслянистый запах кокоса и легкий запах пота. Я подняла шелковистую вещицу и протянула ей, дрожа всем телом. Как только я это сделала, мой нос автоматически втянул воздух и стало ясно, что на ткани не было ни человеческого запаха, ни ароматов грез и тепла. А ведь постояльцы жили здесь уже неделю. Ерунда какая-то…

— Извините, — пролепетала я, — она все еще чистая. Я только что подметала пол.

Женщина посмотрела на меня.

— Знаешь, я надену ее. Просто это было неправильно… — протянула она и немного помолчала. — О, ради бога, я не собираюсь обсуждать это с тобой!

Она вошла в ванную, заперла дверь и включила воду в раковине. Я постояла с минуту, не решаясь продолжить уборку. Я не знала, в чем было дело, только учуяла стойкий запах одиночества под кокосом и потом на ее коже.

Я застелила постель так аккуратно, как только могла. Позже, увидев, что женщина ушла, я проскользнула в коттедж и оставила дикую розу на ее подушке, столь удивительно розовую на фоне белой ткани.

На следующее утро я увидела женщину, прогуливающуюся с мужем по набережной. Ее рука покоилась в его ладони, а голову он предупредительно наклонил к ней. Роза была приколота к ее соломенной шляпе.

На моем лице появилась глупая улыбка. Может быть, все-таки реально понять людей? Может быть, в школе будет не так уж плохо?

Я ошибалась.

Школа

Старый грузовик загрохотал по грунтовой дороге, и оставалось только наблюдать, как все знакомое исчезало с пугающей быстротой. Мои пальцы вцепились в дверную ручку, каждый толчок отдавался в ногах, в позвоночнике, в голове. Деревья, плотно стоявшие по обе стороны дороги, вздымались вокруг нас, как гигантские волны. Грузовик повернул, и я ахнула, когда неведомая сила впечатала меня в дверь.

Колетт взглянула на меня.

— Мне очень жаль. Я собиралась свозить тебя в город, чтобы ты привыкла ко всему еще до начала занятий. Но тут приехали гости, и…

— Как быстро… — сказала я, не уверенная, имею ли в виду грузовик или все остальное.

Колетт постучала пальцем по кругу на панели перед собой.

— Смотри, — сказала она. — Не так уж плохо.

Посреди круга болталась единственная стрелка, указывающая на цифру пятнадцать. Пятнадцать — столько минут проходит за четверть часа. Пятнадцать часов больше, чем полдня. Пятнадцать лет мне еще не исполнилось. Какое это имело отношение к грузовику, было совершенно непонятно.

— Стоит только выехать на магистраль, дорога станет ровнее, — добавила Колетт, когда грузовик с жутким толчком нырнул в колею.

Когда мы добрались до вершины холма, лес исчез. Внизу земля напоминала огромную чашу, покрытую штабелями чего-то, издалека похожего на палки. Когда мы подъехали ближе, оказалось, что это тоже деревья. Сотни и сотни, с ободранными ветвями, громоздившиеся друг на друге. Я почувствовала запах сока и опилок, наполнявших воздух там, где когда-то были ветви, кора, зелень.

— Что это? — спросила я Колетт.

— Лесопилка, — объяснила та. — Раньше она была намного больше.

Я не могла представить, что значитнамного больше. Мы с отцом, конечно, рубили дрова, но по дереву за раз и только когда не было ни одного упавшего. Это место выглядело как наша жизнь после медведя, уничтожившего все.

Колетт направила машину в чашу, проехала ее насквозь и вывернула на противоположной стороне туда, где грязь уступила место чему-то гладкому и черному и колеса облегченно вздохнули. Точно так же по обеим сторонам дороги росли деревья, словно лесопилка нам просто привиделась.

— Теперь уже недолго, — сказала Колетт.

Проехав еще один просвет между деревьями, мы увидели город Порт-Хаббард, ряд грязных белых строений, сгрудившихся вместе, как ракушки на скале. Колетт отмечала названия зданий, мимо которых мы двигались: продуктовый магазин, кофейня, хозяйственный магазин. Как будто они для меня что-то значили Сначала я пыталась вникать, а потом позволила своим глазам расфокусироваться, и все стало размытым. Мне было интересно, сколько времени потребуется, чтобы сковырнуть наросты магазинов и позволить деревьям вернуться.

Несколько мгновений спустя голос Колетт вернул меня в реальный мир:

— Вот мы и прибыли.

Перед нами зеленел клочок травы, ограниченный прямоугольным зданием с равномерно расположенными квадратными окнами. Это была самая скучная вещь, которую я когда-либо видела.

— Ну что ж, — произнесла Колетт, и я услышала в ее голосе особые интонации. — У нас назначена ранняя встреча, так что мы сможем устроить тебя до того, как прибудут другие ученики. Пойдем знакомиться с директором?

«Нет», — была моя первая мысль. Но даже мне было понятно, когда вопрос на самом деле не вопрос. И вслух я выразила согласие:

— О’кей.

Кабинет директора находился в центре здания, его дверь была почти скрыта за высокой стойкой; казалось, он не хотел быть найденным.

— Извините, но у нас нет средств на особое отношение, — говорила директор Колетт. — У меня здесь тысяча двенадцатилетних, все в одном здании, и больше бюджетных сокращений, чем учеников. Вы говорите, ей недавно исполнилось тринадцать?

«В первый день весны», — подумала я. Однажды вечером после ужина Колетт принесла торт. На нем были свечи. Она показала мне дату в календаре. У меня не хватило духу сказать ей, что два дня назад мы с Доджем последовали за нашими носами до опушки леса и нашли фиалки. Я зарылась в них лицом и плакала.

— …это значит, она должна учиться в восьмом классе, — услышала я снова голос директора. — Мы отправим ее туда и посмотрим, как пойдут дела.

Я отстраненно сидела в кресле. Иногда лучше забыть о словах и прислушаться к запахам. Директорские были стойкие, ничем не примечательные — яичница-болтунья и мыло, в котором не было цветов.

— Она экстраординарный… — начала было Колетт.

— Безусловно, — резко оборвала ее директор.

Я вдыхала запахи выцветшей обивки дивана, старого чая и еще более старой печали — грубые и сухие, как наждачная бумага. Директор постучала карандашом по столу и посмотрела на часы.

Колетт колебалась, глядя на меня. Я знала, что она уедет, но сейчас неотвратимость этой потери сразила меня наповал. Если бы я смотрела ей вслед, то сломалась бы, поэтому оставалось крепко зажмуриться.

— Эммелайн? — позвала Колетт. Я никак не могла открыть глаза. — Может быть, еще слишком рано?..

— Ей уже тринадцать лет. Не переживайте, с ней все будет хорошо, — заверила директор. Ее голос был тверд.

Последовало долгое молчание. Наконец я услышала, как Колетт встала.

— Я вернусь к концу дня, Эммелайн. Ты сможешь рассказать мне обо всем, что с тобой приключится.

Я почувствовала ее мягкую руку на своей макушке. Жадно впитывала ароматы кофе и свежего хлеба, ощущала, как они уходят вместе с ней.

— Кэролайн, — позвала директор, и я услышала за спиной торопливые шаги. — Не могли бы вы отвести эту юную леди в классную комнату номер семь?

— Она что, незрячая? — робко спросил женский голос. Открыв глаза, я уставилась на нее. Она тут же пришла в себя: — О! Ну хорошо, тогда пошли.

Мы прошли по коридору, где пахло горячим маслом и картошкой. Он был раза в три шире, чем любая лесистая тропинка на нашем острове, но я все равно чувствовала, как стены вокруг меня смыкаются. Пройдя шагов сорок, женщина открыла дверь справа и впустила меня. В квадратной белой комнате с узкими окнами стоял черный письменный стол. Напротив него расположились ряды странных маленьких столиков, каждый из которых был прикреплен к сиденью, как раковина краба-отшельника.

— Садитесь куда хотите. Скоро придут остальные, — сказала женщина, затем положила листок бумаги на большой черный стол и ушла.

Я выбрала стул в углу, в последнем ряду, и замерла в ожидании. Через несколько минут услышала голоса, отскакивающие друг от друга, постепенно заполняющие коридоры. Дверь открылась, и в комнату ворвался поток шума и тел. Мальчики, длинноногие, пахнущие потом и избытком энергии. Девочки, насквозь пропитанные лимоном, цветами или клубникой. Только запахи на самом деле не были настоящими. Они были похожи на кричащие цвета, которые я видела в журналах. Слишком сладкие. Слишком резкие. Это заставило меня потереть нос.

— Че делаешь, новенькая? — Мальчишка встал рядом с моим стулом. — Отправилась на охоту за козявками?

Я не знала, что он имел в виду, но запах, исходивший от него, ассоциировался у меня со вспышкой спички. Мысленно я почти слышала низкое предостерегающее рычание Доджа.

В комнате началась толчея, девочки и мальчики пытались занять свои места. Спичечный мальчик сел передо мной, отодвинувшись так, что мне пришлось подтянуть к себе ноги, стул рядом со мной остался пустым. Вошла учительница, худая, бойкая женщина с темными глазами.

— Хорошо, — сказала она, вдыхая это слово. — Всем добро пожаловать обратно! Мы уже знаем друг друга. Готовы ли мы к новому учебному году?

Я услышала приглушенные вздохи. Учительница взяла лист, который другая женщина оставила на столе, и оглядела комнату.

— Эммалин? — прочитала она. Я наблюдала за остальными, выжидая. — Эммалин, — повторила учительница, проходя между рядов и остановилась около меня. — У нас здесь нет времени на игры. Вы должны отвечать, когда я называю ваше имя.

— Но это не мое имя, — смутилась я.

— Как же вас зовут?

— Эммелайн. Как «во времена забытых тайн, Эммелайн»…

Я почти видела улыбку отца, слышала его голос, перекатывающийся по рифме.

Раздался взрыв смеха. Я огляделась, пораженная расплывшимися в ухмылках, не вызывающими доверия лицами детей на сиденьях.

— Ну ты чудило! — оскалился мальчик передо мной. Слово вторглось в память, скрутило ее края.

— Прекрати, Дилан. — резко сказала учительница и повернулась ко мне. — Хорошо, Эммелайн. — Она вытянула последний слог, как будто это была картофелина, застрявшая в земле. — Теперь, после урока произношения, мы можем начать наш учебный год?

Я скользнула глубже в свой стул, глядя на ее спину, пока она возвращалась к своему месту.

Я надеялась, что смогу справиться со школой. Я прочитаю запахи людей, как читала простыни в коттеджах, и все будет хорошо. Но класс был наполнен столькими запахами, столькими потребностями, страхами и тайнами… Учителя постоянно сменялись — математика, английский, история… Я пыталась вникнуть в то, что они говорят, но их слова должны были пробиваться сквозь массу сообщений, витавших в воздухе: у меня не получалось сконцентрироваться. Учителя задавали мне вопросы, и ликование мальчика передо мной росло с каждым моим неуклюжим ответом. Наконец они сдались.

— Мы дадим вам адаптироваться, — сказали они один за другим, и даже в сонме запахов я почувствовала их разочарование.

В обеденный перерыв, когда другие дети с криками побежали по коридору на запах горячего масла и картошки, я повернула в противоположную сторону. Уловив запах травы, вышла на улицу. Там малыши карабкались на что-то металлическое, напоминающее деревья. По одной стороне прямо перед пансионом тянулся ряд сине-зеленых растений — розмаринов, как называл их Генри. Я подошла и села рядом, позволяя их аромату унести прочь это утро.

«Пожалуйста, не заставляй меня возвращаться обратно в школу. Пожалуйста, не заставляй меня возвращаться обратно в школу».

Мне хотелось сбежать, найти дорогу, лодку, вернуться на остров. Мне было все равно, что там есть, чего нет. Я просто хотела тишины деревьев, комфорта своего чердака.

Одна из моих одноклассниц подошла ко мне через площадку, держа в руке половинку бутерброда.

— Привет! — Улыбаясь, она присела рядом. — Ты откуда?

Прочитать ее не удавалось; она была одной из клубничных девочек — запах, казалось, исходил от ее губ. Приторная сладость наполнила воздух, как волна пыльцы.

— Тайная бухта, — ответила я.

— До этого, — подсказала она. Когда я ничего не ответила, она понизила голос: — Все знают, что ты приехала с островов. Какой он?

Ее глаза блестели, она подалась вперед, но при этом не выглядела опасной. Я глубоко вдохнула, ища ее настоящий запах, чтобы понять, кем она была на самом деле.

— Что ты делаешь? — спросила девочка, отстраняясь.

Мои мысли путались. В панике я сорвала веточку розмарина.

— Вот, — протянула я его однокласснице.

— Что это?

— Ты можешь растереть его между ладонями, — сказала я и запнулась. — Это уравновесит розовое.

— Что?!

— Клубника…

— Ты хочешь сказать, что я плохо пахну? — Девочка вскочила. Это было странно, но я ощутила, что ее гнев на самом деле был хорошим противовесом розовому.

— Извини, что я пыталась быть милой, уродка, — сказала она. И ушла.

Я сидела, потрясенная, пока не прозвенел звонок и учительница не

— Ты знаешь, куда идти, милая? — спросила она меня, и я чуть не заплакала от нежности в ее голосе.

Она провела меня до класса. Я не сознавала своей ошибки, пока не увидела, что другие ученики подняли головы от своих парт, заметив маленьких детей в дверях, что клубничная девочка наклонилась и что-то сказала мальчику рядом с ней. Я слышала шепот, бегущий вверх и вниз по проходам класса, как песок сквозь мои пальцы. Видела недобрые ухмылки.

— Как это было? — спросила Колетт, когда заехала за мной.

Я посмотрела на ее лицо, все еще уставшее после летних хлопот. Почувствовала влажный и основательный запах беспокойства. Вернуться на остров не получится, я знала это. Колетт и Генри — все, что у меня есть. Что случится, если я стану для них обузой?

— Прекрасно! — ответила я. — Это было прекрасно!

Фишер

На второй неделе занятий в школе появился рыжеволосый мальчик.

— Смотрите, кто вышел из леса! — хором воскликнули дети, когда он появился в классе.

Мальчик опустил голову и быстро подошел к единственному свободному месту рядом со мной. Он сел, и я увидела, что на нем рубашка с длинными рукавами, хотя день для сентября был жаркий и большинство ребят пришли в футболках. От него пахло нервозностью, но за этим чувствовался запах дыма от ольховых дров, чистый и способный правдиво передавать различные нюансы.

Мальчик повернулся и увидел, что я наблюдаю за ним. Какое-то время он тоже изучал меня, а потом склонил голову набок. Его глаза были удивительно зелеными, как деревья весной.

— Я Фишер, — прошептал он.

— Эммелайн.

Он не рассмеялся. Я улыбнулась. С ним было просто.

Как и я, Фишер отличался от других детей почти безмолвным присутствием в классе, но его молчание ничуть не мешало ему быть крайне активным. Он походил на белку или мышь, постоянно наблюдающую за всем происходящим. Эта его способность проявлялась везде, где бы он ни был. Я знала, на что это похоже, хотя и использовала свой нос вместо глаз.

— Что ты видишь? — спросила я однажды, когда мы сидели на краю игровой площадки во время ланча. Мы находили, что легче находиться снаружи — где угодно, только не в кафетерии, который был похож на пляж, полный голодных чаек. Именно там я узнала, что Фишер отстал на год.

— Он такой медлительный, что успевает в школу только в половине случаев, — шутил Дилан. Фишер краснел. Мне было жаль его, но какая-то часть меня вздохнула с облегчением, обнаружив кого-то, столь же странного, как я.

Теперь Фишер указал на качели на детской площадке. Маленькая девочка усердно работала ногами, но не набирала больших оборотов. Мальчик примерно ее возраста ждал, переминаясь с ноги на ногу.

— Этот мальчик собирается спихнуть девочку с качелей.

— С чего ты взял?

— Посмотри на его рот, — сказал Фишер, а ребенок в это время скривил губы.

— Теперь обрати внимание на его руки.

Я пригляделась. Рука мальчика сжалась в кулак. Появился запах чего-то острого и кого-то недовольного.

— Я могу унюхать это, — сказала я. — И думаю, теперь и увидеть.

Мальчишка толкнул девочку, она упала и растянулась во весь рост. Заплакала, подошел учитель, отряхнул с нее пыль и увел прочь. Мальчик сел на качели и стал болтать ногами.

— Учительница его боится, — сказал Фишер и неожиданно спросил: — О чем тебе говорят запахи?

Прислушалась, но в его голосе было только любопытство.

— Обо всем, — ответила я наконец.

Одноклассник кивнул.

— Знаешь, однажды я нашел одну из бутылочек, которые появлялись на пляжах, — сообщил он, и я обмерла. — Я почувствовал какой-то аромат на бумаге, но никто мне не поверил.

Мое сердце билось часто и тяжело одновременно.

— На что был похож запах?

— На нечто, доселе мне неизвестное. — Слабая улыбка промелькнула на его лице.

«Красный воск», — подумала я и постаралась успокоить дыхание.

Он учуял то, что не смог бы почувствовать никто другой. Невозможно рассказать ему, как флаконы попали в воду, не объяснив многих вещей, которые хотелось сохранить в тайне, но я наслаждалась знанием, что здесь был кто-то, мыслящий подобно мне.

— Что случилось с бутылочкой?

— Мой отец забрал ее. — Фишер пожал плечами. — Он заявил, что, открыв, я уменьшил ее ценность.

Становилось очевидным, что мое обрывочное домашнее образование доставит много хлопот учителям. Добавьте к этому мое крайнее отвращение к участию в процессе, и вы поймете, что большинству из них было легче игнорировать меня, чем учить, а меня это вполне устраивало. Исключением была учительница естественных наук, мисс Бойд, которая, казалось, считала своей личной миссией заставить меня чувствовать себя особенной. И это, конечно, только ухудшало ситуацию с другими детьми.

Однажды в понедельник, войдя в класс, она принесла на своей коже аромат возбуждения.

— Сегодня мы отправимся во Францию и познакомимся с поистине удивительными животными, — сказала она, посмотрела в дальний конец класса, нашла мои глаза, улыбнулась, а затем продолжила: — У них одни из лучших носов в мире. Они находят трюфели, спрятавшиеся под землей.

— Что такое трюфели? — спросил кто-то.

— Разновидность грибов.

— У нас повсюду грибы, — заметил Дилан. На него это не произвело впечатления.

— Это особый вид, — возразила мисс Бойд. — Только в этом году один двухфунтовый трюфель был продан за триста тридцать тысяч американских долларов. Видите, как важен хороший нос?

Класс дружно ахнул. И снова мисс Бойд улыбнулась мне. Я вдохнула идущее от нее тепло и мысленно притянула его ближе к себе.

— Что это за животные? — заинтересовался Дилан, откидываясь на спинку стула.

Мисс Бойд открыла большую книгу и подняла ее. Мне не было четко видно иллюстрацию.

— Это что, свинья?! — спросила клубничная девочка, повернулась и уставилась на меня с разинутым от восторга ртом. Я надеялась, что она забудет нашу встречу на детской площадке, но, похоже, этому не суждено было когда-нибудь случиться.

Мисс Бойд поняла свою ошибку, но уже ничего не могла изменить. С этого момента я стала Мисс Пигги. Грязный нюхач. Сопение и хрюканье преследовали меня повсюду: в коридоре, в классе. К концу недели мне уже было негде спрятаться.

— Знаю прекрасное место! — сообщил Фишер в пятницу. В обеденный перерыв он повел меня по коридору и открыл дверь с надписью «Библиотека». Я увидела ряды книг, поднимающихся к потолку, как ящички с флаконами.

— О, — выдохнула я, расслабляясь впервые с тех пор, как прозвище «Мисс Пигги» вошло

— Давай я покажу тебе компьютер, — предложил он и подвел меня к ряду из трех коробок с экранами, похожими на телевизионные. Фишер сел перед одним из них, его пальцы набрали на клавиатуре буквы. Перед нами всплыло слово «Google».

— Смотри. Магия, — сказал он и ввел слово «кошка». Потом показывал мне картинки и фильмы с кошками и котятами, пока не подошла женщина и не сказала, что компьютеры предназначены для занятий, и мы неохотно удалились.

В тот уик-энд компьютер занимал все мои мысли. Этот аппарат был более волшебным и мощным, чем машинка моего отца. У него не было запахов, но он так много позволял. Он мог привести меня куда угодно. И в отличие от телевизора этот аппарат давал мне возможность самой выбирать, куда пойти. Я уже почти отказалась от мысли когда-нибудь узнать что-либо еще о своем отце или о том, откуда я родом. Однако теперь стало казаться, что у меня появился шанс.

В понедельник с утра Фишера в школе не оказалось. Пока он был рядом, я и не представляла, насколько для меня, оказывается, важна его дружеская эмоциональная поддержка. К полудню я была совершенно подавлена. Выбросив свой обед в мусорное ведро, убежала в библиотеку.

За компьютерами сидели дети, так что пришлось ждать. Я бродила по книжным рядам и остановилась в отделе для малышей, увидев несколько книг сказок, разложенных на низком столике. Я проверила каждую обложку в поисках золотой надписи, принцессы и сгорбленного мужчины, но ту книгу, с которой выросла, так и не нашла. Тем не менее мне было спокойнее находиться рядом с ними, хотя я знала, что если кто-то из класса увидит меня здесь, то появится еще один повод для насмешек.

Когда наконец компьютер освободился, я подошла к нему и уставилась в пустой экран. Вспомнился день, когда отец подарил мне мою собственную ароматическую бумагу. Я не знала, что это значит, что она может делать. Я постигала все, что мне нужно, играя в ученого.

«Исключи переменные, Эммелайн».

Я набрала свое имя. Первым выдало название книги «Эммелайн, сирота из замка», но она оказалась написанной сотни лет назад. Главной героиней была женщина с суровым подбородком и темными глазами. Она тоже жила давным-давно, да еще и в другой стране. Единственное, что выяснилось, это значение моего имени — трудолюбивая. Почему-то это меня нисколько не удивило.

Что еще я могла попробовать? Джек? Джон? Напечатала — «ароматическая бумага», но все, что я получила, шло под заголовками «Сделай сам»: идеи для рукоделия, которые включали в себя замачивание бумаги в чайных листьях и воде. Я попробовала «китовые кости», но это довольно быстро превратилось в другой урок.

Мне требовалось иное. Ключ. Одно важное слово, но его-то у меня и не было.

На следующий день Фишер снова появился в школе. Я собиралась рассказать ему, чем занималась, но поняла, что при этом сложно будет утаить предмет моих поисков. Он может счесть все это слишком странным и больше не захочет быть моим другом, мне не хотелось рисковать.

Фишер был спокоен больше обычного. Еще я обратила внимание, что, делая заметки, он как-то неуклюже держит свою руку.

— Где ты был? — спросила я его, когда мы выходили из школы. — Что случилось с твоей рукой?

— Зацепился за дверной косяк, — усмехнулся он. — Глупо, да?

Было нечто в его голосе, побуждавшее задать еще несколько вопросов, но я не успела это сделать, позади нас послышались шаги.

— Привет, Мисс Пигги, — протянул Дилан, подходя ко мне. Громко хрюкнул и ткнул носком ботинка в землю.

— Прекрати! — глухо потребовал Фишер.

Дилан дернул меня за волосы.

— Даже они похожи на свиные хвосты.

Я не шевелилась.

— Хочешь понюхать мое дерьмо, Пигги? — кривлялся Дилан, дергая снова, сильнее.

— Не трогай ее! — закричал Фишер с таким жаром, что воздух вокруг него, казалось, задымился.

— Ух ты, — удивился Дилан, отступая назад.

— Просто оставьте ее в покое. Отвалите. Вы все!

Что бы ни нашло на Фишера, оно быстро схлынуло, однако напугало даже меня. Но, по крайней мере, никто не причинял мне хотя бы физических страданий. Тем не менее ничто не могло заткнуть хрюканье, сопение и шепот. Я была слишком соблазнительной мишенью, даже находясь рядом с Фишером. Слухи тоже не прекращались, они просто менялись. Мой отец был то опозоренным политиком, то сбежавшим убийцей, увлекающимся детьми. Я была жертвой похищения, клоном, которого он защищал от злых правительственных исследователей, подменышем.

Дети пулялись слухами, как зажженными спичками, кровожадно наблюдая, что именно меня зацепит. Я молчала, прислушиваясь к шипящим и искрящимся словам, притворяясь водой, гасящей их.

В лесу

Колетт чувствовала симпатию к Фишеру. Это было то, что она называла «заставить сиять». Это имело смысл; я видела, как она терла свою единственную серебряную вазу, пока темные пятна не исчезли и та не заблестела. С Фишером она тоже была такой.

— Вы живете рядом с нами, не так ли? — спросила она, увидев его в первый раз, когда забирала меня после школы. До начала семестра ходили разговоры о том, что я буду ездить на автобусе, но Колетт все еще приезжала за мной каждый день. Из-за этого дети тоже дразнили меня, но мне было все равно. Грузовик и Колетт за рулем означали безопасность в конце дня, и я была благодарна за это.

— Да, мэм, — ответила Фишер. — Мой отец держит свою рыбацкую лодку в вашей бухте.

Колетт посмотрела на него внимательнее.

— А, так твой отец — Фрэнк?

— Нет, мэм, Мартин.

— О, — только и сказала она, слегка приподняв брови. Вставила ключ в замок зажигания и повернулась к моему другу. — Не хочешь ли прокатиться к нам в гости, Фишер? — предложила она.

Он, улыбаясь, кивнул.

После этого он приходил к нам домой почти каждый день, и я заметила, что Колетт печет больше обычного. Рулетики с кардамоном. Овсяное печенье. Пряный пирог…Осень к тому времени уже грузно опустилась вокруг нас, вдавливая цветы обратно в землю потоками дождя.

— Я просто пробую рецепты для гостей будущего лета, — сказала она.

Было приятно сидеть за кухонным столом с Доджем у ног и делать уроки с Фишером, в то время как запахи ванили и масла умиротворяли все вокруг. Однако с наступлением глубокой осени во мне поселилось какое-то напряжение. Я с опаской наблюдала за Генри,

Он помогал мне с историей, я ему с наукой. Он учил меня писать сочинения, я пересказывала ему книги моего отца. Что бы ни удерживало Фишера в школе, это явно были не его способности и успеваемость. Что касается меня, я догнала других ребят в классе. Я по-прежнему никогда не тянула руку, но сдавала тесты с неплохими результатами, что сужало мои школьные проблемы до неприятностей с другими учениками.

Бывали моменты — например, когда кто-то, проходя мимо меня, прижимал пальцем нос, чтобы сделать его похожим на свиной пятачок, или ученик начинал ответ на уроке истории с небрежно-невинного «Во времена забытых тайн». Я уже ненавидела своего отца за то, что он сделал меня такой. Уродом. Девочкой, которая жила обонянием. Я любила наш остров, верила в магию его запахов и флаконов. Но сейчас стало очевидно, что это был мир, созданный моим отцом, и теперь из-за этого я больше никуда не вписывалась.

Мне было сложно просидеть спокойно шесть часов. Мне были непонятны тени для век, тампоны, то, как девчонки, хихикая, проникают в сознание мальчишек. Я знала, как мыть голову одной миской воды и готовить крошечных крабов в горячем масле. И теперь я чувствовала себя одним из них каждый день.

«Это твоя вина, папа».

— Я в этом не сильна, — сказала я Фишеру после того, как в двадцатый раз глупо повелась на дружеский жест одноклассницы, обратившей это в очередную издевку, сопровождаемую взрывом смеха.

— Следи за их лицами, — посоветовал он. — Никогда не доверяй улыбке, которая отсутствует в глазах.

— Откуда ты все это знаешь? — спросила я.

— А откуда ты знаешь, как принюхиваться?

— Я научилась.

— Я тоже, — пожал плечами он.

Болтали мы часто и обо всем, кроме того, откуда приехали. Каждый день, выйдя из нашего дома ровно в половине пятого, Фишер направлялся к себе по лесной тропинке, но за все эти месяцы он ни разу не пригласил меня в гости, а я ни разу не напросилась. Наша дружба была основана на инстинкте; мы были достаточно юны, чтобы думать, что наше прошлое не имеет значения. А может, мы просто не хотели, чтобы это было так.

Тогда я во многом ошибалась.

По чуть-чуть дни становились длиннее. Покончив с домашним заданием, мы с Фишером играли в карты или водили Доджа гулять в бухту — Фишер в коричневом суконном пальто, я в красном дождевике. Воздух был наполнен ароматом свежих листьев и ожиданием света. Бродили по дощатому настилу, Додж изучал запахи луж, а мы с Фишером заглядывали в окна коттеджей, и я рассказывала ему о гостях, которые там останавливались.

Каждый раз мы уходили немного дальше, пока однажды, миновав пансионат, не подошли к синему зданию, где с потолка свисали большие белые кости. После разговора с Генри я ни разу не заходила в музей китов. И не знала что об этом думать. Было не похоже, что здесь можно найти ответы.

Я наблюдала, как Фишер заглядывает в окно, приложив ладони ко лбу, чтобы лучше разглядеть помещение. Его рыжие волосы ярко выделялись на фоне белой кожи шеи; он был похож на птицу — сосредоточенность и живое любопытство.

— Это китовые кости? — спросил он, повернувшись ко мне с сияющим лицом.

Додж ткнулся мне в руку, и я открыла дверь. Изогнутые кости шевелились от ветра, неземные, потусторонние. Я ждала реакции Фишера.

— Здесь как в сказке! — Он восхищенно смотрел вверх. — Это потрясающе!

Я не сознавала, что задерживаю дыхание, пока не выдохнула. Запах появился вместе с моим следующим вдохом, и я почувствовала себя так близко к дому, как не была уже несколько месяцев.

Когда мы не исследовали побережье, то просто гуляли вдоль линии прилива или ходили в лес. В один из таких дней Фишер увел меня с тропы дальше в чащу. Он поднял упавший кедровый сук и протянул мне. Зеленая веерообразная хвоя гладила мне руку.

— Собери таких сколько получится, — сказал Фишер. — Веточки тоже.

— Зачем?

— Увидишь.

Зимние бури оставили нам много материала. Удалось набрать охапку сучьев и веточек. С привычной деловитостью Фишер сложил длинные палки в нечто, похожее на маленький домик с односкатной кровлей. Несколько веток с густой хвоей уложил внутри слоями, получив толстый пушистый ковер, остальные расположил поперек палок, формируя крышу.

— Что думаешь? — спросил он, отступив немного назад.

— Это прекрасно!

Мы заползли внутрь, запахи кедровой смолы и хвои окружили нас со всех сторон.

— Это как гнездо для людей, — сказала я. — Ты можешь здесь спать.

— К чему ты это говоришь? — сердито выпалил он.

— Прости, — растерянно пробормотала я. Ждала, что он скажет что-нибудь еще, но его прежнее воодушевление прошло.

— Знаешь, что деревья разговаривают друг с другом через свои корни? — нарушила я долгое молчание. Надеялась, что мои слова будут приняты как предложение, как открытая дверь. Но Фишер не промолвил ни слова. Мы сидели молча, позволяя окружавшей нас зелени исцелять то, что в ее силах.

Позже Фишер пошел по тропе в лес, а я направилась к бухте. Была уже на полпути, когда услышал тяжелые шаги. В тот день мы оставили Доджа дома, потому что его беспокоила лапа, и я с ужасом осознала, чем может грозить отсутствие моего бдительного стража. Может быть, это просто Генри пришел за мной, успокаивала я себя; ведь я возвращаюсь домой позже обычного. Тем не менее сошла с тропы, спряталась за деревом и плотнее закуталась в свой красный дождевик.

Шаги приблизились, потом остановились.

— Я знаю, что ты там, — произнес глубокий и веселый голос.

Я медленно вышла и увидела мужчину с аккуратно подстриженной бородой и волосами цвета темного морского дна. На нем были высокие рыбацкие сапоги и плотный дождевик. Его окружал острый запах бензина.

«Есть только один рыбак, который использует бензин вместо дизельного топлива», — подумала я, снова жалея об отсутствии Доджа.

— Ты дочь Генри? — спросил мужчина.

Я кивнула, вдыхая в поисках подсказки, но слишком явный запах бензина заглушал все остальные.

«Делай то, чему учил Фишер. Следи за его лицом».

— Странно, что раньше мы не встречались, — усмехнулся мужчина и протянул руку. — Меня

— Вы отец Фишера?

— Да, — ответил он. Улыбка медленно поползла по его щекам и едва не добралась до глаз. Едва.

«Никогда не доверяй улыбке, которая отсутствует в глазах», — говорил Фишер.

Мартин стоял и ждал, протянув руку. Я крепко пожала ее и отступила на шаг, чтобы он мог пройти мимо меня по тропе. Когда он двинулся дальше через лес, я повернулась и побежала к бухте.

Курорт

Хотя я никогда не говорила Фишеру о своей встрече с его отцом, стала замечать за ним кое-что, чего раньше не было. Как он смотрел на часы, когда мы сидели за столом и делали уроки. Как он спешил уйти, услышав шум возвращающихся рыбацких лодок.

Мне не нужно объяснять, каково это — постоянно помнить о своем отце, но между мной и Фишером была разница. Я боялась за отца, за то, что может случиться с нами, но никогда не боялась его самого.

— Не хотел бы ты поработать здесь будущим летом? — как-то днем спросила Колетт Фишера. — В этом году у нас будет больше гостей, и нам понадобятся дополнительные рабочие руки.

Мимолетное волнение промелькнуло в его глазах, затем он отвернулся к окну и, глядя на гавань, ответил:

— Не знаю.

— Мы, разумеется, тебе заплатим, — заверила Колетт.

— Я спрошу, — ответил он, судя по голосу, не особо надеясь на успех.

Его отец появился у нашей двери на следующий день. Фишер уже ушел домой.

Я почувствовала запах бензина еще до появления Мартина, бросилась к двери в свою спальню и замерла, прислушиваясь. Когда Колетт открыла дверь, Додж поднялся на ноги и встал рядом с ней. Я поспешила убраться с глаз долой.

Они беседовали слишком тихо, разобрать слова не получалось, но я чувствовала их. Голос Колетт был мягок, как мука. Голос Мартина походил на звук шагов по направлению к цели. Они прошлись взад и вперед, два, три, пять раз, пока наконец я не уловила улыбку, которая не была улыбкой в голосе Мартина. Входная дверь закрылась.

Я выползла из укрытия. Колетт обернулась ко мне; ее глаза горели, но она явно была довольна.

— Отличные новости, — сообщила она. — Похоже, Фишер присоединится к нам этим летом.

Занятия в школе наконец завершились; облегчение, которое я почувствовала, могло бы заполнить все небо. Меня ждали целых три месяца свободы, и я даже не особо волновалась, что они будут заполнены курортными гостями. Я была далеко от слухов, тестов, маленьких коричневых мешочков, оставленных на моем столе, с накарябанными разными почерками записками в духе «Понюхай это». Я научилась не открывать их.

К концу первой недели лета мы с Фишером стали исключительно эффективной командой по уборке коттеджей. Я мыла полы, пока он убирался в ванной; затем вместе меняли простыни. Все это занимало не более получаса. Мы работали так слаженно, что почти не нуждались в словах. Большинство гостей принимали нас за брата и сестру, хотя мы совсем не были похожи.

Две пары рук быстро справлялись с работой, поэтому у нас оставалось время для помощи Колетт в других делах. Она решила продавать кофе и выпечку, поэтому наше утро начиналось рано, с дрожжей, корицы и кардамона. Вооружившись кружками из своих номеров, гости стучались в кухонное окно, и мы наливали им дымящийся кофе и передавали теплые булочки, завернутые в бумажные салфетки. Мне нравилось смотреть, как расслабляются их лица, когда до них доходят ароматы.

После обеда, закончив уборку, мы с Фишером работали на огороде. Мы копали и пропалывали, и я снова чувствовала запах растущей жизни.

— Мы великие производители пищи, Эммелайн! — провозгласил как-то Фишер, держа овощи, словно трофеи. — Мы будем есть, как короли.

Это было самое счастливое время с тех пор, как я верила в сказки и отец был моим героем. Я изо всех сил старалась не вспоминать о том, что мне придется вернуться в школу. Но как и все, что я пыталась игнорировать, осень наступила слишком быстро. Я вышла из грузовика Колетт в первый день занятий, и мне показалось, что волна отступила, вновь оставив меня беззащитной. Была надежда, что лето умерит желание одноклассников изводить меня, но этого не случилось. Тогда я попыталась превратиться в маленькую ничем не примечательную особу. Научилась прилизывать свои кудри и опускать глаза. Я никогда не ходила в столовую и избегала уборной любой ценой.

Я вычеркивала каждый учебный день в своем календаре, чтобы выбросить его потом, в июне.

Лето. Школа. Лето. Школа. Время и приливы приходят и уходят с годами. Мне исполнилось пятнадцать, потом шестнадцать. Издевательства никогда не прекращались, менялись только методы. Вездесущие технологии нашли свой путь даже к нам, живущим почти на краю света. Кое-кто из ребят обзавелся мобильными телефонами, слухи и дразнилки, некогда передаваемые при помощи записок и шепотков, теперь могли распространяться с молниеносной скоростью. Я сидела за своим столом и смотрела, как их пальцы постукивают под партами. Ощущала, как оскорбления мелькают в воздухе.

Дилану удалось сохранить место прямо передо мной, и по мере того, как его тело росло, он все дальше и дальше расширял пространство вокруг себя. Он вытягивал ноги поперек прохода, не давая пройти, в то время как его глаза медленно скользили по моему телу. Оценивающе. Одобряя одну часть меня, но не другую. Его шутки сгустились, наполнились запахом гормонов и геля для волос. Он шептал их мне, когда Фишера не было рядом. Когда дело дошло до этих насмешек, мы с Диланом словно заключили договор: ни один из нас не хотел, чтобы Фишер слышал их.

— Вы чувствуете запах того, что я приготовил для вас, Мисс Пигги? — Его голос был тихим и не скрывал ухмылки. Убедившись, что мои глаза следят за ним, он опускал руки под стол, к коленям. Он произносил прозвище, как ласковое обращение, ставшее интимным от многолетнего повторения. Я ненавидела его.

Фишер был моим убежищем, но и тут все менялось. Однажды днем, когда он помогал Генри чинить дырявую крышу коттеджа, я обратила внимание на мускулы на его руках. Его голос стал низким. От него всегда пахло деревьями, однако теперь это был скорее запах корней, чем сока. Шарахаясь от Дилана, я ловила себя на том, что тоскую по Фишеру, хочу окунуться в его аромат. Это сбивало с толку не меньше, чем все остальное.

Курорт тоже

— Связь ни к черту, — твердили туристы один за другим, высоко поднимая сотовые телефоны, словно предлагая места для посадки маленьких птиц. Они бродили по дощатому настилу с буклетами в руках — наблюдение за живыми китами/медведями/лососем; гребля на байдарке. Ели в ресторане, катались на лодках, фотографировались и уезжали. В конце каждого дня численность посетителей Тайной бухты сокращалась до тех гостей, которые отдыхали на курорте, и наступала относительная тишина. Я помнила свое первое лето, когда гости из коттеджей наводили на меня ужас. Теперь я чувствовала облегчение, когда оставались только они.

Большинство работавших на курорте были студентами колледжей из больших городов, ищущих летних приключений. В выходные они выходили в море на байдарках, громко и уверенно перекликаясь друг с другом. Они не обращали особого внимания на меня и Фишера — мы учились в старшем классе местной школы и всегда держались особняком, но я была очарована их непринужденностью. Они были морскими созданиями, которые плыли по жизни, не съеживаясь, как я, в ожидании щелчков острых клювов.

В то лето, когда мне исполнилось семнадцать, Колетт наняла девушку с длинными светлыми волосами и открытой улыбкой. Она приехала из большого города и несла в себе блеск чужих мест. Все были в нее влюблены.

— Ты живешь здесь, не так ли? — спросила она однажды, когда я шла из коттеджа, неся кучу простыней.

— Да, — ответила я, не уверенная, что это хороший ответ.

— Тебе повезло, — сказала она. — Здесь прекрасно.

Было слышно, как ребята высыпали из пансионата и направились в ресторан.

— А на что похож город? — поинтересовалась я, пытаясь удержать ее. От девушки пахло солнцем и яблоками, и мне хотелось подольше побыть рядом с ней.

— Город? Он большой и быстрый, но там ты можешь делать все что захочешь. В нем так много людей, что можно просто заблудиться, — улыбнулась она. — В хорошем смысле, понимаешь?

Увидев нас, ребята закричали:

— Джесси, ты опоздаешь!

— Мне пора, — сказала она и побежала вниз по дощатому настилу.

Это легкое движение напомнило мне о ком-то, и мне потребовалось некоторое время, чтобы понять: о Джеке — охотнике за запахами.

Сколько же времени прошло с тех пор, как я в последний раз думала о нем? Как давно не мечтала, что могу быть такой, как он? Я едва помнила это чувство, и все же оно было здесь, словно давнишний запах, пойманный на страницах книги, ждущий.

Колетт отнеслась к расширению курорта спокойно, даже с энтузиазмом. Генри — совсем другое дело. С каждым летом, с каждым автобусом, полным туристами, он все менее походил на себя. Колетт внимательно наблюдала за ним.

— Джефф говорит, что больше не может заниматься доставкой на острова, — сказала она однажды утром за чашкой кофе. — Что ты думаешь о том, чтобы снова взять это на себя, дед? Всего-то раз в две недели. Наш пансионат полон молодых людей, которые могут поддерживать порядок на курорте в твое отсутствие.

Генри молча отхлебнул кофе, но я видела — он задумался.

— Ты мог бы взять Эммелайн с собой, — добавила Колетт.

Генри бросил на меня быстрый встревоженный взгляд.

— Эммелайн теперь живет здесь, — твердо сказал он. — Ей не нужно никуда ездить.

Слова скакали туда-сюда, словно меня там и не было. Внезапно я почувствовала жуткую усталость от всех этих разговоров обо мне. Девочка с острова. Мисс Пигги. Девочка, которую спас Генри. Долгие годы я многого боялась. Старалась быть как можно меньше и незаметнее, и все же было время в моей жизни, когда я забиралась на верхушки самых высоких деревьев в поисках запахов на ветру. Когда добывала пищу и знала каждое растение на своем острове. Когда была охотником за запахами.

— Я поеду! — выпалила я.

На кухне на мгновение воцарилась тишина.

— Тогда и Фишер, — заявил Генри.

Мне не удалось сразу понять, обиделась я или почувствовала облегчение.

— Пожалуйста, — попросила я Фишера, когда мы меняли простыни в одном из коттеджей.

— Нет, — отрезал он и бросил мне чистую наволочку.

— Генри не возьмет меня, если ты не поедешь.

Я не сказала, что не знаю, что делать. Я не сказала, что боюсь ехать без него.

— Это не… — начал было он.

— Пожалуйста! — взмолилась я.

Я не знала, почему так прошу об этом, но в конце концов он согласился.

Конец лета

Через несколько дней мы отплыли в лодке Генри, маленьком суденышке длиной пятнадцать футов, открытом небу. Погода стояла тихая и ясная, вдали виднелись крошечные островки. Генри стоял на носу, положив руки на руль, сияя от радости оттого, что оказался на воде. Фишер находился рядом с ним, было видно, как его тело расслаблялось, как ему становилось легче с каждой милей.

Я сидела на лавке, чувствуя, как паника подкрадывается к моим ногам, готовясь подняться и захлестнуть меня. Я сказала себе, что готова вернуться на острова. Я думала, что забыла тот день, когда Генри привез меня в Тайную бухту. Однако мое тело все помнило. Когда мы вошли в пролив и лодка начала пробираться сквозь течение, мое дыхание почему-то стало поверхностным. Хорошо ощущались запахи дизельного топлива и холодной морской воды, а также резкий аромат ветра. Внезапно мне снова стало двенадцать, я свернулась калачиком на дне лодки и наблюдала, как мы летели по волнам, прочь от всего, что теперь уже было мне знакомо.

— Все будет хорошо, малышка, — прозвучал голос Генри, успокаивающий меня сквозь рев мотора. — Держись там.

Маленький жаворонок.Я хотела подсказать ему, но промолчала, и никто больше не называл меня так. Никогда.

Отвернулась от выхлопа, позволив легким втянуть чистый воздух, насыщенный морской солью. Вот так сейчас пахнет,

Через некоторое время Генри свернул направо по узкому проливу и заглушил мотор, пока мы с трудом причаливали к берегу. Поверхность воды превратилась в зеркало; казалось, что мы движемся по границе двух миров, где деревья живут одинаково над и под поверхностью. Показалась голова тюленя, и его влажные карие глаза долго смотрели нам вслед. Я снова почувствовала запах магии в воздухе, и мне хотелось зарыдать от облегчения и боли.

«Вот кто ты», — говорили деревья.

— О, — прошептала я очень тихо, почти беззвучно.

Каждые две недели мы отправлялись с доставками, снова и снова я искала свой остров, отчаянно желая увидеть его и одновременно страшась этого. Мне показалось, что Генри подводит нас к каждому скалистому выступу, кроме нужного, словно мой остров был источником тепла, к которому надо приближаться медленно, постепенно привыкая к температуре, прежде чем прикоснуться к нему. Иногда это меня расстраивало, но в основном я испытывала облегчение. Мне требовалось время.

Во время этих поездок со мной что-то происходило. В школе, даже в бухте, мои эмоции всегда были резкими, острыми, чувствительными к каждому жужжанию машины, к каждому нюансу беседы. Я могла испытывать раздражение и избавляться от него. Но когда Генри направлял нос своей лодки к островам и перед нами открывалось небо, все изменялось. В моей голове становилось ясно и спокойно.

Когда передо мной простиралась бесконечная водная гладь, мои мысли становились объемными и замедлялись, неспешно набирая высоту. Я могла на большом расстоянии отследить кита по волнению поверхности; ощущала, как день движется по моей коже. Чувствовала запахи. О да, чувствовала запахи.

— Смотри! — показывала я Фишеру орлиное гнездо высоко на дереве или группу морских звезд, цепляющихся за подводную скалу. Но в следующее мгновение мой нос улавливал вдалеке аромат кедрового дыма или появлялся крутой серый утес, похожий на мой, и я погружалась в воспоминания. Мой отец работает за нашим столом, наблюдает за медведем из окна, уплывает от меня. Я словно покидала свое тело, и мир исчезал.

Мои попутчики позволили мне разобраться с этим самостоятельно. Генри сосредоточенно объяснял Фишеру, как управлять лодкой при отливе или приливе, слышать, когда у лодки заканчивается топливо или мотор начинает барахлить. Эти двое, стоящие у штурвала, были моими путеводными звездами.

— У тебя все в порядке, Эм? — спросил однажды Фишер, когда мы привязывали лодку.

Между нами тоже что-то происходило. Когда мы были на воде, мы говорили больше жестами, чем словами, его рука на моей руке, его дыхание на моей щеке. Там, в морском воздухе, наши запахи сплетались друг с другом и вели свои собственные разговоры. Словно чем больше у нас было пространства, тем меньше оно нам было нужно. Я помнила, как звучал голос Колетт, когда она говорила о встрече с Генри — о любви, такой простой и легкой. Я думала, что никогда не узнаю ничего подобного. Однако это случилось.

Только в предпоследний день летних каникул Генри повел нас мимо входа в узкий и круто изогнутый канал, который быстро исчезал из виду.

— Это он, — проговорил он, пристально глядя на меня. — Это твой остров.

— А как ты туда попадаешь? — удивился Фишер, глядя на пенящуюся воду.

— Нужно точно рассчитать время, — ответил Генри, поворачиваясь к нему. — Можно пройти только в самый высокий спокойный прилив при полной луне и в лодке размером с нашу, не больше. — В его теплом голосе была слышна гордость за свои действия. — Есть один шанс в месяц, максимум два — летом, когда световой день длится дольше. Зимой почти невозможно.

Я подумала о своем отце, пытающемся проплыть сквозь этот хаос… Если он вообще добрался до канала… Чувствовалось, что Генри своими словами непреднамеренно нанес мне очень болезненный удар.

«Моя вина».

Я смотрела на этот вход и думала о лагуне внутри него, о пляже, который никто не пересекал годами. О ягодах, тяжело наливающихся на кустах. О хижине, ожидающей в конце тропы.

— Это похоже на крепость. — Фишер был заинтригован.

— Сейчас здесь кто-нибудь живет? — Мои слова прозвучали надтреснуто и странно.

— Нет, — ответил Генри. — Никто его не трогал.

«Бедняжка,— подумала я. —Остался здесь совсем один».

Я чувствовала его притяжение, будто кто-то схватил за руку:«Приди и найди меня».

— До полнолуния осталось всего несколько дней, — сказал Фишер. при этом внимательно и одновременно вопросительно посмотрел на меня.

— В другой раз, — улыбнулся Генри. — К тому времени ты уже вернешься в школу.

Даже после стольких лет перспектива школы все еще наполняла меня ужасом. Я посмотрела на свой остров, и мне захотелось оказаться там и спрятаться среди деревьев.

В этот раз мы возвращались на курорт позже обычного. Генри медленно обогнул группу островов, которые окружали мой, как будто понимал, что мне нужно время.

Однако по мере того, как день клонился к вечеру, Фишер все больше тревожился. Когда Генри передал ему штурвал, он направил лодку в сторону бухты с такой скоростью, что казалось, будто она летит по волнам.

Мы были почти у входа в бухту, когда я увидела приближающуюся рыбацкую лодку, ощутила тяжелый запах бензина на ветру. Фишер бросил на нее быстрый взгляд и заглушил двигатель, но мы уже были как на ладони. Мартин, сидевший за штурвалом, смотрел на сына с удивлением и гневом.

— Фишер, — спросила я, — он знал?..

Он покачал головой.

Мы первыми добрались до места швартовки. Фишер выскочил из лодки и направился вверх по склону, прежде чем я успела попрощаться. Генри смотрел ему вслед с беспокойством в глазах.

Причалила вторая лодка.

— Мартин, — сказал Генри, когда отец Фишера подошел к нам по причалу. Тот ничего не сказал, просто прошел мимо, но я почувствовала тянувшийся за ним запах, способный создавать ощущение горечи, как подгоревший кофе.

На следующий день Фишер не приехал на курорт.

Это был последний день сезона. Занятия в школе начинались уже завтра. Гости и летние работники уехали, оставив нас с Колетт с трудноразрешимой задачей консервации всех коттеджей на зиму.

— Сегодня не удастся все это успеть, — рассудила Колетт. — Но давайте посмотрим, что можно сделать.

В отсутствие Фишера у меня образовалась масса дел. Не было времени задумываться, да, честно говоря, и не хотелось. Запах подгоревшего кофе и бензина не выходил у меня из головы даже после того, как я провела весь день рядом с пахнущими сосной чистящими средствами и стиральным порошком. Двигаясь от одного коттеджа к другому, старалась сосредоточиться только на работе. Не хотела думать о школе. Не хотела думать о Фишере. Если он и попал в беду, то только из-за меня. Я заставила его выйти на лодке в море, в первый раз. Он не хотел этого и пытался сказать мне, но я не слушала.

Я закончила с красным коттеджем и перешла к синему. Гости оставили беспорядок, который, по моему опыту, означал, что чаевых в конверте на комоде не окажется. Здесь были маленькие дети, и я обнаружила зубную пасту по всей ванной и даже на стене спальни. На кухне на плите стояла кастрюля с макаронами двухдневной давности и сыром, прилипшим ко дну. В спальне было еще больше грязной посуды. Разномастные носки валялись под стулом и совершенно мокрые — в ванне. Я знала, что их лучше не выбрасывать — это был тип людей, которые всегда звонят на следующий день.«Сын потерял. Любимые носки. Пожалуйста, отправьте».Никаких предложений оплатить почтовые расходы. Но они оставили кое-что еще.

Я запихивала швабру под кровать с большей энергией, чем это было необходимо, когда она ударилась обо что-то и скользнула вбок. Подойдя с другой стороны, я заметила уголок книги в твердом переплете, увидела на обложке развевающееся белое платье. С колотящимся сердцем наклонилась и вытащила ее из-под кровати. На обложке были принцесса, сгорбленный мужчина и надпись золотом — «Сказки мира».

«Моя книга».

Однако проведя рукой по ее поверхности, я поняла, что это более новое издание. Я пролистала страницы, края которых плавно скользили по подушечке большого пальца. Казалось, осязательная память кричала от этой перемены.

В середине не было никакого зазора.

Я не шевелилась, будто книга была кроликом, который мог испугаться и убежать. Когда наконец осторожно открыла ее, стала просматривать все истории, пока не нашла ту, которую никогда раньше не видела. Тогда удобно села на пол, прислонившись спиной к кровати, и начала читать.

Соловей

Давным-давно в лесу жил-был Соловей. Его песня была так прекрасна, что могла вернуть людей к тому, что они хотели бы сделать, и к тому, кем они хотели бы стать. Даже император в своем золотом городе слышал об этом.

— Принесите мне птицу, — сказал он. — Я хочу сам услышать ее.

Придворные, солдаты и повара из кухни были посланы на поиски. Они принесли маленькую коричневую птичку, которая пела так сладко, что император заплакал. После этого Соловья держали в золотой клетке. Дважды в день его выпускали полетать, но для этого привязывали к его ножкам двенадцать шелковых лент, и каждую ленту держал доверенный слуга.

Птица прославилась, и люди присылали ей подарки. Однажды пришла посылка. В ней лежала механическая птица, инкрустированная рубинами, изумрудами и сапфирами. Когда император поворачивал ключ, она пела песню, сложную и прекрасную, но всегда одну и ту же.

— Она лучше, чем Соловей! — сказал учитель музыки, хлопая в ладоши от восторга. — Соловей никогда не поет одну и ту же песню дважды, а с этой нам никогда не придется гадать, что будет дальше.

Пока они любовались драгоценностями и восхищались замысловатостью песни, маленькая коричневая птичка вырвалась из клетки и улетела. Никто этого не заметил.

Однако несколько месяцев спустя драгоценная птица перестала петь. Ее разобрали на части и увидели, что шестеренки изношены. Императору сказали, что теперь она может петь только раз в год.

Убитого горем императора одолел такой жестокий недуг, что все решили, будто он умер, однако маленький коричневый соловей влетел в окно и запел так проникновенно, что смерть отступила и император очнулся.

Император хотел оставить птицу себе, но Соловей сказал, что больше никогда не будет жить во дворце. Иногда он прилетал и пел для него, с условием, что никто не будет знать об этом. Затем улетал обратно в лес, где пел для деревьев и неба.

И всегда его песня заставляла путников останавливаться на тропинке и вспоминать то, что они хотели бы сделать, и то, кем они хотели бы стать.

Истории

Впервые за четыре года мне не терпелось попасть в школу. Я не поняла смысла истории про соловья, но это был ключ к разгадке. Иначе зачем бы отец вырезал ее из моей книги? Может быть, на этот раз я найду ответ? Мне просто нужно добраться до компьютера в библиотеке.

До смерти хотелось рассказать об этом Фишеру, но он не пришел, чтобы мы вместе поехали в школу. Войдя в класс, я тоже не увидела его, из-за чего все утро провела в беспокойстве и нетерпении. Я волновалась за Фишера, потом смотрела на часы, мысленно пытаясь ускорить стрелки, чтобы поскорее попасть в библиотеку. Потом снова волновалась за Фишера.

Впервые мне было наплевать на одноклассников. Дилан передал мне записку. Я рассеянно развернула ее и увидела набросанную от руки сказку, описывающую, что принц сделал со спящей принцессой после того, как разбудил ее. Я прочитала первый абзац и бросила записку в мусорное ведро, заставив Дилана разинуть рот.

Наконец прозвенел звонок к обеду, я побежала в библиотеку и села за компьютер. Когда на экране появилась страница Google, я набралаСоловей, следя за каждой буквой, чтобы не ошибиться.

Список ссылок был длинным и бесполезным. Страница Википедии описывала саму птицу в бесчисленных абзацах, заполненных многосложными терминами, как в научных книгах моего отца. Были сайты охранной системы, ресторана и чего-то, называемого Экспериментальным маркетинговым агентством. Я просмотрела их все, но не увидела ничего, что могла бы связать с отцом. Нашлась даже аудиозапись, и я нажала кнопку «Пуск». Приятные текучие звуки заполнили комнату, как капли дождя, заставив библиотекаршу бросить на меня суровый взгляд. Затем я перешла к изображениям, открыв много-много фотографий маленьких коричневых птиц на ветвях деревьев

Обед почти закончился, и десятиклассница, стоявшая позади меня, начала раздраженно постукивать карандашом по столу. Я ничего не добилась.

Поскольку у меня не было других идей, я нажала «Дальше» в нижней части экрана.

Это было оно. На две трети страницы — фотография блестящей серебряной коробки размером с толстую книгу в мягкой обложке. Изображение было маленьким, но я бы узнала его где угодно.

Аппарат моего отца. Я переключилась на источник. Но как только на экране появились слова «Джон Хартфелл», прозвенел звонок, оповещающий об окончании обеда. Я застонала от разочарования. Подошла библиотекарь.

— Мне нужно это прочесть, — сказала я с отчаянием в голосе. — Еще пять минут.

Дама покачала головой:

— Вы должны вернуться в класс. Но я могу распечатать для вас эту страницу.

— Пожалуйста! — попросила я и подошла к принтеру, нетерпеливо ожидая, пока появится лист бумаги. Схватила его и побежала обратно в класс. Учительницы еще не было, ребята вокруг суетились. Дилан сердито посмотрел на меня, когда я поспешила по проходу к своему месту.

— Яработалнад этой сказкой, между прочим, — проворчал он. Проходя мимо, я инстинктивно увернулась от его руки, которая потянулась, чтобы схватить меня сзади. Мои мысли были заняты другим. Я села и начала читать.

ДЖОН ХАРТВЕЛЛ ИСЧЕЗ

«Дейли Сан»

26 сентября 1999 года

Создатель прошлогоднего феномена, «Найтингейла», объявлен пропавшим без вести. Джон Хартфелл оказался в центре жарких споров…

Чья-то рука вырвала листок на середине фразы. Потрясенная, я подняла голову и увидела лицо Дилана совсем близко. От него пахло вареной ветчиной и холодным картофелем фри.

— Че там у тебя? — спросил он, поднимая листок ближе к глазам.

«Нет!— подумала я. —Нет. Нет. Нет». Я не знала, что написано в статье, но было ясно, что Дилан не должен прочитать ее. Я оглянулась. Учительницы еще не было.

— Верни это, — сказала я, вставая.

Дилан тоже встал. Весь класс с любопытством наблюдал. Дилан придвинулся ближе, обдавая меня своим дыханием.

— Или что? — ухмыльнулся он. Он поднял листок повыше, ухитрившись по пути задеть мою грудь.

Ощущение его руки сломало что-то внутри меня. Я ненавидела эти руки, ненавидела тупые записки, мерзкий запах, его уверенность в том, что все, что принадлежит мне, принадлежит ему. Я мирилась с этим в течение четырех лет. Теперь я шагнула вперед и врезала коленом прямо в то драгоценное место, которое, как он всегда говорил, ожидало меня.

— Черт! — сказал он, сгибаясь пополам.

— Пошел ты, Дилан, — прошипела я.

— Эммелайн? — Учительница наконец-то вошла в комнату.

Дилан рухнул на стул. Я вырвала листок из его рук и пролетела мимо него, педагога и всех остальных, сидящих с разинутыми ртами. Выскочила из класса и повернула налево. Я слышала сердитый стук каблуков учительницы. Если она поймает меня, то отправит в кабинет директора или обратно в класс. Они прочитают статью. Они заставят меня извиняться перед Диланом. Одна только мысль об этом наполняла меня яростью. Добежав до выхода, толкнула дверь и бросилась прочь.

До Тайной бухты оставалось восемь миль, но я продолжала бежать, пока мои легкие не стали гореть. Мне нужно было выбраться оттуда.

Наконец до меня дошло, что люди в проезжающих мимо машинах обращают на меня внимание, и я замедлила шаг. Добравшись до грунтовой дороги, услышала характерный звук грузовика Колетт. «Наверное, они ей позвонили», — решила я, сошла с дороги и спряталась за деревьями. «Я расскажу ей все позже», — мысленно пообещала я себе. Но для начала нужно разобраться во всем самой.

Как только Колетт проехала мимо, я побежала к курорту, стараясь ступать легко и бесшумно. В бухте было пусто, рыбацкие лодки еще не вернулись. Генри тоже. Додж лежал на крыльце и поднял голову, как только учуял меня. Еще раз оглядевшись, я подошла и обняла пса, чувствуя тепло его тела. И впервые с того момента, как увидела изображение аппарата моего отца на экране компьютера, расслабилась.

— Что я делаю, Додж? — спросила я. Вытащила спрятанный в кармане листок и на этот раз прочла всю статью.

Создатель прошлогоднего феномена, «Найтингейла», объявлен пропавшим без вести. Джон Хартфелл оказался в центре жарких споров с тех пор, как в начале прошлого месяца стало известно, что «Найтингейл» не сохраняет запахи, как утверждалось ранее.

«Найтингейл» был назван камерой Polaroid для ароматов. Он основан на революционной разработке под названием Headspace Technology, которая позволила улавливать запах в дикой природе и воссоздавать его химическую структуру в лаборатории.

Благодаря HST Хартфелл увидел возможность улавливать и воссоздавать ароматы с помощью одного и того же аппарата, сохраняя его для будущего. Точно так же, как камеры Polaroid делают снимок и проявляют фотографию одновременно. К разочарованию тысяч пользователей, эта задача не была решена. Полароидная фотография тоже утрачивает качество, но сначала все-таки сохраняет его годами. Ароматические снимки «Найтингейла», как оказалось, исчезают в течение одного года.

Возмущение было ошеломляющим.

Тамара Льюис подала в суд на материнскую компанию Scentography. «Я потеряла всю свою свадьбу, — заявила она журналистам. — Они обещали, что эти воспоминания останутся со мной навсегда. Теперь у меня нет ничего».

Также циркулируют сообщения о коллективном иске.

Хартфелл пропал три дня назад вместе со своей маленькой дочерью. Жена и деловой партнер Хартфелла, Виктория Уингейт, во вторник выступила по телевидению, умоляя его вернуться:

— Мне все равно, что ты сделал, Джон. Я прощаю тебя. Просто верни нашу малышку домой.

Шеф полиции Марлин Стерн говорит, что рассматриваются все версии, но пока безрезультатно.

Я отложила листок. Волшебная машинка моего детства оказалась несовершенным научным опытом. Мой отец — неудачником. И у меня была мать.

Все повторилось, как с русалками. Ничто из того, что я знала, не было правдой. Ничто не было реальным.

Додж просто смотрел на меня своими огромными карими глазами. «Он простит мне все что угодно», — подумала я. Собаки в этом смысле лучше людей.

Мы оба подняли глаза на вонь дизельного топлива и звук мотора. Лодка Генри, мы оба это знали. Я не могла поговорить с Генри, пока не могла. Он будет слушать; он может даже не задавать никаких вопросов. Но в тот момент я хотела быть только с одним человеком. С Фишером. Я не знала, где находится его дом, но он всегда ходил по тропе, ведущей вверх по холму от Тайной бухты.

Я взглянула на Доджа. Он так постарел! Мех на его морде был теперь почти полностью белым. Я хотела взять его с собой на тропу, но знала, что он не сможет одолеть этот путь. Я поцеловала его в макушку.

— Не говори никому, — сказала я Доджу и направилась к тропинке.

Тропинка шла в гору, и мои ноги устали почти сразу, как только я начала подниматься. Я не ела с самого завтрака, но, вернувшись в дом за едой, скорее всего, столкнулась бы с Генри. Что-то подсказывало мне, что ему не понравится идея моего похода. Я не стала возвращаться, а просто глубоко дышала, насыщая мышцы кислородом.

Я никогда не забиралась так далеко. Наткнулась на заброшенную хижину, крыша которой обвалилась сама по себе, сквозь нее росли молодые деревца. Кто-то однажды пытался разбить там сад, теперь лес отвоевывал это место обратно.

— Не останавливайся, Эммелайн, — подбодрила я себя. — Нужно найти Фишера.

Снова двинулась вперед. Вокруг меня уже пахло ранним сентябрем, лес, наполненный дождем, скользкой грязью и мокрыми листьями, только задумывался о сне.

Когда я была маленькой, отец каждый вечер укладывал меня спать. Он взбирался по лестнице на мой чердак, обнимал меня своими большими теплыми руками и поправлял края одеяла. Мне всегда казалось, что осенью происходит нечто подобное, природа все укрывает, подгибая края одеяла. Трудно найти более сильное ощущение безопасности.

«Кем ты был, папа?»

Статья вернула мне потерянное имя, но теперь мой мозг терзали более серьезные вопросы.

«Зачем ты взял меня с собой? Любил ли ты меня? Почему разлучил меня с мамой?»

Я была так погружена в свои мысли, что чуть не споткнулась, когда тропинка внезапно оборвалась на краю грунтовой дороги, такой же широкой, как наша, но с более глубокими колеями.

«В какую сторону?»

Я стояла, оглядываясь вокруг, пытаясь найти разгадку. Но все, что я увидела, — лесную чащу и дорогу, которая вела неведомо куда.

«Следуй за свои носом, Эммелайн».

Это были слова папы, но проговорил их мой собственный голос.

Вдохнула, неглубоко, затем глубже, позволяя запахам леса и дороги дойти до меня. Именно тогда я почувствовала аромат дыма от ольховых дров. Запах приходил слева. Повернув туда, я старалась шагать по ровной части дороги, между колеями.

Прошло десять минут, прежде чем я увидела одиноко стоявшее унылое строение. Его некогда желтая краска облупилась и выцвела, крыльцо провисло с одной стороны. Чуть поодаль торчала ржавая машина, а окружающие деревья росли близко к стенам и крыше, будто пытались скрыть их. Однако дым, выходящий из трубы, сохранял запах ольхи. Я была в правильном месте, даже если это казалось ошибкой.

Я направилась к дому по подъездной дорожке и тут услышала позади звук автомобильного двигателя. Почти в ту же минуту входная дверь открылась и на крыльцо вышла женщина. Слишком худая и бледная, но очевидно очень красивая в прошлом. Ее глаза были такими же невероятно зелеными, как у Фишера, а волосы — выцветшей копией его рыжих волос. Увидев меня, она остановилась в нерешительности. Застрявшая между ее взглядом и приближающейся машиной, я была лишена возможности спрятаться.

Женщина молчала. Из-за поворота появился большой красный грузовик, за рулем сидел Мартин, рядом, на пассажирском сиденье — Фишер. Шок на лице Фишера, когда он увидел меня, заставил пожалеть, что я не осталась в бухте с Доджем. Я пришла сюда ради себя, не подумав, чем это грозит Фишеру.

Они свернули на подъездную дорожку.

— А это что такое? — спросил отец Фишера, вылезая из грузовика.

Мать Фишера покачала головой.

— Я не знаю, — проговорила она. — Я увидела ее только что, когда вышла из дома.

Отец Фишера повернулся ко мне, присмотрелся внимательнее.

— Ты ведь та самая подруга Фишера, не так ли? — спросил он.

Я кивнула. Врать не было смысла. Мы уже встречались.

Фишер вылез из грузовика и встал позади отца. От него пахло рыбой.

— Меридил, — усмехнулся Мартин, — ты всегда жалуешься, что у нас нет компании, и вот, она доставлена к твоей двери. Ты должна пригласить девушку на ужин.

— Колетт хватится меня, — сказала я, увидев напряженное выражение лица Фишера.

— Ты, должно быть, проголодалась, — настаивал Мартин. — Мы позвоним Колетт, я уверен, все будет в порядке. — Он направился в дом, уверенный, что я последую за ним.

Фишер встретился со мной взглядом.

— Прости, — прошептала я одними губами. Он пожал плечами, и это движение заставило меня вспомнить отца, замыкающегося в себе с приходом зимы.

Ужин

Оказавшись внутри, отец Фишера направился прямиком в заднюю часть дома.

— Я приму душ, буду готов к ужину.

Мать Фишера вышла на кухню и вернулась с пивом, направляясь в ту сторону, куда ушел Мартин. Я услышала, как включился душ, почувствовала запах воды — сначала прохладной, потом теплой, затем горячей. Я оглядела гостиную: синяя кушетка с бугорками, красно-желтый тканый ковер на полу — все это выцвело, но было тщательно вычищено.

Возвращаясь через гостиную, мать Фишера указала мне на телефон, стоявший на столике у дивана.

— Надо позвонить Колетт. Она будет волноваться.

Ее глаза скользнули по мне, по коридору, по кухне. Она была хрупкой, похожей на птичку с рыжими перышками и зелеными глазами, которая все время начеку.

Я неохотно сняла трубку и набрала номер, наблюдая, как Фишер последовал за матерью на кухню. Он еще ничего не сказал, и я попыталась прочесть его мысли, когда он проходил мимо, — его флюиды, выражение его лица. Но ощутила только запах рыбы и опустошенность.

— Алло, — послышался в трубке голос Колетт.

— Это я.

— Слава богу! — облегченно вздохнула Колетт. — Где ты сейчас? Звонили из школы, сказали, что ты сбежала в середине дня. Никто не знал, куда ты делась.

— Я у Фишера.

— Что?! — Это было все, что она смогла вымолвить.

— Можно мне остаться на ужин?

На другом конце провода возникла долгая пауза.

— С тобой все в порядке?

— Да.

Нет!

— Нам нужно поговорить, Эммелайн, о сегодняшнем происшествии.

— Я знаю.

Снова молчание.

— Я попрошу Генри заехать за тобой в восемь, — сказала она.

Предельно кратко выразив свое согласие, я почти ощутила ее аромат через телефонную линию — корицу, смешанную с запахом беспокойства.

Я повесила трубку и встала в дверях кухни, наблюдая за Фишером и его матерью. Они работали механически и молча. Фишер помогал матери с непринужденной деловитостью. Неудивительно, что из него получился такой хороший

Душ все еще работал.

— Меридил!

Мы дружно подскочили от звука этого голоса. Мать Фишера открыла холодильник, достала еще одно пиво и исчезла.

— Ты вернешься в школу? — спросила я Фишера, когда она вышла из комнаты. Мне нужно было, чтобы он поговорил со мной.

На самом деле я хотела узнать о другом, но уже не могла этого сделать.

«С тобой будет все в порядке?»

Он покачал головой:

— Я не знаю.

— Но это несправедливо.

— Нет, — решительно ответил он. — Ты ошибаешься.

— Я уже был рыбаком, когда встретил здесь эту женщину.

Мы были на середине обеда из жареного цыпленка и картофельного пюре, успокаивающие запахи стали хрупкими от напряжения в воздухе. Мать Фишера часто передавала миски, всегда проверяя, полна ли тарелка мужа. Отец Фишера пил уже пятое пиво. Похоже, он был единственным человеком в этой комнате, кто не считал пустые банки.

— Меридил была самой красивой штучкой, которую я когда-либо встречал, — продолжал Мартин, откинувшись на спинку стула. — Эти длинные огненные волосы, большие изумрудные глаза. Увидел ее стоящей на обочине и подвез до города. Она сказала, что тоже любит море и может помочь мне ловить рыбу. Я решил, что, будто в сказке, нашел идеальную женщину.

Он рассказывал эту историю с наслаждением, энергично жестикулируя и гримасничая. Невозможно было оторвать от него взгляд.

— Итак, мы поженились, — сказал он. — Но как только мы на лодке выходили из бухты, ее начинало тошнить. Единственным, что поймала эта женщина, был я. И рыба послала нас к черту. Потому что она знает, когда в вашей лодке сидит лжец.

— Мартин, — тихо сказала жена.

— Это правда, — процедил он.

Его глаза сузились. Верхняя губа приподнялась, но только с одной стороны.

«Презрение».

Я знала, что искать; Фишер научил меня.«Ничего хорошего не происходит в пол-лица».

— Знаешь, в чем фишка? — Мартин подался вперед всем телом, сократив расстояние между нами. — Мой сын всегда говорил, что тоже ненавидит океан. Однажды я его вытащил, и он тогда вел себя так, будто я пытаюсь его убить.Фишер, — произнес он со смехом. — Это имя точно не сработало.

Он сделал большой глоток из банки, которую сжимал в руке. Мы трое напряженно ждали.

— Что было сегодня в школе, Эммелайн? — спросила Меридил.

Фишер бросил на нее быстрый взгляд.

— Иногда я даже не был уверен, что он мой, — продолжал отец Фишера, не обратив на фразу жены никакого внимания. — Я имею в виду — посмотри на него.

Меридил выпрямилась в кресле. Фишер замер. Они были зеркальными отражениями друг друга, и в этом его отец был прав. В сыне не было ни капли его темных глаз или волос.

Мартин не сводил с меня глаз, пока доставал пачку сигарет и закуривал. Он затянулся и выпустил дым через стол.

— Но клятва есть клятва, — сказал он. — Кроме того, теперь вдруг оказалось, что Фишер очень любит воду. Когда мы это выяснили, у меня наконец-то появился настоящий помощник.

Взгляд, устремленный на Фишера, был столь холоден, что, казалось, потрескивал.

Фишер напрягся.

— А как же школа? — выпалила я. Мартин снова повернулся ко мне, и я тут же пожалела, что не удержала язык за зубами.

— Рыбакам не нужна школа, — просто ответил он и затянулся. — Им только нужно знать названия рыб.

— Мартин, — снова повторила Меридил.

— Что?! — Слово отломилось, словно ветка в шторм.

Фишер наклонился ко мне:

— Колетт хотела, чтобы ты была дома в семь?

Я кивнула, благодарная за ложь.

— Ты отвезешь ее, Фишер? — спросила мать.

— У нас кончился бензин, — произнес Мартин, и его лицо застыло.

— Мы же не можем просто отправить ее через лес, — пробормотала Меридил.

Фишер встал.

— Я провожу ее вниз, — сказал он. Его отец тяжело поднимался с места.

— Фишер, — сказал он, и я увидела, как его правая рука напряглась.

Сын повернулся к нему с горящими глазами. Жена наклонилась вперед, стул под ней заскрипел по деревянным половицам. Фишер отступил на шаг.

— Пойдем, Эммелайн, — сказал он и потянул меня к двери. Я оглянулась на мать Фишера, когда он потащил меня прочь, но ее глаза были прикованы к мужу.

Мы стояли на подъездной дорожке, Фишер вертел в руках фонарик, пытаясь его включить. Пока мы были внутри, похолодало, и в небе повисла темная туча.

— Мне очень жаль, — сказала я. — Это моя вина.

— Это не так, — возразил Фишер.

Из столовой донесся звук упавшей на пол тарелки.

— Нам нужно уходить, — решительно произнес он и так сильно встряхнул фонарик, что тот вспыхнул.

Мы молча шли по дороге. Деревья возвышались по обе стороны, густые и темные. Я бы прошла прямо по тропинке, но Фишер свернул, даже не взглянув на нее. Через три фута мы оказались в кромешной темноте, и Фишер фонариком осветил мне путь.

— А как же ты, тебе видно? — спросила я.

— Я в порядке.

Я позволила словам повиснуть на деревьях на мгновение, и белая ложь запуталась в ветвях.

— Правда?

— Да. Нет.

— Что это было?

— Это был мой отец!

Все встало на свои места гораздо позже, чем следовало бы. Длинные рукава Фишера, его отсутствия в школе, вспышки гнева.

— Но разве ничего нельзя сделать? Как насчет полиции?

Он отодвинул ветку в сторону.

— Она никогда не пойдет против него, Эммелайн.

— Но…

— Давай я просто провожу тебя до дома, — оборвал меня Фишер.

Тоска, сквозившая в его тоне, разбила мне сердце.

Дальше шли молча, в моей голове роились мысли. Я заставила Фишера отправиться на лодке вместе со мной и Генри; я не слушала того, что он пытался мне сказать. Пришла к нему домой, потому что он был нужен мне. Думая только о себе, я поднесла спичку к куче трута, о существовании которого даже не подозревала.

И все же я поняла. Вот в чем дело. Я была воспитана на сказках, историях об отцах, которые оставляли своих детей в лесу, и злых мачехах, которые разговаривали с зеркалами. Все кусочки были на месте. Но даже после всего, что я видела с тех пор, как покинула остров, у меня не хватило воображения позволить этим персонажам сойти со страниц в реальную жизнь. Мне ничего не хотелось знать.

— Мы пришли.

«Приди и найди меня».

Фишер повернулся и пошел вверх по склону. Я не могла позволить ему вернуться в тот дом, поскольку знала, что его там ждет.

«Моя вина».

— Не возвращайся туда, — попросила я.

— Куда еще я могу пойти? — Его голос был холодным и ироничным. Взрослым.

И тут меня осенило.

— На остров! — слова вылетели быстро, бездумно, как будто скорость могла уберечь от последствий даже за пределами логики.

— Что?

— Мы можем уехать туда вместе. Заботиться друг о друге. Я знаю как.

Фишер молчал. Я видела, как он думает, видела, как в нем зарождается надежда. Он посмотрел на луну широко раскрытыми глазами.

— Канал… — произнес он.

Его тон придал меня смелости.

— Мы можем сделать это, Фишер.

— Где мы возьмем лодку?

Вопрос меня озадачил, об этом я не задумывалась, однако теперь не могла остановиться и повернуть назад. Глубоко вздохнула и сказала:

— Заберем у Генри. Он использует ее только для доставок, а мы недавно их сделали.

Неужели это было всего два дня назад? С тех пор мир для меня сильно изменился. На мгновение я задумалась о том, другом кусочке жизни, на лодке с Генри. О том, как он показал мне мой остров, словно вернул его мне.

— Ты сделаешь это? — Фишер посмотрел мне прямо в глаза. — Заберешь лодку?

Он не просил меня выбирать, но все равно это был выбор. «Нет, — подумала я, —я не могу сделать такое с Генри!» Но в ответ кивнула.

— Хорошо, — сказал Фишер, всем видом выражая уверенность. — Но сперва мне нужно вернуться и предупредить маму.

— Нет, у нас мало времени! — активно возразила я, чувствуя, что мне нельзя останавливаться, иначе я отступлю.

— Я быстро, — ответил он и бросился вверх по холму.

Побег

Я провожала Фишера взглядом, пока он не исчез в лесу. Повернулась и побежала к светящимся окнам дома. Мое сердце обмирало. Что я делаю? Вот уже пять лет, как Колетт и Генри заботятся обо мне. Они приютили меня, когда я была напугана, заботились обо мне без слов, когда их любовь была единственным, что я могла расслышать. Я подумала о Колетт, которая каждый день забирала меня из школы, о Генри, который рассказывал мне о мире вокруг, пока мы красили и чинили коттеджи. Я собиралась предать их и знала о последствиях. Когда-то я поклялась, что больше никогда не поступлю необдуманно, но мне нужно было защитить Фишера.

Мой мозг перешел в режим рационализации. У моего отца была только я; мое предательство сделало его одиноким. Генри и Колетт есть друг у друга. С ними все будет хорошо. Возможно, они даже поймут — когда-то Колетт была путешественницей, и Генри тоже однажды сбежал в поисках покоя и безопасности. С ними все будет хорошо. Я повторяла это, как мантру.

«Конечно, — сказал голос в моей голове. —И Мартин сейчас, по всей видимости, не избивает свою жену».

И было понятно наверняка, что следующим станет Фишер, и это будет моя вина. Я готова была заплатить любую цену, чтобы только спасти его.

— О, мое дорогое дитя! — воскликнула Колетт, когда я вошла в дверь. Любовь в ее голосе почти сломила меня. Возможно, подумала я на один прекрасный миг, если рассказать им все, они смогут помочь. Сделают что-нибудь.

Но не успела я открыть рот, как в коридор вошел Генри с ключами от грузовика в руке. Его глаза настороженно изучали меня, мое лицо, руки.

— Ты в порядке? — спросил он.

И стало понятно, что им все известно о Мартине. Конечно же известно! Я не знала, что злит меня больше — их знание или мое неведение. Ухватившись за нахлынувшую волну ярости, я позволила ей смыть слова, которые собиралась сказать, и унести меня прочь.

— Я просто хочу спать, — бросила я, направляясь в свою комнату.

— Эммелайн, нам нужно…

Я закрыла дверь и прислонилась к ней, мое сердце бешено колотилось. Через некоторое время Колетт вернулась на кухню, унося с собой ароматы кардамона и хлебного теста. Додж медленно прошел по коридору и поскребся в мою дверь. Я не могла его впустить. Боялась, что расплачусь.

Генри и Колетт долго сидели на кухне, перешептываясь. Я легла на кровать, ожидая, когда они уйдут в свою комнату и заснут.

Пока я лежала, мой беспокойный ум бешено вертелся, мое тело ощущало притяжение прилива, и постепенно пришло понимание, что этот побег нужен не только Фишеру. Мне самой нужно на остров. На самом деле эта мысль не выходила у меня из головы с тех пор, как мы с Генри начали доставлять товары на острова. Тогда это была фантазия, но теперь, когда я нашла эту статью, часть меня знала, что мне придется вернуться в лагуну, в нашу хижину, чтобы увидеть, имеет ли человек из статьи какое-либо отношение к отцу в моих воспоминаниях. Мне нужно было установить версии одну поверх другой и найти совпадения.

Но этого никогда не случится, если я не смогу выбраться из дома. Чтобы отвлечься, я стала думать о деталях, о планах. Был всего лишь сентябрь — когда мы доберемся до острова, там будет достаточно еды, чтобы сделать запасы. Генри сказал, что там больше никого нет и, если повезет, мы найдем нашу хижину в хорошем состоянии.

Позволила себе расслабиться, погрузившись в воспоминания о своем детстве, в ожидании встречи с этими высокими всепрощающими деревьями. Я отказывалась думать о том, что будет, когда Генри и Колетт найдут мою пустую спальню. Я отказывалась думать о том, каково это — собирать еду на пляже, не слыша смеха моего отца.

Казалось, прошла вечность, прежде чем Колетт и Генри отправились спать. Стало тихо. Когда я наконец услышала глубокий ритмичный храп Генри, то покидала кое-какую одежду в рюкзак, затем положила туда статью и флакон с зеленой восковой пробкой, старательно упихав их поглубже. Осторожно открыла дверь. Додж спал в коридоре снаружи. Теперь он был так стар, что его сон больше походил на падение в колодец. Посмотрела на него с минуту, затем осторожно обошла и направилась на кухню.

Нам нужны были основные

«Просто иди вперед, Эммелайн», — сказала я себе, услышав, как створка захлопнулась за моей спиной.

На лице Фишера просматривались те же эмоции, что и у меня.

— Ты в порядке? — спросила я.

— Мама не придет… — Он словно поперхнулся. Мы крепко обнялись. — Ладно. Пошли, — сказал он, справившись с собой.

Путешествие из гавани было мучительным. Мы не могли рисковать, заводя мотор; нужно было грести, а лодка не была предназначена для этого. Несмотря на то, что мы с Фишером старались изо всех сил, продвижение шло очень медленно. Мы расположились по оба борта, но стоило кому-то остановиться, лодку тут же сносило в сторону, и прилив, который так понадобится нам позже, при попытке проскочить канал, здесь не был нашим союзником. Я слышала, как он накатывает на прибрежные камни. Мне всегда нравилась музыка, которую он создавал, разговор камней с водой, но не сейчас, когда мы соревновались с этим приливом и скалы говорили нам, что мы проигрываем.

Я почувствовала острую, хлюпающую боль от волдырей, образовавшихся в изгибе между большим и указательным пальцами. Мышцы на моей шее кричали от постоянного напряжения. Я оглянулась, ища свет в окнах Колетт и Генри.

— Должны ли мы…

Сдаться. Вернуться.

— Нет.

Я закрыла глаза и прислушалась к ударам весел о воду, подстроилась под них, вкладывая каждую каплю своей энергии в спину, руки, ладони. По мере продвижения вперед лодку стало покачивать сильнее от течения большой воды за бортом. Запах деревьев уступал место воде и соли.

Еще один взмах весел — и мы в открытом океане. Я открыла глаза и едва смогла разглядеть острова вдалеке, тонкую черную линию между сверкающей водой и темным небом. Меня удивило, как много можно увидеть ночью, когда между тобой и луной нет ничего — ни деревьев, ни холмов.

Прилив подхватил нос лодки и потащил ее на юг, вдоль береговой линии. Фишер повернул ключ зажигания, и мотор с ревом ожил. Он резко повернул руль, направляя нас через течение к островам. Мы мчались на восток, я подставила лицо ветру, с наслаждением ощущая напор чистого воздуха и влаги.

«Не оглядывайся назад», — сказала я себе.

Мы мчались через освещенный лунным светом пролив. Мир был палитрой серебра и черного, контрастный и загадочный. Если бы мы не следили так пристально за поверхностью в поисках блуждающих бревен, то, возможно, не заметили бы, как медленно светлеющее небо превращает кончики волн из серебристых в белые.

Только увидев деревья первого ряда островов, я оглянулась. Всего один раз, пообещала я себе. Оглядела колышущиеся волны в поисках лодок, затем остановилась. Сам горизонт двигался, кромка воды всплесками поднималась и опускалась.

— Фишер, — прошептала я, указывая за назад. — Смотри.

— Что там? — оглянулся он через плечо.

— Остановись!

— Уверена? — спросил Фишер.

Мы мчались больше часа.

— Да! Оглянись!

Фишер заглушил двигатель, пока я ждала, наблюдая, как линия горизонта превратилась в точки и черточки, а затем что-то тонкое, черное и белое поднялось из воды по парящей дуге, которая выглядела не иначе как торжеством.

— Дельфины! — радостно засмеялась я. — Это дельфины!

Целая стая неслась к нам быстрее, чем могла бы двигаться наша лодка. Они настигали нас, волна за волной сверкая хвостами и спинами. Минут десять мы стояли, ошеломленные, пока дельфины кружили подле нашей лодки. Наконец последняя волна прошла, и мы смотрели, как они плывут дальше, оставляя за собой пенящийся белый след.

— Думаю, можно назвать это гостеприимством, — прокомментировал Фишер.

Мы добрались до моего острова как раз перед приливом. Даже в темном лабиринте архипелага было достаточно светло, чтобы разглядеть скалы по бокам канала, а вода хлестала по ним сердитыми всплесками. Я знала, что под поверхностью их тоже немало. В тот день, когда мой отец утонул, я часами смотрела сюда, пытаясь разглядеть каждый нюанс в беге воды по едва заметным сверху камням.

— Что думаешь? — спросил Фишер. Я смотрела на поверхность воды, на ее сильное течение и, не отрываясь, сразу ответила, что еще рано. Мы ждали. Небо понемногу светлело. Волны пенились все меньше. И вдруг, словно вздохнув в последний раз, вода в канале замедлилась, а затем и вовсе замерла. Подъемный мост опустился. Остров приглашал нас войти. Я поняла, что пора, сказала об этом Фишеру, и он завел мотор. С крутых скал капала вода, деревья с приближением рассвета из черных становились зелеными. Вода пенилась беспорядочными кругами, словно смущенная внезапным отсутствием движения. Бычьи водоросли плавали вокруг, как странные морские существа, длинные и медлительные хвосты которых закрывали нам видимость. Мы двигались вперед, стараясь держаться посередине канала, что был сплошным изгибом с зубцами скал. Послышался протяжный грубый скрежет по дну лодки, потом еще один — сбоку. Руки Фишера крепко сжимали штурвал; мои глаза напряглись, улавливая любое движение на поверхности. Медленно прошли поворот, потом еще один и еще. Через мгновение мы миновали знакомые скалы — и вот оно! Дом!

Возвращение

Фишер издал радостный вопль, когда мы оставили канал позади. Звук эхом прокатился по притихшей лагуне, заставив птиц взлететь. Я стояла рядом с ним за рулем, смотрела на пляж, и мое сердце бешено колотилось.

Он не изменился, водный овал остался таким же приветливым, каким был всегда. Последний прилив почти накрыл пляж, оставив водоросли, свисающие вдоль верхней береговой кромки, как забытые шарфы.

«Вечеринка русалок», — подумала я, и воспоминания болью отозвались во мне.

Я вдыхала аромат морских водорослей, кедра, мидий и соли — это был мой остров. Вдохнув запах дизельных выхлопов, я почувствовала, что внезапно мне снова стало двенадцать лет. Мысленно я спряталась в лесу, наблюдая, как белая лодка входит в лагуну и разрывает мое детство надвое.

Но теперь в лодке была я. В украденной лодке. Стряхнув с себя эти мысли, выскочила на песок и обвязала канат вокруг валуна. Фишер спрыгнул на землю рядом со мной.

— Мы сделали это, — сказал он, обнимая меня. Прижал к себе, его теплый запах был успокаивающим и таким домашним. Я чувствовала, как этот аромат начинает просачиваться в окружающие нас запахи.

«Как только ты изменишь запах, ты изменишь и воспоминания», — прошептал голос отца.

Я посмотрела мимо Фишера на кусты, растущие вдоль берега, густо усыпанные ягодами. В воздухе повисло воспоминание об отце. Ветерок все шевелил иголки на деревьях, пока они не зазвучали, как шаги на тропе.

—Фуражиры пируют, — сказала я, ухватившись за первую пришедшую мне в голову мысль.

— Что?

— Пойдем, поищем еду.

Мы собирали еду в течение часа, и я все это время наблюдала за Фишером. Просто наличие канала в качестве границы между ним и Мартином, казалось, успокаивало его. Его длинные пальцы аккуратно перебирали ягоды и корни морских бананов. Он никогда не ломал то, откуда брал, все ветви оставались целыми, а не до конца созревшие плоды он бережно оставлял на потом. Фишер чувствовал себя здесь комфортно, уверенно, как всегда, когда мы собирали урожай в саду Колетт.

Он работал, и до него постепенно стали доходить запахи острова. Темная ночь ягод салала оставалась на кончиках его пальцев, пряность морской спаржи смешивалась с его дыханием. Когда прилив отступил, из-за моллюсков на прибрежном песке образовались водяные пузыри. Он неосторожно задел один из них, и струйка воды попала ему прямо в лицо. Он встал, смеясь, вытирая воду, но запах соли и моря остался в его волосах как знак одобрения. Правильный запах. Единый для всего здесь. Остров принял его.

Я не могла сказать, принадлежу ли еще этому месту. Из-за меня погиб папа. Теперь я вернулась, неся с собой истории, способные убить оставшиеся воспоминания.

— Мы должны убедиться, что в хижине все в порядке? — через какое-то время спросил Фишер. Я согласилась, но мои ноги медленно ступали по тропе, которая, казалось, не была заинтересована в том, чтобы помочь мне пройти. За последние пять лет кусты салала разрослись так густо, что мне приходилось больше полагаться на инстинкт и память, чем на зрение. Казалось, они знают, что я принесла с собой.

Чем ближе мы с Фишером подходили к хижине, тем более мрачные образы возникали в моей голове: провалившаяся крыша, белки, устроившие гнезда на кровати, в ящичках, кладовке, в обивке большого кресла. Может быть, кто-то, проведя лодку через канал, нашел хижину и сжег ее; я слышала о подобном вандализме.

Или еще хуже — все будет так, как я оставила в тот день, когда Генри забрал меня. Я не очень хорошо помнила свои последние дни на острове, но все еще отчетливо видела аппарат моего отца, разбитый вдребезги, пустые флаконы, разбросанные, как мусор.

Мне не стоило находиться здесь по многим причинам. Я оглядела лес в надежде на приглашение. Деревья молчали. Я даже не слышала птиц. Единственным, что я чувствовала, было амбре моей собственной нервозности, резкое и едкое.

— Давай я пойду первой, — сказал я Фишеру, когда мы почти приблизились, он кивнул и посторонился, пропуская меня.

Я протиснулась сквозь кусты, оставив позади сумрак деревьев, и остановилась на краю поляны. На огороде буйно росли сорняки, некогда аккуратная куча дров превратилась в хаос, посреди которого пробивалось молодое деревце. Лес понемногу отвоевывал себе землю, но на дальней стороне поляны все еще стояла хижина, с прочной крышей — такой, какой она всегда выглядела. На мгновение у меня даже появилась безумная надежда, что каким-то образом мой отец все еще внутри. Мой отец, каким я его знала, а не тот, что в газетной статье, не тот, что в ужасные последние месяцы на острове.

Позади терпеливо ждал Фишер. Я помотала головой и пошла через поляну, шурша длинной влажной травой. Поднялась по лестнице и остановилась, взявшись за ручку двери. Закрыла глаза. Мне не хотелось это видеть.

«Вдыхай, Эммелайн». Мой отец как будто стоял у курятника.

«Кем ты был, папа?»Эта мысль прервала воспоминания, но голос отца звучал как прежде. Я чувствовала, что стремлюсь к нему, даже с этой статьей в моем рюкзаке, свернутой острым напоминанием. Я открыла дверь, меня встретил пыльный запах времени и отсутствия.

«Пусть запах сам себя представит, — проговорил в моих мыслях отец. —Теперь раскрой подсознание и слушай».

Запахи нашли меня. Едва уловимые: древесного дыма, табака, сушеных яблок и чего-то еще. Чего-то неуместного. Я открыла глаза. Увидела аккуратный ряд закрытых ящиков у стены. На чердаке прилежно заправлена моя кровать, дровяная печь готова к разжиганию. Все чистое, любимое и на своем месте, как обычно. Я снова вдохнула и уловила слабый аромат — опилки, краска и булочки с корицей.

«Генри», — поняла я. Он сделал это для меня, не зная, когда я вернусь и вернусь ли я вообще. Или он знал меня даже лучше, чем я сама.

А я украла его лодку.

— Генри! — крикнула я в комнату. — Прости! И спасибо!

Достала из рюкзака последний флакон отца, подошла к стене, открыла ящичек, в котором когда-то хранилась бутылка с голубой восковой печатью. Положила свой внутрь. Мне показалось, что изнутри послышался вздох, но я не была уверена.

Когда спустя двадцать минут Фишер наконец просунул голову в дверь, он увидел меня, сидящей на полу. Никак не могла заставить себя сесть в большое кресло. По ширине его подлокотников я поняла бы, как сильно отличаюсь от той девочки, которая сидела в нем с отцом. Я наблюдала, как Фишер оглядывает хижину. Интересно, как это выглядит в его глазах?

— Ну как? — спросил он.

— Все о’кей, — ответила я. — Просто отвыкла.

— Хочешь вернуться? — спросил он нерешительно.

— Нет.

Мы зашли слишком далеко. Я хотела остаться.

Я не произнесла вслух то, что мы оба знали. День уже клонился к вечеру; через несколько часов должен был начаться следующий прилив. Последняя возможность пройти через канал в этом месяце. Наш последний шанс уйти и чей-то последний шанс прийти. Фишер сел на пол рядом со мной.

— Мама скажет отцу, что я пошел в школу. Это должно его задержать.

— Генри и Колетт узнают, что мы взяли лодку, — проговорила я. Мое горло сжалось при мысли о том, что они найдут мою комнату и причал пустыми.

— Им придется найти другую лодку, достаточно маленькую, чтобы пройти через канал, — сказал Фишер. — Это

Я подумала о том, каково было внутри хижины, когда впервые увидела ее. Вспомнила поездки на лодке с Генри, то, как он медленно подводил меня все ближе и ближе к этому острову.

«Это место исцелит тебя, если ты позволишь».

Был шанс, что Генри поймет, почему я вернулась сюда. Возможно, он сумеет убедить Колетт дать нам немного времени.

А об отце Фишера мне даже не хотелось и думать.

— Может быть, нам повезет, — сказала я.

Некоторое время мы молчали, Фишер продолжал осматривать хижину и делал это с явным интересом.

— Ты действительно здесь жила? — Он не мог скрыть своего изумления.

Я кивнула.

— Для чего все это? — спросил он, указывая на ящички.

На его лице было столь неподдельное любопытство, что мне захотелось все ему рассказать, но я не могла. Вспомнила, как отец открывал их, доставал флаконы и показывал мне новый мир. Потом как они звенели в моей фуражной сумке, когда я спускалась по лестнице, направляясь к утесу…

— Уже поздно, — сказала я. — Мы не должны здесь оставаться. Это первое место, где они станут нас искать.

Мы спрятались в подлеске, чтобы видеть и слышать, что происходит на поляне. Мой нос сканировал воздух в поисках запаха бензина, а наши уши напряженно вслушивались, не появится ли звук мотора. Время шло. Лес потемнел. Шум вокруг нас становился все громче, а в конце концов он превратился в треск птиц и белок в кустах. Ноги затекли, и я устроилась на земле, чувствуя, как сырость пробирается сквозь брюки. Фишер сидел рядом, наши плечи соприкасались. Мы ждали.

— Почему ты вчера пришла ко мне домой? — тихо спросил он.

Я подумала о том, как ворвалась в его дом и привела в движение так много всего.

— Хотела убедиться, что с тобой все в порядке, — соврала я и, сменив позу, ощутила, как прохладный воздух скользнул между нашими плечами.

— И это все?

Надо было догадаться, что он может прочитать меня. Он может прочитать любого.

— Я кое-что нашла, — призналась я, и так как стало совсем темно, рассказала ему о статье, Дилане и бегстве из школы.

— Ты ударила Дилана коленом по яйцам? — улыбнулся он. После моего «Ага» он приглушенно засмеялся: — Молодец! А что насчет статьи?

— Она о моем отце, — сказала я, — уверена в этом. Просто еще не знаю, что все это значит.

Я знала только одно — ничто уже не будет прежним. Когда-то, узнав о русалках, я резко изменила свое мнение об отце, но он все еще был — кричал, скрывал правду, но тем не менее был, спал в кровати под моим чердаком. Теперь у меня имелись только слова на клочке бумаги и воспоминания, чтобы проверить их. И эти воспоминания шевелились у меня под ногами. Мы с Фишером сидели молча. Мне чувствовался запах деревьев, погружающихся в сон, остров отдавался шороху ночных крыльев. Ждала, прислушиваясь к Генри и Мартину. Прислушиваясь к своему отцу.

Воздух стал холоднее. Мы с Фишером придвигались все ближе и ближе друг к другу, пока он не обнял меня. Я тоже прижалась к нему, благодарная за его тепло. Мое дыхание щекотало его шею, а его терялось в завитках моих волос. Так мы и заснули, а проснулись с первыми лучами солнца. В лесу было тихо.

— Они не придут, — прошептал Фишер.

Остров

Это было почти невыносимо — облегчение от того, что Мартин не нашел нас, а затем осознание ответственности, которую мы оба должны нести, чтобы продержаться здесь хотя бы месяц, а может быть, и всю зиму. Мы вернулись в хижину и обнаружили двенадцать пустых полок в нашей старой кладовке. Я попыталась забыть то время, когда в последний раз видела их такими.

— Что нам нужно делать? — спросил Фишер; его ликование успокаивало.

Если не считать скудных припасов, которые я прихватила, нескольких пакетиков дрожжей, сахара и спичек, которые мать Фишера засунула ему в карманы, приходилось начинать с нуля. Дел было невпроворот. Собрать моллюсков, мидии, морские водоросли и ягоды. Перебрать поленницу и нарубить еще дров. Расчистить тропы.

Хотя это пугало, все-таки то были понятные задачи — вещи, которые можно сделать своими руками, своими мускулами.

При предложенной альтернативе — отец Фишера и школа либо остров — выбор был очевиден. Я взяла корзину для сбора урожая из угла возле дровяной печи и протянула ее Фишеру.

— Вот, — сказала я. — Приступим.

Запихнула воспоминания на задворки сознания, схватила вторую корзину, и мы отправились в путь.

Находясь в школе, я все время скрывала, что вообще подвластно моему носу. Теперь, когда можно было не беспокоиться, что задразнят, я смело следовала за ним. Использовала свои способности, чтобы найти грибы и заросли черники. Когда мы заблудились на заросшей тропе, вывела нас к хижине. Нащла сухие пригодные для использования дрова в поленнице, определяя влажный и прелый запах скользких прогнивших. В течение последних пяти лет каждый вдох у меня был окрашен страхом быть пойманной. На острове я снова почувствовала себя самой собой. Уткнувшись носом в кору дерева или задрав голову к небу, я была с отцом — там, где все понятно и легко. Лучшая я. Лучший он. Все это заставило исчезнуть человека из статьи.

— Ты здесь совсем другая, — заметил Фишер.

И он тоже. Я видела, что постоянная настороженность уходит. Сначала его взгляд стал оживленным и заинтересованным. Губы расслабились. В походке появилась непринужденность. Когда он поднял топор, чтобы расколоть бревна, показалось, что так долго сдерживаемая энергия его мышц замерцала в воздухе. От него всегда пахло деревьями, но теперь это был запах свежей зелени, которая появляется весной.

— Ты будешь помогать или просто смотреть? — ухмыльнулся он, протягивая мне топор.

Я взяла его, встала в позицию и, высоко взмахнув, обрушила на бревно, почувствовав, как удар отдается в моих руках. В детстве я колола дрова, и сейчас тело сразу вспомнило это, но надо сказать, что теперь ощущения были совсем иными. Теперь я стала выше, а мое тело сильнее. Я погрузила топорище в образовавшуюся щель, и бревно раскололось надвое.

В тот вечер мы разожгли огонь, его тепло и свет наполнили комнату. Приготовили рагу из мидий и моллюсков, приправленное диким луком и морской спаржей, и ели его из деревянных мисок. Я заварила еловый чай и смотрела, как пар достигает носа Фишера. Наблюдать за ним вообще было приятно и

— Может быть, у нас и вправду все получится, — улыбнулся он.

— Вполне может быть.

Мне следует быть постоянно занятой, мы должны работать, чтобы выжить, повторяла я себе. Я позволила своим мускулам управлять нашими днями, но по вечерам приходили мысли. Каждую ночь, не считая той первой в лесу, мы спали в хижине: я — на чердаке, Фишер — в кровати моего отца. Я лежала, прислушиваясь к дыханию, которое не было дыханием моего отца, ждала знакомого шепота ароматических бумаг, которых больше не было. Что бы сказали мне флаконы, если бы я и в ту пору уже знала, к чему надо прислушиваться? Кем был человек внутри них? Был ли хоть в одном из них запах моей матери?

Я последовательно складывала факты об отце, как страницы в книге, которая не имела никакого смысла. Мой отец был моим героем. Он был лгуном. Он любил меня. Он похитил меня. Я убила его. Последнее было единственным, что я знала наверняка.

Я не понимала, как можно одновременно чувствовать себя правым и виноватым. Сам остров остался неизменным — его правила и красота остались такими же, какими были и будут всегда. Это я изменилась, будучи не в состоянии решить, как и где приспособиться. Я мечтала оставаться ребенком, который жил здесь, но хотела понять своего отца, а это означало оставить детство позади. Мне хотелось рассказать Фишеру, что я сделала, но я не знала, с чего начать. Возможно я толком и не хотела этого делать.

И вот каждый вечер, когда мы с Фишером прикрывали задвижку дровяной печи и отправлялись спать, я проходила мимо вопроса в его глазах и поднималась к себе на чердак.

Мы пробыли на острове почти две недели, когда я почувствовала приближение первого осеннего шторма, причем очень раннего. Воздух стал тяжелым, затем стало шумно, ветер будто бил кулаками по кедровому настилу крыши. Водосточные трубы стонали. Фишер принялся расхаживать по комнате, громко стуча ботинками по полу.

— Это всего лишь шторм, — попыталась я его успокоить. Он не ответил. От ближайшего дерева отломилась ветвь и с грохотом упала на крыльцо. Фишер подпрыгнул, инстинктивно заслонив лицо рукой.

— Черт, — сказал он.

И не переставал ходить взад-вперед, сжав кулаки и вздрагивая при каждом неожиданном звуке. Когда буря наконец утихла, он опустился в большое кресло и закрыл глаза, измученный, как поваленные ветром деревья снаружи. Я села на пол и положила голову ему на колени.

— Расскажи мне, — попросила я и внутренне вся потянулась к нему. — Пожалуйста, расскажи.

Это заняло некоторое время, история, словно хранившаяся в необычном, скрытом уголке, проскользнула сквозь трещины его усталости.

— Поначалу он нас не бил, — выдавил Фишер наконец. — Но ощущение того, что это случится, всегда было. Я знал это, даже когда был маленьким.

Я подумала об отце, о его теплых сильных руках, обнимающих меня, пока мы читали. Даже позже, когда все рухнуло, невозможно было представить, что он причинит мне боль. Фишер заерзал в кресле.

— У моей мамы был огород, и она научила меня его обрабатывать. Сначала это было просто место, где мы проводим время вдвоем, но когда мне исполнилось пять, я действительно стал помогать. Мне нравилось находиться там с мамой. Она давала мне возможность чувствовать, что я способен что-то вырастить.

Фишер помолчал. Я уловила собирающийся запах, сгущающийся, как грязь, которая живет под грибами.

— Помню свои первые помидоры, — продолжил он. — Все собрал сам. Урожай был такой большой, что мне пришлось приподнять край рубашки, чтобы унести их. Я так ими гордился.

Он покачал головой.

— Отец, стоявший на ступеньках крыльца, спросил, что это. На секунду мне даже показалось, что он действительно хочет посмотреть. Так что я оттянул край рубашки, демонстрируя эти великолепные помидоры, и сказал: «Посмотри, что мы с мамой сделали». И тогда он ударил меня, прямо по лицу.

В хижине было тихо. Я ждала.

— Она никогда не уйдет. Я просил ее много-много раз.

Я подумала о своем отце, отказавшемся покинуть остров даже после того, как медведь съел все наши припасы.

— Ну почему, почему она не могла уйти со мной? — спросил Фишер с отчаянием.

Забравшись в кресло, я обняла его. Я не знала ответа на этот вопрос и не думала, что когда-нибудь узнаю.

После этого как будто открылась дверь. Не слишком широко, но достаточно, чтобы мельком взглянуть. То, что мы никогда не говорили друг другу, стало выскальзывать, когда мы готовили ужин, расчищали тропу или гуляли по песку у лагуны.

— Мой отец рассказывал мне истории о Джеке — охотнике за запахами…

— Иногда приходилось спать в гараже…

— У меня была коза…

— Он не позволял моей матери сесть за руль…

— Русалок не существовало…

— Хочу убить своего отца.

Я замерла, не в силах выдавить ни слова.«Я убила». Не знала, как сказать ему, каково это — сделать то, что он собирается. И как объяснить, что в итоге он заберет не одну жизнь, а две — человека, которого убьет, и человека, которым себя считал.

«Скажи ему», — пульсировало у меня в голове.

— Там был медведь, — произнесла я вместо этого.

Пока наши сознания благодаря выплескиваемым историям двигались навстречу друг другу, наши тела следовали их примеру. Он обнял меня за талию, пока я готовила чай. Мои пальцы потянулись к его рыжим вихрам, чтобы вытащить веточку. В тот вечер его запах оказался на кончиках моих пальцев, соприкоснувшись с моим, создал аромат, который казался цельным.

«Это я бросила флаконы в воду, — хотелось сказать мне. —Все развалилось из-за меня».

Но Фишер взял мое лицо в ладони, притянул и поцеловал меня.

«Скажи ему!— повторила я себе. —Неправильно молчать об этом».

Но мне было семнадцать лет, я находилась на острове, наедине с мальчиком, которого полюбила с того самого момента, как он сел за соседний стол. Поэтому, закрыв глаза, я поцеловала его в ответ, и мы вдвоем поднялись на чердак.

Утес

Я проснулась утром, наши запахи запутались в простынях, наши ноги сплелись вместе, как корни дерева. Знала, что как только пошевелюсь, наш новый запах вырвется из-под одеял и растворится в обычной жизни хижины. Поэтому не двигалась, завернувшись в одеяло. Внизу вздымались стены ящичков, и я пожалела, что нет отцовской машинки, чтобы сделать ароматическую бумажку из этой минуты, пока она еще чистая

Во многих отношениях это была сказка, о которой я всегда мечтала — двое подростков в лесу, заботящихся друг о друге. Мы проводили дни, заполняя кладовую, довольные, игнорируя любую мысль о том, что в конце концов нам могут не понадобиться эти запасы. Еда, казалось, сама прилетала в наши корзинки. Мы нашли поваленное дерево, уже высохшее и идеально подходящее для рубки. Со временем в небе все чаще сгущались тучи, приближалась осень. Луны не было видно, но нас это не заботило. Отсутствие луны означало отсутствие света. Прижимаясь друг к другу, мы делали вид, что ложимся пораньше исключительно ради экономии свечей. Когда Фишер спал рядом, мой разум успокаивался и отпускал меня. Я забыла о статье, о последней неделе, проведенной на этом острове с моим отцом. Я создавала новые воспоминания, свои собственные, и, счастливая, намеренно теряла счет времени.

— Эй, Эм! — крикнул Фишер, однажды днем войдя в хижину. — Я кое-что нашел.

— Что?

— Это сюрприз. Пойдем покажу, — загадочно ответил он, а его зеленые глаза нетерпеливо заблестели.

Я накинула куртку поверх футболки, в которой обычно спала, и последовала за ним. Воздух менялся, деревья почти облетели, грязь уплотнялась, готовясь к более холодной погоде. Было странно чувствовать запах леса, замедляющегося, готовящегося ко сну, в то время как внутри меня все было таким открытым и живым. Я вдохнула. Прохладный воздух, наполненный нашими флюидами, прячущимися в моей футболке, щекотал мой нос. Впервые в жизни я с нетерпением ждала коротких зимних дней. Улыбнулась, наблюдая, как возбужденный Фишер стремительно шагает впереди.

Он повел меня мимо дремлющего огорода, но вместо того, чтобы свернуть на теперь уже ухоженную дорожку к лагуне, он направился в противоположную сторону, продираясь сквозь заросли. У меня перехватило дыхание. Я знала, куда можно дойти в этом направлении, но если эта тропка была так же скрыта, как и все остальное, оставался шанс, что Фишер пропустил ее и ведет меня в какое-то другое место. Но он не пропустил. Он остановился и стоял, ухмыляясь, на повороте к обрыву.

— Обнаружилось крутейшее место, — гордо сообщил он.

Все воспоминания, которых я избегала, вернулись. Увидела себя, бегущей по этой тропе с сумкой, полной флаконов. Увидела себя на утесе с поднятой рукой.«Моя вина».

Нужно было раньше сказать Фишеру правду. Раньше сказать ему, как хотелось бы, чтобы эта тропа никогда не существовала. Но я не сделала этого, и теперь он обнаружил единственное место, которое мне бы очень не хотелось ему показывать. Я подалась вперед и схватила его за руку.

— Ты ведь уже бывала там, да? — догадался он. — Об этом я не подумал. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Ну, идем?

Я отказалась. Он остановился, пристально глядя на меня, радость исчезла с его лица.

— Расскажи мне, — попросил Фишер.

Секреты застряли комком в моем горле. Я даже представить себе не могла, что будет с этим островом, с Фишером и со мной, если они выйдут наружу. Слова были подобны ароматам, они меняют сам воздух, которым вы дышите. Я смогла только покачать головой. Его глаза, такие открытые и выразительные, потухли.

— Я тебе все рассказал, — проговорил он. — То, о чем никогда никому не рассказывал.

Три часа назад мы лежали в постели, его теплая кожа касалась моей. В своем счастье я убедила себя, что отдала ему все, но это была ложь. Не хотела, чтобы он знал, что я сделала, и потому просто скрывала это от него. Мне хотелось быть только собой нынешней, а не той, что раньше. Как будто это вообще возможно.

И дело не только в этом. Единственное воспоминание — лицо, глядящее на меня из воды, — безраздельно принадлежало только мне и моему отцу. Странно, но лишь к этому не прикасались чужие истории или запахи. Это было все, что у меня осталось. Воспоминание и ароматическая бумага, которую невозможно сжечь никогда.

— Не могу, — сказала я Фишеру. — Это только мое.

Он уставился на меня, боль на мгновение исказила его лицо. Но все равно он спокойно сказал мне, чтобы в таком случае я действительно оставила это себе, повернулся и пошел обратно по тропе, оставив меня одну.

Я пошла по другой тропинке, ведущей к утесу, пробираясь сквозь шепот разросшихся кустов.Стоп. Стоп. Стоп.Но я не остановилась, как и пять лет назад, когда бежала по этой тропинке с сумкой, полной флаконов. Ветки царапали мне руки и лицо, но я продолжала идти, пока не выбралась из удушающих зарослей и не оказалась на утесе — холодном и сером, небо и вода за которым казались бесконечными.

Так много ночей я приходила сюда во сне; знала каждую трещинку на камне, тончайший аромат неба и воды. Чувствовала запах листьев, превращающихся в землю — точно так же, как тогда. Чувствовала запах своего страха, видела, как отец пролетает мимо меня. Время словно закольцевалось. Я заставила себя подойти к краю обрыва и посмотрела вниз на воду. Заставила себя стоять там, пока не увидела его лицо. А потом согнулась пополам и зарыдала.

Не знаю, как долго я там пробыла, плача из-за своего возвращения, из-за Фишера, школы, бухты и тех последних дней в хижине без отца. Плакала до тех пор, пока не устала стоять, пока не устала сидеть, пока не почувствовала холодный камень под своей щекой. Внезапно запах заставил меня вернуться — дизель! Звук далекого мотора. Поднялась на ноги, чувствуя дрожь в мышцах, всматриваясь в воду перед собой. Через несколько мгновений показалась небольшая лодка, огибающая край острова, на носу стояли двое мужчин. Я пригнулась. Лодка была незнакомая, но в мужчинах я признала Генри и Мартина. И было понятно, куда они направляются.

Я летела по тропинке, мысленно считая дни. Как мы могли ошибиться? Когда мы потеряли счет? И сколько времени у меня оставалось до того, как прилив ослабнет? Предположила, что не так уж много. Корни цеплялись за ноги, ветви хлестали по лицу. Я продолжала бежать. Мне нужно было добраться до Фишера.

Добежала до поляны, распахнула дверь хижины, но его там не было. Оглядела комнату — одна из корзин для фуража отсутствовала. Представила Фишера, который возвращается злой и обиженный, хватает корзину

«Лагуна», — подумала я. Последнее место, где хотелось бы его сейчас увидеть.

Когда я наконец выбралась из леса, увидела на берегу всех троих. Фишер и его отец стояли друг напротив друга, как пара столбов, готовых упасть. Генри чуть поодаль. Увидела сжатые кулаки Фишера. Уловила запах чего-то вонючего, острого и требующего особого внимания.

— Остановись! — крикнула я. Генри заметил меня, и на его лице отразилось облегчение. Он сразу позвал меня:

— Эммелайн!

В ту же минуту Фишер повернулся ко мне, а его отец размахнулся и впечатал свой кулак ему в челюсть.

После

— Довольно! — сказал Генри с твердостью, которой я никогда раньше не слышала. Даже Мартин отступил назад. Фишер все еще лежал на песке и смотрел на отца. Отметина на подбородке была угрожающе красной, но больше меня испугало выражение его глаз. Генри указал на канал. Первые кончики скал начали проступать сквозь воду.

— Нам пора, — предупредил он. — Немедленно — или мы застрянем здесь на месяц.

Слишком быстро. Слишком. Часть меня все еще бежала по тропинке к лагуне.

— Я не пойду, — процедил Фишер, поднимаясь на ноги.

Мартин снова направился к сыну. Не было способа одолеть его, это стало понятно. Мартин никогда не уедет без Фишера, он не допустит такого унижения и заставит Фишера подчиниться.

Или будет еще ужаснее, если Мартин сам останется здесь. На мгновение мне представилось, как он прикасается к деревьям, нашим вещам в хижине, его запах проникает во все вокруг. Я не могла этого вынести.

— Остановись, — повторила я. — Мы пойдем.

Мартин помедлил. Фишер посмотрел на меня, его отношение к моим словам как к предательству было написано на его лице.

Что я только что сделала?

— Ну и здорово. — Генри увидел проход и быстро двинулся вперед, пресекая дальнейшие дискуссии. — Мартин, ты со мной. А ты, Фишер, поведешь мою лодку через канал.

Я видела, как Мартин взбрыкнул.

— Фишер знает эту лодку, — объяснил Генри Мартину и снова повернулся к Фишеру. — После канала ты пойдешь со мной обратно в бухту, понял?

Фишер не двинулся с места.

— Сейчас, — скомандовал Генри. — Или никогда.

Фишер в последний раз бросил на меня взгляд и зашагал к маленькой белой лодке.

— Флакон моего отца, — вдруг вспомнила я. — Он все еще в хижине.

— Нет времени, — сказал Генри.

Месяц назад путешествие на острова показалось долгим, однако это было ничто по сравнению с обратной дорогой. Мы с Фишером еле прошли через канал, камни скребли по корпусу. На открытой воде единственными звуками были рев мотора и шлепки кильватерной струи о нос нашей лодки. Небо темнело. Фишер молча стоял у штурвала, крепко сжимая руль. Я всегда думала, что он похож на свою мать. Теперь, когда его плечи были напряжены, а рот стал жестким и безжалостным, он выглядел совсем как его отец.

— Фишер, — начала я.

— Не сейчас, — мотнул он головой. То ли это из-за волн, то ли из-за отца, а может, из-за меня, я не знала. Интересно, скажет ли он мне об этом когда-нибудь?

Колетт ждала под большим фонарем на причале, обняв за плечи мать Фишера. Их лица обмякли от облегчения, потом расплылись от страха. Колетт практически прыгнула в нашу лодку, когда мы подошли ближе, и обняла меня.

— Девочка моя дорогая, — прошептала она. — Ты нас так напугала.

Мать Фишера ждала, не сводя глаз с сына. Он даже не взглянул на нее, когда Генри остановился на другой стороне пристани. Фишер сошел с лодки на негнущихся ногах, его отец следовал за ним.

— Ключи, — обратился Мартин к жене, протягивая руку. Она положила их ему на ладонь.

— Пошли, — приказал он, направляясь к грузовику.

— Может быть, ужин… — начала было Колетт.

— Нет, спасибо.

И они уехали.

— Мы не можем просто позволить им… — сказала я, когда грузовик тронулся с места.

Колетт только нахмурилась и безнадежно покачала головой:

— Ты думаешь, мы не пробовали?

Колетт, Генри и я сидели за обеденным столом. Еда лежала перед нами на тарелках, но мы все словно забыли, для чего она.

— Это была моя идея поехать на остров, — сказала я. Нельзя было позволить Фишеру взять вину на себя.

— Сегодня было долгий день, — откликнулась Колетт. — Поговорим об этом завтра.

И мы бы так и поступили, я точно знаю. Но меня не покидало ощущение, что этот день еще не закончился. Полагая, что спасаю Фишера, увозя его от отца на остров, я сделала только хуже. Теперь они дома, без свидетелей. Что теперь могло быть с ним, оставалось только догадываться.

Пошла в спальню, переоделась, села на кровать и стала ждать. В три ночи вошла Колетт.

— Фишер, — только и смогла произнести она.

Больничный коридор простирался передо мной, бесконечный и пустой, но запахи говорили мне все — кровь, любовь и страх, и все это скрывал резкий, фальшивый запах дезинфектора и моющих средств, маска, которая все время сползала.

Мать Фишера стояла у двери в его палату, заложив руки за спину. Позади на кровати лежал ее сын, с лицом непонятного цвета, совсем непохожий на себя. Рука — загипсована, а там, где больничный халат не совсем прикрывал грудь, виднелось что-то похожее на след от ботинка.

Подойдя к кровати, я тронула его за пальцы. Он открыл глаза. Фишер, которого я нашла в них, был слишком взрослым и сложным, почти неузнаваемым. Пытаясь не показывать в полной мере все свое смятение, я прошетала:

— Прости. Прости.

В другом конце палаты рядом с Колетт и Генри стояла медсестра.

— Не могу заставить ее выпустить это из рук, — услышала я шепот медсестры.

Обернувшись, я увидела в руках Меридил бейсбольную биту.

— Она остановила его, — сказала медсестра.

— Где он сейчас? — спросила Колетт.

— В палате дальше по коридору. С ними обоими все будет хорошо.

— Хорошо? — удивленно произнес Генри таким тоном, что мороз пробежал по коже. — Хорошо уже не будет никогда!

— Я могу только залатать их, — устало произнесла медсестра, дежурившая всю ночь.

В конце коридора раздался сердитый мужской голос. Рука Фишера непроизвольно сжалась в кулак.

Я сидела у кровати Фишера, его мать — по другую сторону. Она редко выходила из палаты, а когда

Мы с ней практически не разговаривали, только«могу я принести вам поесть? Вы хотите немного отдохнуть?»Но я видела, как она смотрит на Фишера так, словно он был птицей, которая может улететь. Сам Фишер больше молчал, отвечая только на самые необходимые вопросы. Порой хотелось, чтобы его мать ушла и у меня появилась возможность поговорить с ним наедине. Столько всего хотелось сказать, спросить! Но как назло, всякий раз, когда она выходила, появлялась медсестра, чтобы измерить ему давление и температуру.

Поэтому я попыталась говорить руками, мои пальцы касались его пальцев или неповрежденной части его предплечья. Невысказанное послание в неведомую даль.

«Куда ты пропал, Фишер?»

На второй день в больницу приехала местная полиция. Несмотря на то, что это была жестокая драка, они решили, что виноваты оба и пострадали в одинаковой степени. А посему обвинения предъявлены не будут. Глаза Фишера потемнели от этой новости. Генри пришел в ярость и вслед за полицейскими вышел из здания. Вернувшись, он повел меня в кафетерий выпить кофе.

— Это история Мартина против истории Фишера, — сказал он мне. — Коп играет с Мартином в покер. Утверждает, что тот отличный парень. И Меридил… она все равно не будет выдвигать обвинения против мужа.

— Почему? Не понимаю.

— Значит, нас двое. — На его лице застыло невысказанное разочарование.

Позже, подходя к комнате Фишера, я услышала его разговор с матерью.

— Клятва есть клятва, Фишер, — произнесла она так, что мне показалось, что ее голосу лет двести.

— Боже, мама, ты слышишь себя?

— Ему тоже тяжело.

Послышалось что-то вроде смеха, прерванного стоном боли.

— Чушь собачья, — сказал он.

Меридил пронеслась мимо меня к двери. Фишер поднял голову и увидел меня.

— Ты слышала?

Я кивнула.

— Мне нужно уйти, — сказал он, когда я села рядом с ним. — Не могу здесь оставаться.

Вспомнились его слова на острове:«Хочу убить своего отца». В его глазах застыл ужас от того, что он пытался это сделать.

— Я пойду с тобой, — сказала я.«Не оставляй меня»— пронеслось у меня в голове.

— Тебе здесь хорошо, Эммелайн. Ты с людьми, которые тебя любят, ты можешь закончить школу.

Его слова были полны горечи. Я попыталась найти в них немного любви.

— Мне все равно, — сказала я, наклоняясь к нему.

Он устало закрыл глаза.

— Это моя вина, — сказала я. — Мне очень жаль.

Фишер покачал головой, но глаза так и не открыл.

В палату вошел незнакомый мне врач. Он сверился с бланком, который держал в руке, и радостно улыбнулся Фишеру.

— Хорошие новости, молодой человек! — задорно сообщил он. — Вы быстро поправляетесь. Не успеете оглянуться, как будете дома.

Фишера выписали внезапно, через три дня после Мартина. Однажды рано утром Меридил позвонила Колетт, и мы помчались в больницу. Мы открыли дверь в палату Фишера с наигранным весельем на лицах.

Но он уже ушел. Меридил стояла у кровати, не отрывая взгляда от вмятины на подушке.

Я повернулась к ней — ведь она была в силах это остановить. Но когда женщина подняла глаза, боль, которую я увидела в них, заставила меня закрыть рот.

На прикроватном столике лежали две записки: одна для матери —«Береги себя», другая для меня— «Прости». Внизу знакомыми каракулями было написано его имя.

Он исчез, оставив мне только записку. Невозможно было в это поверить. Сидя на кровати с листком в руке, мысленно прокручивая все, что он сказал в больнице, я искала подсказки. Гензель и Гретель оставляли хлебные крошки, чтобы вернуться по ним. Должно же быть что-то, что приведет меня к Фишеру. Мне бы хоть просто поговорить с ним. Возможно, удастся все исправить, думала я.

Но в записке найти ничего не удалось.

Несколько раз перепроверила почтовый ящик. Неужели эта записка — последнее, что сказал мне Фишер? Мы слишком много пережили вместе, слишком много значили друг для друга. Вспомнила его глаза, его взгляд в ту ночь в больнице«Хочу убить своего отца». Словно эмоции, что он тогда испытал, сделали его хуже. Я хотела сказать ему, что это не имеет значения, что я знаю, какой он на самом деле — мальчик, чьи пальцы аккуратно скользили между стеблей морских бананов, невесомо касались завитков моих волос. Но я прекрасно знала, что некоторые вещи нельзя исправить. Иногда пучина слишком холодна, слишком глубока.

Колетт упомянула школу, но меня затошнило от одной только мысли, и мы все решили, что это желудочный грипп. Они с Генри настороженно наблюдали за мной. Все было слишком сложно, чтобы говорить об этом прямо сейчас.

Спустя почти две недели наконец-то пришло письмо.

«Дорогая Эммелайн,— говорилось в нем. —У меня все в порядке. Нашел работу в питомнике и снял жилье. Ухаживаю за растениями. Так хорошо, когда твои руки в земле!

Мне жаль, что я ушел так, как ушел. У меня сейчас столько всего в голове. Я вижу твою улыбку, желание помочь, но ты не сможешь. Ты не знаешь, каково это.

Со мной все будет в порядке. Я напишу еще в ближайшее время».

Взбудораженная этим долгожданным событием и обрадованная тем, что теперь точно есть чего ждать, я невидящим взором уставилась на письмо, которое держала в руке. Очень зацепила фраза «Ты не знаешь, каково это». Ну да, за исключением того, что когда-то сотворила сама. Стоя на утесе, смотрела, как отец глядит на меня снизу вверх; смотрела на самое худшее, что только можно представить. Чувствовала, как это разрывает мою душу надвое.

Но ведь я никогда не рассказывала об этом Фишеру, не так ли? Прятала его, мой драгоценный секрет. А теперь Фишер ушел.

Я повертела конверт в руках. Белый, тонкий. Мое имя, адрес: отель «Тайная бухта». Обратного адреса нет, только почтовый штемпель из города.

Как я вообще его найду? Поднесла письмо к носу. Пахло землей и чуть слышно — Фишером, но мне нужно было нечто большее. Сидела и постукивала пальцем по конверту, будто могла заставить его заговорить. Мне казалось, что вся моя жизнь — сочетание чего-то такого, о чем люди предпочитают молчать.

«Довольно!— сказала я себе. —Довольно секретов!»

Поиск

На следующий день я

— Остров…

— Целый месяц…

— Он чуть не умер…

Голоса были приглушенными, они преподносили эту историю так, словно она была чем-то мерцающим. Опасным.

Когда я подошла к своему месту, Дилан вытянул ноги через проход и посмотрел вверх, его взгляд наткнулся на мой. Остальные дети наблюдали за нами. Я остановилась прямо перед ним и уставилась на него.«Вперед! — подумала я. —Посмотрим, кто кого».

Я стояла так, пока он не убрал ноги под стул.

С уходом Фишера у меня не осталось друзей, однако теперь я была окутана новой островной сказкой, полной выживания, храбрости и, вполне возможно, секса. Девочкам не терпелось найти меня в кафетерии.

— Чем вы там занимались?

— Куда он уехал?

И последний вопрос, произносимый с дрожью от нетерпения:

— Ты скучаешь по нему?

Я никогда не отвечала, но, похоже, это не имело значения. Может быть, история лучше без реальных деталей? Сказки часто именно таковы. Но с небылицами покончено. Единственной причиной, по которой я добровольно вернулась в школу, был компьютер. В обед я обязятельно бежала в библиотеку. Первым делом занялась поиском питомников в городе. Их оказалось сорок девять.«Сорок девять!»Карта, на ней ярко-красные маркеры, разбросанные по разноцветной сетке, кажущейся больше океана. Вспомнилась Джесси — сильная, смелая и умелая девушка, которая работала у нас летом и много рассказывала о городе.

«Там так много людей, что можно просто заблудиться. В хорошем смысле».

Я не представляла себе этот «хороший смысл». И знала, что не могу просто уйти, только не в эту бесконечную сетку. Мне нужно было что-то — подсказка. Но как ее получить? Моя жизнь была похожа на серию запертых дверей, и она не очень заботилась о том, чтобы дать мне ключи.

Я поменяла направление поисков, вновь занявшись изучением жизни отца. Попросила библиотекаря научить меня сортировать поиск по дате, затем набрала имя «Джон Хартфелл» и нажала на самую раннюю ссылку.

МОГУЩЕСТВЕННЫЕ ВЛАСТЕЛИНЫ ЗАПАХОВ

«Дейли Сан»

12 марта 1999 года.

Запах трубки твоего деда. Духи твоей первой учительницы. Одно дуновение переносит вас назад во времени. Теперь представьте, что вы можете получить доступ к этим воспоминаниям когда захотите. Подумайте о камере Polaroid для запахов.

Джон Хартфелл и Виктория Уингейт в прошлом году ворвались в тот замечательный мир, который способно подарить нам обоняние, с «Найтингейлом» — удивительным устройством, которое захватывает запахи и сохраняет их навсегда. За одну ночь Уингейт и Хартфелл произвели революцию в нашем восприятии ароматов, а когда мы посетили их скромный дом, то обнаружили, что для них обращать внимание на запахи — обычное дело.

Эта пара — олицетворение Инь-Ян. Джон — спокойный ученый. Виктория — энергичная деловая женщина. Они познакомились в парфюмерной компании, где у Джона была завидная работа. Он путешествовал по миру, находя новые ароматы, чтобы использовать их во всем — от элитных духов до средства для мытья посуды. Виктория была тем, кто называется «носом» — ответственной за создание этих ароматов.

«Мы любим говорить, что у нас очень традиционные отношения, — смеясь, заявила Виктория. — Он охотится и добывает. Я готовлю».

Идея «Найтингейла» возникла, когда однажды вечером они сидели в ресторане и молодой человек предложил сфотографировать их на Polaroid.

«Меня просто осенило, — сказала Виктория. — Мы хотим запечатлеть нашу жизнь, и фотографии прекрасны. А если нам сделать то же самое с запахами?»

Она замолкает на мгновение, вглядываясь в мир, который остальные не видят.

«Запахи сохранят воспоминания, — продолжает она. — Всего на мгновение, но они позволят вам путешествовать во времени. Мы хотели создать нечто, позволяющее вам почувствовать это, когда вы захотите».

«У нас появилась идея, и теперь все зависело от Джона, — улыбнулась она мужу, глядя на него с любовью. — Он ученый».

«Найтингейл» появился на рынке к Рождеству и поставил Scentography, крошечную компанию Виктории и Джона, на путь успеха. Продажи превысили прогнозы втрое, за первые несколько месяцев было продано 10 000 штук. Ходят слухи о первичном выпуске акций предприятия. Если «Найтингейл» продолжит свой удивительный полет, что-то подсказывает нам, что в следующий раз мы посетим эту могущественную пару для статьи в номере журнала «Дома богатых и знаменитых».

В статье была фотография. В молодом гладко выбритом мужчине с трудом узнавался папа, рядом — потрясающе красивая женщина с длинными темными кудрями и бледной кожей. Ее улыбка была лучезарной, его — смущенной. Можно только представить, как мало моему отцу нравилось все это внимание. Впрочем, меня это нисколько не удивляло.

Однако присмотревшись, я заметила кое-что еще: серебристо-серый шарф, завязанный на шее женщины свободным элегантным узлом. Я знала этот шарф. Я сожгла его.

Рассматривала это довольно долго, а потом вернулась к списку и принялась перебирать ссылки. История, которую они поведали, была не слишком приятной. Шквал восторженных статей сменился журналистскими расследованиями и пропитанными тоской заявлениями о потерянных навсегда предложениях руки и сердца, рождениях и отпусках. Очевидно, за воспоминания была назначена цена, и адвокаты с радостью называли ее. Виктория Уингейт упоминалась в статьях, но все чаще как одна из обманутых, и едкие обличения Джона Хартфелла полились с экрана. Потом он пропал, и Виктория пошла на телевидение, умоляя вернуть ей ребенка. Пресса жадно смаковала эту историю.

Но как любили говорить репортеры, Джон Хартфелл исчез так же бесследно, как и запахи, которые обещало уловить его изобретение. Аппарат «Найтингейл» был отозван, Scentography обанкротилась, поиски Джона Хартфелла через некоторое время замедлились и прекратились.

Я услышала звонок и взглянула на часы. Пятнадцать ноль-ноль. Я весь день просидела в библиотеке. Никто не искал меня; библиотекарша сидела за своим столом, казалось, не замечая моего присутствия. Однако когда я уходила, подалась вперед, опершись на локти.

— Только в этот раз, — сказала она, и мне стало интересно, что же, по ее мнению, я искала.

Я не знала, что делать с найденной информацией. Вернувшись в бухту, проверила почтовый ящик — ничего. И я пошла по деревянному настилу к ресторану, который раньше был музеем китовых скелетов. Он тоже был пуст, темен, с закрытыми в межсезонье ставнями.

Проскользнув в боковую дверь, села в

Я подумала об отце, которого знала, о том, как он заботился о флаконах в ящичках, словно в них хранился весь мир. Если он являлся мошенником, в чем многие были убеждены, то почему же он так любил ароматические бумажки? Почему исчезновение с них запахов было воспринято им как личная трагедия? И если его изобретение потерпело неудачу и погубило его жизнь, почему он не возненавидел эту машинку, не уничтожил ее, как я? У него было столько же, если не больше, оснований. Все это не имело никакого смысла.

И есть еще одна проблема. Почему он никогда не говорил мне о Виктории Уингейт, если он любил ее так сильно, как об этом написано в статье?

Помню, когда я, будучи маленькой, спросила отца, почему у меня нет матери, он ответил: «Потому что у тебя есть я». Больше я не спрашивала. Но теперь мне хотелось знать.

В следующий раз, добравшись до компьютера, я принялась искать Викторию Уингейт. Был пробел около пяти лет после банкротства Scentography, но затем стали появляться ссылки, часто в связи с новыми духами. Однако только в 2010 году опубликовали статью, целиком посвященную ей.

ВИКТОРИЯ УИНГЕЙТ ОТКРЫВАЕТ НОВУЮ ТЕРРИТОРИЮ с Inspire, Inc.

«Дейли Сан»

28 октября 2010 года.

История Виктории Уингейт — это больше, чем классическая история успеха. Десять лет назад ее компания Scentography развалилась из-за обвинений в мошенничестве. Все эти годы Уингейт боролась за право вернуться в парфюмерную индустрию в качестве одного из самых уважаемых «носов».

Теперь со своим новым предприятием, Inspire, Inc., она выводит брендинг ароматов на передний план в розничном маркетинге, создавая уникальные элементы в этой сфере для магазинов, отелей и даже ресторанов.

«Обоняние — наше самое сильное чувство. Оно напрямую подключается к нашим эмоциям, — заявила она в недавнем интервью. — Почему бы не использовать его для подсознательного улучшения впечатлений клиента? В Scentography мы позаботились о каждой мелочи».

Исследования доказали, что запах является мощным маркетинговым инструментом. Хотите, чтобы клиенты задержались в магазине? Добавление в воздух ароматов клементина и ванили может заставить нас не заметить, что мы ходили по торговому залу дольше на 26 %. Опрос в казино Лас-Вегаса показал, что наполнение игровых автоматов привлекательным ароматом увеличило количество потраченных игроками денег на ошеломляющие 45 %.

Брендинг ароматов оценивается более чем в триста миллионов долларов. Уингейт утверждает, что у нее есть список известных клиентов, и ссылается на обязательства сохранения конфиденциальности, когда ее просят назвать их. Она также просит быть деликатными, когда ее спрашивают о ее бывшем деловом партнере и муже Джоне Хартфелле, который исчез более десяти лет назад вместе с их маленькой дочерью.

«У меня не было выбора, кроме как двигаться дальше, — говорит она. — Inspire, Inc. — это мой способ сосредоточиться на будущем».

Я сидела перед экраном, пытаясь переварить все прочитанное. Только одна вещь не давала покоя.«Она перестала меня искать. Она даже не произносила мое имя».

Подумала о Фишере. Об отце. Я знала, каково это — потерять тех, кого любишь. Как моя мать могла сдаться?

Прозвенел звонок, и библиотекарь обернулась.

— Пора идти.

Закрыла страницу, выключила компьютер. Экран потемнел, и я увидела свое отражение. Темные кудри, бледная кожа — дочь своей матери.

Мы отличались только тем, что я никогда не прекращала поиски.

Футболка

На следующий день была суббота. Как всегда в начале ноября, погода становилась холодной и сырой. Войдя на кухню, я с удивлением обнаружила мать Фишера и Колетт, сидящих рядом, словно две близкие подруги, и пьющих кофе. Я не видела Меридил с того самого утра в больнице.

«Это ты виновата, что он ушел», — подумала я, ощетинившись.

Колетт повернулась ко мне:

— Вот и ты, Эммелайн. Теперь, когда ты переболела желудочным гриппом, пришло время провести генеральную уборку коттеджей. Их нужно покрасить, постирать шторы. Меридил будет приходить по выходным и помогать тебе.

Колетт говорила тем же любящим тоном, что обычно, но на этот раз не терпящим возражений. Очевидно, мое наказание за кражу лодки Генри было отсрочено, а не отменено.

— Мы с Доджем немного староваты для столь тяжелой работы, — добавила Колетт и наклонилась, чтобы погладить пса. Тот внимательно посмотрел на меня. После моего возвращения Додж стал более настороженным. По-прежнему приходил в мою комнату по ночам, но не ложился у кровати, как обычно, а устраивался прямо перед дверью, словно преграждая мне путь.

— Тебя это устраивает? — спросила Меридил. Она выглядела уставшей и еще более худой, если такое вообще возможно. Я знала, что она все еще живет со своим мужем. И не понимала почему. Думаю, Фишер тоже этого не понимал. Так много еще было непонятного.

Увидев, как брови Колетт недвусмысленно приподнялись, я поняла, что придется работать с Меридил независимо от того, нравится мне это или нет.

— Конечно, — ответила я.

Колетт завела нас в голубой коттедж. Последний раз я была там в конце лета и изо всех сил старалась не думать о Фишере. Столько всего произошло с тех пор, и вот я снова здесь, убираюсь в том же коттедже, все еще гадая, все ли в порядке с Фишером. Некоторые вещи никогда не меняются. Было холодно, поэтому приходилось двигаться быстро, пока настенный обогреватель раскочегаривался. Мы направились к кровати, чтобы снять покрывало, и Меридил инстинктивно пошла к той стороне, которую всегда занимала я, когда меняла простыни с Фишером.

— О, — сказала она, отступая назад, когда мы чуть не столкнулись. — Прости.

«Они тоже делали это вдвоем», — поняла я. Какое-то мгновение пыталась не думать о том, как она там, в том доме, одна двигается от одного угла кровати к другому. Не понимала, как она это выносит.

— Все нормально, — кивнула я и пошла на сторону Фишера. Мы сняли простыни, одеяла и занавески, прежде чем сдвинуть всю мебель в центр комнаты. Вошел Генри. Он принес милую желтую краску, зеленую малярную ленту и валики на длинных ручках.

— Это сделает Колетт счастливой, — сказал он, бросив на меня многозначительный взгляд и направляясь к

Пока Меридил накладывала ленту на отделку, я приготовила валики и накрыла пол брезентом. Мать Фишера делала свою работу тщательно, снимая кусок скотча и снова накладывая его, чтобы убедиться, что покрытие идеально.

— Эта часть будет за кроватью, — пояснила я в какой-то момент.

Она вздрогнула и быстро схватилась за край ленты.

— Простите, — я поторопилась успокоить ее. — Просто хочу сказать, что это место не будет слишком заметно.

Меридил кивнула. Я постаралась не обратить внимания, как сильно это движение напоминает Фишера, а она продолжила свои манипуляции с лентой. Наконец она закончила, мы окунули валики в краску и принялись красить стены. Меридил работала быстро и без остановки. Сначала я подумала, что она, должно быть, сильнее, чем кажется, но по мере того, как шел день, поняла — ей просто наплевать на усталость. Будто ее тело не принадлежало ей и не было нужды заботиться о нем.

— Слышно что-нибудь от Фишера? — не выдержала я. Не могла не спросить, хотя знала, что Фишер никогда не пошлет письмо, которое может перехватить его отец.

Меридил однако кивнула:

— Через Колетт.

Я и не знала.

— Ты тоже получила?

Я кивнула.

— Он сказал тебе, где находится? — Было явно видно, что ей крайне трудно спрашивать об этом.

— Нет, — ответила я. Мы посмотрели друг на друга и, думаю, обе поняли, что я ничего не скажу ей, даже если буду знать наверняка. Мартин не должен узнать.

В тот первый уик-энд мы почти не разговаривали. Казалось, для нас нашелся свой оптимальный способ общения — только информативные вопросы. Это напомнило мне о тех днях, когда мы сидели по обе стороны больничной койки Фишера.

— Не могли бы вы передать мне эту тряпку?

— Вы хотите пообедать?

И все же чем больше я наблюдала за ней, тем громче звучали в моей голове вопросы, которые я не задала.

«Почему вы остались?»

«Как могли отпустить Фишера?»

«Если мне придется работать с ней, — подумала я, — может быть, удастся узнать хотя бы одну правдивую историю». Это будет нелегко: Меридил была такой же пугливой, как Фишер во время первого сильного шторма на острове. События последних недель только усложнили задачу.

Отец учил меня, что лучший способ заставить дикого зверя заговорить с тобой — это быть тихим. Я терпеливо ждала, позволяя времени виться вокруг нас. В конце дня Меридил исчезала на тропинке, как дым, но я знала, что она вернется. Она обещала Колетт, а мать Фишера умела держать обещания, это бесспорно.

Всю следующую неделю я проводила обеденное время в библиотеке, но больше ничего не обнаружила о своей матери. Последние пять лет Inspire, Inc. сопутствовал огромный успех. Список клиентов — теперь уже более открытый — включал отели и магазины, сотрудничество которых с компанией являлось подтверждением ее преданности своим клиентам. О личной жизни Виктории Уингейт — ни строчки, как и о моем отце.

Однако все прочитанное об ароматах заставило меня задуматься. Хорошо это или плохо, но запахи всегда играли важную роль в моей жизни. Тем не менее я не представляла, как их использовать, и уж точно не так, как это описывалось в статьях. Если верить Виктории, созданные ею ароматы были словно волшебная палочка, которой она могла пользоваться как ей заблагорассудится.

Я подумала, что если запахи могут заставить клиентов потерять счет времени или рискнуть деньгами, которых у них, вероятно, нет, то можно ли использовать их, чтобы заставить кого-то открыть вам секрет?

Вернувшись домой, я обнаружила в почтовом ящике долгожданное очередное письмо от Фишера.

«Питомник отличный. Парни, с которыми я живу, — нормальные ребята. Город — большой».

Слова были ровными, информативными, но и только. Все это выглядело как сочинение на тему «Как я провел это лето», с неохотой написанное учеником. Я хотела услышать Фишера, но мое сердце разрывалось от того, что самого важного для меня в письме он не сказал.

«Люблю тебя. Скучаю по тебе».

С каждым письмом он отдалялся, словно все его чувства ко мне медленно, но верно исчезали. Может быть, он пишет только потому, что чувствует себя обязанным? Как мне это узнать?

Обратного адреса, как обычно, не было. Написать ответ — невозможно.

Я ничего не могла поделать. Единственное, что придавало мне сил — решимость узнать тайну Меридил. Я думала о том, чтобы отнести ее Фишеру, вручив как подарок.

«Видишь? Я люблю тебя. Это тебе».

Я знала, что у меня будет только один шанс сделать все правильно, и поэтому наблюдала и ждала. Было видно, как Меридил постепенно расслабляется, раскрывается, совсем как Фишер в то первое лето в бухте. Приезжая в субботу утром, она двигалась порывисто и напряженно, но с течением времени становилась все более воздушной. Перестала озираться и бесконечно переделывать свою работу. С каждым новым уик-эндом ее переход в наш мир давался все легче, и ей все больше не хотелось возвращаться на холм. Я ждала подходящего момента и еще одной весточки от Фишера, но ни того, ни другого не произошло. С последнего письма минуло больше двух недель.

«Где ты, Фишер?— спрашивала я.— Ты еще любишь меня? Любил ли вообще?»

Перебирала причины, по которым он хотел бы забыть меня. А может, он уязвлен и страдает там, где я его никогда не найду? Не знала, сердиться мне, грустить или забыть. Этот мир был полон вещей, о которых я ничего не знала.

В следующую субботу Колетт попросила, чтобы мы с Меридил тщательно убрались в красном коттедже, отмыли его до блеска.

— Будет так здорово, когда мы это сделаем! — сказала она, провожая нас.

— Ей легко говорить, — заметила Меридил, когда мы двинулись по тротуару. На ее губах мелькнула улыбка. Впервые. Время пришло.

У меня была футболка, которую я носила в последний день нашего с Фишером пребывания на острове, та, что хранила его запах. Тогда я еще не знала, чем закончится день, но после того, как мы вернулись в бухту, я спрятала ее глубоко в шкаф. Время от времени я вынимала ее и подносила к носу, чтобы немного побыть с Фишером.

«Где ты?— мысленно произнесла я, будто запах мог ответить. —

«Время помочь мне, Фишер!»

Мы с Меридил работали на кухне красного коттеджа. Я старалась не шуметь, подстраиваясь под ее движения, как это сделал бы Фишер. Примерно через час моя кожа нагрелась, и под действием тепла запах на футболке стал крепчать, расширяться. Не глядя на напарницу, я стянула толстовку и позволила флюидам проникнуть в комнату. Знала по личному опыту, как ароматы могут подкрадываться к тебе сбоку, проникать внутрь, заставляя блуждать твой разум и сердце. Это заняло некоторое время. Я изучала лицо Меридил, оно изменилось, раскрылось. Движения рук замедлились. Она посмотрела вверх, в окно, на воду. И заговорила, словно обращаясь не ко мне, как если бы слова, просто сказанные в никуда, все еще оставались тайной. Или, возможно, она пыталась адресовать их прямо Фишеру.

— Мой отец был бейсболистом, — начала она, продолжая тереть губкой поверхность. — Ему нравилось бить вещи. У нас их было немного, но если бы мы только заикнулись об этом, он вышвырнул бы нас из дома. Его команда постоянно ездила на игры, так что он часто отсутствовал, но мне казалось, что каждый раз, когда он возвращался домой, моя мама беременела. А если моя мама не могла… — тут она бросила на меня быстрый взгляд. — Ну, он просто выбирал кого-нибудь другого.

Я стояла рядом с ней, не двигаясь. Тихий колодец воды, ожидающий камни ее слов.

— Обычно это была моя старшая сестра, — сказала она через некоторое время. — Но однажды ночью это случилось… Мне только-только минуло шестнадцать. На следующее утро я ушла еще до того, как кто-нибудь проснется. Хотела автостопом выбраться из города. Мартин был тем, кто подобрал меня — он как раз приезжал в город, чтобы купить рыболовные снасти. Он был так добр. Казалось, это судьба. Он спросил, куда я направляюсь. «Куда-нибудь, где меня никто не найдет», — ответила я. На что он сказал, что как раз знает такое место. Надо отдать должное Мартину, он не солгал.

Тут она рассмеялась, скорее плечами, чем издав какой-либо звук.

— Но он… — Сама того не желая, я посмотрела на ее руки, на которых иногда появлялись синяки.

— Знаю. Впрочем, он не всегда был таким.

— Почему вы не ушли?

— И куда мне было идти? — покачала она головой, затем, помолчав, продолжила: — Знаешь, Мартин был единственным, кто когда-либо говорил мне, что я красивая. Когда мы впервые встретились, он просто держал мое лицо ладонями и смотрел на меня. Лгала я. Сказала, что могу выйти с ним на лодке в океан. Сказала, что мы будем счастливы.

Мне хотелось поспорить с ней, возразить, что она лжет только самой себе, но не могла вымолвить ни слова. Она взглянула на меня:

— Мартин рассказывал, что лососи всегда возвращаются на нерест в одну и ту же реку. Ее запах тянет их вверх по течению. Может быть, мы больше похожи на рыб, чем думаем? Я знаю точно — встретив Мартина, я почувствовала себя как дома, — уверенно произнесла она и снова засмеялась тем странным смехом. — Наверное, это должно было меня насторожить, а?

Мне казалось, что я тону. Я сосредоточилась на запахе Фишера, хотя уже чувствовала, как он исчезает с футболки.

— Почему вы ничего не рассказали об этом Фишеру? — спросила я.

— Чтобы защитить его. — Ее ответ был быстрым, слова отшлифованы годами размышлений.

— От чего?!

Я думала о Фишере, лежавшем на больничной койке, об отпечатке ботинка на его груди, о его взгляде. Насколько я могла судить, она ни от чего его не защитила.

— От себя.

Я ошарашенно вытаращилась на нее. Меридил с трудом подбирала слова, а ведь логика не требует слишком сложных формулировок.

— Когда родился Фишер, — выговорила она наконец, — его завернули и отдали мне. Он был таким совершенным. Таким чистым, понимаешь? И я подумала: если он не узнает, откуда я, это не коснется его. Может быть, я и не могла остановить Мартина, однако я могла держать это подальше от сына.

— Но он хотел знать. Он вас спрашивал.

Лицо Меридил было печальным, но решительным.

— Ты не знаешь, что будешь делать, пока не окажешься в подобной ситуации, Эммелайн. А ты очень далека от нее, — сказала она, взяла губку и продолжила уборку.

Выбор

Когда мы были младше, Фишер научил меня читать по лицам и распознавать ложь. Со временем я поняла, что у лжи есть еще и запах. Она всегда пахнет слишком сладко, словно ей нужен дополнительный импульс обонятельного убеждения. И все же, пока Меридил говорила в то воскресенье, я ни разу не почувствовала лжи, ни разу. Причины, по которым она не уехала и ничего не рассказала Фишеру, не имели для меня никакого смысла, а для нее они определенно имели смысл. Она верила в то, что говорила. Она говорила правду, даже если это была только ее правда. Я унюхала это.

Вспомнились письма Фишера, распечатанные статьи из школьного компьютера. Если бы только эти страницы были похожи на ароматические бумажки и могли испускать запахи, тогда я узнала бы, что в них вранье, а что правда. Почувствовала бы, как в случае с Меридил. Возможно, у этих текстов нашлась бы одна общая с ее рассказом деталь — отсутствие лжи. Теперь стало очевидно, что я никогда этого не пойму, если не окажусь подле них. И пока я буду искать Фишера, поищу и свою мать.

И все же невозможно было найти Фишера, не имея ни малейшего представления о том, где он может находиться. Я продолжала надеяться на другое письмо, подсказку, адрес. Шли недели. Беспокойство разъедало меня изнутри. Ночью я лежала в постели, уверенная, что он ненавидит меня, забыл обо мне. Утром ненавидела себя за то, что усомнилась в нем. Каждый день одно и то же, снова и снова. Я пообещала себе, что если не получу письмо к Новому году, то поеду в город. Выслежу его и найду свою мать.

Пришел и ушел День благодарения. Мы срубили рождественскую елку. Я помогала Колетт печь пироги и помешивала горячий шоколад, который она любила готовить дома. Проверяла почтовый ящик. Делала домашние задания, притворяясь, что буду на выпускном. Брала Доджа на короткие прогулки, только их и могли выдержать его старые лапы. Проверяла почтовый ящик.

Было морозно, низко нависали облака, ветер пронизывал насквозь. Даже не знаю, почему мы занимались этим делом в такое время года, но мне было приятно по чему-нибудь колотить. Генри в основном стоял сзади и показывал пальцем; я стучала молотком и чувствовала, как удары отдаются в моих руках, позволяя слегка выпустить пар.

— Следи за гвоздем, — сказал он, когда я вбила один из них криво. Улыбнувшись, наклонился, поймал шляпку гвоздодером и вытащил. — Попробуй еще раз.

Мы продолжили укреплять веранду. С ним мы всегда работали вместе именно так, без лишних слов. Колетт же, напротив, все время говорила. Может быть, поэтому я и рассказала Генри, а не ей.

— Я узнала, кто я такая, — произнесла это, стараясь не смотреть на него.

— Ты? — Он не торопился с вопросами, и в том пространстве, которое он оставил, я нашла место для своих слов. Начала было пересказывать ему, что прочитала в Интернете, но, когда дошла до аппарата отца, Генри положил руку мне на плечо.

— Как ты думаешь, может быть, Колетт тоже должна это услышать? — спросил он и был прав.

Мы вернулись в дом, слушая, как наши подошвы разговаривают с деревянными досками, пока мы идем. Колетт как раз заканчивала готовить ужин.

— Вы вовремя, — сказала она, выкладывая на сервировочную тарелку ломтики жареной свинины. От этого аромата воздух вокруг нас стал золотистым.

— Эммелайн хочет нам что-то поведать, — сказал Генри.

Колетт поставила на стол миску с картофельным пюре и села, глядя на меня.

— Что стряслось? — спросила она.

Я глубоко вздохнула, удерживая в себе все запахи этой кухни, а затем рассказала им — о папе с мамой, о «Найтингейле» и флаконах, которые хранились в ящичках.

— Помню, читала об этом аппарате, когда он только появился, — вспомнила Колетт. — Но потом он просто исчез. Мне всегда было интересно, что случилось.

Генри наблюдал за мной, медленно кивая:

— Так вот почему ты хотела вернуться за флаконом, который оставила в хижине.

— Да, — ответила я. — Теперь я понимаю, что отец делал их, чтобы проверить аппарат и посмотреть, как долго листки могут продержаться, как-то так. Тот был из хижины. И мы тоже.

— А-а, — только и произнес Генри.

— Но в статьях из Интернета кое-что не сходится. Мне нужно проверить и узнать правду.

— Разумеется, — согласилась Колетт. Ее голос звучал ободряюще, но смотрела она на меня точно так же, как в то время, когда я впервые появилась у них дома. Словно сравнивала меня с приливом: легко пришел, легко ушел.

«Ты стала подарком, — говорила она, —когда я меньше всего этого ожидала».

В конце концов мы изрядно проголодались и принялись есть. Додж, который последние полчаса выпрашивал у меня кусочки свинины, подошел и поскребся в дверь. Генри последовал за мной, когда я вышла, чтобы выпустить пса. Мы стояли на крыльце, свежая зимняя ночь окружала нас.

— Колетт когда-нибудь рассказывала тебе, как мы оказались здесь?

— Она сказала, что вы познакомились в парке в Нью-Йорке. Ты нашел здесь работу и попросил ее поехать с тобой.

Даже после стольких лет я помнила эту историю.

— А она сказала, что ответила отказом?

Я с удивлением посмотрела на Генри:

— Нет!

Он тихо рассмеялся.

— Она заявила, что не может сбежать на другой конец страны с парнем, которого только что встретила. Но я все равно уехал. Провел здесь неделю в страданиях. Было ощущение, что я заслуживаю те неприятности, которые со мной случаются. И вот однажды днем появилась она, шла по этой грязной дороге мне навстречу. Сказала, что не знает, о чем думала, когда позволила мне уйти, — улыбнулся Генри. — Это был лучший момент в моей жизни.

Над бухтой разошлись облака, ровно настолько, чтобы сквозь них просвечивала луна.

— Полная, — указал на нее Генри. — Завтра будет прилив.

Я вспомнила ту ночь, когда мы с Фишером убежали. Взяла Генри за руку и придвинулась к нему, к исходящему от него запаху краски и опилок.

— Генри, — сказала я, — мне не хотелось оставлять тебя и Колетт, когда…

— Знаю. — Он положил свою мозолистую руку поверх моей. — И в следующий раз не захочешь. Это нормально.

На следующий день на небе не было ни облачка. Вернувшись из школы, я узнала, что Генри воспользовался погодой, чтобы доставить товары на острова. Обычно он возвращался домой к четырем, но уже стемнело, и Колетт собралась было позвонить в береговую охрану, когда он вернулся. Когда мы наконец услышали мотор лодки, я спустилась на причал, чтобы встретить его.

— Колетт в ярости, — предупредила я.

— Само собой, — усмехнулся Генри и вытащил из лодки матерчатый мешочек. — Это тебе.

Я взяла его неуверенными пальцами. Предмет внутри был цилиндрическим и не слишком тяжелым. Запустила руку, вытащила, недоверчиво подержала в руке. Мой флакон!

— Спасибо!

— Я подумал, что он может тебе понадобиться.

Наверху, в доме, открылась входная дверь.

— Ты все еще цел, дед? — позвала Колетт.

Генри подмигнул мне:

— Не могла бы ты спрятать куда-нибудь этот мешочек? Колетт сказала, что если я еще раз отправлюсь через канал, она оторвет мне голову.

Той ночью, пока Генри и Колетт спали, я паковала свои вещи. На этот раз оставила записку.

Отправилась искать правду. Буду звонить. Обещаю. Люблю. Эммелайн.

Опять положила флакон в рюкзак. Наклонилась к Доджу, обняла его и поцеловала в голову.

— Я вернусь, — пообещала шепотом.

Додж глаза не открыл, но подвинулся, освобождая мне путь.

Часть третья

Город

Приезд

Только один автобус раз в день, в 8 утра, выезжал из города. Дрожащими руками я отсчитала деньги на билет. Я ушла из дома, имея 387 долларов, накопленных в течение нескольких лет благодаря чаевым за уборку коттеджей. В бухте не было особой нужды в деньгах, но когда автобус с ворчанием выехал со станции, мой счет показался мне слишком хилой страховочной суммой.

Я свернулась калачиком в кресле у окна, крепко обхватив рюкзак, и смотрела на проплывающие мимо деревья, зеленую стену, прерываемую лишь вспышками света, анклавы домов, небольшой магазин… Крошечные бумажные километры, изученные мной в атласе Колетт, превратились в дороги и горы, запахи других пассажиров, их бутербродов с индейкой и

У меня все болело. Это была долгая ночь и еще более долгий путь до автобуса. Я поудобнее устроилась в кресле, представляя, что его подлокотники и спинка — это завитки раковины, защищающие меня. И заснула, едва замечая входящих-выходящих людей и то, как менялись запахи, приобретая очертания.

Я вздрогнула от громкого звука, проснулась и очутилась в лесу из металла и стекла.

Башни выше деревьев цеплялись за небо. Машины роились вокруг моего автобуса, пронзительно визжа на перекрестках. Люди теснились на тротуарах, уткнувшись в телефоны в поднятых руках, как будто молились. Человек, похожий на ворох листьев, сидел на ящике и играл на гитаре. Собака размером не больше белки сновала между одетыми в черное ногами. Флюиды, пульсирующие за стеклом, очень активно пытались добраться до меня.

Я видела города по телевизору, но никогда не чувствовала их реальной силы. Как здесь можно кого-то найти? В моем рюкзаке лежали два комплекта одежды, список адресов, футболка Фишера и флакон отца, запечатанный зеленым воском. Героини в сказках уходили с гораздо меньшим, но им помогала магия. В этом месте не было никакого волшебства, только улыбающаяся русалка на вывеске магазина.

Но о русалках я уже была осведомлена.

Автобус остановился, и как только двери с грохотом открылись, внутрь хлынула вонь. Выхлопные газы автомобилей и горячее масло, холодный кофе и застарелая моча. Резкое амбре страха и пота. Темно-фиолетовый надлом тоски. Над всем этим, как опускающийся туман, воняли пары асфальта и пластика. Я сползла по сиденью, натянув свитер на нос.

Двери закрылись, автобус снова влился в поток машин. Я прикрыла глаза, стараясь не дышать. Вообразила аромат теплых дрожжей, разбухающих в хлебном тесте, запах земли, открывающейся навстречу дождю. Сунула нос в рюкзак, пытаясь уловить запах футболки Фишера, его кожи.

Через некоторое время автобус снова остановился, и на этот раз двигатель умолк. Открыв глаза, я увидела, что водитель смотрит в мою сторону.

— Конец маршрута, — сообщил он.

«Что я делаю?»— промелькнуло в моей голове.

Водитель нетерпеливо щелкнул языком.

«Просто иди вперед, Эммелайн!»— сказала я себе.

Я стояла перед автобусной станцией, пытаясь сориентироваться. Вокруг меня громоздились здания. Из компьютера в библиотеке мне было известно, что в городе есть хостел, но карта, увиденная мной на экране, не имела ничего общего с хаосом вокруг.

— Тебе куда надо-то? — это был водитель автобуса.

— Пытаюсь найти вот это место, — протянула я ему листок с адресом.

Мужчина оказался отзывчивым, у него была дочь примерно моего возраста. Он настоял на том, чтобы проводить меня до хостела, и по пути давал мне то, что называл ориентирами. Провел меня через лес зданий. Когда же они закончились, открылся водоем, в котором могли бы поместиться пятьдесят или даже сто Тайных бухт.

— Это гавань, — повел рукой водитель.

Вдоль побережья стояли огромные строения с башнями и массивными дверями, показавшиеся мне удивительно красивыми.

— Это что, дворцы? — спросила я, и он рассмеялся:

— Угу, для богатеев.

Мужчина провел меня по деревянной дорожке между пристанью и длинным рядом зданий из выцветшего красного кирпича. Мягкий стук наших шагов по старому дереву напомнил мне о доме, и я втянула в себя его музыку, как щит от всех остальных звуков. Мы шли мимо ресторанов, которые смотрели на воду. Люди на верандах были прекрасны и смеялись. У меня потекли слюнки от запаха плавленого сыра и жареного чеснока, прохладных лимонов и теплого шоколада, но аппетит пропал, когда я увидела цены на меловых табличках у дверей. Я бы не отважилась поесть ни в одном из этих мест.

Мы повернули обратно в город, совершив сложную серию зигзагов направо и налево, прежде чем спуститься по узкому переулку, заполненному кирпичными домами и крошечными магазинчиками. От них исходили запахи, густые, чересчур сладкие и сильные. К нам приближалась очень большая и шумная толпа туристов с фотоаппаратами, их голоса отражались от стен. Мы даже с некоторыми затруднениями долго пробирались сквозь них, как будто плыли против течения.

«Как я вообще найду тебя здесь, Фишер?»

— Он здесь, — сказал мой проводник, когда мы вышли из переулка.

Вздрогнув, я на мгновение решила, что он о Фишере, но водитель указывал на узкое желтое здание, застрявшее между рестораном и языковой школой, как бутербродная начинка.

— С тобой все будет в порядке?

— Конечно, — ответила я, совсем не веря в это.

Он похлопал меня по плечу и ушел.

Трясущимися пальцами я нажала на дверной звонок, и меня впустили внутрь. Я заплатила за неделю постоя, отдав деньги молодой женщине с чересчур черными волосами и чем-то вроде рыболовных крючков в ушах. Она дала мне ключ и сказала:

— Номер десять.

Через два лестничных пролета и длинный коридор я нашла свой номер: три металлические двухъярусные кровати, столь же спартанская одинокая раковина, радующая своей белизной, и царящий вокруг хаос. Высокие окна, полы из потертого дерева. Когда-то он, возможно, и был красивым, но здесь явно никогда не делали генеральную уборку. И все же это было дешево. Если я буду бережлива, то денег у меня хватит почти на две недели.

Вернувшись в вестибюль хостела, я потратила несколько драгоценных четвертаков, чтобы позвонить Генри и Колетт из телефона-автомата.

— Где ты? С тобой все в порядке? — В голосе Колетт была истерика.

— В городе. Все хорошо. Остановилась в хостеле.

— Ты напугала меня.

— Знаю. Прости.

— Хочешь вернуться домой? Отправить Генри за тобой?

На заднем плане послышался звон металлического ошейника Доджа о миску с водой, и на мгновение мне показалось, что меня разрывает надвое.

— Нет, — тем не менее ответила я. — Не сейчас.

Я не сдамся в первый же день.

Мы поговорили еще несколько минут, но очень скоро деньги закончились, и я услышала длинное плоское гудение, телефон отключился. Проходившая мимо девушка оторвала взгляд от светящегося экрана своего мобильного телефона.

— Эта штука все еще работает? — удивилась она, поравнявшись со мной.

Я стояла с телефонной трубкой в руке. Все, что я хотела сделать, это вернуться в ту простую тихую комнату наверху и спрятаться. Не знаю, как я себе представляла свой приезд в город. Может быть, мне казалось, что я увижу рыжие волосы Фишера, сверкающие, как маяк, на людной улице? Или я надеялась, что инстинкт, рожденный любовью, направит мои стопы? Но этот город не был

В голове звучал голос отца:

«Оцени ситуацию, Эммелайн. Исключи переменные. Определи оптимальный курс действий».

Заставила себя выйти на улицу. За углом был небольшой продуктовый магазин, где я купила банку арахисового масла, буханку хлеба и карту города. Вернувшись в хостел, нашла расписание автобусов. Разложила карту на кровати, сделала бутерброды. Пока жевала липкий, не очень свежий хлеб, отмечала зелеными чернилами питомники в городе. Не остановилась, пока не нашла все сорок девять.

Отметки походили на рыбий косяк в огромном океане. Глядя на них, я почувствовала, что поток энергии, приведший меня сюда, иссяк. Было только восемь часов, но я почистила зубы, легла на кровать и натянула одеяло на нос.

Сон не шел. Я была в комнате одна, и пустота вокруг, казалось, вибрировала. Единственные ночи в своей жизни, которые я провела в одиночестве, — те в хижине, когда умер мой отец. Нахлынули воспоминания. Я мечтала о Фишере рядом и даже о Додже у двери. В холле было шумно, грубый смех молодых людей, голоса, говорящие на непонятном языке. Снаружи не прекращался гул автомобилей. Какой-то человек закричал — резким, воющим звуком. Мимо пронеслась «Скорая помощь», ревя сиреной.

Соседи по комнате пришли через несколько часов, говоря громко и возбужденно, как наши летние работники в Тайной бухте. Увидев меня, приглушенно захихикали пьяными голосами. Я перевернулась на другой бок, подтянула рюкзак поближе, крепко зажмурилась, умоляя сон найти меня.

Мои дни превратились в череду бутербродов с арахисовым маслом, автобусов и тупиков. Каждый вечер я возвращалась в хостел, в мой изменяющийся состав соседей, в комнату, благоухающую пачули одну ночь, лаймом и солью — другую. Мои сны были наполнены языками, которые я научилась узнавать, но никогда не понимала. Слушая смех, шутки и грандиозные планы путешественников, ловила себя на том, что завидую им: этот город был просто остановкой на их пути, местом, где можно было собрать воспоминания или друзей перед поездкой. Лежа в постели, пыталась представить, как нахожу Фишера, как он удивляется, как я целую его.

«Нашла тебя»,— говорю я.

Но этого не происходило. Все, что я получила, это жесткие автобусные сиденья и пустые лица владельцев питомников. К шестнадцатому питомнику обнаружилось, что мне трудно описать Фишера; его образ растворялся среди сотен лиц, мелькающих передо мной каждый день.

«Рыжие волосы, зеленые глаза», — автоматически произносила я, забыв, как он мог чуть приподнять левую бровь, когда хотел послать мне сигнал. Маленький белый шрам, который он получил на большом пальце правой руки, собирая мидии в лагуне. Этот город был слишком велик, слишком быстр для таких интимных деталей.

«Ты тоже потерял меня, Фишер?»

В конце шестого дня поисков я вернулась в хостел ближе к вечеру. Устала, но была слишком возбуждена, чтобы оставаться внутри, поэтому пошла на пристань, подышать морским воздухом. Однако запах соли терялся в тумане машин, лодок и гидросамолетов. Бетон, покрывающий землю, запер ее аромат глубоко внутри. А я все шла, не обращая внимания на свой нос, просто желая идти, пока мои ноги не обожгло и я не оказалась непонятно где. Подняв глаза, обнаружила, что нахожусь на краю холмистой равнины среди травы и деревьев. Это был не лес, но по мере того, как я углублялась, следуя по немного извивающейся дорожке, запахи менялись. Несмотря на зиму, здесь была жизнь. Заметив дугласову ель, подошла к ней и уткнулась носом в выступы ее коры.

— Привет, — прошептала я. Мое дыхание согревало ствол. Я переходила от одного дерева к другому, здороваясь с каждым, вдыхая запахи ели и кедра, вишни и яблони, еще каких-то неизвестных пород.

Когда стало темнеть, я нашла тропинку и побрела обратно в хостел. Можно было воспользоваться автобусом, но я не хотела растерять запах древесного сока на кончиках моих пальцев.

После того вечера в парке я удвоила свои усилия в поисках Фишера. Не могла поступить иначе. Но все время оказывалась в тупике, в одном, втором, третьем. Мир здесь оказался бетонным, с вечной толчеей и одинаковыми зданиями.

Десятым утром я отправилась в сорок седьмой питомник, расположенный далеко, на окраине. К этому моменту стало понятно, что разговаривать с управляющими бессмысленно, нормально общаться получалось только с людьми, руки которых были испачканы землей. В оранжерее стояла молодая женщина с волосами, собранными под бейсболку, в фартуке с эмблемой питомника. Воздух был тяжелым от запаха нераскрывшихся бутонов.

«Здесь весна»,— словно говорили они в противовес погоде снаружи.

— Не работает ли здесь парень по имени Фишер? — эту фразу я уже могла произнести даже во сне.

Она покачала головой и переставила поливочный шланг из одного горшка в другой.

— Рыжие волосы? — настаивала я. — Зеленые глаза?

— О, вы имеете в виду Джека? — оживилась она.

Мое сердце подпрыгнуло.«Конечно, — подумала я. —Конечно, он выбрал бы это имя».

— Он здесь сегодня? — Мой голос дрожал от волнения.

— Нет. Его уволили около трех месяцев назад. Там было что-то, связанное с девушкой… — произнесла она и тут заметила выражение моего лица. — О, черт, я идиотка. Он твой друг?

Я кивнула, но уже не слушала ее.

«Он нашел другую».

Было непонятно, что с этим делать? Мы с Фишером никогда не были похожи в школе на других ребят, которые подбирали и выбрасывали партнеров, как ракушки на пляже. Мы были двумя половинками одного целого всегда, с первого момента нашей встречи. Нас можно было разлучить, но заменить невозможно. Я верила в это, как не верила ни во что другое с тех пор, как умер мой отец. Фишер был моей путеводной звездой почти пять лет. Когда он уехал, я представляла себе так много сценариев, так много всего, что могло бы произойти с ним в городе, но только не это — самое очевидное в мире. Как же я была глупа! Конечно, он нашел кого-то другого. Кого-то, кто не предаст его. Можно было догадаться.

— Что же произошло? — спросила я у девушки в бейсболке.

— Слушай, мы не должны даже говорить об этом. Но это было безобразие. — Она пошла выключать шланг. Я последовала за ней.

— Вы не знаете, куда он ушел?

Она повернула кран, потом посмотрела на мое лицо и сжалилась.

— Слышала, что он даже не забрал свою последнюю зарплату.

Я стояла, окруженная

Я волновалась, ждала, искала парня, который, собственно, не хотел, чтобы его нашли. Ошибалась все это время, поглощенная сказкой. Снова. В итоге оказалась сорняком, как в этом питомнике, который нужно вырвать и заменить кем-то лучше, красивее.

Я была половинкой «ничего».

«Ну и черт с тобой!»— подумала я, но слова звучали как-то неубедительно. Я даже не была уверена, говорю их Фишеру или себе.

Вернувшись в хостел, обнаружила, что у меня осталось только тридцать долларов. Этого не хватало даже на автобус до Тайной бухты. Фишер ушел — он исчез, когда дела пошли плохо, разорвал свои связи с прежней жизнью и начал новую, точно так же, как мой отец.

«Лососи всегда возвращаются в одну и ту же реку», — говорила его мать.

Я гордилась тем, что стала другой. Что выбрала лучшего. Но, возможно, не произошло ни того, ни другого.

Бросила рюкзак на деревянный пол возле кровати. Он перевернулся, и почти пустая банка из-под арахисового масла выкатилась вместе с моей картой. Бумага в местах складок порвалась, сорок девять отметок размазались по всей поверхности. Смотрела на них мгновение, потом схватила красную ручку. Нашла еще один адрес. Обвела его.

Inspire, Inc.

Inspire, Inc

Компания Виктории располагалась в зеленом стеклянном здании, окруженном кирпичными соседями, как река грязными берегами. Секретарь за стойкой бросила на меня скептический взгляд, смерив сверху донизу. Я вдруг остро осознала, как выгляжу в ее глазах. Старые джинсы, выцветший красный рюкзак с потертыми лямками. Немытые целую неделю волосы, поскольку я не могла себе позволить платить за душ. В автобусе никто и не обратил на это внимания, но тут был не автобус.

Женщина положила руку на телефон, но тут к ее столу подошел мужчина в строгом черном костюме. Она расцвела и забыла обо мне.

Улучив момент, я скользнула к кожаному дивану без спинки, скрытому от стойки ресепшена двумя ивами в высоких черных горшках. С этой позиции можно было наблюдать и за лифтом, и за входом. Прежде хотелось увидеть свою мать, а потом сказать ей, кто я.

Время близилось к обеду. Хорошо одетые мужчины и женщины текли через вестибюль. Наблюдая за ними, я вдыхала запахи. Аромат, витавший вокруг меня, был искусственным, но подобран прекрасно: смесь прохладной зелени, травы, воды и чего-то еще.

«Денег», — подумала я и чуть не рассмеялась, впервые со дня приезда в город.

«Нас заботит все, вплоть до мельчайших деталей», — говорилось в статье.

Через вращающуюся дверь вошел пожилой мужчина. Его джинсы и простая рубашка, седые волосы, собранные в короткий хвостик, резко контрастировали с окружающей обстановкой. Когда он проходил мимо, я уловила запах чего-то похожего на трубочный дым. Это так напомнило мне о хижине, что я едва удержалась, чтобы не последовать за ним, однако осталась на месте.

Будучи здесь, вдруг поняла: я вовсе не уверена, что произойдет именно то, о чем я думаю или на что надеюсь. Я искала женщину, которая с экрана телевизора умоляла вернуть ей дочь. Вместе с тем я искала женщину, которая перестала меня искать. Совершенно непонятно, которую из двоихх я найду. Если даже она признает меня.

После новости о Фишере, возможно, моей единственной реальной надеждой был шанс решить, нужна она мне или нет.

Наблюдение за вестибюлем длилось почти три часа. В животе урчало. В рюкзаке лежал последний сэндвич. Но мне не хотелось привлекать внимание секретаря.

Я почти сдалась, когда двери лифта снова открылись и оттуда вышли две женщины. Одна из них была молода, ее светлые волосы до плеч были аккуратно пострижены. Другая стояла спиной ко мне, но я могла видеть простой и вместе с тем изящный черно-белый костюм. Ее волосы были собраны, несколько темных локонов выбилось наружу. До меня донесся аромат меда и янтаря.

«Приди и найди меня», — казалось, шепчет он мне. Я встала и последовала за ними через вестибюль, избегая взгляда секретаря. У вращающейся входной двери женщина с черными вьющимися волосами повернулась к блондинке:

— Как думаешь, ты справишься с этим? — это был вопрос, на который можно было дать только один ответ.

— Конечно, мисс Уингейт. Я ценю ваше доверие ко мне.

Виктория положила руку на вращающуюся дверь.

— Хорошо, — кивнула она. — С нетерпением жду, что ты придумаешь.

И она вошла в вертушку, оставив блондинку в шлейфе своих духов.

Я поспешила за Викторией, неуклюже протискиваясь в стационарную дверь справа.

— Прошу прощения! — окликнула я ее.

Виктория повернулась, смерила меня с головы до ног.

— Да? — сказала она, растягивая гласную. Ее аромат окружал меня, мешая сосредоточиться.

— Меня зовут Эммелайн, — едва выговорила я. — Вероятно, вы моя мать.

Я услышала, как она резко втянула воздух. Покачала головой, но от гнева или разочарования — определить не получилось.

— Мою дочь зовут… звали Вайолет, — возразила Виктория. — Если ты заявляешь нечто подобное, то должна позаботиться о неоспоримых фактах.

«Твой день рождения — в первый день весны, Эммелайн. Пахнет фиалками».

«О, папа,— подумала я.— Что ты наделал?»

Она уже отворачивалась, собиралась уйти. Если она это сделает, я никогда не получу никаких ответов. И снова стану наполовину никем.

— Мой отец был ученым! — выпалила я. — Он ненавидел зиму и любил запахи. Он рассказывал мне истории о человеке по имени Джек — охотник за запахами.

Она остановилась, ее взгляд снова скользнул по мне. Смотреть на нее было все равно что смотреть в одно из этих зачарованных зеркал и видеть красивую, более взрослую и гораздо более уверенную версию себя. Похоже, Виктория тоже осознала это, и выражение ее лица изменилось от раздражения к замешательству.

— Как, ты сказала, тебя зовут?

— Эммелайн.

— Ну, конечно! Имя его матери, — невесело усмехнулась она. Лицо было спокойно. — Где же твой отец? — Она посмотрела мне за спину. — Где Джон?

Я покачала головой, не желая произносить это вслух. Что-то странное и личное промелькнуло на ее лице. Но она быстро взяла себя в руки.

— Ты здесь, — тихо сказала она. — Ты со мной.

Мы стояли там, глядя друг на друга, а мимо нас по тротуару шли люди. Виктория, казалось, не могла пошевелиться. Двигались только глаза, которые все смотрели и смотрели на меня.

Какой-то мужчина толкнул ее, она словно очнулась. Достала телефон и набрала номер.

— Отмени мои встречи на остаток дня. Да, именно так.

Убрала телефон и спросила:

— Пообедаем?

Она

— Обещаю, мы найдем кое-что лучше, чем арахисовое масло, — улыбнулась она.

Машина Виктории, серебристая и низкая, легко скользила в потоке автомобилей. Ее тонкие руки крепко держали руль. Ее духи были такой неотъемлемой частью ее тела, что, казалось, исходили из завитков ее волос. Я не могла оторвать от нее глаз. Как может такая потрясающая женщина быть матерью, тем более моей? Ни одна из матерей, увиденных мной по телевизору, ни одна из гостивших у нас в бухте, даже самая красивая, не могла сравниться с Викторией. Дело было не только в ее коже, волосах или глазах, потому что у меня тоже все это было. Дело было в ее самоощущении. Как если бы я была ароматической бумажкой, а она ею, когда та горит.

Мы остановились перед старым каменным зданием. Вдоль дорожки тянулся навес. Мужчина в зеленом пиджаке вышел и открыл мою дверь, потом дверь Виктории. Меня удивило, что она бросила ему ключи. Не было похоже, что они знакомы, но она ничуть не обеспокоилась, когда он уехал на ее машине. Интересно, получим ли мы автомобиль назад?

— Здесь тихо, и еда вполне приемлемая, — сказала Виктория, пропуская меня вперед.

Женщина у входа поприветствовала ее по имени, затем скептически посмотрела на мою одежду. Виктория что-то тихо сказала, и после недолгого совещания нас усадили за уединенный столик с видом на сад, протянув каждой меню, тяжелое, как книга. Тут же появился официант и поставил на стол стаканы с ледяной водой. Полукружья лимонов мерцали меж кубиков льда, как кусочки солнечного света. Я подняла глаза, чтобы поблагодарить его, но он уже исчез.

— Помогала им с баром. — Виктория подалась чуть вперед. — Оказывается, можно увеличить продажи рома, просто добавив в воздух запах кокоса.

Она подмигнула мне. Я всегда думала, что подмигивание — самая странная человеческая гримаса, с которой я сталкивалась после того, как покинула остров. Один глаз закрыт в абсолютном доверии окружению, другой открыт для наблюдения. Для Дилана это было оружием. У Виктории выглядело как приглашение.

Я пыталась читать меню, но все время отвлекалась. Ароматы из кухни наполняли комнату — тающее масло, жарящееся мясо, мягкие и острые специи. Все они были лучше, чем запахи из ресторанов, мимо которых мне довелось проходить во время пребывания в городе. Мой рот наполнился слюной, а нос был так сосредоточен, что я едва смогла пролистать первые несколько страниц.

Саблезуб в мисо-глазури.

Утка сухого созревания, подаваемая с тыквенным пюре.

Вагю стейк «Нью-Йорк».

Я понятия не имела, что все это такое, кроме утки, которую было очень жаль. Сухое созревание звучало как особенно плохая смерть для водоплавающей птицы.

Вернулся официант.

— Могу я сама заказать все для нас обеих? — спросила Виктория. Я благодарно кивнула. — Есть что-то, что ты не ешь? Аллергия?

Я покачала головой. Никто раньше ни о чем подобном меня не спрашивал. На острове я ела то, что собирала, а в бухте — что подавали на стол. Теперь придется есть то, что не сочетается с банкой в моем рюкзаке.

— Начнем с супа из моллюсков, — выбрала Виктория. — Остальное закажем позже.

Официант уважительно кивнул и снова исчез.

— Они готовят суп из свежих моллюсков, — пояснила она. — Это необыкновенно.

Молодая женщина с причудливой косой принесла нам корзинку с еще теплым французским хлебом. Я наблюдала, как Виктория намазывает один кусочек маслом, которое растекается, испуская слабый цветочный аромат.

— Вот, — протянула она его мне.

Корочка под моими зубами подалась с нежным хрустом, мягкое масло таяло на языке. Его вкус был даже лучше, чем запах. После почти двух недель жесткого матраса, незнакомых людей и неудач я хотела заползти в эту мякоть и остаться там навсегда.

Виктория поднесла стакан с водой к носу и сделала быстрый автоматический вдох, прежде чем выпить. Она поймала мой взгляд и неестественно улыбнулась.

— Я всегда проверяю, — сказала она. — Есть разница, свежий лимон или нет, не так ли? Когда он слишком долго пробыл в воде, то пахнет так, будто там притаился подвал или что-то в этом роде.

Я никогда не пила воду с лимоном, не проводила много времени в подвале, но знала, что она имеет в виду. Например, так одна маленькая деталь может испортить все. Когда я вспоминала о своем отце, я чувствовала примерно то же самое.

— Да, — согласно кивнула я, испытывая одновременно облегчение и трепет.

Слегка напряженно подавшись вперед, Виктория спросила:

— Куда он тебя увез?

— На остров, — ответила я, думая об архипелаге, об этих точках и черточках суши — шифре, который невозможно разгадать.

— Какой у него запах?

Вопрос был неожиданным. Но поскольку она спросила, я задумалась и поняла, что в действительности только это и важно. Единственное, что может рассказать правду о месте, где вы жили, и вашем прошлом.

— Кедр, хвоя и ель. Яблоневый дым. Соленая вода. Металлический запах прямо перед бурей, — сказала я и почувствовала, как вошла в раж. — Морошка, черника, смола на кончиках пальцев. Мокрая земля. Ох, и сморчки! — Опомнившись, я смущенно замолчала.

— У тебя мои гены, — пробормотала Виктория.

— Еще фиалки. Папа всегда говорил, что это запах моего дня рождения.

Она нахмурилась.

— Твое имя Вайолет, но родилась ты двадцать второго ноября.

— Что? — не поняла я. Мой день рождения — это первый день весны. Это то, кем я была.«Зелень в воздухе», — сказал бы мой отец.

— Я помню, — сухо повторила Виктория. — Шел снег.

Я сидела ошеломленная и молчала. Я не знала эту девушку, эту Вайолет, рожденную в снегопад. Но в дате, которую дала мне Виктория, была точность, некая фактичность, которой всегда недоставало папиной версии. Мой отец — ученый и сказочник.

— Кто еще там жил? — поинтересовалась Виктория после паузы, а услышав, что никого, спросила: — Это, наверное, было ужасно для тебя?

Принесли суп, изящные круглые миски, наполненные сливочно-белым; серые раковины моллюсков, разбросанные по верху, раскрывшиеся, словно в безмолвных аплодисментах. Аромат вернул меня в лагуну, перед моим мысленным взором фонтанчик воды вырывался из песка, пока я мчалась по пляжу.

«Вон там, папа. Вот они. Лови их».

Что было реальным в той жизни?

— Где ты остановилась? — Голос Виктории вернул меня к столу.

Прогнав воспоминания, я рассказала ей о хостеле. Она внимательно слушала подробности о моем проживании, и ее идеальные брови поднимались все выше.

— Ну, это больше никогда не повторится, — сказала она. — Ты поедешь ко

Я сглотнула и попросила Коллет поцеловать его от меня. Потом услышала в трубке шаги Виктории около кухни и сказала, что мне пора.

— Уже?

— Да, мы только пришли. Скоро позвоню опять. Люблю тебя.

Когда я повесила трубку, в комнату вошла Виктория, одетая в узкие черные брюки и свободную белую рубашку. Ее волосы были распущены по плечам. Вспомнился Дилан, дергающий меня за локоны:«Мисс Пигги, это ваши хвосты?»Готова поспорить, что никто никогда не делал этого с Викторией.

— Ты так спокойно говорила по телефону, — сказала она. В руках у нее было два стакана воды. Садясь, она передала мне один. — Я не слушала разговор, только звук твоего голоса.

Я кивнула.

— Колетт и Генри — это те люди, которые приютили меня после…

Она помедлила но, поскольку я не стала продолжать, спросила, откинувшись назад:

— Каково там было?

Виктория напомнила мне Фишера — тем, как умела читать человека, ситуацию.

«Не думай о нем!»

Поэтому я рассказала ей о курорте, о гостях и запахах, которые они оставляли после себя. Как по утрам я пекла булочки с корицей и кардамоном и помогала Генри с ремонтом пансионата. И промолчала про музей китов, школу и Фишера.

— Сколько ты с ними жила?

— Пять лет, — сосчитала я в уме. — Почти.

— Так долго… — Ее голос прозвучал мягко. Она смотрела в окно, лица не было видно. — Как Джон?..

— Утонул, — все что я смогла ответить.

— Ох, — выдохнула она и помолчала, наматывая локон на указательный палец все туже и туже. — Он когда-нибудь рассказывал обо мне?

— Нет, — ответила я.

«Он никогда ни о чем не рассказывал».

— Тогда как же ты меня нашла? — Виктория повернулась ко мне.

— Благодаря аппарату «Найтингейл». Набрала название в Интернете и увидела ссылку на статью о тебе.

— Да, — сказала она. — Какая ирония.

Снаружи жужжали машины, заставляя вибрировать стекла. Время от времени слышались отдаленные гудки, крики чаек. Но все вокруг заполнял только ее запах.

— Знаешь, он сделал его для меня. — В ее голосе слышались уже знакомые мечтательные нотки.

«Во времена забытых тайн, Эммелайн».

— Джон настоял, чтобы мы назвали его «Найтингейл», — продолжала она. — Хотя я говорила ему, что это не очень подходящее название для аппарата, улавливающего ароматы. Однако оно звучало так романтично, как «Ромео и Джульетта», поэтому я согласилась. Инвесторам совершенно не нравилось, но нам было все равно.

Мне захотелось рассказать Виктории о сказке, которую мой отец вырвал из книги, но она все говорила и говорила, глядя мимо меня.

— Известие о том, что аппарат не работает, чуть не убило его. Общественная реакция была ужасной, а он очень чувствителен к подобным вещам, понимаешь? Он не мог этого вынести. Он просто… исчез. — Она на секунду поднесла руку к глазам. — Все это время я думала, что он жив.

Потом покачала головой и взглянула на часы.

— Нужно устроить тебя с комфортом, чтобы ты могла вздремнуть. Сегодня был длинный день.

Широкая кровать была застелена одеялом, мягким и белым, как туман, и выглядела так, словно на ней никогда не спали. На полу толстый бежевый ковер. Все напоминало шикарные отели с картинок в журналах, оставленных постояльцами в бухте.

— Твоя ванная, если захочешь принять душ, — Виктория указала на дверь в дальнем конце комнаты.

Все, чего мне хотелось, — лечь, поскольку я была вымотана и морально, и физически, но, взглянув на чистые белые простыни, решила, что лучше воспользоваться ее предложением. Кроме того, душ, который не управляется монетами и находится за дверью, а не за простой шторкой, едва скрывающей тебя от посторонних глаз, казался невероятной роскошью.

Вода двадцать минут смывала с меня хостел, питомники, последние две недели. Я старалась не думать о Фишере и о том, где нахожусь. Все было слишком, слишком ново. Просто открыла бутылочки, стоявшие на полке, вдохнула ароматы розмарина, лимона, незнакомого цветка, нежного, мгновенно обратившегося в пар вокруг.

Наконец вытерлась насухо и легла на кровать, провалившись в матрас. Однако, несмотря на усталость, уснуть не смогла. Простыни были чересчур гладкими, аромат — слишком совершенным, слишком чистым. Мои мысли метались, не в силах угомониться. Наконец я подошла к своему рюкзаку и вытащила футболку Фишера. Запах почти исчез, к этому моменту больше ощущалось арахисовое масло, нежели Фишер, но даже если это было почти ничто, даже если он больше не был моим, я хотела чувствовать его запах вокруг себя. Легла в кровать в обнимку с футболкой. Пообещала себе, что не буду думать о нем. Буду просто дышать.

Почти уснула, когда где-то в глубине моего сознания снова всплыли слова Виктории:

«Все это время я думала, что он жив».

На мгновение мне стало интересно, что она думала обо мне.

Меня разбудил аромат кофе. Все годы с Колетт и Генри этот запах был будильником, поднимающим меня с постели. Даже когда я была еще слишком мала, чтобы пить его, знала — так начинается день.

Войдя на кухню, увидела Викторию, стоявшую у стойки и возившуюся с кофемашиной. Я встречала их только на картинках. Аромат был поразительным, глубоким, насыщенным и сложным, как у земли на острове. Виктория подставила кувшин под тонкую металлическую трубочку и повернула ручку. Послышалось шипение, и я ощутила запах молока, расширяющегося от нагрева.

— Привет, соня, — попыталась она перекричать шум. — Когда-нибудь пила латте? — Я покачала головой. — Вот, — она протянула чашку.

Это было так же роскошно, как и кровать, в которой я спала: шелковистое и теплое. Подумала о кофе Колетт, о его действии —«А ну-ка, подъем». Генри весь день носил его в термосе и пил даже остывшим. Сделала еще глоток и уловила вкус свежемолотых зерен, горячего молока и чуть-чуть корицы. Кроме того, в воздухе подле меня витал другой запах. Это была хвоя. Наверное, осталась на толстовке, которую я вынула утром из рюкзака. Знакомый аромат заставил расслабиться.

— Как насчет того, чтобы отправиться со мной на работу? — предложила сидевшая напротив Виктория. — У меня есть подозрение, что тебе это может понравиться. — Я посмотрела на свою одежду. — Мы можем найти кое-что получше, — засмеялась она. — Давай посмотрим, есть ли у меня то, что тебе подойдет. Бери свой кофе.

Когда она открыла дверь в свою спальню, я остановилась совершенно ошеломленная. В дальнем конце комнаты, по обе

— Моя коллекция духов, — объяснила Виктория. — Собирать ее начала, когда мне было примерно столько лет, сколько тебе сейчас.

Я подошла, провела пальцем по граненому краю одного из флаконов, рассмотрела жидкость. Внутри не было никаких ароматических бумаг.

— Они прекрасны, — пробормотала я.

— Обычно занавески закрыты, чтобы защитить духи от солнца, но я люблю просыпаться от игры света на них. Это настоящее утреннее шоу. А теперь давай найдем тебе что-то более веселое, чем толстовка.

Виктория открыла шкаф. Я сидела на кровати, пока она носила мне вещи, одну за другой, каждый раз проходя мимо флаконов. Мне казалось, что они наблюдают за ней, тянутся к ней. Любят ее.

«На этот раз никаких закрытых ящичков, — подумала я. —Никаких секретов».

Оказалось, что у нас с Викторией почти один размер. Она дала мне элегантные джинсы темно-синего цвета, плотнее, чем все, что я когда-либо носила. Взглянув на себя в зеркало, я с удивлением обнаружила стройную линию ног и бедер. Мой гардероб завершил свободный белый свитер, мягкий, как цыпленок.

— Мы не станем заморачивать тебя рабочим процессом, — сказала Виктория. — Мы назовем это днем «Возьми-свою-дочь-на-работу»!

Виктория вела машину, держа одну руку на руле, другой жестикулируя. Ее голос мчался вместе с двигателем. Сегодня у нее были прямые волосы и легкий аромат — больше воздуха, чем меда.

— Ты, наверное, заметила, что в городе не все пахнет приятно, — усмехнулась она. — Моя работа — улучшать запах вещей, потому что, когда они пахнут хорошо, люди тратят больше денег. Они, конечно, об этом не догадываются. Им кажется, что они купили рубашку, так как она им подошла, или диван, потому что он удобный. Но на самом делемызаставляем их сделать это.

Она вынула свою дорожную кружку из подстаканника и, сделав быстрый глоток, поменяла полосу движения.

— Честно говоря, мы делаем то же, что и природа. У цветка есть аромат по единственной причине — чтобы привлечь того, кто его опыляет. Животные используют запахи для общения. Разница в том, что они обращают внимание на эти сообщения, а люди — нет. — Она поставила кружку на место и задумчиво посмотрела на меня. — Думаю, ты отличаешься от них.

«Конечно, отличаюсь. Грязный нюхач. Мисс Пигги».

— Мы говорим на языке, о существовании которого другие люди даже не подозревают. В отелях я предлагаю ароматы, которые дают ощущение дома или, наоборот, заставляют чувствовать себя моложе, увереннее, сексуальнее. Зависит от того, что требуется отелю. — Она была поглощена этой темой, ее глаза блестели. — Нужно подобрать аромат к месту, иначе он не сработает. Поставьте розы в отдел мужской одежды — и проблемы вам гарантированы. В Нью-Йорке есть большие магазины, которые имеют свой запах для каждого отдела. Вот насколько аккуратным и точным нужно быть в этом бизнесе.

Мы въехали на подземную парковку и поднялись на лифте в магазин. Когда дверь открылась, меня встретил аромат, вызвавший у меня ассоциацию с нежно-розовым рассветом. Оглядевшись, я увидела белоснежные кресла и диваны величиной с кровать, стеклянные вазы и серебряные рамы для картин. Уверенные, хорошо одетые женщины кружили по помещению, рассматривая свечу здесь, подушку там. Мне сразу сделалось неуютно, даже в одежде Виктории.

— Мне нужно поговорить с менеджером, — сказала Виктория. — Собираюсь проверить отчеты о продажах и посмотреть, как у нас идут дела. Пока меня не будет, можешь исследовать и наблюдать. Потом расскажешь мне, что ты об этом думаешь, ладно?

Я бродила вокруг, пытаясь сориентироваться. Прошла мимо металлической подставки для зонтиков, которая напомнила мне рыболовное ведро Генри, но цена ее была больше, чем недельное пребывание в хостеле. На стене висели зеркала в рамах разных размеров и форм, но мое отражение в одежде Виктории не имело смысла ни в одном из них. Повернувшись к ним спиной, заметила в глубине магазина стол. Он выглядел точно так же, как тот, что был у нас в хижине, необработанный, с толстыми прямыми ногами и прочной деревянной доской сверху. Я почти инстинктивно пошла к нему, словно гонимая волной, закрыла глаза и провела кончиками пальцев по шершавой поверхности. Вдохнула, надеясь уловить запах древесного дыма или хлебных дрожжей. Но там ничего подобного не было — только дерево, «отстиранное» начисто, как простыни на моей кровати прошлой ночью.

— Тебе не нравится его запах?

Открыв глаза, я увидела Викторию, с любопытством глядящую на меня.

— Все прекрасно.

— Хорошо, но я хочу знать, что ты думаешь.

— Просто… — Я замялась и чуть слышно добавила: — Здесь не пахнет домом.

— Так, — кивнула она. — Как ты это определила?

Вопрос показался мне странным. Дом пахнет домом из-за вещей, которые в нем находятся. Нельзя заставить вещи пахнуть домом. И вообще, дом не идеален.

— Но может стать таким. В этом и заключается наша работа. — Легкая довольная улыбка осветила ее лицо. Она смотрела на меня, чуть склонив голову набок. Потом подошла, взяла за локоть и сказала негромко: — Продажи хороши, но хотелось бы их увеличить. В нашем распоряжении все запахи мира. Что бы ты сделала?

Было понятно, что это проверка. И мне отчаянно хотелось ее пройти. Мое обоняние не представлялось Виктории чем-то странным, но если я докажу, что умею его правильно использовать, вероятно, стану в ее глазах особенной. Может быть, это заставит ее полюбить меня и удержать рядом.

Я обвела взглядом помещение, мой нос был в полной боевой готовности. Повсюду покупатели перебирали товары. В голове у меня звучал голос Фишера:«Люди контролируют свои лица, но забывают о своих руках».

«Не думай о Фишере»,— повторила я себе.

Тем не менее обратила внимание на руки покупателей. Вот пальцы одной женщины пробежались по мягкому одеялу, а другой — по изогнутым линиям серебряного подсвечника. Им было любопытно, но не более того.

В воздухе витал легкий аромат роз. Он обволакивал плечи женщин, словно шаль. Ненавязчиво успокаивал.

— Ты слишком все упрощаешь, — сказала я.

Виктория заинтригованно вскинула голову.

— А что бы сделала ты?

Я подумала об острове, о том, как утыкалась лицом в мох у подножия деревьев, чтобы быть частью его запаха. О Фишере, о том, как лучший из его запахов ждал меня в теплом местечке прямо за ухом.

— Я бы спрятала ароматы.

— Где?

Я огляделась.

— В подушках, в одеялах, совсем немного в свечах — так, чтобы приходилось наклоняться, дабы уловить

Глаза Виктории заблестели.

— Какая у меня удивительная дочь!

Она взяла меня за плечи, и я согрелась от ее прикосновения.

Обучение

Остаток дня я провела, наблюдая, как моя мать движется по своему миру, словно ветерок по высокой траве. На ее пути все приходило в движение, восхищало. Виктория была совсем не такая, как я. Когда мы вошли в Inspire, Inc., секретарша решила, что ослышалась.

— Миранда, — обратилась к ней Виктория. — Это моя дочь Ва… Эммелайн.

— Сходство поразительное, мисс Уингейт, — кивнула та.

Она видела меня меньше суток назад и тогда не заметила этого, подумала я. Какое же значение имеет другой день и другая одежда.

— Нам пора, — сказала Виктория. Она провела меня по зданию, показывая сверкающие чистотой комнаты, заполненные людьми в накрахмаленных белых халатах и бесконечными полками с маленькими бутылочками. Подходя ближе, я слышала запахи, бормотание и шорох внутри. Это было все, что я могла уловить, не открывая флаконы и не выпуская их истории наружу.

— Ты слышишь их? — тихо спросила Виктория.

— Да.

Интересно, а люди, которые так старательно трудятся вокруг, тоже это умеют? Может быть, все это здание заполнено такими же, как я?

— А может быть, и нет, — внезапно прошептала Виктория. То, что она буквально прочитала мои мысли и ответила на них, замкнув круг, образованный нами обеими, заставило меня задрожать от восторга.

В тот вечер, вернувшись домой, мы с Викторией приготовили на ужин целую гору салата.

— Обедать вне дома приходится часто. Трудно сохранить фигуру, — объясняла она, нарезая помидоры. Ее пальцы почти касались острого лезвия ножа. — И поверь, ты сама должна заботиться о том, как ты выглядишь. В этом мире женщина ничего не должна оставлять на волю случая.

Жаль, что никто не сказал мне об этом до того, как я потеряла Фишера.

Я смотрела на свою мать, на ее кремовую кожу, на ее силу и непринужденную уверенность. Подумала о запахе в лифте, об ароматах, которые вдыхала в Inspire, Inc., и о том, насколько ощутимо каждый из них окрашивал мое настроение, в каком направлении менял мои мысли. Может быть, именно это и происходит, когда ты ничего не оставляешь на волю случая.

Мы сели за обеденный стол.

— Ну что, тебе понравилось сегодня? — спросила Виктория.

— Да! — воскликнула я.

Она улыбнулась, ей явно было приятно.

— Что бы ты ответила на предложение поучиться быть «носом»?

Это было неожиданно. До встречи с Викторией я рассматривала ее лишь как источник информации. Увидев женщину столь элегантную и уверенную, я решила, что она скоро устанет от меня и отошлет обратно в бухту. Еще вчера вечером этот сценарий не заставил бы меня грустить. Я любила Колетт и Генри, и в моей жизни были моменты гораздо хуже, чем помощь в управлении курортом.

Но сегодняшний день изменил все, включая меня саму. Предложение Виктории сверкнуло передо мной, как блик на воде. Я могла что-то сделать, стать кем-то. Возможно, Фишер услышит об этом.

— Ты можешь остаться здесь. Жить со мной, — добавила она.

Возможно, у меня будет мама.

— Мне нравится эта идея, — ответила я.

— Отлично! — улыбнулась Виктория. — Конечно, тебе еще нужно получить диплом о высшем образовании…

Моя вилка скользнула по тарелке. Учеба — последнее, о чем мне хотелось думать.

— Я не шучу, — строго сказала она. — Не обязательно делать это прямо сейчас, но это не обсуждается. Моя дочь не должна оказаться в проигрышном положении.

Даже сердитая Виктория была прекрасна.«Моя дочь». Я чувствовала, как эти слова затягивают меня, теплые и собственнические. Она приняла меня.

— Итак, мы договорились? — спросила она.

Я представила дни, которые буду проводить, купаясь в ароматах, без необходимости скрывать, кто я. Смогу быть самой собой. Смогу быть похожей на нее. Ну разве это не чудесно?!

— Прекрасно! — Виктория пригубила вино. — У меня как раз есть человек, который тебя всему научит, — восходящая звезда; когда-нибудь она будет лучшей.

Позже тем же вечером я позвонила в бухту и сообщила Колетт, что собираюсь остаться. Эта новость буквально выплеснулась, и она спокойно ее выслушала. Потом сказала, что рада за меня, но во время легкой заминки я будто услышала саму себя, свой голос — взволнованный, торопливо произносящий глянцевые слова. Почему-то представилось, как они мечутся по кухне, отскакивая от кастрюль и сковородок.

— Скоро позвоню еще, — пробормотала я и как можно скорее положила трубку, чувствуя, что больше уже не в силах сохранять спокойствие.

Следующим утром в маленькой белой комнате на третьем этаже Inspire, Inc. меня ждал учитель. Им оказалась молодая женщина, беседовавшая с Викторией в вестибюле в мой первый день. Я узнала ее светлые волосы.

Она была одета в облегающую черную юбку и женственную блузку. Эффектный серо-голубой шарф, завязанный на шее сложным узлом, удачно дополнял образ. Она не пользовалась духами, тем не менее я уловила намек на имбирь.

— Клаудия — просто чудо, — сказала Виктория. — Она о тебе позаботится.

Женщина улыбнулась.

— Конечно, мисс Уингейт, для меня честь обучать вашу дочь.

Виктория с одобрением взглянула на нее, затем повернулась ко мне:

— Увидимся в конце дня, Эммелайн. Поужинаем вместе.

Дверь за ней захлопнулась, и улыбка Клаудии исчезла. Она подошла к столу, стуча каблуками по твердому полу, и жестом пригласила меня сесть напротив. Когда я это сделала, она наклонилась вперед. Глаза у нее были такие же холодно-голубые, как и шарф.

— Я три года училась в Париже, — чеканила она каждое слово. — Вкалывала как проклятая, чтобы получить здесь работу. Два дня назад мне дали первое серьезное задание. Заказ на ароматы для семи домов известной актрисы.

Она замерла, словно в ожидании.

— Удивительно, — проговорила я.

Это было все, что можно говорить подобным девушкам. Урок, усвоенный мною в школе.

— И теперь приходится обучать тебя, — сказала Клаудия. — Дочь босса, которая, вероятно, никогда в жизни не бывала в лаборатории.

На мгновение правый уголок ее верхней губы изогнулся.

— Виктория говорит, что ты выросла на одном из маленьких северных островов?

Я кивнула, а она недоверчиво развела руками.

— Ладно, тогда, думаю, стоит начать. Нам предстоит долгий путь.

Клаудия вытащила из-под стола коробку.

— Тебе, наверное, кажется, что хорошего носа достаточно для успеха в этом бизнесе. Но разум профессионального парфюмера — это гигантская база данных. Ты должна быть способна удерживать в своей памяти буквально тысячи запахов. Думаешь, у тебя это получится?

— Давай проверим. — Клаудия достала из коробки флакон и передала мне.

Я отвинтила крышку и вдохнула.

«Во времена забытых тайн, Эммелайн, Джек отправился на остров, покрытый деревьями, чьи цветы сияли, как крошечные лампочки…»

— Мускатный орех, — произнесла Клаудия, отобрала флакон и закрутила крышку.

Воспоминания еще трепетали во мне, когда наружу вырвался новый запах.

— Корень ириса, — сказала Клаудия, постукивая очередным флаконом по столу. — Не слишком быстро для тебя?

— Нет, — соврала я.

— Отлично!

Липовый цвет. Бобы тонка. Бензоин. Запахи обрушились, как волна, маленькие стеклянные ракеты безостановочно выстреливали через стол.

— Главное — скорость и точность, — продолжала Клаудия. Она пододвинула ко мне стопку бумаги, страницы были разделены на строки и столбцы. — Помести каждый запах в определенную категорию. Свежий, цветочный, древесный, пряный, животный, морской, фруктовый. Ты должна распознавать их мгновенно, не задумываясь.

Снова зазвенели флаконы, и мир превратился в таблицу, заполненную странными названиями. Литсея кубеба. Франжипани. Нероли. Тагет. Апельсин распался на кусочки, став петитгрейном, бергамотом, мандарином, горьким, сладким и кровавым. Перец — черный, зеленый или белый. Мята — морозная, длиннолистная или перечная. Час за часом. Коробка за коробкой. Иногда Клаудия повторялась, проверяя, смогу ли я определить.

— Это?

— Лабданум, — сказала я. Мне удалось запомнить его несколько часов назад. Это слово и этот аромат вызвали у меня ощущение прикосновения.

Клаудия прищурилась, шквал запахов замедлился.

— Хм, — пробормотала она.

И запахи потекли снова, на этот раз еще быстрее.

В конце дня, с раскалывающейся головой, я вернулась в квартиру Виктории и приняла душ, включив самую горячую воду, которую только могла выдержать.

— Как все прошло? — спросила Виктория, когда я вошла в гостиную.

— Отлично, — сказала я. — Прекрасно.

Поняв, что говорю искренне, удивилась самой себе. И хотя Клаудия мне не понравилась, процесс был не только напряженным, но и волнующим. К концу дня я могла почувствовать категорию запаха почти до открытия флакона. Свежий мог быть прохладным, но теплым — никогда. Цветочный — только мягким и соблазнительным, из тех, что, не снимая одежды, показывают лодыжку или плечо. Пряный щипал за нос, будоражил. Древесный отправил меня на остров так быстро, что не получилось сдержать слез. Я не могла дождаться момента, когда начну их комбинировать, создавая что-то новое. Виктория была права — это был язык, мой язык, и мне очень хотелось на нем писать.

Клаудия явно была полна решимости уничтожить меня, но эффект получился прямо противоположный. Мой разум никогда не чувствовал себя таким живым. Целиком погрузившись в работу, я оставалась там столько, сколько она требовала. Недели шли незаметно. Я делала то, для чего была создана. И поскольку я была так увлечена ароматами, мне легче давались попытки забыть Фишера, где бы он ни был. С кем бы он ни был.

У нас с Викторией установилось подобие графика. Она тоже работала допоздна, но порой задерживалась дольше моего. Вечерами, возвращаясь одна, я шла вдоль пристани, прислушиваясь к звуку своих шагов по дощатому настилу. Если у Виктории не было делового ужина, мы ели вместе, покупая продукты по дороге домой, и там, в специализированных магазинах, она знакомила меня со специями, ингредиентами, текстурами, которые были в новинку для моего носа и языка. Внимание Виктории, то, как она наблюдала за каждой моей реакцией, когда я пробовала образцы в бумажных стаканчиках, давало ощущение чего-то захватывающего, даже несмотря на усталость от изучения бесконечных флаконов. Во мне наконец встрепенулось все, что раньше усердно загонялось внутрь.

Вернувшись в квартиру, мы ужинали, а весь остальной мир почти спал. Как-то Виктория заявила, что я достаточно взрослая, чтобы выпить бокал вина, потом мы долго говорили о парфюмерии и бизнесе.

Бывали времена, когда я скучала по Доджу, Колетт и Генри, по запахам рыбы, тумана и маринада жизни, проникающего в стены старых домов. Но все больше и больше девушка, свернувшаяся калачиком перед камином рядом с мокрой собакой, снова начинала чувствовать себя совсем другой Эммелайн. Дочерью.

Однажды вечером мы с Викторией по обыкновению устроились на диване в гостиной. Мои плечи мягко обнимало кремовое покрывало из кашемира. На ужин был лосось, такой свежий, что я почувствовала в воздухе запах соленой воды и кедра. Медово-янтарные духи Виктории витали вокруг.

— Ты не часто пользуешься этими духами, — заметила я.

Она улыбнулась.

— Фирменный аромат — это знак. Он невероятным образом помогает людям устанавливать эмоциональные связи с местами и событиями. Однако если вы постоянно пользуетесь одними и теми же духами, то рискуете испортить воспоминания.

Она задумчиво откинулась на спинку кресла.

— Помню, когда была моложе, узнала о художнике по имени Энди Уорхол — он носил аромат некоторое время, а затем помещал его в свой музей, так он это называл. Всякий раз, когда ему хотелось вернуться в определенное время, он просто открывал нужный флакон.

— Что-то типа твоей коллекции?

— Да, за исключением того, что я выпускаю собственные ароматы, — с нескрываемой гордостью в голосе заметила она, посмотрела на меня и добавила: — И ты будешь.

Это было так же близко, как объятие Виктории, и я ухватилась за ее слова.

— Ты когда-нибудь думала о запахе как о цвете? — импульсивно спросила я. Этот вопрос заставил бы девочек в школе закатить глаза. Однако Виктория кивнула.

— Безусловно. И как о звуке. Некоторые из них даже похожи на людей.

— Да, — согласилась я. — Точно.

Мы посидели несколько минут в непринужденной тишине.

— Ты всегда ощущала запахитак? — поинтересовалась я.

Виктория задумчиво повертела в руках бокал.

— Моя мать была продавщицей в парфюмерном отделе местного универмага. Она приносила домой флаконы и расставляла их на комоде. В классе немногие хотели дружить со мной. Мы были небогаты, а в школе подобные различия имеют значение, знаешь ли.

Я действительно знала это. Виктория пригубила вино.

— Но как бы там ни было, всегда, заходя в мамину комнату, пока она была на работе, я слушала разные духи. Придумывала им имена. Порой носила некоторые в кармане. Слышала, что у великих парфюмеров не так много друзей, зато у них достаточно ингредиентов, — она печально улыбнулась.

Мысль о Фишере, казалось, глубоко запертая мной, вскрыла замок и вылезла наружу. Она делала это чаще, чем мне хотелось бы. На этот раз с ним была девушка. Красивее, умнее меня. На ее лице не было ни пятен грязи, ни отметин жизни, ни груза воспоминаний.

«Почему ты не захотел меня, Фишер?»

Я

— Понимаю, что ты имеешь в виду.

— Когда начнем смешивать запахи? — спросила я Клаудию на следующее утро. К этому моменту она уже больше двух месяцев мучила меня, забрасывая реактивно меняющимися комбинациями старых и новых запахов. Если я и ошибалась, то не больше одного раза в неделю. Мой разговор с Викторией вызвал у меня желание удивить маму, показать ей, что я способна на большее.

— Ты еще не готова, — Клаудия села на свое место. Ее тоска была третьим членом нашей команды. — Доставай свои таблицы.

— Разреши мне попробовать, — настаивала я.

Клаудия молчала, не скрывая раздражения, но потом желание доказать свое превосходство победило.

— Ладно! — согласилась она и заговорила заученным, механическим тоном, произнося слова так же быстро, как совала мне под нос флаконы. — Каждый парфюм состоит из верхних, средних и базовых нот. Верхние ноты легкие, средние ноты длятся дольше, базовые ноты еще дольше. У хорошего парфюма должны быть все три типа, но в нужных пропорциях.

На меня выплеснулась масса технических деталей, однако я интуитивно понимала, о чем она говорит. Так же происходило с ароматической бумагой, запах которой, меняясь, рассказывал историю, остававшуюся даже после его исчезновения. Все как в природе, если вдуматься: яркая зелень деревьев уступала место темной и сложной грязи внизу, океан хранил запах смерти под бурлящей в нем жизнью. То, о чем так высокомерно говорила Клаудия, было просто миром, в котором я выросла.

— Я смогу сделать это.

— Это точная наука, Эммелайн. Не детская забава.

— Я смогу сделать это! — повторила я жестко.

Она округлила глаза, потом прищурилась.

— Неужели? Ну что ж, давай просветим тебя. Если это все, чего ты хочешь.

Клаудия открыла флакон. Запах был терпким, способным быстро завоевывать пространство, и чуть сладковатым. Он казался столь же изумительным, как капли дождя на травинке.

— Белый грейпфрут, — вырвалось у меня автоматически.

— Верхняя нота. — отрывисто сказала Клаудия. В следующем флаконе оказалась лаванда. Ее аромат был более мягким и более располагающим. Запах мыла Колетт, прячущийся в ее одежде.

— Середина. Ты следишь за этим? — Ее тонкие темные брови пренебрежительно изогнулись.

— Мне все понятно. — Теперь и я говорила резко.

— Хорошо. Готова к мальчикам постарше?

Она покопалась в ящике у своих ног и достала флакон.

— Вот хороший пример.

Она передала его через стол. Он был наполнен скорее темной пастой, чем жидкостью. Я открутила крышку. Запах ударил мне в нос, заставив меня отпрянуть. Я почти услышала рычание и треск костей.

— Циветта, — невозмутимо произнесла Клаудия. — Нужен крепкий желудок, чтобы оценить базовую животную ноту, верно? Но капля или две в основе парфюма — и в нем уже другое послание. Смерть или секс — вот что такое духи. Ты поймешь, когда станешь старше.

Я уставилась на нее. Я знала о смерти. Я знала о сексе. Мне не нужны были рассказы Клаудии об этом. Выражение ее лица слегка смягчилось, когда она протянула мне следующий флакон, сказав, что это жасмин. На этот раз я была осторожна и едва принюхалась, однако запах принес облегчение. Показалось, что такой может прийти от плотного светлого облака. Он вызвал ощущение сладости и даже почти эйфорию. Казалось, я парю в нем. Я уже собиралась поставить бутылочку, как вдруг уловила запах второго плана, что-то дурманящее и вязкое. Вдохнув поглубже, попыталась определить его.

— Тебе это нравится? — Клаудия впервые выглядела довольной. — Ты знаешь, какую ноту ты ищешь?

Я отрицательно покачала головой. Она была прямо там, но в этой прохладной пустой комнате я не могла точно определить ее.

— Это дерьмо. — Клаудия улыбнулась, медленно и лениво. — Технически эта молекула называется индол, но роза может называться и по-другому.

Во мне все ощетинилось.

«Хотите понюхать мое дерьмо, Мисс Пигги?»

Я смотрела на Клаудию и чувствовала, как ненависть к ней захлестывает меня. Даже мои одноклассники не вызывали у меня такой неприязни. И так же, как они, эта элегантная, но холодная девица, буквально светящаяся своей самовлюбленностью, хотела обломать меня. Но тогда мои способности работали против меня, они сделали меня уродом. А теперь они играли на моей стороне.

Клаудия думала, что знает запахи, но для нее это были лишь названия, ряды, диаграммы.

«Ты понятия не имеешь, что я могу сделать», — подумала я.

Остров

В тот вечер я была рада, что Виктория задерживается на работе; мне хотелось пройтись до дома пешком. Холодный воздух и гнев заставляли меня ускорить шаг. Мои ноги сами двигались по привычному маршруту вдоль пристани, а мысли полностью сосредоточились на событиях дня, на запахе, который я могла бы создать.

Мой разум блуждал среди массы вариантов и остановился на аромате розовой зари, услышанном мной в магазине, где мы были с Викторией. Она рассказывала, как он скрыто влияет на продажи. Но я могла бы сделать больше, знала, что могу.

Внезапно прямо передо мной обрушился поток воды, забрызгав мои ботинки и брюки. Разбитые кубики льда расползались вокруг меня.

— Черт! — воскликнула я, отпрыгивая назад.

Подняла голову. На балконе одного из выцветших кирпичных зданий, выстроившихся вдоль причала, стоял молодой человек в полупальто с перевернутым белым ведром в руке, из которого все еще капала вода. Свет, проникающий из открытой позади него двери, освещал его бледную кожу. Рыжие волосы. Плечи были шире, волосы длиннее, но я узнала бы его где угодно.

Фишер.

Не раздумывая, отступила еще дальше в тень. Впрочем, в этом не было необходимости, он даже не посмотрел вниз. Закурил сигарету, глядя на темную воду.

Решила понаблюдать за ним снизу. Сколько же раз я проходила мимо него? Как могла не почувствовать, что он рядом? Наверное, так же, как он сейчас не чувствовал меня, стоящую здесь, внизу, подглядывающую за ним. Прежние Эммелайн и Фишер знали бы об этом.

Послышался женский голос. Фишер поднял голову, затушил сигарету и вошел в дом.

Сигарета. С каких это пор он курит?

«Кто ты теперь, Фишер?»

Обойдя здание, нашла главный вход. Светящаяся над дверью неоново-зеленая вывеска заставила меня остолбенеть — «Остров».

«Может быть, ты еще не все забыл», — подумала я, не зная, радоваться, злиться или и то, и другое вместе.

Изнутри слышались шум и тихая блюзовая музыка. Я открыла дверь и проскользнула в помещение. Было темно, пахло пивом и бурбоном. Редкие настольные свечи бликовали на старых кирпичных стенах, свет от верхних ламп отражался от мебели красного дерева.

Фишер стоял

Он повернулся спиной к посетителям, потянулся за бутылкой на верхней полке до боли знакомым движением. Как много раз я видела его, когда мы убирали номера! Сейчас, как и тогда, тайком смотрела, как двигаются его мышцы под бледной кожей. Фишер снова повернулся и вылил в стакан струю прозрачной жидкости, закончив резким поворотом запястья. Было видно его шею, подбородок. Я почувствовала их изгибы под своими пальцами. Меня затопила тоска, смешанная с яростью. Как он мог работать здесь, в окружении запахов и людей, которым суждено пробудить в нем самое худшее?

В конце бара официант остановился, чтобы поговорить с молодой женщиной. Их лица светились счастьем. Казалось, именно это привлекло внимание Фишера.

— Вы собираетесь работать или нет? — резко произнес он, будто стреляя словами.

Вспомнилось, как мы стояли на поляне и он дразнил меня, помахивая топором.«Ты поможешь мне с этим или нет?»Его лицо тогда сияло такой же счастливой улыбкой.

Но здесь был иной Фишер. Тот, кто, как сказал бы его отец, копал в поисках слабого места. Тот, кто чувствовал себя лучше за счет других.

«Лососи всегда возвращаются в одну и ту же реку».

Фишер, похоже, тоже. Но не я. Не собираюсь стать второй Меридил, игнорируя то, что вижу собственными глазами. Не собираюсь прощать все. Рывком распахнула дверь «Острова» и выскочила на улицу. Мне больше не хотелось смотреть на это.

После случившегося создание нового аромата было единственным, о чем я могла думать. Каждый поход в Inspire, Inc. стал миссией. Каждый аромат во флаконах Клаудии был возможным компонентом, потенциальным волшебным ключом.Какой запах заставляет женщин покупать вещи, которые им на самом деле не нужны?Я была так увлечена комбинациями и значениями, что моя реакция замедлилась.

— Эммелайн! — Клаудия щелкнула пальцами. — Соберись!

О, я была собрана. Куда больше, чем она думала.

В конце концов это сделал кардамон. Его запах, казалось, потянулся ко мне, как только Клаудия открыла флакон. Вдохнув, я очутилась на кухне Колетт. Мы с Фишером готовили кофе, в духовке золотились булочки. Ностальгия пробила все мои защитные барьеры. Я взяла флакон из рук Клаудии и поднесла к носу.

— Разве ты не знаешь, что это такое? — нетерпеливо покачала она головой, всем видом демонстрируя изумление моей бездарностью.

Но меня не волновало, что она думает. Я нуждалась в этом аромате. Пусть в нем на самом деле не было кофе, дрожжей, плавящегося сахара. Однако он пробуждал воспоминания, которые были мне необходимы, а вдохнув глубже, я поняла, что тоже нужна ему. Этот аромат хочет тепла моей кожи. Стоило Клаудии отвернуться, я наклонила флакон и ощутила капельку жидкости на запястье.

В ту же минуту пришло озарение. Я совершенно неправильно подходила к этой головоломке. Следуя методике Клаудии, рассматривала запахи как составные части, а не как живых существ, которыми они в действительности были. Старалась придумать аромат, который был бы идеально отшлифованной формулой. Вот только знакомые мне запахи никогда не были такими. Они смешивались, танцевали и шептались. Проникая в меня, трансформировались, изменяя еще и меня. Мы вместе обновлялись. Мы не пользовались друг другом, а нуждались друг в друге. И эта взаимная потребность позволяла делать многое. Я это видела. И если специально упустить что-то из аромата, нечто элементарное и необходимое, то тело человека само будет стремиться заполнить этот пробел. Может ли этот недостающий элемент заставить человека что-то покупать?

— Эммелайн! — Раздражение Клаудии достигло апогея.

— Кардамон, — отмахнулась я и опять углубилась в свои мысли.

Я могу это сделать. Знала, что могу. Мне было понятно нечто такое, чего Клаудия не могла даже вообразить. Мне не терпелось увидеть выражение ее лица.

Недостающий элемент, очевидно, не мог быть в верхних нотах. Они были тем, что привлекало внимание — сверкающее приглашение на входе в более глубокий аромат.

Средние тоже не подходили. Они погружали в атмосферу тепла, мягкости, наполненности и любви. Формировали мягкий пурпур желания. Однако все это было слишком пассивно. Потребность жила в базовых нотах. Именно там ютилась разница между аппетитом и жаждой, раненым сердцем и разбитым. Базовые ноты были именно такими: основательными, не сразу поддающимися восприятию, но в конечном итоге способными всколыхнуть все — плоть и кровь, эмоции и желания и даже стремление помнить.

Входя в конце дня в лифт компании, я думала о магазине: о его белоснежных диванах, никогда не знавших собачьей шерсти; о высоких пустых вазах, застывших в ожидании цветов от мужей, которые на самом деле никогда не вспомнят ни годовщины, ни дня рождения.

— Проклятье. — Женщина в костюме нажала на кнопку первого этажа ухоженным пальцем и посмотрела на часы.

— Детский сад? — спросила ее спутница.

— Да. Если я опоздаю еще раз, они вышвырнут нас вон.

Женщины обменялись взглядами.

— Я разговаривала с Тимом, — продолжала вторая. — Сказала, что ему нужно больше помогать по дому.

— И что он ответил?

— Он сказал, что только что помыл свою машину.

— Господи!

— Мне просто хотелось…

— Знаю.

Лифт открылся, и женщины быстро вышли.

Я последовала за ними на улицу, вспоминая другой разговор, который, несмотря на свою незатейливость, прочно засел у меня в голове.

«Дом не идеален».

«Но может стать таким».

Я знала это прекрасно, уже на собственном опыте. И хорошо понимала, что для этого не так уж много и нужно. Против собственного желания мысленно вернулась на остров, к Фишеру. В домик, где его рука обнимала меня за талию, пока я готовила. К постели, где наши запахи смешивались в простынях.

Неожиданно какой-то мужчина толкнул меня, разбивая мои мысли вдребезги. Придя в себя, я стала смотреть на людей, толпящихся на тротуаре. Костюмы и коляски, разочарование и усталость в конце дня. Недалеко от всего этого, чуть впереди, пара ждала светофора. В них не было ничего исключительного. Обычный парень

Развернулась и полетела обратно на третий этаж. Еще до того, как я вошла в учебный класс, услышала, как шепчутся прекрасные стеклянные пузыречки с ароматами. Почти не глядя, выдвигала разные ящики, вынимала флаконы. Уложила их в красивую кожаную сумку, подаренную мне Викторией. Идя по коридору, слышала, как они тихо позвякивают, и старалась не вспоминать, что произошло, когда я в последний раз слышал этот звук.

«Сейчас совсем другое дело», — убеждала я себя.

Принесла бутылочки домой и заперлась в ванной. Разложила свои трофеи на белом кафельном полу, перевела дух и начала перемешивать. Запахи теперь говорили, полные идей. Они выскакивали из флаконов, стремясь смешаться.

— Давай поиграем! — предложили они. И я согласилась.

В какой-то момент Виктория подошла и постучала в дверь.

— Что ты там делаешь? Запахи ощущаются даже в гостиной.

Я выпрямилась, почувствовав внезапную боль в плечах. Как же долго я работала!

— Это сюрприз.

— Пахнет, как хороший.

Откинув волосы с лица, я вдохнула исходящий от кончиков пальцев аромат. Я была уже близко.

— Может, сходим завтра в тот магазин? Первый, в котором мы тогда были с тобой?

— Зачем?

— Хочу кое-что показать.

Во флаконе со смесью закружились ароматы.

Inspire, Inc. использовала агрегат, который рассеивал ароматы в воздухе, как невидимый туман. Запахи проникали в воображение покупателей, попутно оседали на их одежде и продуктах, уютно устроившихся в хозяйственных сумках. Идеальная служба доставки бренда. Я вдохнула аромат магазина, который напомнил мне изумительный бледно-розовый восход солнца.

«Ну, держитесь», — подумалось мне.

— Готова? — спросила я Викторию, занеся руку с флаконом над этим удивительным устройством — рассеивателем. Она помедлила, глядя в сторону торгового зала. — Поверь, я знаю, что делаю. Я же твоя дочь.

Виктория улыбнулась и отступила на шаг, сказав, что здесь все в моем распоряжении. Я вылила жидкость в контейнер.

— Ладно, — согласилась она. — Пойдем посмотрим, что дальше.

Аромат начинался ярко и радостно, вызывал перед мысленным взором самые разные образы: свежая трава и солнце, холодный чай из гибискуса, лучший воскресный день. Чувствовалась безмятежная сладость лаванды и розы, не омраченная наличием ни одного сорняка в радиусе десяти ярдов. Запахи все больше распространялись по торговому залу. Мы с Викторией наблюдали. И вот покупатели поубирали свои телефоны, с любопытством оглядывались вокруг, улыбаясь друг другу.

— Ну, ты определенно сделала их дружелюбными, — улыбнулась Виктория.

Аромат усиливался и вызывал уже другие ассоциации — ваниль, голос мамы из кухни, печенье после школы, теплое, из духовки. Лица женщин смягчились.

«Ваша жизнь может быть такой, — сказал аромат. —Ваши дети будут любить вас».

Медленно, лениво в комнату вплыл запах жасмина.

Виктория склонила голову набок.

— Привет, нарушитель спокойствия, — прошептала она.

Аромат плыл по комнате, насыщенный и способный будить чувственность, как сущность красивых молодых женщин. Женщин, родивших детей и надевших бикини через месяц, или даже никогда не имевших детей, с подтянутыми животами и налитой грудью. Женщин, привлекающих блуждающие взгляды мужчин.

Затем, когда посетители стали отходить друг от друга с вежливыми, слегка нервными улыбками, появился еще один аромат, скрывающийся внутри жасмина и, как обычно, сначала затаившийся, — немного индола. Тропа, ведущая вниз, в грязь.

Но и этого оказалось недостаточно — аромат был все еще слишком сладок. Он завис в магазине, сбивая с толку.

— Хм… — Виктория сдвинула брови.

— Подожди, — сказала я.

Желание равновесия ощущалось до боли. Аромат потянулся вперед и умолял о своем завершении. Буквально сигнализировал о насущной необходимости завуалировать сладкое и милое.

И тогда из кожи, из пота, из самого жара женских мыслей вырвалась недостающая базовая нота. Поражающая своей остротой, она поднялась наперерез сладости.

Ревность.

Мы наблюдали. Одна из женщин подняла кашемировый плед и прижала его к груди. Другая сидела на кожаном диване, раскинув руки, всем видом заявляя претензию:«Он мой».

— Блестяще. — Виктория еле сдерживала смех. — Абсолютно гениально.

Торговый центр

Когда мы заходили, Клаудия, еще даже толком не взглянув на меня, заговорила прежде, чем дверь открылась полностью.

— Ты опоздала, — огрызнулась она. — За ожидание мне не платят.

Но, увидев Викторию, застыла в стойке, как белка.

— Мисс Уингейт! — Ее пальцы нервно потянулись к идеальному узлу шарфа. — Как приятно, что вы зашли.

— Здравствуй, Клаудия! — Голос Виктории был холоден и неумолим, как прилив. — Хотела поблагодарить тебя за усилия, но, думаю, на этом мы закончим.

Клаудия вздохнула.

— Мисс Уингейт, вы должны знать: я сделала все, что могла, но она ничего не понимает.

— Вот тут ты ошибаешься. — Виктория рассматривала разложенные на столе таблицы. — Какое первое правило в нашем бизнесе, Клаудия?

— Изучите своего клиента.

— Вот именно, — сказала Виктория. — Следуй ты столь простому правилу, поняла бы, что тебе никогда не удастся так разбираться в ароматах, как умеет эта девушка. Я возьму ее обучение на себя. Уверена, что ты будешь больше полезна в лаборатории.

Побледневшая Клаудия неотрывно смотрела на меня, а я невинно приподняла бровь. Мне было весело как никогда в этой комнате.

Виктория решила отпраздновать создание моего первого аромата, взяв отгул до конца дня. Ей хотелось купить мне какую-нибудь одежду, несмотря на возражения, что с меня более чем достаточно. Она настаивала.

Когда мы шли через парковку к великолепному торговому центру, она продолжала увлеченно убеждать меня:

— Коко Шанель говорила: «Оденьтесь плохо — и запомнят вашу одежду; оденьтесь безупречно — и запомнят женщину». Ты же хочешь, чтобы тебя помнили, правда?

Мои мысли вернулись к Фишеру, и я кивнула, не задумываясь.

— Шанель была гением, — продолжила Виктория, восхищенно качая головой. — Она начинала, имея только ум и характер, и смогла пробиться наверх.

Двери универмага со вздохом распахнулись, и запахи устремились ко мне. Даже после трех месяцев моего пребывания в городе какофония казалась попросту ошеломляющей. Захотелось сбежать, но я стиснула зубы и последовала за Викторией, которая бродила среди ароматов, будто среди садовых клумб. Мне казалось, что она собирает, подрезает, приводит их в порядок, словно здешние запахи были в ее распоряжении и она могла делать с ними все что заблагорассудится.

И несмотря на замечания о важности одежды, ее саму гораздо больше интересовали ароматы посетителей торгового

— «Cinnabar» — гвоздика, лилия, немного пачули; цвет апельсина. — Виктория разложила запах на ингредиенты. — Эта дама выбрала свои духи в колледже в семьдесят восьмом году и с тех пор их носит. Она считает, что это отличительная деталь ее характера. Она права. И та тоже, — кивнула она в сторону женщины, стоявшей возле кожаных ботинок в обувном отделе. — Розы и джин, одни из брендовых духов. Ей нравится эта шутка, хотя сама она куда более консервативна, чем смеет признаться. Бьюсь об заклад, у нее полно фантазий, которые она тщательно скрывает.

Это было похоже на игру, в которую я обычно играла, когда читала простыни в коттеджах в бухте, пытаясь разобраться в сущности и желаниях гостей.

Когда мы поднимались по эскалатору, мимо нас вниз проехала женщина лет шестидесяти пяти, оставляя за собой шлейф из свежих апельсинов.

— Знаешь ли ты, — бросила Виктория через плечо, — что если поместить мужчин в комнату, где чуть-чуть пахнет грейпфрутом, то они будут думать, что женщины вокруг них на шесть или семь лет моложе, чем есть на самом деле.

Я видела перед собой прямую спину Виктории, ощущала ее «запах дня». Он слегка напоминал аромат в вестибюле Inspire, Inc., прохладный и чистый, с легким налетом денег.

Мы уже выходили из универмага с пакетами в руках, пообедав свежим крабовым салатом, как вдруг Виктория свернула в сторону.

— Давай повеселимся, — предложила она, подведя меня к стойке с косметикой.

Я отшатнулась.

— Не волнуйся, — сказала она и усадила меня на один из высоких табуретов. К нам скользнула до смешного худая молодая женщина.

— Могу я вам помочь?

— Посмотрим, что вы умеете, — сказала Виктория.

Женщина засуетилась, открывая бутылочки и баночки, вытаскивая щетки разных размеров. Мир сузился до порошков и жидкостей и окрасился в цвета зелени и персика, черноты и дыма.

— Закройте глаза, — попросила она, и я подчинилась, надеясь, что мне никогда не придется открывать их и смотреть, что она делает. Вспомнила девочек в школе, их ярко-синие тени для век, румяна, похожие на пальчиковую краску. Сидела, замерев, пока кисти и карандаши меняли мое лицо, прикасаясь к векам и губам.

— Промокни́те, — сказала женщина, прикладывая салфетку к моим губам; от смущения я не пошевелилась, тогда она повторила более настойчиво: — Прижмитесь к этому губами.

Я очень неловко сделала это. Казалось, прошла вечность, прежде чем женщина остановилась.

— Вот, пожалуйста, — сказала она. — Идеально. Вы можете открыть глаза.

Я сделала это медленно и почти отпрыгнула назад. Из зеркала смотрело незнакомое вульгарное лицо. Если Виктория была элегантной, утонченной версией меня, то это было противоположным концом диапазона. Глаза — огромные, кричащие, окруженные чем-то вроде мокрого мха. Рот — красный, будто я ела сырое мясо.

— Нет! — простонала я.

Виктория подошла сзади и посмотрела на меня.

— О боже! — Она ловко отодвинула женщину в сторону. — Одну минуту, Эммелайн, — сказала она. — Закрой глаза еще раз.

Я чувствовала прикосновение ее пальцев к своему лицу. По линии скул, по губам, глазам, так нежно, как благословение, как обещание. Они держали меня, лепили, любили. Это ощущение было на коже, в крови. Мне хотелось, чтобы это никогда не прекращалось.

— Так лучше, — сказала Виктория спустя несколько минут. — Можешь взглянуть.

Я снова открыла глаза, не зная, чего ожидать. Но лицо в зеркале на этот раз оказалось прекрасным, сияющим. Глаза — большие, но мягкие, притягивающие. Скулы — высокие, четко очерченные. Губы не привлекали внимания; они были свободными, все еще моими. Тайна, которую едва можно было прошептать; пролог к книге, в которой можно было потеряться. Я бы сказала, что девушка в зеркале не похожа на меня, но это была я — такая, какой не могла себя представить.

— Ух ты! — выдохнула я. Виктория улыбалась, довольная своей работой. Она повернулась к продавщице косметики.

— Все дело в утонченности, — объяснила она. — Самое лучшее обольщение — незаметное.

Я не могла на себя наглядеться. «Если бы только Фишер мог меня видеть, — подумала я.— Он захотел бы меня».

Неважно, что происходило в баре. Как бы сильно я ни старалась не думать об этом, все равно вспоминала о нем, мысленно писала ему сотни писем, задавалась вопросом, кто та новая девушка. Я обнимала его футболку, пока спала. Скучала по нему каждой клеточкой тела и души. В моих фантазиях Фишер был похож на ароматы в бутылочках: желающие что-то сообщить, притягивающие, жаждущие, чтобы я сломала печать.

«Ты не нужна ему», — повторила я себе.

«Ты прекрасна!»— улыбнулось лицо в зеркале.

Виктория протянула мне маленькую бирюзовую сумочку. Внутри сверкали маленькие бутылочки.

— Немного магии для тебя, — сказала она, и мы пошли по торговому центру.

Молодой человек оглянулся и проводил меня взглядом, другой приветливо улыбнулся, поравнявшись с нами.

— Это твоя сила, — сказала мне Виктория. — Тебе решать, что с ней делать.

Мы бродили вдоль магазинов, обсуждали витрины и запахи, не заходя внутрь. Из павильона, расположенного в середине торгового центра, доносился громкий, рокочущий, тяжелый ритм. В приглушенном, мрачном свете толпились молодые люди с непроницаемыми лицами, в методично разодранной одежде.

— Мы пытаемся заполучить сеть этих салонов, — сказала Виктория. — Что думаешь?

— Напоминает пещеру, — ответила я и представила себе волосатых мужчин с грубыми лицами, стоящих у костра, и ночь вокруг них — темную и опасную.

Она тихо рассмеялась.

— Именно. Итак, какой аромат ты бы разработала для них?

Ее глаза блестели, мы играли в какую-то игру. Я задумчиво склонила голову набок.

— Даже не представляю. — Глядя на небрежную беспечность этих ребят, я чувствовала, как моя вновь обретенная уверенность начинает растворяться.

Виктория наклонилась к моему уху, чтобы я могла ее слышать.

— Какое первое правило в нашем бизнесе?

Тот же вопрос, что она задала недавно Клаудии. Однако сейчас он звучал иначе, воспринимался как тайное рукопожатие, подсказка.

— Изучи своего клиента.

— Именно так. Выясни их историю, и как только ты это сделаешь, они станут твоими.

Мы стояли вместе, глядя, как дети подбирают футболки с изображениями с рок-концертов, проходивших еще до их рождения в городах, которые они никогда не посещали. Вот девушка толкнула локтем свою подругу, указывая на рубашку с надписью «Отвали!»; она сделала грубый жест, и обе захихикали. Два незнакомца с одинаково безупречными телами пытались разделить трехстороннее зеркало, стараясь не смотреть друг на друга, пока крутились в одинаковых джинсах.

«Они чувствуют себя не более комфортно, чем я». Это открытие потрясло меня.

И в

«Ты еще ребенок, — шептал своими нотками тальк. —Это же очевидно».

Не было сомнений по поводу того, что такой запах может вытянуть из этих детей. Страх — резкий, как пот, сбалансированный мягкостью детской присыпки. Вместе с ним пришло бы желание иметь броню, модную защиту — наполовину разорванную рубашку и джинсы, которые говорили бы:«Да, ты подходишь».

Я могла бы сделать этот аромат с закрытыми глазами.

Аромат, придуманный мной для этой сети рок-салонов, принес нам прибыль. Сработал он отлично. Виктория шутила, что магазину придется запастись покупательскими корзинками бо́льшего размера. После этого она брала меня с собой всякий раз, когда вела переговоры с новым клиентом. Я носила с собой блокнот и старалась выглядеть скромно — ассистентка, делающая заметки.

— Ты мое секретное оружие! — смеялась Виктория.

Она предоставила мне собственную лабораторию, маленькую светлую комнату со стеклянными полками, заполненными всеми ароматами, которые я только могла пожелать. В течение недели или двух она оставалась рядом, предлагая свои решения, показывая мне технику смешивания, но вскоре подняла руки в притворной капитуляции.

— Ты не нуждаешься во мне. Здесь все твое.

Я нырнула в воду, возбужденная, как дельфин, перед которым раскинулся целый океан. Создавала настроения, миры, воспоминания о том, чего никогда не было. Придумала романтичные цветочные ароматы для ювелирного магазина, с недостающей ноткой желания. Продажи обручальных колец взлетели до небес. Состряпала аромат для зоны ожидания ресторана, такой легкий и добропорядочный, что количество заказов на высококлассный стейк зашкалило. Просто ради забавы выпустила запахи металла и электроники за пределы книжного магазина и наблюдала, как люди забегают внутрь и, уткнувшись в книги, наслаждаются шелестом бумаги и запахом типографской краски.

С нужными ингредиентами я могла бы заставить людей делать что угодно.

Каждый раз в конце рабочего дня Виктория просовывала голову в дверь:

— Ну же, пчелка. Пора подышать свежим воздухом.

Я показывала ей, чем занималась, потом мы отправлялись домой. Когда мы шли по коридорам Inspire, Inc., сотрудники приветливо кивали и улыбались. Теперь их внимание было приковано к нам обеим. В компании уже ходили легенды о придуманных мною ароматах.

Дома на автоответчике настойчиво мигала лампочка, напоминающая о сообщениях Колетт. Поначалу я звонила ей регулярно, делилась достижениями, рассказывала о созданных мною запахах.

— В самом деле? — говорила Колетт, но ее голос, доносившийся издалека, никак не мог сократить расстояние между нами. Я набирала ей все реже и реже. Мне казалось, что всякий раз, разговаривая с ней, я вспоминаю Эммелайн-из-бухты. Напуганную. Простодушную. Неспособную удержать своего парня. А под всем этим скрывался неудобный вопрос: как Колетт относится к текущей ситуации? Каждая наша беседа, казалось, имела свою собственную базовую ноту. Гордость.

Совсем не хотелось об этом думать. Мне нравилась новая Эммелайн. Мне нравилось, как мужчины смотрят на нее, как хвалят ее талант. Мне даже нравилось, что ей завидуют.

— Ты собираешься прослушать эти сообщения? — спросила Виктория как-то вечером. — Они точно не для меня; я использую эту линию только для адвокатов.

— Разумеется, но позже.

Но с каждым новым сообщением мне становилось все труднее заставить себя прослушать предыдущие.

Ярким сентябрьским утром, отложив кофе, Виктория сообщила:

— «Дейли Сан» хочет взять у тебя интервью. Кажется, они пронюхали, что у нас в Inspire, Inc. есть вундеркинд.

— О чем?

— О чуде.

Я потрогала ручку своей кружки.

— Не знаю.

— Пришло время продемонстрировать мое секретное оружие, — улыбнулась Виктория. — Пусть весь мир узнает, как ты хороша.

Я представила себе журналы, разлетающиеся по городу, как птицы. Их, возможно, увидит Фишер. Может быть, Колетт и Генри прочитают и будут гордиться мной. Вспомнила, как нашла в Интернете статью о своих родителях и их фотографию, как она притягивала меня.

«Ты бы нашел меня, Фишер, если бы знал, где я нахожусь? Если бы видел, как я сейчас выгляжу?»

Прошел почти год с тех пор, как мы расстались. Каждый вечер я повторяла себе, что больше не хочу его видеть, но люди лгут. Мой отец был прав, говоря это.

— Хорошо, — согласилась я.

— Отлично. Встреча назначена на два часа дня, — сказала Виктория. — Давай найдем тебе соответствующий наряд.

В ГОРОДЕ ПОЯВИЛСЯ НОВЫЙ НОС

«Дейли Сан»

Октябрь 2016 г.

В маленькой лаборатории на пятом этаже Inspire, Inc. работает молодая женщина с удивительной судьбой. Восемнадцать лет назад Вайолет Хартфелл пропала без вести. Ее, годовалую, похитил отец, обезумевший от неудач. И спрятался с ней на крошечном острове, совершенно отрезанном от цивилизации.

Он заставлял свою маленькую дочь охотиться и добывать пищу, убеждая ее, что за пределами острова, который они называли домом, ничего нет.

Та девушка, которую теперь зовут Эммелайн, пережила это тяжелое испытание. В драматическом повороте событий она недавно воссоединилась со своей матерью, Викторией Уингейт.

«Я поняла, что она особенная, в тот момент, когда увидела ее снова, — поделилась с нами Виктория. — Она читает запахи так же, как другие читают слова. Она — потрясающий обонятельный распознаватель и информатор».

Уингейт — основатель Inspire, Inc., компании, которая создает ароматический микроклимат. Если вы, заходя в магазин, испытывали искушение купить что-то безо всякой причины, или, входя в отель, внезапно чувствовали, что находитесь в отпуске, значит, вы сталкивались с работой Inspire, Inc.

Эммелайн теперь работает, внося свой вклад в достояние матери. Всего за несколько месяцев она создала запахи настолько успешные, что они стали золотым стандартом для ароматического брендинга и, похоже, с легкостью увеличили продажи компаний на 20 и более процентов.

Цифры, вероятно, мало что значат для юной Эммелайн, которая выглядит моложе своих без малого девятнадцати лет. Она застенчива и, кажется, чувствует себя более комфортно с запахами, чем за разговорами. Однако спросите ее об ароматах, и она раскроется.

«Ароматы живые, — говорит она, указывая на флаконы, стоящие вдоль стен ее лаборатории. — Они рассказывают много интересного».

«Эммелайн была похожа на саванта, когда только приехала, — рассказала Клаудия Монро, ее наставница. — Как будто Маугли вырастили особые обонятельные волки или что-то подобное. У нее невероятный талант. Полировать его было сплошным удовольствием».

Пока Эммелайн довольна тем, что прячется в лаборатории, создавая свои волшебные

Рене

Дрожащими руками я отложила статью. Вынуждены охотиться и добывать пищу?! Пережила тяжелое испытание?! Они описали все так, словно я росла в тюленьих шкурах. Разговор с этой женщиной длился больше двух часов. И мною ничего не было сказано про остров или про отца. Я рассказывала про обоняние, про то, какие запахи уже не существуют, и что Додж разбирается в окружающем мире больше, чем большинство людей.

Ничего из этого в статье не было.

Высунув голову из двери своей лаборатории, попыталась найти маму, но вместо этого увидела Клаудию, идущую по коридору с картонной коробкой в руках.

Ярость всколыхнулась во мне.

— Обонятельные волки? — спросила я, когда она подошла ближе. — Серьезно?

— Не волнуйся, принцесса, — усмехнулась она. — Твоя мать только что уволила меня.

Она слегка приподняла коробку, и я увидела фотографию в рамке: Клаудия и какой-то мальчик, возможно, ее брат. На мгновение мне стало жаль ее.

— Знаешь, она просто использует тебя, — сказала Клаудия. — Так же, как меня.

— Это неправда, — возразила я.

Я ведь была ее дочерью. Ее секретным оружием.

Клаудия с отвращением покачала головой.

— Ты всего лишь инструмент, Эммелайн. Как и все мы.

«Выясни их историю, и они твои». Я вспомнила, как Виктория, наклонившись ко мне в жарком шумном магазине, поведала этот секрет. Я вспомнила, с каким одобрением она отнеслась к моему первому аромату. И это было только самое начало. Клаудия ничего этого не получила.

— Ты ревнуешь, — сказала я, но она только пожала плечами, всем видом демонстрируя полное безразличие, и пошла по коридору. Клапаны коробки подпрыгивали в такт ее шагам.

— Не волнуйся, — успокаивала меня Виктория, когда я нашла ее в офисе. — Вообще-то это отличная статья.

— Но это все неправда!

— Продажи действительно пошли вверх, — отметила она. — Они правильно поняли эту часть.

Я сокрушенно покачала головой.

— Ну же, Эммелайн. — Ее голос звучал дружелюбно и убедительно. — Это всего лишь история, к тому же чертовски интересная. Люди обратят на нее внимание. Шанель всегда говорила: «Чтобы быть незаменимым, нужно всегда быть разным». Воспользуйся этим.

— А если я не хочу этого делать?

Виктория встретилась со мной взглядом и покачала головой:

— Порой ты напоминаешь мне свою бабушку.

В ее голосе прозвучали разочарование и горечь, которые заставили меня замолчать. О матери Виктории я знала только то, что она работала в универмаге. Я даже не видела ее фотографий.

— Чем же? — поинтересовалась я.

Что бы это ни было, я не хотела быть такой.

Виктория пожала плечами.

— У моей матери был отличный нос, — сказала она, — но она никогда не пользовалась им за пределами парфюмерного прилавка. Продавщицам мало платят, так что у нее появлялись бойфренды, один за другим. Она потратила весь свой талант на то, чтобы понять, какой аромат их зацепит. Запрет для человека, у которого уже был дом с белым штакетником. Арпеджио для вдовца, чья жена любила цветы. И моя мать не просто носила ароматы, она сливалась с ними. — Интонации Виктории менялись по мере того, как она говорила: страстные, сладкие, настораживающие. — Ирония заключалась в том, что ни один так и не женился на ней. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Нет, я потерялась в этой истории.

— Все очень просто, Эммелайн. Никто не уважает тебя, если тебя больше всего заботит их мнение. Я рано усвоила этот урок.

Однако было не так просто не обращать внимания на чужое мнение. Я вернулась в коридор, заполненный любопытными лицами, и поспешно закрыла за собой дверь в лабораторию. Думала о том, что Фишер увидит статью, что Колетт прочитает ее. Они решат, что в ней на самом деле мои слова.

Когда Виктория пришла за мной в конце дня, я сказала ей, что еще не закончила и мы увидимся дома. Она нахмурилась, но оставила меня в покое. Оказавшись в одиночестве, окруженная ароматами, я слушала их шепот. Шелест шафрана. Сладкое утешение бензоина. Сандаловое дерево, казалось, всегда задавало вопрос, а ветивер, похоже, всегда находил ответ. Из всего, услышанного в тот день, только это имело смысл. Я устроилась в кресле и закрыла глаза, отгородившись от остального мира.

Я вздрогнула и проснулась, увидев во сне нашу хижину. Сон был так же осязаем, как и стул, на котором я сидела; явственно ощущался запах трубочного дыма. Вдохнула, пытаясь успокоиться, но запах остался, упрямый, манящий. Подождала, снова нерешительно принюхалась. Запах не исчез.

Встала и подошла к двери, осторожно высунула голову наружу. Никого не было. Почувствовав шлейф аромата, я пошла по его следу, двигаясь словно во сне, вдоль одной стены, затем вдоль другой, затем вниз по лестнице. Здание было пусто, и мои шаги гулко звучали в тишине. Аромат привел меня в дальний угол четвертого этажа, где из приоткрытой двери сочился свет.

Дрожащими руками я толкнула дверь. Мужчина с коротким белым хвостиком сидел за длинным металлическим столом, окруженный кольцом стеклянных бутылочек. Услышав меня, он поднял голову.

— Прошу прощения, — забормотала я. — Запах…

Его густые брови приподнялись над серыми глазами. То ли из-за запаха, то ли он отличался от всех, кто работал вокруг меня, но я узнала его. Видела его в вестибюле в тот первый день, когда пришла искать Викторию, и сразу запомнила его. Он тоже работал здесь. Меня это удивило: он, похоже, не вписывался в компанию Inspire, Inc. Хотя, конечно, я могла ошибаться.

— Тебе не нравится запах трубочного табака? — спросил мужчина.

— Нет, то есть да. Это напоминает мне место, где я когда-то жила.

Он ждал, склонив голову.

— Запах жил в стенах, — сказала я и поежилась, вспомнив о статье и моих глупых, наивных словах:«Ароматы живые. Они рассказывают много интересного».

Мужчина улыбнулся так, что засияли даже его глаза. Он встал и протянул руку.

— Рене.

— Эммелайн.

— Знаешь, над чем я работаю, Эммелайн? — спросил он.

Я покачала головой.

— Я воссоздаю исчезающие запахи, — сказал он. — Трубочный дым. Лента пишущей машинки. Крохотные ягоды лесной земляники. Это любимый проект, над которым я работаю по вечерам. Мне невыносимо думать, что они уходят навсегда, понимаешь?

Я кивнула; еще бы мне не понимать. Он протянул руку и взял со стола бутылочку.

— Это мое любимое, —

— Что это?

Мужчина протянул флакон, как подарок.

— Попробуй сама.

Я втянула в себя запах — не маленькими терапевтическими вдохами, которым научила меня Клаудия, а так, как это делал мой отец. Закрыла глаза и позволила этой картине заполнить мой разум. Запах сухой земли, раскрывающейся навстречу весеннему дождю. Он открыл меня, как ключ.

«Во времена забытых тайн, Эммелайн…»

— Петрикор, — сказал Рене. — Слово образовано от греческогоpetra, что означает камень, иichor— неземная кровь греческих богов. Растения выделяют масло, которое замедляет прорастание семени в условиях, сложных для выживания. Оно впитывается в поры камней и высвобождается вместе с водой. Говорят, что это запах окупившегося ожидания.

Я незаметно вытерла глаза, пытаясь скрыть свою реакцию.

— Знаешь, — проговорил он, — ты мне кого-то напоминаешь.

Я подняла голову.

— Возможно, мою мать — Викторию Уингейт. Говорят, я похожа на нее.

— Да, но я подумал не о ней.

— О ком же тогда?

— О твоем отце, Джоне. — В его интонации ясно слышалась нежность.

Внезапно севшим голосом я почти прохрипела:

— Вы знали его?

— Когда-то очень давно мы работали вместе. Твой отец, как и ты, верил, что запахи живые. Это то, что делало его исключительным профессионалом. Это был его дар.

Вспомнила тоску на лице отца, вдыхающего запах горящих бумажек. Его руку, протянутую, чтобы схватить флакон с синей пробкой, когда он летел вниз. Мне оставалось только с горечью произнести:

— Не всегда.

— Ничто не может быть всегда. Это первое, чему учит нас запах. — Рене внимательно посмотрел на меня. — Отец рассказывал тебе, как он занялся ароматами?

— Нет.

«Еще один секрет».

— Из-за своей матери. Она умерла, когда ему было всего двенадцать, если не ошибаюсь.

— Что произошло? — Я затаила дыхание, мысленно умоляя:«Пожалуйста, только не утонула!»

— У нее был рак. И, видимо, она слишком долго тянула с походом к врачу, скрывала. Однако провела в больнице несколько недель, прежде чем скончалась. Джон говорил, что она терпеть не могла тамошние запахи, поэтому он тайком привозил другие, — грустно улыбнулся Рене. — Он принес с кухни примерно половину бутылок со специями. Сидел на ее кровати, пока она сочиняла истории о каждом из них и о своем храбром Джеке, который охотился за запахами.

«Во времена забытых тайн, Эммелайн, жила-была прекрасная королева, заточенная в огромном белом замке. Никто из рыцарей не мог спасти ее».

О, — только и смогла вымолвить я.

«Раскрой свое сознание, — произнес голос отца. —Слушай эти истории».

Оказалось, что правда была рядом все это время, скрытая в его сказках, как ароматические бумажки во флаконах.

В голове стучало; мне нужно было время, чтобы осознать все услышанное.

— Мне пора, — сказала я, вставая.

— Приходи еще.

Подойдя к двери, остановилась, обернулась:

— Спасибо вам.

Рене посмотрел мне прямо в глаза:

— Он был хорошим человеком, Эммелайн. Не позволяй никому убеждать тебя в обратном.

Домой я поехала на автобусе, чтобы не идти вдоль пристани. Все те же жесткие сиденья, те же усталые люди, что и в первый день, когда я приехала в Inspire, Inc. Ничего не изменилось, кроме меня. Я сидела там среди маркеров закончившегося рабочего дня, вспоминая Эммелайн в старой толстовке, которая прибыла сюда в поисках своего парня, своего прошлого.

Потеряла Фишера, но встретила Викторию и решила, что обрела будущее. Новую жизнь. Лучшую Эммелайн. Я вошла в мир Виктории, сбросив все остальное, будто старую одежду. Разговор с Рене, запах трубочного дыма и петрикора стали стуком кулака в закрытую мной дверь.

«Впусти меня».

Я знала Рене всего полчаса, но доверяла ему. То, что он сказал, имело смысл, потому что казалось элементарным и истинным. Он дал мне кое-что новенькое, особое.

В моем сознании отец всегда был только моим отцом — он никогда не был ребенком. Теперь впервые я представила его другим — одиноким испуганным подростком. Я знала, каково это — потерять родителя. Будто образуется пробоина, в которую ты проваливаешься и не можешь выбраться.

«Ох, папа, чего еще я не знаю?»

Домой вернулась поздно. Виктория принимала душ в ванной на первом этаже. Я направилась на кухню, но, проходя через гостиную, увидела мигающий огонек автоответчика, и меня охватила тоска по дому. Колетт и Генри еще не видели журнал; у них не было подписки, и пройдет некоторое время, прежде чем кто-нибудь даст им экземпляр. Это если они вообще увидят его… Я подняла трубку и нажала кнопку прослушивания голосовой почты. Я жаждала утешения в их голосах, даже если это была всего лишь запись.

Сообщения ничем не отличались от предыдущих. Колетт рассказывала истории из жизни отдыхающих, приправленные забавными комментариями. Протягивала ниточку, как бы далеко я ни уехала. Но, слушая четвертое, пятое, затем шестое послание, я ощущала, как они меняются.

«Позвони нам, дорогая».

«Нам нужно с тобой поговорить».

А потом голос Генри:«Додж… Эммелайн… мне очень жаль…»

Парк

Бросив трубку на рычаг, я замерла, не в силах пошевелиться, не в силах вздохнуть.

«Я вернусь», — пообещала я Доджу, но не сделала этого, а теперь он ушел. Вспомнилось, как он послушно ждал на крыльце снаружи, пока я перестану его бояться, как помог мне понять новый, такой сложный мир. Додж был единственным существом на земле, которому я доверяла свои секреты, даже самые страшные, те, что шептала ему тайком от всех. Мои ладони все еще ощущали его мохнатую морду.

Найдя здесь новую яркую жизнь, я предпочла не оглядываться назад и оставила Доджа точно так же, как оставила Клео одну в ту ночь, когда пришел медведь. Осознание этого причиняло невыносимую боль.

Услышала, что Виктории закончила принимать душ, я бросилась в свою комнату и плотно закрыла дверь. Невозможно было сейчас говорить с ней или с кем бы то ни было, и когда она постучала, я просто включила свой душ, чтобы не отвечать. Сидя под потоком воды, рыдала, уткнувшись в ладони, уродливо хватая ртом воздух. Вода стала холодной, а затем ледяной, она буквально жалила меня и нещадно высасывала тепло из моей кожи и мысли из моего мозга.

В конце концов, дрожа, как в лихорадке, я юркнула в постель. Постепенно согрелась, но заснуть все никак не могла. Ярко-красные часы тикали, отсчитывая время, я сдернула одеяло, бросила его на пол у кровати и свернулась в нем калачиком.

— Ты в порядке? — спросила наутро

— Конечно, — соврала я. Не могла ей рассказать. За последние двадцать четыре часа весь мой мир перевернулся, и я снова не знала, кто я такая. Не покидало чувство, что потеряла я не только собаку, но и себя: и ту девушку, которой была раньше, и тщательно конструируемую в последние месяцы новую версию. Так много осколков, валяющихся на земле.

Мама протянула мне латте и посмотрела на мое все еще покрытое пятнами лицо. Ни холодная вода, ни косметика не помогли.

— Прошлой ночью ты вернулась поздно, — прокомментировала она.

Мы сидели в идеальной квартире. Было странно даже думать здесь о Додже. Как его когти царапают отполированный до блеска деревянный пол, как его шерсть собирается на дорогих коврах, как его миски с едой и водой загромождают кухню. Совсем недавно я наслаждалась элегантностью этого места, легким ощущением упорядоченности и контроля. Единственное, чего хотелось теперь, — ощутить теплое дыхание Доджа на своих босых ногах, с упоением наблюдать беспорядок, который он вносил в мою жизнь.

Взглянув на Викторию, я поняла, что не смогу ей этого объяснить.

— Все в порядке, просто работала допоздна.

После кофе я, как обычно, отправилась в Inspire, Inc., чтобы не вызывать лишних вопросов. К тому же работа могла помочь — создавая ароматы, я была ответственна за недостающие фрагменты. Идя по коридорам Inspire, Inc., не обращала внимания, если слышала, что кто-то обсуждает статью. Все, что мне было нужно — это знакомое ощущение от флаконов, запахи, шепчущиеся в моей голове.

Добравшись до своего кабинета, села в кресло, пытаясь сосредоточиться. Проект, над которым я сейчас работала, был заказан производителем автомобилей. Уже много лет в салонах новых машин не чувствовался запах кожи; его просто распыляли под сиденьями перед доставкой. Нынешний заказчик хотел получить фирменный аромат, который будет играть с ожидаемым запахом, обещать что-то новое, захватывающее. Дорогое.

Попыталась заставить себя думать о машинах. Перед мысленным взором появлялись блеск, металл, стекло, но не кожа; пары с детьми, бегающими в салоне вокруг новеньких автомобилей. Хотелось ли, чтобы пахло домом? Или, может, стремительным движением? Прислушивалась, ожидая историй. Чего-то, что заставит клиентов раскошелиться. Ничего. Только глухое жужжание, окутывающее, как туман. Неотрывно смотрела на флаконы, умоляя заговорить, но они молча стояли на своих полках. Тряхнув головой, словно отгоняя наваждение, я хватала флаконы, открывала их. Остро чувствовала каждый запах, знала все их свойства и могла бы поместить в нужное место в любой таблице Клаудии, но их магия, их голоса исчезли.

— Неужели у людей именно так? — удивилась я. — Как они без этого живут?

Возможно, просто нужно начать, и запахи вернутся. Стала комбинировать, соблюдая точные пропорции верхних, средних и базовых нот, но это было похоже на установку квадратных блоков в квадратные отверстия, не более того. Как безумная, я смешивала один аромат за другим, все быстрее и быстрее. Все они оказывались глупыми и нечестными. Просто продукт, никакой истории.

Потратила несколько часов, но лучше не становилось. Создала несколько сносных запахов — тем не менее я уже достаточно ориентировалась в ароматах, чтобы понять их никчемность. Наконец я встала. Мне нужно выбраться… Мне нужна была зелень, нужны деревья.

Я не была в парке с тех пор, как встретила Викторию. Прошли месяцы. Работая в своем маленьком белом офисе, я даже не заметила этого. Возможно, мне хватало прогулок вдоль пристани, однако и они прекратились с тех пор, как на балконе «Острова» был замечен Фишер.

Поиски заняли около получаса, пришлось изрядно покружить, но вот наконец моему взору открылся зеленый луг. Вернулось позабытое ощущение воздуха, движущегося в этом огромном пространстве. И все же что-то изменилось. Аккуратные деревья стояли ровными рядами. Никакой грязи, только плавно изгибающиеся бетонные дорожки, знаки, указатели, таблички с названиями каждого дерева и куста.

Парк, в котором раньше можно было найти напоминание о доме и почувствовать себя счастливой, показался мне похожим на любимый продуктовый магазин Виктории. Там продавались тепличные помидоры с надписью «Ограниченный выпуск» и керамические банки, украшенные красными клетчатыми лентами, содержащие одну чашку органической овсянки. Как сувенир или доверенность. В мире, который я считала реальным, на овощах была грязь, подлесок между деревьями шептался и запутывал твои штанины, когда ты протискивался сквозь них. Там были собаки, которые плавали в соленой воде и приносили запахи домой, нравились они вам или нет.

Что я делаю в этом городе? Суечусь, гоняясь за Фишером, следуя за матерью, наполняя свое одиночество ее уверениями, что я особенная. Я и была таковой, создавая шедевры. Но делала это лишь ради ее одобрения, а с их помощью манипулировали другими людьми. В конце концов, предала свою собаку и любимые запахи — и теперь потеряла их.

Сказки, которые читал мне отец, имели смысл, когда я была маленькой. В них мир был предельно прост. Мачехи, королевы и маленькие горбуны — воплощение зла. Дети торжествовали, и была бодрящая ясность в том, как все заканчивалось.

Но как быть, если ты тот, кто оставил других в лесу? Кто создавал колдовские зелья? Имеет ли значение, что ты не хотел этого делать? Что ты сожалеешь?

Задумавшись, я шла по бетонной дорожке и оказалась рядом со старым киоском, оставшимся с тех времен, когда в парке была карусель с лошадками, где кто-то катался верхом, а кто-то наблюдал за ними с другой стороны забора. В пруду все еще плавала пара лебедей, которые остались даже после того, как пони, цыплят и медвежонка сочли слишком дорогими для содержания.

Киоск представлял собой строение, наполовину отданное природе. Несколько выцветших рекламных плакатов в стеклянных рамах все еще теснилось вокруг тонированного билетного окошка. Я подошла поближе, чтобы лучше рассмотреть. Картинки на плакатах были из другого времени, фантастические и дружелюбные. Веселые пони с головными уборами из перьев; медведь на полосатом мяче, хотя у меня были сомнения, что такое когда-либо случалось на самом деле. Повернувшись, чтобы уйти, я заметила отражение в окошке билетной кассы. На секунду показалось, что это моя мать — бледная кожа и темные кудри, вздернутый подбородок. Она выглядела так, если аромат, или служащий, или кочан салата не оправдывали ее ожиданий. Но на этот раз это был не мамин подбородок, а мой.

Так много месяцев старательно пыталась быть ею… Похоже, мечта сбылась.

Вспомнился Фишер на балконе «Острова» с сигаретой в руке, глядящий на воду. Живое воплощение своего отца. Я шарахнулась от того, кем, как мне казалось, он стал, не дав ему шанса объясниться.

И положа руку на сердце — есть ли между нами теперь отличие? Если я не узнаю́ свое отражение, о чем это говорит?

Я направилась из парка к пристани. Мне необходимо было увидеть Фишера. Не имело значения, что эта встреча могла больно ранить меня. Я уже потеряла Доджа, и, похоже, мне грозила серьезная опасность потерять себя. Нельзя повторять одну и ту же ошибку три раза.

Было почти пять часов, когда большой зеленый луг остался позади и вернулась городская суета. Я шла мимо нависающих зданий, летящих мимо машин. Добравшись до причала, почувствовала под ногами деревянную дорожку, вздохнула с облегчением. Это, конечно, был не дом, но хоть что-то.

Толком не представляла, что буду делать, когда окажусь подле бара. Фишер, возможно, уже там и не работает, ведь прошло уже несколько месяцев. Но если он все-таки там, если вдруг окажется передо мной во плоти — что я скажу? Я потратила так много времени на подготовку, обдумывая сценарии того, что могло бы произойти. И понятия не имела, как мы впишемся во все это. Поэтому, добравшись до «Острова», проскользнула в тяжелую деревянную дверь и скрылась из виду. Снова.

Фишер стоял за стойкой бара, как и в прошлый раз, такой же беспокойный, кипящий энергией. Я отметила про себя, что он недавно подстригся. Когда Фишер за чем-то наклонился, я тихонько прошмыгнула в дальний конец бара. Нашла стул в дальнем темном углу, села и, пристально глядя на него, старалась не думать о чужих пальцах, касающихся этих рыжих волос. Сразу подошла крепкая официантка с ровным американским акцентом и татуировками на руках, поставила передо мной стакан воды и, бегло взглянув на мое лицо, молча отошла.

Здесь было так же многолюдно, теперь у меня хватало времени осмотреться. Посетители выстроились вдоль бара с отделкой из красного дерева — причудливая смесь судостроителей, работяг и модных молодых инженеров-программистов, выброшенных на берег, как обломки. Они создавали толчею, пытаясь отвоевать себе пространство. Это меня нервировало, но Фишеру, казалось, все было нипочем. Его руки быстро и усердно двигались среди бутылок. И когда мне показалось, что, возможно, я совершила ошибку, вернувшись сюда, он остановился на мгновение, любуясь тем, как свет играет в прозрачной искрящейся жидкости, льющейся в стакан. Мой Фишер все еще здесь, сказала я себе, устроилась поудобнее и стала ждать.

Через несколько минут входная дверь открылась и в сопровождении большой черной собаки вошел пожилой мужчина, плотный и жилистый. Он вел себя вызывающе, резко, а пес, напротив, был совершенно спокоен. Но меня удивила не столько их непохожесть, сколько то, что, хотя животным нельзя находиться в барах, никто не сделал посетителю замечания. Пес бродил меж столиков, как завсегдатай. Он был того же размера, что и Додж, хоть и другого окраса. Я жаждала ощутить его шерсть своими пальцами. Это было все, что я хотела получить сейчас, и для этого не требовалось подзывать официанта.

Пес поднял морду, попробовал воздух, потом подошел и сел рядом со мной.

— Кто ты такой? — тихонько произнесла я. Моя ладонь гладила его по спине. Он положил морду на мое колено, его карие глаза выжидающе смотрели на меня. Я почувствовала закипающие слезы.

— Он тебе нравится?

Голос мужчины показался мне громким и веселым, даже для бара. Подняв голову, я увидела его лицо слишком близко: темно-синие, как фингал, глаза, губы растянуты в усмешке. Кто-то направился в нашу сторону, это оказался Фишер. Увидев меня, он остолбенел.

— Хороший пес, — ответила я, откидываясь на спинку стула.

— Это я хороший учитель. Мог бы и тебя обучить. — Мужчина улыбнулся еще шире, затем рассмеялся, приглашая бар присоединиться, но рядом уже появился Фишер.

— Прекрати, Фрэнк! — сказал он и бросил на меня быстрый взгляд. — Эммелайн… — едва уловимая, в его голосе прозвучала тоска. Мне захотелось схватить ее, а заодно и его, и сбежать. Но не только я это слышала…

Фрэнк поднял бровь и подошел ко мне чуть ближе.

— Да ладно тебе, Фишер, я просто разговариваю с девушкой. Ей понравился мой песик… — Он отвратительно ухмыльнулся. Кулак Фишера взлетел молниеносно, но мужчина успел схватить его. Они стояли с искаженными лицами, вцепившись друг в друга. Бар ждал, я чувствовала теплое дыхание собаки у своей ноги.

Неожиданно возникла пожилая женщина с бутылочно-оранжевыми волосами и ударила их по рукам. Эффект оказался даже более мощным, чем применение силы.

— О чем мы с тобой договаривались, Фишер? — Она была в ярости.

— Подождите. — Я попыталась вмешаться, вставая, но ступить было некуда.

Женщина смерила меня презрительным взглядом.

— И ты тоже…

— Оставь ее в покое, Иззи! — Фишер повернулся к женщине.

— Серьезно, Фишер? — Она с отвращением покачала головой. — Ты собираешься вывалить это дерьмо на меня? Ладно, ты и твоя подружка — на выход. Сегодня вечером баром займусь сама.

Хозяин собаки победоносно ухмыльнулся. Один из докеров отошел от стойки.

— Да ладно тебе, Иззи. Дай мальчику отдышаться.

Не обращая на него внимания, она махнула кухонным полотенцем в сторону бара, не сводя глаз с Фишера.

— Мне все равно, насколько ты хорош — черт возьми, мое терпение лопнуло. Не возвращайся, пока не научишься себя контролировать.

Фишер схватил меня за руку и потащил к двери. Обернувшись, я увидела большие темные глаза собаки, смотрящие мне вслед.

Лодка

Оказавшись на улице, я немедленно выдернула свою ладонь из руки Фишера и направилась вниз по деревянной лестнице к воде.

— Подожди! — крикнул Фишер, догоняя меня уже у доков.

Я резко повернулся к нему.

— Ты говорил, что не хочешь быть похожим на отца! — Мой голос срывался. — Я ждала тебя. Я искала тебя. И где же я тебя нахожу? В баре?! Ввязавшимся в драку?!

Лицо Фишера вспыхнуло.

— Я защищал тебя!

«Теперь он говорит, как его мать», — подумала я.

— О, это все меняет! — Горечь в моем голосе была резкой и нескрываемой.

Он уставился на меня, его глаза скользили по моему лицу, впитывая мою ярость, мой макияж.

— Ты изменилась, — наконец сказал Фишер.

— Выбора не было! — резко бросила я, словно затвор передернула. Фишер отстранился, как от удара. Я знала, что не имею права быть жестокой, поскольку сама не безупречна. Я так много всего

Фишер поник, как-то сгорбился.

— Мне очень жаль, — сказал он.

Слова упали на причал и разбились, звук был резким и печальным. И я внезапно увидела себя двенадцатилетнюю, переполненную праведным негодованием по отношению к отцу.

«Ты солгал, папа. Там нет никаких русалок».

Вспомнила, как эта волна обрушилась на нас. На отца, на Клео, на меня. Я была так сосредоточена на своих переживаниях, что даже не пыталась остановить ее. И сейчас делаю то же самое.

Фишер ждал, стоя передо мной.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил он.

Долгий прерывистый вдох, попытка успокоиться. Наши запахи тянулись друг к другу, проскальзывая под словами, не обращая внимания на то, как люди пытаются причинить друг другу боль. Помедлила мгновение, позволяя воздуху покружить подле меня, и поняла, что вопрос, который я не задала отцу, мог бы все изменить тогда и сейчас.

— Расскажи мне, почему?

Стало тихо. Затем Фишер заговорил, медленно, постепенно, словно спускаясь с высокого уступа:

— Хорошо. Тогда пойдем, хочу тебе кое-что показать.

Я кивнула. Мы пошли вдоль стены, по тропинке, удаляющейся от центра города к широкому каналу, выходящему из гавани. Молча. Все еще ощущая неловкость. Нужно было время, чтобы наши новые «я» нашли путь друг к другу. Я прислушивалась к звуку его шагов, их знакомому ровному ритму, и мне было интересно, сколько же моего Фишера все еще оставалось в человеке, идущем рядом. Тепло его рук, движущихся в такт шагам, касалось меня и резко исчезало. Очень хотелось взять его за руку, но внезапно подумалось о той, которая могла делать так же.

Уже намеревалась спросить, сколько еще нам идти, как вдруг тропинка вывела нас на широкую улицу с аккуратными домами и склоном, поросшим темно-зеленой травой, который спускался к каналу. На воде стояло несколько ветхих суденышек — старый буксир, потрепанный рыболовецкий траулер, пара обшарпанных яхт и с полдюжины парусников, чьи мачты напоминали ряд пальцев, непристойно указывающих на дома на холме. Какая-то часть меня отшатнулась при виде этого зрелища. Но другая помнила, каково это — быть иным, не таким, как все.

Фишер, разумеется, повел меня к каналу.

Подойдя к кромке воды, он свистнул, и из ближайшей лодки высунулась голова. С мачты бессильно свисал черный флаг, а на перилах сушилось что-то, похожее на белье.

— Паром! — крикнул Фишер. Человек спустился по трапу в шлюпку и направился к нам, шлепая веслами по воде.

— Мы поместимся в этой штуке? — испугалась я.

— Не волнуйся, — успокоил меня Фишер. Шлюпка заскрипела, пришвартовавшись к берегу. — Это Джим. Он наш перевозчик.

Джим выбрался из лодки. Растрепанные волосы, жилистые руки. Он напомнил мне людей, иногда стоявших на углу у Inspire, Inc. Виктория никогда не давала им денег.«Нужно искать в жизни свой собственный путь, — всегда говорила она мне, когда мы проходили мимо. —Нельзя зависеть от других».

Джим повернулся к Фишеру.

— Ты принес пиво?

— Не смог, меня выгнали. В следующий раз.

— Чувак, ты же знаешь, что это так не работает. — Лицо Джима было суровым, как кедровая кора. Он посмотрел на меня, чуть склонив голову набок, затем пробурчал: — Ладно, на этот раз перевезу вас, но только потому, что мне нравятся ее кудри.

Я напряглась в ожидании реакции Фишера, но он только улыбнулся.

— Спасибо, старина!

Шлюпка, которая была такой же потрепанной, как и ее владелец, не вызывала доверия.

— Серьезно, все в порядке, — видя мои сомнения, сказал Фишер, а Джим протянул руку.

— Мадмуазель, — предложил он, указывая на скамейку у заднего борта.

Фишер сел на весла. Вблизи суда выглядели еще более плачевно: борта, изъеденные ржавчиной, синий брезент, натянутый, как временная крыша, окна, закрытые картоном. У двух парусников еще были паруса, но что-то подсказывало мне, что в последнее время ни одно плавсредство не поднимало якоря. Фишеру понадобилось десять хороших взмахов весел, и мы прибыли на место. Джим закрепил шлюпку; подниматься наверх пришлось по шаткой металлической лестнице.

— Добро пожаловать в Десолейтс, — сказал Джим почти с гордостью и даже с вызовом.

С этого наблюдательного пункта было видно, что суда расположены вокруг плавучей палубы, сделанной из поддонов и фанеры. Четыре разномастных пластиковых стула вокруг гриля для барбекю, пятигаллонный кувшин с водой и одинокий терракотовый горшок с розовой геранью. Натюрморт, любезно предоставленный дворовой распродажей.

— Спасибо, Джим, — с улыбкой сказал Фишер паромщику и нежно взял меня за руку. — Нам туда, — он указывал вдоль палубы, на широкую доску, ведущую к старому буксиру. Его некогда белая краска и деревянная отделка так выцвели, что стали просто серыми. Если бы это судно было бревном, на нем уже выросли бы новые деревья.

— Ты здесь живешь? — ужаснулась я.

— Не было выбора, — повторил он мои слова с кривой улыбкой.

Здесь Фишер был другим. Что-то более спокойное и менее очевидное заменило грубость, которую я видела в баре, отчаяние, которое он выказал на набережной. Даже когда лодка качалась на волнах, его ноги выглядели устойчивыми.

Фишер открыл дверь каюты и нырнул внутрь. Я осторожно последовала за ним и обмерла. Смотреть на внутренности буксира было, все равно что разглядывать часовой механизм: все с любовью расставлено по местам. Дерево, металл — все сверкало чистотой. На полке — ровный ряд книг, пять бутылочек со специями. Начищенные кастрюля и сковородка — каждая на своем крючке. В маленькой комнатке за кухней — кровать, аккуратно застеленная клетчатым одеялом.

— Ух ты! — выдохнула я, забыв о своих сомнениях, о своем гневе, вернувшись в то время, когда мы, будучи детьми, создавали свои собственные миры.

— Я сделал все своими руками, — сказал Фищер и довольно улыбнулся.

— Это прекрасно. Но что это вообще такое? — указала я на лодки вокруг нас и роскошные дома за ними. Совершенно непонятно, как они могут сосуществовать.

— Мы за пределами города, — ответил он, потом расплылся в улыбке и продолжил: — Пару лет назад богачи стали бросать здесь свои старые лодки, и кое-кто подумал, что неприлично оставить их пустовать. Мы что-то вроде крабов-отшельников. Все хотят нас выгнать, но пока не могут понять, в чьей мы юрисдикции. Слава Богу за бюрократию.

Он наклонился к шкафу.

— Могу я предложить даме что-нибудь выпить? У меня есть вода и… вода.

Мы вышли наружу и сели на полуразрушенную палубу, прислонившись к стене каюты. Долго глядели на канал и молчали. Небо все еще хранило свет позднего лета, вокруг слышались шорох лодок, мужские голоса, звуки готовки и

— Итак, — повернулась я к Фишеру, — расскажи мне.

Он медленно глотнул воды, поставил бутылку на стол и замялся:

— Не знаю, стоит ли…

Но я ждала, и он пожал плечами.

— Думаю, все начиналось достаточно хорошо. Устроился работать в питомник, нашел комнату в общежитии. Не очень здорово, однако это все, что я мог себе позволить.

Я рассматривала лодки вокруг нас, сознавая их нескорое, но верное будущее на дне канала. Что означалоне очень здорово?

— Почему ты перестал писать мне? — спросила я, напряженно ожидая ответа.

Фишер только вздохнул.

— Думал, что все сложится по-другому, если уехать подальше от отца. Оказалось, что я умею не так много, как мне казалось. Мне было известно, как выращивать овощи, а в этом питомнике занимались растениями с причудливыми названиями, цветами и ландшафтным дизайном. — В голосе послышалось презрение. — Это отстой — идти туда, где ты не знаешь, что делаешь, и так день за днем. Я постоянно ошибался. Управляющий невзлюбил меня с самого начала, заявив, что у него нет времени нянчиться.

— А девушка? — прервала я его.

— Какая девушка? — Он был озадачен.

— Та, из-за которой тебя уволили.

Он прыснул.

— Значит, тебе не все равно, — сказал он. — Господи, Эммелайн. Она была просто сотрудником питомника. Менеджер приставал к ней, а я сказал ему, чтобы он оставил ее в покое. Это был лишь предлог, чтобы избавиться от меня.

Я ошибалась столько месяцев. Так много времени было потрачено на мрачные фантазии, ненависть, тоску.

— Почему ты мне ничего не рассказал?

— Меня уволили, Эммелайн. Я напортачил с единственным делом, которым, как мне казалось, умею заниматься. Как я должен был тебе это сказать?

— Я бы поняла.

— Сказала девушка в джинсах за двести долларов.

Я почувствовала внезапный прилив стыда, сидя в этой лодке, вспомнив о квартире Виктории. Что я натворила…

— Мне кажется, что у тебя самой есть пара историй, которые ты можешь рассказать, — добавил он.

— Не уводи разговор в сторону! — возмутилась я, хотя и понимала, что Фишер, как всегда, видит больше, чем мне хотелось бы.

Он покачал головой.

— Я не хотел, чтобы ты знала, понимаешь? И потом, если бы получилось притвориться, что тебя не существует, мне было бы проще оставаться здесь.

Внезапно перед глазами замигал красный огонек на автоответчике Виктории. Накопившиеся сообщения. Толчок и притяжение моей старой и новой сущности.

— Что было дальше? — настаивала я, понимая, как мне хочется знать.

— Из общежития меня выгнали за неуплату. Бесцельно бродя по городу, я вспоминал все, что говорил обо мне отец, и начинало казаться, что он прав. При таком раскладе нельзя было возвращаться домой.

Фишер засмеялся, но это больше походило на пыхтение.

— Вернуться домой было невозможно в любом случае. А потом я увидел тот бар и вошел, — пожал он плечами. — Оказывается, я неплохо разбираюсь в алкоголе. Сперва меня взяли помощником официанта, а вскоре Иззи научила меня работе бармена.

Он огляделся по сторонам.

— Один парень рассказал мне об этом месте и о том, что здесь есть свободная лодка. Знаю, как это выглядит, но ты будешь удивлена. Джим когда-то был авиационным инженером. Потерял жену из-за рака и просто развалился на части. Джейми, — он кивнул в сторону старого рыболовного траулера, — как и я, сбежал из дома. Хочет стать музыкантом. Он говорит, что это его осознанный выбор, и пытается заставить нас питаться по-вегански.

— Но теперь тебе платят, верно? — спросила я.

Лицо Фишера потемнело, и мне захотелось забрать свои слова обратно.

— Так случилось, что мне здесь нравится — и я могу кормить большинство этих парней благодаря своему заработку. Это кажется куда лучшим использованием моих денег.

Прямо перед нами по каналу двигалась яхта, новая, ослепительно-белая. Она замедлила ход, когда люди на борту, видя анклав гниющих лодок, замахали руками. Женщина вытащила телефон и направила его на нас. Сделала одну фотографию, потом другую. Я почувствовала, как Фишер напрягся.

— Знаешь, чему тебя учит работа бармена? Люди никогда не заказывают то, что им действительно нужно. Вон та дама, — он указал прямо на женщину, которая продолжала фотографировать, на этот раз горизонтально. — Она заказала бы бокал шардоне, но с удовольствием выпила бы рюмку скотча, если бы ее угостили.

Когда он встал и раздраженно крикнул: «Мы не чертова достопримечательность для туристов!», рука женщины опустилась и лодка умчалась прочь.

Я обхватила колени руками. Фишер обернулся, покраснел и сел рядом.

— Прости, — сказал он.

Кильватер уходящей лодки качал нас из стороны в сторону, приближая и отдаляя друг от друга.

— Ты должен был мне сказать, — повторила я.

— Неужели? Тебе не кажется, что это немного лицемерно? — В его голосе зазвучали резкие нотки. — Послушай, я был не прав, что не написал тебе. Но теперь я рассказал тебе все, что ты хотела знать, потому что сожалею о случившемся. Но ты бросаешь слишком много камней из своего большого хрустального дома, Эммелайн. Не ты ли первая отгородилась от меня?

В моем сознании ясно всплыл его образ, стоящий на тропе у поворота к утесу. Растерянность и боль на его лице. То, как он повернулся и ушел.

— Я тебе все рассказал, — повторил он. — Снова. Сделаешь ли ты когда-нибудь то же самое?

Это все еще было нелегко, хотя именно для того, чтобы рассказать Фишеру все свои секреты, я и приехала в город. Конечно, он прав. И думаю, что он задает это вопрос в последний раз. Возможно, он и не оставит меня совсем, но между нами точно не будет прежней близости. Из-за секретов я потеряла уже очень много: Клео, отца, остров, Доджа, истории в ароматах. Мне предстояло потерять еще больше, а я устала от этого.

Фишер мягко взял мою руку:

— Расскажи мне, Эм.

«Нет, — подумала я. —Нет, нет, нет».

Перевела дух. Вода вокруг нас замерла.

— Я убила своего отца, — прошептал кто-то моим голосом.

Коктейли

Мы с Фишером говорили и говорили, пока небо не почернело и не уснуло. Я рассказала ему все с самого начала: об

— Так они были твоими? Те, что прибивало к побережью?

Когда я кивнула, Фишер еще раз изумился:

— То есть найденный мной флакон был от тебя? Невероятно!

— Мне казалось, я поступаю правильно. Думала, он захочет уехать с острова, если они уплывут.

Углубившись в воспоминания, я с трудом вытаскивала на поверхность слова, казавшиеся старыми и проржавевшими. Рассказала, как нашла флакон с синей восковой пробкой, как мой отец полетел за ним в океан, как я ждала его на берегу, а потом жгла ароматические бумажки в хижине.

Слова закончились, мы некоторое время сидели молча. А в моей груди как будто образовалось свободное пространство.

— Почему ты бросил меня, Фишер?

— Разве можно было там оставаться? — спросил он, глядя на дома за каналом, олицетворяющие идеальную жизнь. — Чем дольше я был в этом доме, тем больше становился похож на него. Я больше не мог так рисковать. Нельзя было позволить чему-то подобному приблизиться к тебе.

И тогда я еще рассказала ему, что говорила его мать, стоя у окна в красном коттедже на берегу бухты.

Дослушав, он обнял меня и прижался щекой к моим волосам.

— Похоже, мы упорно повторяем ошибки наших родителей, — сказал он.

— А если мы оба просто остановимся? — спросила я.

Мне показалось, он кивнул, однако вслух произнес:

— Это не так просто, Эм.

— Ладно, — согласилась я. — Тогда начнем с мелочей.

Наклонившись, я достала из кармана его рубашки пачку сигарет и скомкала ее в руке. Он отстранился, прищурился и улыбнулся.

— Значит ли это, что мы избавимся и от твоих джинсов? — спросил он.

После трех часов ночи я заторопилась домой. Фишер погнал шлюпку обратно к берегу, каждым гребком нарушая тишину. Он привязал ее под причалом, и мы двинулись по широкой тропинке, освещенной только звездами.

Увидев белое здание, украшенное резьбой, с большими стеклянными дверями, Фишер даже не попытался скрыть изумления.

— Ты здесь живешь? — Он не мог оторвать взгляд от дома, и я вспомнила, что чувствовала, когда впервые увидела это место, похожее на замок.

— Это история для другой ночи, — отшутилась я.

Он тихо рассмеялся.

— Не думаю, что меня впустили бы через парадную дверь.

Я обняла его.

— До встречи завтра, — прошептала, выуживая из кармана ключ. — Удачи тебе с Иззи.

— Она примет меня обратно, — усмехнулся Фишер. — Она любит орать так же, как я люблю драться.

— Фишер…

— Не буду. Обещаю.

Я вошла в квартиру так тихо, как только могла, но в этом не было необходимости. Виктория сидела на диване с нераскрытой книгой на коленях.

— Где ты была? — спросила она, вставая. — Я волновалась.

Глядя на ее спутанные волосы, измученное лицо, я захотела рассказать ей обо всем, что случилось. Но потом представила, как она это воспримет — Фишера, готового подраться в баре, Джима, перевозящего нас к разбитым лодкам… Я не была готова смешивать эти миры, поэтому соврала:

— Просто заработалась.

Виктория подошла ближе, втянула воздух носом, ее идеальные брови сошлись на переносице. Однако она сказала лишь:

— Иди, поспи немного.

На следующий день я даже не пыталась работать над ароматом для автомобиля. Сидя в своем кабинете, вспоминала, как Фишер слушал мои секреты, ловил каждое слово, принимал все обо мне, даже самое худшее.

«Не знаю, как быть с Колетт и Генри. Я еще даже не перезвонила им. Как я могу говорить с ними после того, что натворила?»

«Но тебе же удалось поговорить со мной?»

Он был прав. Я схватила офисный телефон и набрала номер. Ответил Генри. Фоном было слышно, как Колетт с металлическим лязгом ставит противень на плиту.

— Генри, — тихо сказала я.

— Эммелайн! Наконец-то! — Его голос был, как обычно, подобен тихому плеску волны о сваи.

— Мне очень жаль, — сказала я. — Я вела себя ужасно.

— Додж никогда не нуждался в извинениях, — ответил Генри. — И мы тоже.

— Как он…

— Во сне. Мы похоронили его на холме за огородом.

В трубке послышались быстрые шаги Колетт, потом ее взволнованный голос:

— Как ты? Когда вернешься домой?

— Пока не знаю. Но я нашла Фишера. Вы можете сказать его маме?

— Какое облегчение. Конечно же скажем.

— Как она?

— Мы стараемся занять ее здесь работой, пока это еще возможно. Пришло время нам с Генри найти людей, которые приобретут это место.

Намек вряд ли был случайным.

— Ты никогда не продашь «Тайную бухту»! — сказала я.

— Ой, да ладно, я просто треплюсь! — ответила она в стиле подростков, приезжающих летом. Я поддразнивала Колетт, когда она использовала их фразочки. Сейчас мне хотелось плакать и улыбаться, слыша родной голос, который всегда знал, как вернуть меня домой.

В три часа я выскользнула из своего кабинета и направилась к «Острову». Народу было немного. Только двое парней в дальнем конце бара потягивали пиво да Фишер протирал стаканы.

— Она взяла меня обратно, но я должен отмыть еще пятьдесят штук в качестве наказания. Хочешь помочь? — Он бросил мне полотенце из бара. Усевшись на табурет, я принялась за работу. Когда вошла Иззи, просто подняла полотенце, предваряя ее вопросы.

Она повернулась к Фишеру, закатив глаза:

— Так! Ей я платить не собираюсь!

Он рассмеялся.

В течение следующих нескольких часов заведение заполнялось, толпа в баре уплотнилась. Иззи пришла на помощь Фишеру, бутылки сверкали, пивные краны часто щелкали вверх и вниз. В какой-то момент женщина средних лет протолкалась сквозь толпу посетителей и остановилась рядом со мной. На ней были толстовка с изображением пирата и белые теннисные туфли. Туристка, хотя трудно было понять, как она оказалась в этом баре.

— Когда я наконец смогу выпить? — заныла она. В ее голосе были все интонации электропилы, и я увидела, как напряглись плечи Фишера.

— Через минуту, — ответил он, поднимая бутылку скотча, чтобы наполнить стакан с высоты двенадцати дюймов.

— Прошло уже двадцать минут, а мне не удалось даже сделать заказ! — Она говорила достаточно громко, чтобы перекричать шум бара. — Что вы мне тут втираете про минуту?

Воцарилась тишина.

Лицо Фишера побагровело; казалось, он пышет жаром. На другом конце барной стойки Иззи сердито посмотрела в нашу сторону и бросила лед в бокал с «маргаритой».

Фишер повернулся и уставился на разгневанную посетительницу, машинально изучая выражение ее лица, ее позу, читая ее так, как хорошие рыбаки читают воду, так, как

Когда мы были маленькими детьми, наши родители научили нас — намеренно или нет — внимательно наблюдать за миром вокруг, не упуская мельчайших деталей. Мы старались, понимая инстинктивно, что от этого зависит наше выживание, и развили в себе способности, с которыми мало кто мог тягаться.

Однако приехав в город, мы использовали эти навыки иначе — предугадывали слабость, чтобы победить. Это пробуждало худшее в нас и вокруг нас. Пришло время изменить это уравнение.

— Он сможет определить, какой напиток вы собирались заказать, — сказала я женщине в толстовке и почувствовала, как посетители загорелись от любопытства.

— Что? — удивилась она.

— Если вам не понравится, можете не платить.

Фишер бросил на меня испепеляющий взгляд, я виновато пожала плечами, но женщина наклонилась к нему через стойку.

— Хорошо, — сказала она с громкостью стаи гогочущих гусей. — Договорились. Угадай мой напиток.

Посетители зашевелились, вытянув шеи, чтобы лучше видеть. Фишер передал рюмку виски бородатому мужчине, затем остановился, чтобы еще раз рассмотреть женщину. На это ушло больше времени, чем требовалось. Но по тому, как он дернул указательным пальцем правой руки, стало ясно, что он знал ее предпочтения с того самого момента, как впервые увидел ее. Наконец он кивнул и принялся вытаскивать бутылки, пряча этикетки. Достал неглубокий бокал для коктейля, его руки плавно двигались от одной бутылки к другой, жидкость меняла цвет сперва с прозрачного на бледно-желтый, затем на теплый темно-янтарный. Ловким движением Фишер добавил сверху кусочек апельсиновой корки и пододвинул бокал к женщине.

Она издала короткий вздох.

— Я пью пиво.

— Ну да, — согласился Фишер. — Полагаю, «Миллер лайт».

Удивление смыло торжество с ее лица.

— Точно…

— Попробуйте вместо него вот это.

Она принюхалась. Я чувствовала аромат коктейля, насыщенный и мягкий, цитрусовый, травяной и с какими-то почти металлическими нотками. Женщина сделала глоток, посмотрела на Фишера и, склонив голову набок, спросила:

— Что это?

— «Смерть и налоги».

Она сделала большой глоток и усмехнулась:

— Да, однако… Думаю, мне придется заплатить.

Разумеется, это превратилось в салонный трюк — все хотели, чтобы Фишер угадал их напиток. Люди были не против ждать, когда можно было развлечься. Строители болтали с девушками в штанишках для занятий йогой, завсегдатаи знакомились с людьми, рядом с которыми сидели годами. Иногда новый напиток был просто легким левым твистом — односолодовый вместо бурбона, дополнительные оттенки смягчали жесткий внешний вид сердитого мужчины. Иногда для посетителей, которых Фишер называл «скрытыми пьяницами», идеальным «коктейлем» оказывался чистый джин «Ботанист».

— Не знаю, как ты это делаешь, — сказала Иззи Фишеру, — но продолжай.

И он продолжал, ночь за ночью. На целую неделю я забросила работу и пропадала в баре. Мне нравилось следить за тем, как Фишер меняет атмосферу вокруг себя. Все остальные думали, что это магия, но мне было известно больше. В конце концов, не ароматы или алкоголь заставляли людей расслабляться, а ощущение того, что их видят и понимают. И сам Фишер раскрылся. Он снова обретал себя, хотелось наблюдать за ним, просиживая в баре всю ночь напролет.

Каждое утро я возвращалась в Inspire, Inc. и пробовала думать об автосалонах, и с каждым разом это давалось все труднее. Я рассказала Фишеру о Виктории и моей работе, даже о своих проблемах с ароматами, надеясь, что признание поможет мне выйти из кризиса. Но этого не произошло. Ароматы оставались тихими, таились в пробирках, лишенные алхимии, которая делала возможным создание новых запахов. Находясь рядом с Фишером, я почти обо всем забывала, но стоило вернуться в лабораторию, проблема снова наваливалась на меня и давила, не прекращая. Запахи стали обонятельным эквивалентом белого шума — шоссе вдалеке, гудение холодильника. Никаких сюрпризов, никакой связи.

— Мне очень жаль,— сказала я им.— Извините. Что вам от меня нужно?

Но думаю, что уже знала ответ.

Виктория стала заглядывать ко мне в офис чаще. Интересно, сколько еще раз она приходила в мое отсутствие? Мне было стыдно, что я не рассказала ей о происходящем, но это было невозможно по многим причинам. Я все еще пыталась понять, как человек, которым я становилась рядом с Фишером, смог вписаться в жизнь рядом с ней. Но еще больше я боялась того, что она может подумать обо мне, что они все подумают обо мне, если узнают об исчезновении моего таланта.

— Ну, как там дела? — спросила Виктория однажды, просунув голову в дверь моего кабинета. — Мне звонили из автосалона. Они хотят знать, когда аромат будет готов.

— Я работаю над этим.

Виктория задумчиво посмотрела на полки с неоткрытыми флаконами, на мое лицо, лишенное косметики, и, уходя, сказала, что верит в меня.

Я провела следующий час, смешивая ароматы, но каждый выходил скучным, невыразительным и совершенно неинтересным.

«Дайте мне запах, который разрушит стены!»— мысленно горячо взмолилась я, но ничего так и не произошло. В конце концов я сдалась и в очередной раз отправилась в «Остров».

Был вечер пятницы, самый напряженный на неделе. Слух о Фишере распространился, и на его конце барной стойки образовался полукруг шириной в пять футов. Раздавался смех, даже одобрительные возгласы, когда Фишер заставлял одного клиента за другим менять свои заказы.

— Кто знает? — Рыбак задумчиво поднял бокал для мартини, наполненный ярко-желтой жидкостью.

— Капля лимона, — пробормотал мне Фишер. — Убивает запах рыбы. И жизнь у парня стала бы намного слаще.

Мужчина протолкался к бару, таща за собой блондинку в рубашке с глубоким вырезом. Я узнала хозяина собаки. Насколько мне было известно, после той ночи он не появлялся, и на этот раз собаки не было. Только блондинка, которая прижалась к нему так, что это мало походило на любовь — скорее, на попытку сохранить равновесие на шпильках.

— Фрэнк, — проговорил Фишер, и это прозвучало одновременно как вопрос и приветствие.

— Угадай ее, — Фрэнк указал на девушку.

Фишер перевел взгляд с Фрэнка на женщину и обратно, а затем достал стакан. Он демонстративно повернулся так, чтобы никто не видел, что он наливает; просто стакан, полный прозрачной жидкости. Затем галантно протянул его женщине.

— Для вас.

— А, — сказал Фрэнк, обращаясь к толпе. — Верификация. Я собираюсь хорошо провести ночь, мальчики.

Женщина сделала глоток и озадаченно посмотрела на Фишера. Наклонилась вперед.

— Но это же просто… — Я услышала, как она что-то шепнула ему.

— Вы получили то, что хотели? — спросил он достаточно громко, чтобы его услышала толпа, и я увидела, как просветлело лицо блондинки: она поняла.

— Вы гений!

— Спасибо, Фишер, — ухмыльнулся Фрэнк. Он взял женщину за локоть и повел ее через толпу к столику.

— Он разозлится, когда поймет, — тихо предупредила я Фишера.

— Он никогда никому не даст понять, что не может подцепить трезвую женщину, — возразил он, пожимая плечами.

В противоположном конце зала открылась входная дверь, впустив прохладный воздух. Фишер поднял голову, поймал мой взгляд и дернул подбородком в сторону нового посетителя.

— Мартини Нарцисса, — сказал он.

Мне пришлось приподняться на табурете, чтобы увидеть, о ком он говорит. Женщина в изящном белом костюме стояла посреди бара, словно лилия на бобовом поле.

Виктория.

Ужин

Она направилась ко мне, и толпа, как это происходило всегда, расступилась перед моей матерью. Мужчина, сидевший рядом, уступил ей место. От Виктории исходил медово-янтарный аромат духов, которые были на ней в первый день нашей встречи. И меня захлестнуло чувство вины. Она приняла меня, не задавая лишних вопросов, открыла двери своего дома…

— Так вот где ты пропадаешь, — спокойно произнесла Виктория. Оглядела бар и наклонилась ближе. — Должна признаться, мне любопытно, почему?

— Прости, — пролепетала я. — Я должна была тебе сказать. — Кивнула в сторону Фишера, который наблюдал за нами с явным интересом. — Фишер — мой друг, из бухты.

Виктория перевела взгляд с меня на Фишера и обратно. Это напоминало тестирование новых ароматов, когда она переходила от одной версии к другой.

— И давно вы знакомы?

— С тех пор, как я пошла в школу. Без него мне не удалось бы там выжить. — Теперь, когда она была здесь, мне вдруг захотелось, чтобы Фишер ей понравился, чтобы она поняла, как он важен для меня. — Именно из-за него я и приехала в город…

На мгновение Виктория оторопела.

— Вот как? — Где-то глубоко в этом вопросе послышался треск. Тихий, едва заметный, но уловимый звук.

— То есть тебя я тоже искала… — пробормотала я, запутываясь в ситуации. Небольшая лужица тишины выплеснулась в толпу вокруг нас. Выражение лица Виктории стало невозмутимым, словно отполированным.

— Что ж, рада, что он привел тебя сюда. — Она перегнулась через стойку бара и протянула руку. — Виктория Уингейт. Мать Эммелайн.

Фишер бросил на меня быстрый взгляд. Виктория наблюдала за нами.

— Приятно познакомиться. — Фишер пожал ее руку, предварительно вытерев свою о фартук. — Простите, — сказал он. — Напряженная ночь.

— Никаких проблем. — Она взяла салфетку с барной стойки и осторожно вытерла влагу со своих длинных красивых пальцев. Казалось, весь бар завороженно наблюдает.

— А какой ее напиток? — крикнул один из завсегдатаев. Группа вокруг него нетерпеливо закивала. Виктория вопросительно склонила голову набок.

— Он может угадать, чего на самом деле хотят посетители, — тихо сказала я. — Фишер удивительно разбирается в людях.

Я все еще продавала его, это было слышно.

— Неужели? — сказала Виктория. На сей раз это был только полувопрос. Едва заметно она выпрямила спину.

— Это просто трюк для вечеринки, — небрежно бросил Фишер, но теперь смотрел на нее более пристально.

— Сделай это! — начала скандировать толпа. — Сде-лай э-то!

— Хорошо! — Виктория милостиво улыбнулась окружающим. — Посмотрим, что ты можешь, Фишер.

Толпа одобрительно загудела, и Фишер слегка поклонился. Он еще мгновение колебался, переводя взгляд с Виктории на меня. Он всегда делал театральную паузу, усиливая эффект, но на этот раз все было по-другому, он как будто действительно принимал решение.

— Ну так что? — Виктория почти дразнила.

Фишер выпрямился и приступил к делу. В металлический шейкер отправился лед, затем прозрачная струя плимутского джина. Закрыв крышку, Фишер десять раз встряхнул блестящий цилиндр, держа его на уровне плеча. Ловким движением достал охлажденный бокал для коктейля, открыл крышку шейкера и дал жидкости вылиться через ситечко вниз по наклонным стенкам бокала. Это было как стихотворение — или, может быть, объявление — о напитке.

— Вот, пожалуйста, — он протянул коктейль Виктории.

Она сделала глоток, изучила вкус, закрыв глаза; ее лицо являло собой поразительное сочетание красоты и сосредоточенности. Голоса вокруг стихли в ожидании.

Наконец Виктория покачала головой.

— Прекрасная работа, Фишер, но, боюсь, это не мое. — Она подняла на него глаза, и их взгляды встретились. — Я выпью бокал «Вионье», пожалуйста, если оно у вас есть.

Толпа просто завопила. А один из строителей лодок четко выкрикнул:

— Она его сделала! Впервые!

Фишер покраснел. Но затем он повернулся к толпе и склонил голову в знак поражения.

— Что я могу сказать? Эта женщина лучше меня знает, что ей нужно.

Все остальное время, проведенное в «Острове», прошло без происшествий. Фишер занимался посетителями. Виктория допила вино и отказалась от новой порции, у нас не было особых причин оставаться здесь. К тому же было ясно, что нам нужно объясниться и избежать этого нет никакой возможности.

Мы поднялись на лифте на верхний этаж, окруженные ароматами цитрусовых и пихты.

— Мне очень жаль, — повторила я. — Следовало рассказать тебе, куда я хожу.

— Всем женщинам позволено иметь секреты, — сказала она, и я вздохнула с облегчением. Я была озадачена многими вещами уже тогда, но одно я знала точно: Виктория была единственным родителем, который у меня остался.

Мы прошли по коридору. Вставляя ключ в замок, она спросила, ела ли я уже. Когда мы зашли, взяла мое пальто и повесила его в шкаф.

— Я купила прекрасный козий сыр на фермерском рынке.

— Как? Неужели не салат? — Мои интонации были такими, что вопрос прозвучал как извинение, одетое в общую память.

Она улыбнулась:

— Он выглядел слишком хорошо, чтобы отказаться.

Она пошла на кухню. Было слышно, как открываются дверцы шкафа, шуршит пластик, крекеры высыпаются из коробки. Виктория быстро вернулась в гостиную, поставила на стол поднос с круглой тарелкой и двумя бокалами. С легкой улыбкой протянула мне вино.

— Итак, расскажи мне о нем, — попросила она, забираясь на диван с ногами.

— Мы познакомились в школе.

Она кивнула.

— Но кто он на самом деле? Я имею в виду, что делает его мальчиком, за которым ты отправилась в чужой город?

В ее глазах было любопытство, такое же, как и в тот первый раз, когда мы пошли в магазин, пахнущий розовой зарей, и она спросила меня, что я думаю об этом аромате. Это заставило меня осознать, как сильно я хочу рассказать кому-нибудь о Фишере, как сильно я хочу хоть раз открыть миру прекрасную тайну.

— Ты же видела, какой он, — ответила я. — Он умеет читать людей. Его отец был жесток и вряд ли изменится, вот почему Фишеру пришлось перебраться сюда,

— Уверена?

— Да, — коротко ответила я, имея в виду очень много всего.

— То же самое я чувствовала по отношению к твоему отцу. — Виктория поерзала на диване и понимающе улыбнулась. — Итак, можно предположить, что Фишер и есть причина, по которой ты так задерживаешь аромат для автомобилей?

Вопрос застиг меня врасплох. Я не знала, как объяснить.

— Нет! Это не он. Я просто… — Теряясь, я лишь растерянно покачала головой.

Виктория молча намазывала сыр на крекер, давая мне время.

— Рано или поздно у всех случается кризис. — Она протянула мне крекер. — Ты так много работала. Возможно, причина в этом?

Почему она была такой милой? Я солгала ей, поставила ее в неловкое положение перед заказчиками. Она наказывала сотрудников за гораздо меньшие проступки. Может быть, потому что я была ее дочерью? Может быть, она действительно любила меня?

— Да, — прошептала я, благодарная за понимание.

Через час тарелка с крекерами опустела, вино было допито. Мы спокойно обсудили ситуацию с производителями автомобилей, и я рассказала о своих идеях, над которыми работала до того, как все развалилось.

— Видишь? — заметила Виктория. — У тебя есть больше, чем ты думаешь.

Пришлось промолчать о том, что предложенные концепции настолько стары, что могли уже показаться странными. Возможно, мама и сама это подозревала. Обычно казалось, что, слушая меня, Виктория мысленно все записывает. Теперь, просто дождавшись, когда я закончу, она сказала:

— Знаешь, мне бы очень хотелось поближе познакомиться с Фишером. Ничего, если я приглашу вас на ужин?

— Не знаю… Он работает почти каждый вечер, — замялась я, оглядываясь вокруг. Великолепные высокие окна, сверкающие деревянные полы — все это абсолютно не вязалось с рыбацкой лодкой, ее облупившейся краской и консервами.

— Давай, — поймала мой взгляд Виктория. — Я знаю одно местечко.

Может быть, если постараться изо всех сил, реально свести Фишера и мою мать вместе. Уравновесить два несхожих запаха в новом аромате. Это то, что у меня всегда получалось. По крайней мере, раньше.

— Хорошо. Я скажу Фишеру.

— Зачем ей это нужно? — недоумевал Фишер на следующий день. — Я же ей не понравился!

— Она просто хочет узнать тебя получше.

— Знаешь, а ведь я был прав насчет ее напитка. — Готовясь к вечернему аншлагу, он выстраивал бутылки на полках этикетками наружу.

Я пропустила мимо ушей этот комментарий.

— Согласись, она была великолепна.

— Конечно. Она же твоя мать.

Это прозвучало не слишком приятно.

— Ну пожалуйста!

Фишер взял стакан, и глядя на свет, проверил, нет ли на том пятен.

— Ладно, — нехотя произнес он наконец, качая головой. — Но предупреждаю — это плохая идея.

Виктория выбрала новый модный ресторан с металлическими стульями, бетонными полами, белыми льняными скатертями и одинокими, несезонными пионами в тонких стеклянных вазах. Меню были высокими, бумага плотной, буквы катились по странице, как волны. Подошедшему официанту Виктория заказала салат из крабов. Я попросила лосося под беарнским соусом.

— Мне, пожалуйста, гамбургер, — объявил Фишер и вернул меню официанту, который спрятал улыбку.

— Не была здесь целую вечность, — сказала Виктория, оглядываясь по сторонам. — Слышала, у них новый шеф-повар. Он должен быть замечательным.

Она немного поговорила о других ресторанах в городе и о проблемах создания ароматов для помещений, которые так активно генерируют свои собственные запахи. Фишер, сидевший рядом со мной, изучал напитки, которые снующие туда-сюда официанты носили на маленьких круглых подносах. Словно пытался угадать, кому из посетителей предназначен тот или иной бокал. Время от времени Виктория поглядывала на него.

Вошла парочка. Запах духов молодой худощавой женщины в искусно порванных джинсах был знойным и глубоким, явно слишком громким для такого маленького пространства.

— Яд, — понимающе улыбнулась мне Виктория.

— Что? — изумился Фишер, оборачиваясь.

— «Poison». Популярный аромат примерно восемьдесят пятого года, — объяснила она. — Позже он совершенно подешевел, но ретродухи все еще поражают.

Она сделала паузу, слегка принюхиваясь, и начала отсчитывать запахи на пальцах:

— Слива, кориандр и опопонакс.

— Что?

— Мирра.

Фишер покачал головой:

— Похоже, вы меня теряете.

Она кивнула, пристально глядя на него, накручивая на палец свой длинный локон.

— Ты ведь знаешь, что Эммелайн именно этим и занимается? Она великолепна! Она станет создавать поистине фантастические вещи, если ей предоставить соответствующие условия.

Было заметно, как Фишер слегка ощетинился от последних слов.

— Эммелайн всегда была великолепна, — сказал он.

«Больше нет», — подумала я. Теперь мне было так же неуютно среди флаконов с духами, как Фишеру в этом ресторане.

Мне почему-то стало тревожно. Фишер в своей единственной приличной рубашке с длинными рукавами, Виктория в зеленом шелковом платье-футляре — их фразы выстреливали верхними нотами, но под ними скрывалось что-то тяжелое. У меня задрожали ноги. Я потянулась за стаканом с водой, сделала глоток, лед клацнул по моим зубам. Хотелось вина, но из-за возраста мне нельзя было пить алкоголь в ресторане. Единственное, что было хорошего в моем ноябрьском дне рождения, так это то, что девятнадцать мне исполнится на пять месяцев раньше и можно будет пить здесь на законных основаниях.

Официант вернулся с нашим заказом и бесшумно поставил перед нами тарелки. Салат Виктории представлял собой произведение искусства из зеленого и белого. Мой лосось размером с ракушку был полит сливочно-золотистым соусом; пять зеленых точек окружали его, как благодарная публика. Гамбургер Фишера занял большую часть его тарелки.

— Кетчуп? — спросил Фишер официанта, тот кивнул. Он вернулся с маленькой стеклянной плошечкой и микроскопической ложкой. Фишер снял верхнюю часть булочки и стал добавлять кетчуп, одну ложечку за другой, будто Гулливер, пытающийся использовать инструменты лилипутов. Виктория терпеливо ждала, подняв вилку. Закончив, он взял гамбургер обеими руками и откусил кусочек.

— Действительно хороший повар, — прокомментировал Фишер. Мама выразила свое активное согласие с этим. Какое-то время мы ели молча.

— Где ты живешь сейчас, Фишер? — поинтересовалась Виктория.

Я совсем чуть-чуть напряглась, но они оба это заметили.

— На лодке, — ответил Фишер, все еще держа гамбургер в руке. Я увидела, как кетчуп вылез по краям булочки.

— Плавучий дом? — уточнила Виктория.

Красная капля упала на край круглой белой тарелки Фишера.

— Один из видов, — встряла я.

Виктория старательно избегала смотреть на гамбургер.

— В Западном заливе есть несколько замечательных плавучих домов, но я слышала, что они безумно до́роги. У тебя есть соседи по комнате? — Она насадила на вилку кусочек краба из салата. — Должно быть, это тяжело при зарплате бармена?

Фишер перестал жевать.

— Джим, — снова попыталась я спасти ситуацию. — Он

Фишер отложил гамбургер, нарочито облизал жир, который просочился между указательным и большим пальцами правой руки.

— Я живу в Десолейтс, — сказал он. Его голос звучал как вызов.

— Десолейтс? — удивленно переспросила Виктория.

— Так люди называют это место. Это лодки прямо за чертой города.

— Ты имеешь в виду, где живут бездомные? — Виктория отложила вилку. — Ты водил туда Эммелайн?

— Они такие же люди, — ответил Фишер.

— Живущие в месте, которое им не принадлежит, — заметила Виктория.

На каждый градус, который набирали его интонации, температура интонаций Виктории падала сразу на два.

— Покинутое людьми, достаточно богатыми, чтобы бросить лодку, — парировал Фишер. — Но вы правы, здесь трудно позволить себе аренду, когда ты обслуживаешь других. — Он перевел взгляд на официанта, который пытался обойти Викторию, чтобы снова наполнить ее бокал вином.

— Мне отлично известно, что значит обслуживать других! — Виктория подняла бокал с вином в сторону официанта. — Моя мать работала продавщицей в универмаге.

— Похвальное занятие, — сказал Фишер.

— Не совсем, — Виктория сверлила его взглядом. — Я точно знаю, что нужно, чтобы добиться успеха, Фишер, — сказала она. — Всего, что у меня есть, я добилась сама. Возможно, вам тоже стоит попробовать?

Много лет назад в школе наш учитель истории рассказывал нам о рыцарях, бросающих друг другу перчатки. Я думала тогда, что это перчатки как перчатки — мягкие. Но на самом деле они были из металла. Тяжелые, как слова.

Фишер порывисто встал, его стул заскрежетал по бетонному полу. Подскочил официант. Он крутился поблизости, вероятно, прислушивался.

— Все в порядке? — спросил он Фишера. — Принести вам что-нибудь, сэр? Коробку? — уточнил он, указав на еду.

Фишер выпрямился и повернулся к Виктории.

— Конечно, — усмехнулся он. — Я знаю кое-кого, кто оценит объедки.

Официант забрал тарелку.

— Увидимся позже. — Фишер наклонился ко мне и поцеловал на глазах у всех, а затем последовал за официантом в сторону кухни.

А я просто сидела, прикованная к стулу взглядами окружающих.

Когда официант вернулся, Виктория сделала движение, и тот без лишних вопросов принес мне вина. Я проглотила его залпом, будто матрос, и почувствовала, как оно ударило мне в голову. Виктория молча наблюдала за происходящим.

— Зачем ты это сделала? — спросила я через некоторое время. И она знала, что я не имела в виду вино. Виктория вытерла уголок рта салфеткой.

— На самом деле ты не узнаешь аромат, пока не доберешься до базовых нот. И вот что я тебе скажу: мне много раз в жизни бросали вызов, но я никогда не сдавала позиций. Твой возлюбленный, по-видимому, этого не понимает?

— Он не такой, как тебе показалось! — заверила я, понимая, что моя мать, так хорошо разбирающаяся в своих клиентах, ошибалась на его счет. Его поцелуй был обещанием, а не вызовом. Он ушел, чтобы сдержать свой уговор со мной — не драться.

— Уверена? — спросила Виктория. — Кажется, ты говорила, что приехала в город, чтобы найти его. Ты здесь уже сколько, почти восемь месяцев? Почему это случилось только сейчас?

Хотелось защитить Фишера, рассказать ей, как ему было тяжело, но это дало бы ей понять, что он потерпел неудачу. И я молчала, пытаясь сообразить, что весь этот вечер означал для меня.

— Мужчины всегда предают, Эммелайн, — сказала Виктория, качая головой.

— Не все одинаковы.

— Думаешь? Мой опыт подсказывает обратное. — Она отодвинула свою тарелку в сторону. Официант тут же убрал ее.

— А как же мой отец? — спросила я, подавшись вперед. — Ты говорила, вы любили друг друга.

— Именно так. И посмотри, что это мне дало. Когда дела пошли плохо, он сбежал и оставил меня разгребать проблемы. Мужчины — эгоисты. Хотят они этого или нет, это так.

Я попыталась сопоставить сказанное с тем, что помнила о своем отце. Надо признаться, в чем-то Виктория была права. Он бросил и меня, еще до того, как утонул, — растворился в ароматических листочках, которые, судя по всему, любил больше всего на свете. Он так много врал! О моем имени. О дне моего рождения. Он отнял у меня все шансы на нормальную жизнь, воспитал меня так, как ему было удобно.

Но внезапно мне вспомнилось, как в первый день весны он шел к хижине, ведя на поводке Клео — друга, о котором я мечтала. Хотя сама я была его единственным другом на острове.

«Он был хорошим человеком, Эммелайн,— сказал мне Рене. —Не позволяй никому убеждать тебя в обратном».

Голос матери в моей голове перебивал голос Рене:«Он сбежал и оставил меня разгребать проблемы».

«А ведь она снова даже не упоминает обо мне!»— эта мысль уколола очень резко и больно. Я вновь оказалась лишь сноской, пролистанной в истории ее переосмысления.

Я встала.

— Куда ты идешь? — глухо спросила Виктория.

У меня перед глазами уже стояли белый кабинет, полный запаха петрикора, и фигура, окруженная бутылочками.

— Мне нужно кое-кого найти, — ответила я. В дверях оглянулась и увидела, как Виктория невозмутимо ест салат, словно глаз вокруг вообще не существует.

История

Пока мы сидели в ресторане, мир окутало густым туманом. Линии зданий утратили четкость, тротуары стали темными и блестящими. Влага добралась до моего лица, а затем и до кудрей, но я проигнорировала холод и отправилась в путь. Мне нужны были ответы.

Интуиция подсказывала, что Рене все еще может быть в своем кабинете. Его помятая одежда и груда старых кофейных чашек на рабочем столе наводили на мысль о бессонных ночах, проведенных за ним. Казалось, он предпочитает жить среди запахов, нежели среди людей. Толкнув дверь, поняла, что права. Рене поднял глаза; он казался смущенным, потому что не сразу смог вынырнуть в реальный мир из мира эфемерного. Комната была наполнена ароматом горячего шоколада — не водянистого, растворимого, как в школьной столовой, а настоящего, как у Колетт — шоколадная стружка, растопленная в парном молоке. Я безуспешно пошарила взглядом по комнате в поисках горячей плиты и кастрюльки. Везде были только маленькие стеклянные бутылочки, таившие в себе неповторимые ароматы.

Рене насмешливо наклонил голову, разглядывая мокрый беспорядок в моих волосах. Потом, спохватившись, протянул мне коричневое хлопчатобумажное полотенце. Оно было жестким и почти не помогло, но я все равно благодарно улыбнулась.

Пока я возилась с полотенцем, руки Рене продолжали сновать среди флаконов с духами, тасуя их, будто шахматные фигуры. Интересно, что они ему говорят? Я отдала бы все только затем, чтобы иметь возможность услышать их истории.

Закончив с полотенцем и отложив его, наконец попросила:

— Расскажите о моих родителях.

Рене огляделся по сторонам, словно пытался найти правильные слова для ответа.

— Знаешь, — сказал он через паузу, — думаю, что одна из самых удивительных вещей в духах — это то, как они меняются, соприкоснувшись с химией кожи разных людей. Для меня ароматы — глаголы, а не существительные. Мой опыт показывает, что правда во многом такая же.

— Мне нужно знать, — упрямо повторила я.

Он кивнул, взял один из флаконов и заглянул в него.

— Мы встретились с твоим отцом, когда он только окончил университет. — Рене говорил так, словно обращался к запаху внутри бутылочки. — Он был ученым; казалось, ему проще общаться с ароматами, нежели с людьми. А духи, я думаю, вообще нравились ему больше всего. Мы хорошо ладили.

Его улыбка была обращена в прошлое, но я понимала, что он чувствует.

— Твоя мать работала в той же компании, — продолжал он, переводя взгляд на меня. — В ее обязанности входило делать ароматизаторы для белья и туалетного мыла. По-моему, пустая трата ее таланта. Виктория хотела попробовать что-то новое, проявить себя, и я рассказал ей о запахе, который Джон только что обнаружил во время одного из своих путешествий. Я представил их друг другу, но сватовством не занимался. Они не были очевидным сочетанием.

Я согласно кивнула.

— Но мне все же следовало это заметить, — печально добавил он. — Мне кажется, я и не встречал больше двоих людей с таким беспокойным умом или таким сильным страхом быть покинутым. Они составляли мощную, хотя и неустойчивую комбинацию. Они любили друг друга так сильно, как только были способны.

— А «Найтингейл»?

— Идея твоей матери. Она загорелась «Полароидом», все спрашивала, почему мы не можем сделать то же самое с запахами — захватить и воссоздать их в аппарате. Такой вызов идеально подходил Джону, простой и сложный одновременно. Он работал над проектом годами и, наверное, мог бы играть с ним вечно.

Я вспомнила, как отец сидел за столом в нашей хижине, разбирая машину из ночи в ночь. И проглотила слова, прежде чем они слетели с моих губ.

Да, он мог.

— Но видишь ли, — сказал Рене, — в том-то и заключается разница между твоими родителями. Помню, как Джон предупреждал Викторию, что полароидные фотографии поначалу достаточно быстро выцветали. Его беспокоило повторение того же с запахами. Он хотел еще кое-что проверить, но она не могла ждать. Виктория регулярно делала намеки в нужные уши, и вскоре к ней присоединились инвесторы. Когда Джон узнал об этом, он был опустошен. Как будто она продала его вместо аппарата.

Перед глазами встало лицо отца, когда он узнал, что я нарушила свое обещание и отправилась в лагуну. Его доверие разбилось вдребезги. Во второй раз, поняла я теперь. Сначала его жена, потом дочь.

Рене продолжил рассказ:

— Джон угрожал сообщить инвесторам, что машина еще недостаточно протестирована, но Виктория уговорила его, сказав, что это погубит их обоих. Поэтому он взял один из опытных образцов и ушел, заявив, что собирается провести свои собственные испытания и как можно дальше от нее. Ценой его молчания было название аппарата — «Найтингейл».

Ну конечно, сказка о сломанной механической птичке. Он знал, подумала я. И если Рене был прав, то все эти статьи о моем отце, даже история, которую рассказала мне сама Виктория, были ложью. Не его эго погубило их. Эго моей матери.

— А как насчет меня? — спросила я.

Рене покачал головой.

— Виктория узнала, что беременна, когда Джон уехал, но никто не знал, где он. В конце концов я разыскал его на Шри-Ланке, и он вернулся прямо перед твоим рождением. Она практически не позволила ему увидеть тебя. Она заявила, что ты принадлежишь только ей.

Тогда почему она не продолжала искать меня?

Я была так погружена в свои мысли, что почти не расслышала его следующих слов, которые не заставили себя ждать.

— Когда я в первый раз увидел, как он тебя обнимает, я сразу понял, — сказал Рене. — Ты была его недостающей нотой.

— Что?

— Ты была тем, что сделало егоцелым. Это сделала не Виктория, а ты.

Горькие слова Виктории прозвучали в голове:«Мужчины всегда будут предавать тебя». То, что увидел Рене, не ускользнуло и от нее, и появился страх потери. Я знала, на что это похоже. И все же никогда не смогла бы поступить с Фишером так, как она поступила с моим отцом.

И мне, ребенку, ни в чем не повинному младенцу, пришлось пожинать то, что посеяли мои родители.

Повисла пауза. Руки Рене снова принялись перебирать флаконы, расставляя и меняя их местами так, чтобы получился нужный аромат, при этом он даже не открывал пробки.

— Ей не понравится то, что вы мне все рассказали, — проговорила я.

— Наверное, — согласился он и криво улыбнулся. — Но я не держусь за это место. Недавно со мной связался мой друг-ученый — он исследует влияние ароматов на людей с болезнью Альцгеймера.

Я потрясла головой, пытаясь привести мысли в порядок.

— Как вы можете работать на нее, зная все это?

— Люблю запахи, — пожал плечами Рене. — А у твоей мамы в этом отношении один из самых блестящих умов, которые я когда-либо встречал.

— Неужели этого достаточно?

— Если вы хотите работать с гением, вы обычно готовы терпеть издержки.

Рене принялся убирать бутылочки, складывая свои записи в стопку.

— Знаешь, — сказал он через некоторое время, — изобретение твоего отца было невероятным. Ароматические бумажки фиксировали все, что вы могли почувствовать в одном конкретном месте в конкретный момент времени. Через час, даже через минуту все будет по-другому. Никто не выбирал, что войдет в ароматические картинки, а что нет. Это была жизнь, которую держишь в руках. Целая минута жизни!

— Если забыть о том, что держались они недолго.

— Но они были прекрасны.

Я сидела, погруженная в воспоминания о папе, когда он сломал красную восковую печать и выпустил наружу целый мир.

— Знаешь, он сделал и твой ароматический листок, — сказал Рене. — В первый раз, когда увидел тебя. Он позаботился о том, чтобы сразу же положить его во флакон. Даже запечатал воском отличного от других цвета, чтобы не открыть ее по ошибке. Никогда не думай, что тебя не любили, Эммелайн.

— Какого цвета?

— Что?

— Воск?

— Не помню точно, кажется, синего, — пожал он плечами.

Флакон с синей пробкой, пролетев по воздуху, упал в воду, и в этом почти беззвучном свисте я услышала, как затрещало мое сердце.

Я вошла в «Остров». Фишер стоял за стойкой бара.

Сзади подошла Иззи.

— Как это ни мило, — сказала она, — но так уж вышло, что тут вообще-то бар.

Я подняла голову. Ее лицо смягчилось.

— Не могли бы вы сделать мне одолжение и вытащить этого парня отсюда? — сказала она, тыча пальцем в Фишера. — Сегодня даже не его смена.

Мы вернулись к лодкам и забрались в кровать, завернулись в плед, и в темноте я рассказала ему все, что узнала.

— Она позволила твоему отцу взять на себя ответственность за «Найтингейл»? — переспросил он.

— Думаю, она сделала куда больше. Кто-то же должен был указать на него пальцем?

— Жесть, — сказал он.

Когда я рассказала ему о синем флаконе, у него перехватило дыхание. Последовавшее за этим молчание, казалось, длилось несколько дней.

— Что ты будешь делать? — наконец спросил он.

— Не знаю. Но теперь я точно не смогу с ней жить. Больше всего мне хочется домой.

— Навсегда?

— Не уверена. Возможно, на время.

— Я поеду с тобой.

— Нет, ты не можешь. Как же твой отец?

— Не волнуйся. Я не вернусь в тот дом. Теперь он не сможет заставить меня. — Моя кожа ощущала его ладони, и я прильнула к их умиротворяющей уверенности. — Кроме того, — добавил он, — мне пора повидаться с мамой.

Мы долго лежали в этой уютной кроватке и строили планы. Я вернусь к Виктории, заберу свои вещи и останусь на яхте с Фишером, пока мы не сядем на автобус до бухты. А потом — кто знает? Иззи хотела перевести Фишера на более ответственную должность. Разговор Рене об исследованиях болезни Альцгеймера открывал мне новые удивительные возможности.

А потом будут бухта, курорт, остров. Я чувствовала их притяжение, усиливающееся с каждым покачиванием лодки.

Мы разговаривали, пока не заснули на полуслове, а утром проснулись, все еще обнимая друг друга.

Я ждала у дома Виктории и вошла внутрь, только убедившись, что она отбыла в офис. Совершенно не готова была с ней встречаться. И, честно говоря, не представляла, смогу ли вообще когда-нибудь. Фишер предложил пойти со мной, но я не позволила. Это было только мое дело.

В вестибюле, как обычно, дежурила консьержка Бекки. Моя попытка проскользнуть незамеченной не удалась, она углядела меня, слегка помахала рукой и тут же взялась за телефон.

Дальше обошлось без происшествий, но, войдя в квартиру, ощутила себя скорее грабителем, чем жильцом. Здесь было все так же прекрасно, как и в первое мое посещение, независимо от того, что я узнала с тех пор. Я огляделась в поисках доказательств предательства моей матери, но увидела кухню, где мы вместе готовили, диван, на котором разговаривали до поздней ночи.

Ты когда-нибудь думала о запахе как о цвете?

Безусловно.

Она понимала ту часть меня, которую не понимал никто с той поры, как умер мой отец. Даже Фишер. Она раскрыла мой разум, научила всему.

«Она причинила боль твоему отцу»,— напомнила я себе.

Но ведь и я тоже. В воздух снова летел флакон с синей пробкой, и мой отец инстинктивно тянулся к воспоминаниям о ребенке — о том, который еще не предавал его.

Просто иди вперед, Эммелайн.

В дальнем конце коридора я увидела приоткрытую дверь спальни Виктории. Она всегда ее запирала, утверждая, что таким образом дольше сохраняет чистоту, не позволяя пыли проникнуть внутрь. После того первого дня я редко заходила к ней в комнату.

Теперь подошла к двери и просунула голову внутрь. Кровать выглядела так, словно кто-то спал поверх одеяла. Ящик комода был наполовину выдвинут. Ничего особенного, если только не знать маниакальной склонности Виктории к порядку.

Однако стена из квадратов с флаконами была безупречной, как и прежде. Виктория забыла задернуть занавески, и жидкость в бутылках сияла на свету, забирая мое внимание и притягивая. Вспомнила ее рассказ о музее ароматов Энди Уорхола. Как он использовал запахи, чтобы воскресить воспоминания о разных моментах своей жизни. Каждый флакон — ароматическое воспоминание о минувшем.

«Люди лгут, Эммелайн, — говорил мой отец, —а запахи — никогда».

Я пересекла комнату и встала лицом к стене из квадратов.

— Расскажите мне историю, — попросила я. — Пожалуйста.

Стена

Истории всегда начинаются в верхней части страницы.

Я подтащила стул с высокой спинкой, вскарабкалась на него, дотянулась до крайнего левого квадрата и вытащила оттуда прозрачный стеклянный флакон, почти полный темно-золотистой жидкости. Его линии были просты, но изящны, прямоугольная пробка — массивна. На стороне, обращенной к стене, имелась пожелтевшая этикетка со скругленными углами. Название отпечатано скупым шрифтом — прямые черные линии на белом фоне, никаких оборок или выкрутасов.

«Chanel № 5» — гласила этикетка.

Соскочила на пол и, открыв пробку, вдыхала верхние ноты бергамота со знойной серединой жасмина и корня ириса, скользящие базовые — амбры и ванили. Запах был великолепен, щедр, оттенен серией синтетических, сюрреалистических ароматов, ярких, как прожекторы, аккуратных, как искусно наманикюренные ногти, постукивающие по столу.«Кто ты?»— пронеслось в моей голове.

Вопрос остался без ответа. Аромат хотел смешаться с кожей, но не с моей.

Я поставила бутылку на комод и снова повернулась к стене в поисках других скрытых этикеток, но их не было. Должен же быть другой способ взломать этот код.

Отцовская стена из ящичков была временно́й шкалой, разделенной на красные бутылки вверху и зеленые внизу, клиническое разделение внешнего и внутреннего миров. До острова и на нем. Его путешествия, наша жизнь. На той стене бутылочки с зелеными пробками начинались примерно на полпути вниз.

Возможно, та же логика применима и здесь. Я подошла к центру маминой коллекции и выбрала флакон с бледно-розовой жидкостью. Аромат внутри был сочным, блестящим в своей сложности, но тоже ничего мне не поведал. Я откупорила четыре или пять соседних бутылочек, стремясь найти намек, подсказку. След себя в любом виде в воспоминаниях моей матери.

Уже была близка к тому, чтобы сдаться, когда открыла маленький флакончик с содержимым цвета сепии и почувствовала, как под влиянием аромата из моего сознания вырвалось воспоминание. Вот наша хижина, на полу валяется разбитая машина моего отца, в дровяной печи горит длинный серый шарф. Он закручивается, извиваясь в пламени, и его аромат предательски проникает в исчезающие остатки запаха моего отца.

Он здесь снова. Вялый и пряный, полный тоски. Я

«Мне нужно больше», — тянул он.

«Сосредоточься, — сказала я себе. —Твой отец, должно быть, взял этот шарф, когда уезжал от Виктории. Теперь у тебя есть отметка времени. Используй ее».

Дрожа, открыла флакон, стоявший перед ним, потом следующий. Нашла четыре аромата, имеющих в основе один и тот же запах, каждый с едва уловимой разницей — серия нитей в изысканной невидимой сети. Выстроила их в ряд и начала с самого старого, принюхиваясь, отмечая вариации. Первый содержал намек на мускус, этот основной животный огонь, разжигающий страсти. В следующем господствовали водяные лилии, которые сразу стали обвиваться вокруг меня, нашептывая обещания.

Я люблю тебя.

В третьем, настолько тонком, что я едва не пропустила его, улавливалась четкая нота запаха, поселившегося в вестибюле Inspire, Inc.Деньги. Она быстро исчезла в аромате, снова сменившись животным запахом, но на этот раз более сильным и настойчивым. Стремление к продолжению рода.

Это была история моих родителей, рассказанная с помощью духов — проработанных, контролируемых шаг за шагом, один парфюм за другим. Она сделала это.

Во времена забытых тайн, Эммелайн, в лесу обитала прекрасная чародейка, которая жила в особняке, переполненном ароматами…

Правда, скрытая в сказках. Отец, по сути, рассказывал мне ту же самую историю.

Потянулась за следующим флаконом, ожидая увидеть вариацию, еще один фрагмент повествования, но новый аромат разительно отличался от остальных. Мягкий, цветочный, с нотами сладкого апельсина и солнечного света и с легким оттенком лепестков фиалки — он причинил мне боль. Я почувствовала, как меня охватывает страх, отчаянная потребность выжить. Потом пришло утешение — я задохнулась, отгоняя запах. Это было ужасно. Это было чудесно. Он был знаком больше других.

Это была я.

Поднесла флакон поближе, принюхалась, и появилась картинка: прохладная, стерильная комната. Белая стена. Доктор. В углу — мой отец. Я порылась в памяти, пытаясь найти теплый, животный запах, запах кожи моей матери, но ничего не обнаружила. Даже во время моего рождения, этого самого интимного момента между матерью и ребенком, Виктория оставляла между нами благоухание. Держалась особняком, дергая за ниточки. Создавала этот эпизод, конструировала, как ей хотелось.

Меня трясло. Я поставила бутылочку на место и с удвоенной энергией проверила оставшиеся. Нашла аромат лобби для Inspire, Inc., цитрусовые и пихта в лифте, нежно-розовый восход солнца. Затем со стопроцентной уверенностью нашла тот, который придумала сама, в изящном изогнутом флаконе из голубого стекла. Затем последовала серия простых смесей, вроде тех, что мы использовали в лаборатории.

Там были еще маленькие пузырьки, стоявшие последними, каждый примерно наполовину наполненный жидкостью. Думаю, я знала, что они будут собой представлять, еще до того, как почувствовала запах их содержимого.

Открыла первый, и передо мной задымилось мое прошлое — яблоневые дрова. Пошла дальше. Ель. Кедр. Корица. Морская соль. Одна нота в каждой бутылочке. Все запахи моего детства, о которых я рассказывала Виктории, которые каким-то необъяснимым образом попали сюда, в это чистое белое пространство, и спрятались под одеялом, едой, моей одеждой. Они заставляли меня чувствовать себя в безопасности. Каждый раз, ощущая их, я позволяла себе верить в рациональное объяснение их присутствия. Теперь я сидела на полу, окруженная ложью.

Она использовала меня, с горечью осознала я, так же, как и моего отца. Крутила свои ароматы, чтобы получить то, что хотела — папин аппарат, мои придумки для своей компании. Я должна была догадаться. Мне рассказывали об этом истории отца. Клаудия предупреждала меня. Сама Виктория дала мне это понять.

Женщина ничего не может оставить на волю случая.

Я не слушала.

— Что ты делаешь?

В дверях стояла Виктория. Она оглядела комнату, рассматривая флаконы, разбросанные вокруг, «Chanel № 5» на комоде.

Я встала, держа в руках один маленький пузырек.

— Как ты могла это сделать?! — Я почти кричала.

Ее бледная кожа стала еще белее.

— Хотела, чтобы ты чувствовала себя как дома. — Ее голос был осторожным, мягким, но она даже не потрудилась притвориться, что не понимает, о чем я говорю.

Дом не идеален. — Но может стать таким.

— Я не клиент! — В моем голосе звучали разочарование, обида.

Глаза Виктории расширились. Она шагнула вперед.

— Нет, ты моя дочь, А я твоя мать.

В первый день нашей встречи с Викторией я едва ли смела надеяться, что эта необыкновенная женщина когда-нибудь объявит меня своей дочерью. А теперь я набросилась на нее с яростью.

— Ты хоть знаешь, что значит быть матерью? Ты же все сочинила! Здесь нет ничего реального!

Скулы Виктории покраснели, словно ей влепили пощечину. Но потом она неожиданно рассмеялась, и это был неприятный, жесткий смех.

— Хорошо, Эммелайн, — сказала она, и я услышала сарказм в том, как она произнесла имя, данное мне не ею. — Ты тоже не так проста. — Она взяла флакон «Chanel № 5» и картинно подняла его. — Хочешь узнать, что такое настоящая мать? Как тебе такой поворот: единственным разом, когда моя мать постояла за себя, был момент, когда она выгнала меня из дома.

Я оторопела, застигнутая врасплох, и смогла произнести только удивленное «Что?».

Рука Виктории крепко сжимала поднятый флакон.

— Это были духи, которые должны были поймать очередного ухажера. Но она ошиблась. Снова. Она всегда слишком концентрировалась на верхних нотах. Упускала то, что происходит внизу.

Виктория поразглядывала золотисто-янтарную жидкость, затем продолжила:

— В каждом аромате, который сделала Коко Шанель, в каждом маленьком черном платье или костюме, который она создала, есть базовая нота стали. Вот чего хотел этот парень — силы, а не цветов. Я понимала Шанель, и он разглядел это во мне. К сожалению, это заметила и моя мать. Она не хотела конкуренции, поэтому вышвырнула меня вон. Мне было восемнадцать.

Дерзкая, красивая — Виктория смело смотрела на меня.

— Поэтому я забрала у нее и эти духи, и его. Он привез меня в Париж, где я и получила свое образование.

Она с резким стуком поставила бутылку на комод.

— Ну, разве это не мило? Никому не нужна настоящая история, Эммелайн. Никому. Я сделала то, что сделала, — для тебя.

«И вот так мы снова возвращаемся ко лжи», — подумала я, и гнев снова захлестнул меня, смывая сочувствие.

— Если я была так важна, почему ты не искала меня?

— Поверь, искала.

— Как долго?

— Господи, Эммелайн. — Она запустила руку в волосы. — Твой отец погубил мою

Эти слова причиняли боль, но как я ни старалась не слышать их, я знала, что она говорит правду.

— Почему ты мне ничего не сказала?

Виктория раздраженно вздохнула.

— Потому что люди хотят, чтобы их тела пахли океанами, которые они никогда не успеют посетить. Они носят духи, которые обещают секс, когда все, что они действительно хотят, это прижаться к кому-то в мешковатой пижаме. Мы все в любой день предпочтем хорошую историю правде.

— Только не я!

Меня тошнило от историй, которые не были реальными. Тошнило от подсказок вместо ответов.

— Просто подожди, пока сама не станешь матерью, Эммелайн. Что ты расскажешь своей дочери?

Своей дочери.

Эти последние два слова перевернули мой мир. Время замедлилось, меняя направление, становясь тем, что движется вперед, а не просто чем-то, на что можно смотреть через плечо.Моей дочери.

— Я расскажу ей обо всем.

— И когда она возненавидит тебя за это, что ты будешь делать?

— Просто любить ее, — ответила я, словно давая обещание.

Я встретилась взглядом с Викторией и выдержала его. В ее глазах было то, чего я никак не ожидала увидеть — отчаяние. Тогда я поняла, что она не боится остаться одна. Она боится потерять меня.

И тут меня осенило — за все те месяцы, что я прожила в доме матери, у нас ни разу не было гостей. Я никогда не видела, чтобы она обедала или ужинала с кем-либо, кроме клиентов, никогда не слышала в ее голосе радостных интонаций в дружеской беседе по телефону. На стенах не было ни одной личной фотографии. Я предположила, что ее мать умерла, но это вполне могло быть и не так. Виктория жила на бо́льшем острове, чем я когда-то. И она впустила меня. Возможно, все ее причины жить отшельницей были искажены моим появлением и трансформировались в единственную любовь, которая имела для нее смысл.

Теперь она отвернулась, расправила плечи, провела рукой по волосам и снова превратилась в Викторию Уингейт. Наблюдая за ней, я поняла, что есть только один язык, который она действительно понимает, один способ, которым я могу до нее достучаться. Мне нужна была правда, чистый и сложный момент моей жизни, миг, когда никто не выбирал, что войдет в воспоминание, а что нет. У меня оставался только один шанс.

Флакон

В глубине комода я нашла последний флакон отца. Я взяла его и подержала в руках: последний ароматический листочек, свернувшийся внутри, зеленая восковая печать, покрывшаяся трещинками от старости. Последний кусочек нас.

«Приди и найди меня»,— слышался его шепот.

Сколько раз за последние шесть лет я держала в руках эту бутылочку, страстно желая вернуться в нашу жизнь? Сколько раз я останавливала себя, не позволяя вскрыть печать? Вспомнила, как отец сжег первую выцветшую ароматическую бумажку, отправив ее обратно в небо. Как аромат исходил из дыма, словно дар, о котором мы и не думали просить, потому как были уверены, что больше не получим его. Это было бесценно! Как на многое, незамеченное раньше, мы обратили внимание лишь в этот исключительный момент! Возможно, это и было уроком с самого начала, сообщением, которое нашептывали душистые листочки, лежавшие в ящичках у стены. Интересно, что бы случилось, если бы мы тогда услышали их? Если бы мы их выпустили, оставили в живых?

И все же теперь я колебалась. Открою флакон, и запах внутри смешается с этим местом. Оба изменятся, станут частью друг друга. Но потом поняла, что слишком сильно хочу этого.

Осторожно сломала печать, прислушиваясь к скрипу стекла о стекло, когда вытаскивала пробку, к шороху разворачиваемой в руке ароматической бумаги.

Прошла на кухню, взяла белую керамическую миску, которую мы с Викторией использовали для салатов. Положила бумагу внутрь, зажгла спичку и поднесла ее к уголочку. Листочек засветился, потом загорелся.

Вошла Виктория.

— Я почувствовала запах дыма, — сказала она, и я указала на миску. Она заметила ароматическую бумагу и издала смешок, ломкий от иронии.

— Вот, пожалуй, и все, на что они годятся.

— Просто подожди, — тихо сказала я. Она подняла бровь, но осталась на месте.

В белой чаше горела бумага, горела отчаянно, как цветок, распускаясь и умирая одновременно. Запахи, исходившие от струек дыма, завивались вокруг меня.

Мы скучали по тебе.

Я вдохнула, и кухня Виктории исчезла. В хижине было раннее утро, зима; я чувствовала запах растопленной дровяной печи, не дающей нам замерзнуть. Мой отец ставил закваску, и ее привкус играл с теплым ароматом кофейной гущи. Я чувствовала в воздухе запах собственного тепла, поднимающегося от сброшенных одеял.

Я вспомнила, что в то утро первый раз увидела аппарат. Мне тогда было года три, может, четыре. Проснулась и увидела отца, стоящего посреди хижины с коробкой в руках, яркой, блестящей и волшебной. Я вспомнила, как бежала по полу, как мои босые ноги покалывало от холода.

Что это, папа? Она замечательная! Я хочу знать!

А он, улыбаясь, сразу отложил свою блестящую коробочку в сторону, высоко поднял меня и с большой любовью в голосе произнес: «Это ты самая замечательная на свете, мой маленький жаворонок».

Последняя ароматическая бумажка рассыпалась в пепел. Я стояла там, пытаясь восстановить в памяти, что произошло дальше, но не могла. Показал ли отец мне аппарат или мы вышли на улицу и накололи дров?

Казалось, я вот-вот вспомню, но нет. Все, что вспомнилось, это каково быть в его объятиях. Каково быть настолько любимой. Такой, как прежде, до того, как случится все остальное.

И в этот момент я почувствовала, как становлюсьцелой.

— Ох, — услышала я возглас Виктории и, повернувшись к ней, увидела ее глаза, полные слез.

Благодарности

«Хранительница ароматов» началась с появления в моем сознании образа маленькой девочки из хижины с ящичками, но оживить ее помогли реальные места и люди. Вот мои благодарности, хотя охватить всех причастных у меня вряд ли получится.

Мне повезло, что у меня была экстраординарная группа поддержки во время написания этой книги. Seattle7Writers берутся за то, что априори считается одиночной дисциплиной, и придают процессу творчества истинное чувство товарищества. Члены моей писательской группы — Марджори Остерхаут, Теа Купер, Дженни Шортридж, Рэнди Сью Коберн и Тара Остин Уивер — были спасательным кругом на протяжении всего этого процесса. Ваши

Ридеры — это подстраховка автора. Диди Рехтин, Нина Мейердинг, Холли Смит, Кейтлин Винсент, Бен, Пол, Майкл и Глория Бауэрмайстер — все они помогли Эммелайн обрести голос. Саша Кей была моим постоянным источником информации обо всем канадском. Удивительная команда из Дома писателей — Эми Беркауэр, Женевьева Ганье-Хоуз и Элис Мартин — поддерживала меня на протяжении пяти различных версий книги. Лесли Гелбман из издательства «Сент-Мартин пресс» верила в эту книгу и предложила ей настоящий дом. А еще есть Райлан Бауэрмайстер, мой подсказчик, который проложил редакторскую тропинку через настоящую чащобу. С меня печенье — сейчас и всегда.

Мне посчастливилось писать в центре «Хеджбрук» на острове Уидби. Там Эммелайн справилась с одними из самых трудных моментов в своей жизни и стала стойкой. Спасибо вам, Эми, Вито, Кэти, Дениз и Джули, — за все, что вы делаете, чтобы женщины-писатели были услышаны.

Острова в «Хранительнице ароматов» похожи на архипелаг Бротон в Британской Колумбии. Большое спасибо Брюсу и Джози МакМорран из гостиницы Paddler’s Inn за то, что познакомили меня с этим удивительным местом, а также Никки фон Шиндель, которая открыла мне глаза и научила добывать пищу. Дельфины — это для тебя. И хотя Генри и Колетт — вымышленные персонажи, яркие коттеджи в отеле Telegraph Cove Resort Горди и Мэрилин Грехам послужили источником вдохновения для Тайной бухты.

Я думаю, что все авторы книг должны быть благодарны воображению других писателей, и это действительно так. Историю о Соловье можно найти в произведениях Ганса Христиана Андерсена. Сиссель Толаас расширила мое восприятие запахов. Творчество Романа Кайзера послужило источником вдохновения для персонажа Джона Хартфелла. Эми Рэдклифф изобрела «Мадлен» — «аналоговую камеру запаха» — как раз тогда, когда я задавалась вопросом, поверит ли кто-нибудь когда-нибудь в существование чего-то вроде «Найтингейла». Анджани Миллет рассказала мне об играх с запахами, в которые она когда-то играла со своим отцом. Кейтлин Винсент была бесценным ресурсом, когда речь заходила о травмах и молодых умах. Духи Айалы Мориэль глубоко погрузили меня в ароматы Тихоокеанского Северо-Запада, а Ричард Уининг, Вики Лесли и Кристоф Лаудамиэль из Prolitec успешно доказали, что технология ароматов может творить чудеса в правильных руках. Я провела много сотен часов, зарывшись в книги, изучая все — от брендинга запахов до сказок, от мимики до методов выживания. Итак, моя огромная благодарность тем авторам, чьи работы научили меня столь многому — Мэнди Афтел, Диане Аккерман, Патрику Зюскинду, Жану-Клоду Эллене, Луке Турину и Тане Санчес, Чендлеру Берру, Барбаре Герман, Питу Вруону, К. Расселу Брумфилду, Мартину Линдстрему, Анник Ле Герер, Молли Бирнбаум, Алиссе Харад, Денизе Болье, Лоуренсу Д. Розенблюму, Рэйчел Герц, Эйвери Гилберту, Констанс Классен, Джону Джордану, Лоуренсу Гонсалесу, Биллу Проктору, Полу Экману, Хелен Келлер, М. Дж. Роуз и Бруно Беттельхайму. И снимаю перед ними шляпу.

Мой муж и дети рядом со мной в каждой книге. Они живут с моими воображаемыми друзьями, как будто те настоящие люди, и делают мою жизнь по-настоящему полной. Вам мое огромное спасибо! Ну и низкий поклон Грегу Критсеру, чьи книги и дружба показали мне, что такое быть писателем. Мы скучаем по тебе, дорогой.