Саша Мельцер

Ход до цугцванга

Пролог

Саша Мельцер

Ход до цугцванга

* * *

Всем, кто идет к своей цели. Не сдавайтесь.

Моей маме, которая сделала для меня все и даже больше.

13 апреля 2020 года

Шахматная доска расплывалась перед глазами, и ладья противника сливалась с его ферзем. За окном лил дождь. Проклятый аргентинский климат: осень в привычную нам весну и удушливая влажность мешали мне жить. Но с подводной лодки деваться было некуда: передо мной противник, нажимавший на кнопку шахматных часов после каждого сделанного хода.

Мы уже разыграли защиту Грюнфельда[1][2] и подобрались к миттельшпилю[3].

Фигуры казались чужими – я прикасался к ним, но не чувствовал их. Сдвинув коня на c6, я нажал на таймер и закрыл глаза. На лбу выступила испарина от нервного напряжения, и пальцы сводило мелкой судорогой. Казалось, еще чуть-чуть, и у меня остановится сердце. Оппонент сидел с таким каменным лицом, словно наша партия для него ничего не стоила.

Я себе не принадлежал больше – страх когтями сжал мне горло. Дышать становилось нечем.

Пока противник думал над своим ходом, я мельком огляделся. Вокруг – толпа любопытных зрителей, затаивших дыхание в ожидании следующего хода. У меня больше не было той пресловутой фортуны, на которую я мог надеяться раньше: сейчас оставалось рассчитывать только на собственный разум. Но и тот затуманился от усталости.

Я понимал, что уже проиграл, но все равно сражался.

Ход противника белым ферзем на g7 стал детонатором для начала молчаливой паники: мне захотелось все закончить сейчас. Он почти объявил мне гарде[4] – напал на ферзя. Надо было собраться, но высчитывать удачные ходы я не мог. Фигуры отталкивали меня, словно я в чем-то перед ними провинился.

Я запечатал ход[5] на листе.

– I want to postpone the game[6], – решительно сказал я, подняв взгляд на подошедшего судью.

Арбитр забрал листок с записанным ходом и на английском объявил, что партия откладывается до завтрашнего дня. Мне хотелось поскорее выйти на воздух, поэтому я выскочил из турнирного зала в числе первых.

Я себя не чувствовал. Все тело было не моим: атмосфера поражения и страха будто заковала меня в кандалы. В зале словно играл кто-то другой, а не я. Мой мерзкий двойник, присутствие которого хотелось выжечь чистым пламенем. За мной наверняка ринулась команда, но говорить с ними мне не хотелось. Сначала – воздух, потом – все остальное.

Распахнув тяжелую металлическую дверь, я сделал шаг и сразу попал под дождь. Проклятый Буэнос-Айрес! Даже в Петербурге таких ливней почти нет.

– Рудольф, что происходит?

Меня за локоть схватил тренер. Александр Иваныч смотрел пронзительными серыми глазами. Добрейшей души человеком он был, и даже сейчас, несмотря на миллион неоправданных ожиданий, пытался меня не осуждать.

Но поздно – я сам себе вынес приговор, когда смирился с грядущим поражением. Биться сил уже не было. И перерыв до завтра вряд ли вернул бы мне прежнюю форму.

– Цугцванг, – прошептал я, подняв лицо к небу. – Любой ход ведет к поражению.

Горизонт был пасмурным, под стать настроению. Холодные жесткие капли болезненно били по щекам, даря живительную прохладу. То ли в зале было слишком душно, то ли я просто перенервничал, и теперь меня бросало в жар.

– С ума сошел? Решающая партия. Если ты ее сольешь – мы поедем домой в Петербург. И тогда не видать тебе ни турнира претендентов, ни звания гроссмейстера…

– Не вижу доски. Я не могу думать, фигуры плывут, – с отчаянием в голосе прошептал я. – Они все неживые.

Александр Иваныч вздохнул. Тренер выглядел посуровевшим и разочарованным. Я сам себя ненавидел за то, что происходило: важнейшая партия в моей жизни и дальнейшая карьера шахматиста летели на разбитой колеснице в пропасть.

– Соберись, тебе восемнадцать лет. Ты уже не маленький, чтобы носиться с тобой, как с тринадцатилетним подростком! Рудольф, мы все в тебя верим. Твой отец тоже.

Напоминание о папе вызвало волну душащей паники. Горло неприятно сдавило, и я нервно прокашлялся. Но тут же закивал – конечно, я ни на секунду не забывал о бдительном отцовском контроле.

– Выложусь на полную, – пообещал я.

И сам себе не поверил. В завтрашней партии я проиграл.

Глава 1

Осень 2016 года

В школьном медицинском кабинете воняло лекарствами. Грузная медсестра сидела напротив меня и спешно заполняла медицинскую карту. Из носа у меня торчал ватный тампон, останавливающий кровь, а сам я расселся на высокой белой кушетке, безвольно покачивая не достававшими до пола ногами. На стенах висели разноцветные медицинские плакаты, и я в растерянности скользил по ним взглядом.

Сегодня я потерял сознание прямо на уроке биологии, а после этого у меня пошла из носа кровь. Испуганная медсестра грозилась вызвать скорую, но я убедил ее сначала позвонить отцу: врачам из медицинской бригады тот бы точно не обрадовался. Кровь уже почти остановилась, но голова все равно слегка кружилась, а еще меня ужасно клонило в сон.

– Ну что ты, молодец, не весел?

Медсестра посмотрела на меня, и ее взгляд тут же потеплел. Скромно уставившись на свои школьные кожаные туфли, я только нервно дернул плечами и промолчал.

– И часто сознание теряешь? – полюбопытствовала она, вертя в толстых пальцах ручку. – А кровь из носа с какой периодичностью идет?

– Раз в неделю… – еле слышно пробормотал я. – Иногда чаще, иногда реже. Короче, когда как.

Медсестра крякнула и неодобрительно покачала головой. Стул под ней, будто готовый сломаться, противно скрипнул. Женщина, застегнув верхнюю пуговицу застиранного халата, приблизилась ко мне. Сначала она светила мне в глаза фонариком, а потом сунула под мышку градусник. Температура была, по ее словам, субфебрильная – тридцать семь и три.

– Много за уроками сидишь? – предположила она. – Видать, переутомление. Вот учителя, вообще вас не жалеют! Казалось бы, только восьмой класс!

– У меня много дополнительных… – признался я, пряча взгляд, а потом начал загибать пальцы. – Танцы, плавание, шахматы, английский, китайский.

– Сколько всего! – ахнула медсестра, всплеснув руками. – А когда же ты отдыхаешь?

– Иногда по воскресеньям, когда

Медсестра, неодобрительно покачав головой, вернулась к заполнению медицинской карты. Слышалось только тиканье часов и поскрипывание ручки. Потихоньку я начал проваливаться в липкую дремоту. Проснувшись в пять сорок утра, я не успел даже позавтракать перед дополнительными по китайскому.

По всему городу меня возил отцовский водитель, поэтому дремать я мог хотя бы в машине. Неглубокий, отрывистый сон по чуть-чуть восстанавливал силы, которые тут же тратились на школу или очередную секцию.

– Твой отец должен скоро приехать.

По спине заскользил навязчивый холодок, и сон сразу прошел. Светлые волоски на руках под рубашкой встали дыбом. Я выпрямился, плечи мои распрямились, будто я желал расправить несуществующие крылья, но на деле – хотелось съежиться и забраться под лавку.

Отцовские шаги в коридоре я узнал сразу же. Мои ладони вмиг вспотели, губы пересохли, и мне пришлось их нервно облизать.

– Что случилось?! – с ходу спросил папа, распахнув дверь.

Он вперился хищным взглядом в медсестру, а та поежилась – я видел, как она еле заметно дернулась в кресле.

– Рудольф упал в обморок на уроке биологии, – начала она спешно. – А потом у него пошла из носа кровь. И знаете, Всеволод Андреевич, не удивительно! У него столько дополнительных занятий! У вашего сына страшное переутомление…

Папа мельком посмотрел на меня, а я, опустив неловко взгляд, захотел исчезнуть. Отец медленно приблизился, и его цепкие пальцы приподняли мое лицо за подбородок. Холодный взгляд серых глаз изучил мою наверняка побледневшую физиономию, а потом отец быстро, словно от отвращения, отдернул руку и вытер ее о пиджак. Моя голова безвольно мотнулась в сторону и опять поникла.

– Бестолочь, – процедил он.

– Рудольф, выйди, пожалуйста. Нам нужно поговорить с твоим отцом.

Еле сдерживая нервную улыбку, я спрыгнул с кушетки, чуть покачнувшись от вновь помутневшего сознания, и вылетел из кабинета вон. Коридор пустовал, все ученики сидели по кабинетам или уже разошлись домой. Мне было слишком интересно, о чем говорили в кабинете, поэтому я прижался ухом к щелке между косяком и дверью.

– Всеволод Андреевич, – мягко произнесла медсестра, – понимаете, подростку в четырнадцать лет нужно отдыхать больше. У него еще слабый организм, и такое количество занятий ведет к нервному истощению и упадку сил. Все признаки очевидны!

Лица папы видно не было, но я представлял, как оно скривилось от этих слов.

– И что вы предлагаете?

– Во-первых, сократить число секций. Одной было бы вполне достаточно с учетом того, что в нашем лицее усложненная программа. А во-вторых, сейчас бы я предложила поездку в санаторий.

– Какой еще санаторий?! Разгар учебного года…

– Я дам вам буклет. Да где же он? А, вот! Отличный пансионат, свежий воздух, прекрасные врачи. Недельки на три! Мальчику надо восстановить силы, вы же не хотите последствий.

– Естественно, не хочу, – отчеканил отец.

– Вы уж, пожалуйста, прислушайтесь. Иначе мне придется сообщить директору и в районную поликлинику. А там могут начать разбирательство.

– Давайте сюда визитку.

Поняв, что их разговор подходит к концу, я попятился. Не хватало только, чтоб меня застукали за подслушиванием. Отец еще порог кабинета не переступил, а я уже понял, что воздух вокруг него искрится от ярости.

Его взгляд скользнул по мне, и одним кивком головы папа велел мне следовать за ним. С покорностью я двинулся к выходу из школы, а ноги меня еле несли – такими слабыми и ватными они внезапно оказались.

Он молча шел до машины, и эта тишина не предвещала теплого разговора по душам.

– Ты можешь шевелиться? – с раздражением обернулся отец, и я засеменил за ним быстрее.

Его темно-синий «мерседес» был припаркован у самых школьных ворот. Как отец собирался вести машину в таком состоянии, я не знал: у него подрагивали руки, а на скулах играли желваки. Едва я забрался в автомобиль, мне захотелось слиться с сиденьем. Отец курил на улице. Сигарета быстро тлела, а папины затяжки были поспешными и нервными.

Наконец он сел за руль, и его пальцы крепко сжали кожаную оплетку.

– Ты должен был сразу позвонить мне!

– Я упал в обморок… Я и так попросил…

– Скажи на милость, почему ты не остался дома, если было плохо?!

Я замялся, судорожно пытаясь пристегнуть ремень безопасности, но пряжка никак не хотела попадать в защелку. Вырвав у меня из рук ремень и что-то зашипев себе под нос, отец пристегнул меня сам.

– Санаторий ему. Поедешь теперь развлекаться! – выплюнул он. – С нагрузками он не справляется. Тоже мне. Щенок!

Он завел машину, и двигатель начал рычать, прогреваясь. Отец продолжал бормотать, но я немного расслабился: если до сих пор не ударил, значит, опасность миновала. Одна только перспектива провести несколько недель подальше от дома заставила меня улыбнуться.

Но я все еще не был уверен, что отец в действительности позволит мне уехать: обычно столь резко принятые решения никогда не доходили до их исполнения. Папа мог сейчас пообещать мне что угодно, а на деле оставить все висеть в воздухе. Но я все равно продолжал надеяться.

– Еще и на секции ходить ленится! Если бы у меня было столько возможностей, сколько у тебя.

Я не ответил, молча смотря перед собой, и даже не заметил, как у меня из носа опять пошла кровь. Тягучие капли упали на белую рубашку, и только тогда я опомнился, резко зажимая пальцами нос.

Отец покосился на меня. Из бардачка между нашими сиденьями он одной рукой вытащил салфетки, пока мы стояли у светофора на перекрестке. Папа сам приложил мне салфетку к носу, надеясь унять кровотечение, но тонкая бумага быстро напиталась алым, и я перехватил ее пальцами.

На рубашку все равно попали пятна крови.

– Я не хотел ее испачкать… – прошептал я, вздохнув.

– Ира постирает, – устало покачал головой отец.

Моя голова сама собой привалилась к стеклу, потяжелев, и я провалился в тревожную липкую дремоту. До дома ехать было далеко – мы жили за городом, а мой лицей находился почти в самом центре Петербурга.

Я проснулся, когда мы заезжали в ворота. Папа открыл их с брелока и кивнул охране, высунувшейся со своего поста. Он не стал заводить «мерседес» в гараж, а довез меня до входной двери, из которой выскочила горничная.

– Ира проводит тебя в комнату, – сухо бросил отец. – Я отъеду по работе. На секции позвоню и предупрежу, что тебя не будет. Поспи, Рудольф. Надеюсь, к ужину ты придешь в норму.

Я поспешно кивнул и вылез из машины. Мы никогда не прощались.

Горничная – моя бывшая

Наш дом больше напоминал музей или картинную галерею. Отец настоял, чтобы все было в мраморе: лестница, полы и даже подоконники. Когда я бегал по особняку босиком, у меня всегда замерзали ноги. В центре гостиной висела качественная репродукция «Апофеоза войны» Верещагина, рядом – «Последний день Помпеи» Брюллова. Каждый раз, когда я проходил мимо них, мне становилось не по себе.

В собственном доме я ощущал себя бесприютным и неприкаянным, будто никак не мог найти себе места. И стены, и позолоченные перила, и мраморные подоконники казались невыразительными и безжизненными.

Моя спальня находилась на втором этаже рядом с отцовской. Наши комнаты отделяла только ванная, в которой я отмокал почти каждый день. Вода снимала напряжение. Сейчас тоже хотелось нырнуть: хоть в бассейн, находившийся в цоколе, хоть в джакузи – куда угодно, лишь бы смыть с себя сегодняшний день. Но Ира довела меня до спальни и дождалась, пока я сниму рубашку.

«Наверное, хочет застирать кровь», – решил я и протянул ей заляпанную красным одежду.

– Поспи, – ласково сказала горничная, когда я снял школьные брюки и забрался в кровать.

Ее рука ласково подоткнула мне одеяло. Иногда я мечтал о такой матери, как она, – заботливой, светлой, с искрящимся взглядом добрых карих глаз. Но для меня это были лишь непозволительно роскошные грезы: родную мать я не знал, а Ира просто няня, хорошо исполнявшая свою работу.

В жизни моей присутствовал только отец, который хотел дать мне все.

– Хорошо, – согласился я. – Во сколько он вернется?

– К семи.

Время его возвращения не менялось из года в год. По приходе домой отец всегда делал одно и то же: разваливался в кресле, наливал бокал виски, закинув в него специальные охлажденные камни. Иногда он доставал сигару. Отцовский распорядок не менялся, оставаясь таким же предсказуемым, как и дожди в июльском Петербурге.

Но сейчас невыносимо было думать о папе и его возвращении, поэтому я провалился в беспокойный сон. И мерещились мне огромные шахматные фигуры, которые хотели раздавить совсем крошечного меня. Вместо короля стоял отец и руководил движением пешек. Сквозь сон я понимал, что все происходящее нереально, но от ужаса ноги мои дергались, сведенные легкой судорогой.

Я уже почти проснулся, когда услышал, что дверь в комнату тихонько открылась.

– Просыпайся, – раздался голос Иры над моим ухом. – Отец хочет тебя видеть. Он в гостиной.

Сквозь остатки сна я вяло кивнул, пытаясь проснуться окончательно. Я бы с удовольствием лег спать до самого утра снова, чтобы отдохнуть еще часов двенадцать. Но нужно было идти, пока я не заставил отца слишком долго ждать.

– Ну как ты? – поинтересовался он, едва я перешагнул порог гостиной.

Босыми ногами я шлепал по холодному мрамору. Отец же всегда ходил в тапках, и сейчас он сидел обутый, закинув ногу на ногу. Его длинные пальцы сжимали хрустальный бокал с щедро налитым в него виски.

– Лучше. – Я постарался не дрогнуть голосом. – Голова почти не кружится.

– В общем, поедешь ты в санаторий. Я купил путевку, – вздохнул он.

Я подавил улыбку и посильнее укутался в темный махровый халат. Взгляд отца смягчился, и он мелким, еле заметным кивком головы указал на диван. Я сел, забравшись на него с ногами.

– Когда?

– Через три дня. До этого оформим тебе больничный, чтоб медсестра твою безжизненную физиономию не видела.

– Спасибо, папа, – вежливо поблагодарил я.

– Ира соберет вещи, а ты не забудь взять книжки хотя бы по английскому. Самостоятельно позанимаешься…

Казалось, он сказал все, что хотел, но я почувствовал незавершенность, поэтому молча сидел, не посмев сбежать сразу к себе в комнату. После пары глотков виски отец уже расслабился, но вон то еле заметное пятно на декоративной штукатурке прямо напротив моих глаз напоминало, что недопитый увесистый бокал может с отцовской подачи врезаться в стену.

– И насчет секций, – наконец произнес он. – Чем бы ты хотел продолжить заниматься?

– Шахматы! – с запалом выдал я, но потом стушевался. – У меня первый спортивный разряд… Я бы… Я бы хотел продолжать.

«Какой же дурак!» – раздраженно выругался я про себя, жутко разозлившись за неумение держать язык за зубами. Если вдруг отец решит меня наказать, то запретит именно шахматы. Мгновенно меня задушил испуг – я не мог лишиться игры. Чего угодно, но только не ее.

– Посмотрим на твое поведение, конечно, – благодушно кивнул отец, взболтав виски в бокале, – но тренер говорит, что у тебя талант.

Я облегченно выдохнул: он не отказал сразу, а значит, у меня оставалась надежда.

Глава 2

Отец выбрал лучший санаторий, и страшно представить было, сколько стоила путевка, включавшая в себя и массажи, и бассейн, и целый комплекс оздоровительных занятий по лечебной физкультуре. Но я не повелся на такую попытку купить меня и, оставаясь настороже, собирал вещи в просторный пластиковый чемодан. Рядом кружилась Ира, упаковывая принадлежности для душа.

– Без тебя здесь будет одиноко, – с улыбкой сказала она, растрепав мои волосы. – На сколько ты уезжаешь?

– Отец купил программу на две недели.

Отчалить в путь предстояло завтра. Отцовский водитель должен был отвезти меня в пункт назначения и помочь оформить документы – отец написал на него доверенность. Сам он не мог пропустить важное совещание совета директоров. Но я даже радовался возможности поехать без отца: водитель мне разрешал слушать музыку через аудиосистему и сидеть на переднем сиденье.

Мы с Ирой и не заметили, как за сборами стемнело. Но чемодан, наконец готовый, стоял у двери. Выезд из дома планировался в пять утра, и, чтобы избежать неприятных сюрпризов, я решил все дела закончить вечером.

– Все собрал? – Отец привалился плечом к косяку двери.

Подняв голову, я быстро кивнул, чуть заметно улыбнувшись:

– Остались только документы…

– О них не думай, я уже отдал их водителю. Послушай, Рудольф, веди себя там прилично. Не опозорься только.

Хотелось сказать: «Ну что ты, папочка, род Грозовских останется не посрамленным». А вырвалось:

– Конечно, отец. Не переживай, я не подведу.

Правда, наутро он не вышел меня провожать, мы скупо попрощались тем же вечером. Водитель закинул мой чемодан в багажник, а я с удовольствием разместился на переднем сиденье. И пусть в пять утра еще стояла темень, мне все равно нравилось наблюдать за синеющими вдалеке макушками деревьев.

Мы проезжали мимо похожих друг на друга поселков и

Впервые я вырвался куда-то в одиночестве, без отцовского или Ириного надзора. Правда, с собой мне дали только кнопочный телефон, чтобы я не отвлекался от прохождения оздоровительной программы, а на ноутбуке ужесточили режим родительского контроля.

Плевать.

Я думал только о том, что эти две недели буду свободно дышать, не боясь сделать неосторожное движение. Призрачная воля манила меня с каждым оставленным позади километром все сильнее. Никого вокруг: я один, и только лес должен был составить мне компанию.

Мы подъезжали, когда мой телефон оповестил о новом сообщении. Конечно, от отца. Вряд ли кто-то еще мог мне написать.

«Я положил тебе в чемодан шахматы. Через две недели, сразу после твоего возвращения, состоится турнир. Тренер тебя уже записал. Если выиграешь – продолжишь заниматься. Все в твоих руках».

Я ненавидел фразу «все в твоих руках» – настолько она лживо звучала! У меня не было власти даже над собственными желаниями и мечтами: все они с детства вкладывались в мою голову отцом. И только шахматы я любил по-настоящему, поэтому не мог позволить отцу забрать их у меня.

Я должен был постараться. Об отдыхе теперь и речи не шло, поэтому я раздраженно сунул телефон в карман и стукнул кулаком по бардачку. Тот распахнулся, и все инструкции, распечатанная страховка и папки посыпались мне под ноги.

– Что-то случилось? – негромко спросил водитель, пока я пытался запихнуть все на место, но папки не влезали.

– Нет… Нет, не случилось. Не обращай внимания.

– Брось ты их! – Он кивнул на папки, прекращая мои мучения. – Я потом сам сложу. Мы почти приехали.

Водитель остановился на территории санатория, подъехав почти к самому крыльцу. Пока проходила регистрация, я постоянно озирался по сторонам. Современный ремонт в светлых тонах внушал оптимизм, а мягкие кресла возле стойки регистратуры манили своим уютом. Хотелось поскорее попасть в номер и принять душ после дороги, а потом засесть за шахматную доску.

Но не тут-то было! Стоило только оформить все документы, как меня сначала отправили к врачу, потом на массаж, затем в бассейн. В номер я успел только вещи закинуть. Весь день прошел незаметно и так быстро, что я ни разу не успел посмотреть на часы. Я вернулся к себе только вечером и сразу же рухнул в кровать.

Впервые я засыпал спокойно, жалея, что путевка всего лишь на две недели. Надо было просить сразу месяц, но теперь оставалось только довольствоваться малым. Уже почти провалившись в сон, я подумал, что разыграть королевский гамбит в решающей партии турнира было бы неплохим решением.

* * *

Две недели я пил кислородные коктейли, массажист разминал мою затекшую от постоянного сидения спину, а консультации с детским психологом помогли мне прийти в условную норму. Я и правда отдохнул: несмотря на то, что сидеть на месте времени не было, я все равно чувствовал себя расслабленно. Носовые кровотечения меня больше не беспокоили, голова не болела, и потери сознания ни разу не приключились.

Свободное время, коего было немного, я проводил за шахматной доской, пообещав себе, что предстоящий турнир обязательно выиграю. Даже в столовую я брал магнитные шахматы и уплетал фасолевый суп на обед, белую рыбу – на ужин, двигал коня на f6, пока запихивал в рот остатки слоеной булочки с сахаром.

Сон ко мне приходил, только когда под подушкой лежала доска. Она была совсем маленькой, но зато я мог таскать ее с собой в широком кармане толстовки. Мои пальцы плохо удерживали столь крохотные фигурки, они постоянно выскальзывали, но других тут не было. Я предпочитал играть за доской побольше – с резными фигурами с фетровым основанием и полем из красного дерева. Но неудобства в виде маленькой доски мне не мешали – я все равно представлял, как буду блистать на турнире.

Мы ехали на машине обратно. Меня забирал тот же водитель, что и отвозил в санаторий. На этот раз я уселся на заднем сиденье, а рядом разложил шахматную доску. Водитель старался ехать аккуратно, видя, что я увлечен игрой.

– Получается? – усмехнулся он.

– Надеюсь, – со вздохом ответил я, отвлекшись. – Я много тренируюсь и читаю шахматную литературу. У меня есть разряд. Если я выиграю предстоящий турнир, то по рейтингу есть шанс стать кандидатом в мастера спорта.

– Ты, гляжу, умный парень.

– Моя учительница по русскому считает иначе. Да и отец тоже. Мне больше история нравится, про войны там всякие учить, про полководцев читать… Вот вы знали, что Александр Македонский в честь своего любимого коня даже город назвал? [8] Или что он не потерпел ни одного поражения?

Водитель вскинул брови, когда я в азарте высунулся между двумя сиденьями, отодвинув доску.

– Все-таки умный парень.

Я смущенно поджал губы, но не соврал: меня вечно ругала учительница, преподающая русский и литературу. Историчка тоже не жаловала: я учил выборочно то, что хотел. Но зато всегда хвалил математик: я с легкостью решал тригонометрические уравнения, несмотря на то что по программе мы до этого еще не добрались.

«С такими познаниями в алгебре можно и Всероссийскую олимпиаду выиграть…» – говорил он, но я не слушал. Меня интересовали шахматы, а не дурацкие бездушные примеры.

Фигуры, в отличие от них, были живыми. Они двигались по доске, направляемые моей рукой, участвовали в настоящих битвах, а я в свои четырнадцать чувствовал себя полководцем, прямо как Александр Македонский. Мне подчинялись пешки, слоны, кони, ладьи. Иногда я сравнивал себя с фигурами и думал, что точно был бы ладьей: она ходит исключительно по прямой, как я. Никаких диагоналей и прыжков. Только прямо.

Машина остановилась у крыльца нашего особняка. Возвращаться в родной дом не хотелось. Я бы с радостью провел еще недельку-другую в санатории, но выбора не было. Скинув фигуры с доски, я поспешно сунул ее в карман.

К завтрашнему старту турнира я был готов.

– Удачи, Рудольф! – искренне произнес водитель. – Все у тебя получится. Главное, в себе не сомневайся.

Я улыбнулся. Такие слова тепло отозвались внутри: меня редко кто-то поддерживал. А здесь совсем не близкий человек желал удачи. Теперь надо было не подвести еще и его.

– Вы правда в меня верите?

– Давно я за тобой наблюдаю, поэтому да, верю. Порви завтра всех. Обещаешь?

– Обещаю! – радостно воскликнул я и выпрыгнул из машины.

Предстоящая неделя должна стать решающей – или я окончательно проиграю, или пешка превратится в ферзя, дойдя до края шахматной доски.

* * *

Турнир давался

Если я не был в школе, то без устали сидел за шахматной доской. Финал предстояло сыграть с сильным противником, и второе место в этой партии меня бы не устроило.

Как всегда, меня провожала Ира. Она внушала мне чувство непередаваемого спокойствия: своими вкусными сырниками по утрам, теплыми объятиями напоследок, подсунутой в карман шоколадкой «на всякий случай». Отец собирался лично сопроводить меня на турнир, и это стало не самой хорошей новостью – я не хотел, чтобы он смотрел.

Играть на его глазах значило взвалить на свои плечи еще большую ответственность, а я не был уверен, что вывезу даже имеющуюся.

Ира обнимала меня в дверях.

– Я верю, что ты вернешься чемпионом города и кандидатом в мастера спорта, – с улыбкой произнесла она.

Я доверчиво уткнулся ей в плечо, а она ласково потрепала меня по волосам.

– Спасибо, – прошептал я. – Надеюсь, так и будет.

Я хотел сказать, что люблю ее, но дверь распахнулась, и на пороге возник отец. Он обещал ждать меня в машине, но, видимо, устал там сидеть.

– Развели тут нежности, – протянул он, но звучало это совсем беззлобно.

Папа на удивление находился в дивно хорошем расположении духа. Когда я юркнул между ним и Ирой в открытую дверь, он придержал меня за запястье и слабо приобнял. Безжизненно постояв несколько секунд, я аккуратно выпутался и попытался вымученно улыбнуться – больше получилась взволнованная гримаса.

Я мечтал играть белыми, потому розыгрыш королевского гамбита по-прежнему манил: мне так и не удалось его реализовать. С черными фигурами было бы сложнее – я не питал уверенности, что смогу навязать противнику свою игру. Но на жеребьевку никто не мог повлиять, поэтому, разложив магнитную шахматную доску на заднем сиденье автомобиля, я двигал фигуры.

Пешка с е2 на е4, черные отвечают пешкой с е7 на е5. Дальше – белая пешка с f2 на f4, и все опять зависит от черных фигур: принимают они королевский гамбит или нет. Если принимают, то я бы разыграл Гамбит слона[9], как в бессмертной партии играли Андерсен и Кизерицкий… [10]

Склонившись над шахматами, я не заметил, как практически сполз на пол. Мои пальцы сами тянулись к фигурам, а те из-за своего маленького размера постоянно выскальзывали, нарушая динамику игры. Но меня это не сбивало: я знал ходы наизусть и даже смог бы разыграть партию вслух.

Только бы жеребьевка позволила мне сыграть белыми!

– Рудольф, приехали! – рявкнул отец. – Третий раз зову!

Я не услышал первых двух окриков. Спешно сложив все фигурки внутрь доски, я засунул ее в карман, словно талисман. Мне не хотелось играть без них.

Отец шел чуть впереди по прямому коридору шахматного клуба. Я – за ним, чуть отставая, задумчиво разглядывая светлые стены, увешанные фотографиями с турниров. Меня тревожила жеребьевка, но раньше времени отчаиваться не хотелось. Я боялся упустить удачу, которая сопутствовала мне на протяжении всего турнира. Ладони вспотели, и я незаметно вытер их о брюки.

Пальцы похолодели, стоило мне зайти в зал. Почти сразу ослепила вспышка фотокамеры – работал журналист из местной спортивной газеты. Я удивился их желанию осветить незначительный юношеский чемпионат города по шахматам.

Отца не пустили, и я облегченно выдохнул. Он остался с недовольным лицом за дверью просторного турнирного зала, а меня пригласили пройти внутрь. Мой соперник на вид был моего возраста, только выше и шире в плечах. Комитет, проверив все необходимые документы, провел компьютерную жеребьевку.

– Белыми играет Рудольф Грозовский.

По моей спине прокатилась волна дрожи. Я улыбнулся одним уголком губ, стараясь не показывать излишнего самодовольства.

Мы сели за стол. Судья включил часы, и я, ни минуты не колеблясь, двинул пешку на е4.

К моему удивлению, противник принял гамбит. Он нервно ерзал в кресле, забрав мою жертву в виде пешки на е5. Я тоже был взволнован: партия завязалась серьезная и грозила вот-вот перерасти в ожесточенную. Поскольку я играл белыми, то пытался навязать свою игру: в продолжение королевского гамбита я пошел в наступление слоном, сместив его на с4.

Через несколько ходов, освободив себе линию f, я сделал рокировку. Моя ладья – любимая фигура – сразу начала атаку. Противник действовал грамотно, но на девятом ходу я поставил ему первый шах. Он быстро увел короля на g7, и дальнейшая битва разворачивалась на половине черных. Мы разменивались фигурами: я уже отдал обоих слонов и одного коня, противник же лишился коня и трех пешек.

По спине бежал холодный пот от ужаса и предвкушения, внутри все кипело от предстоящей победы: я чувствовал, как мой оппонент начинал сдавать позиции. Я поставил очередной шах, но он продолжал бегать. Сам противник еще ни разу не попытался атаковать моего короля.

Вокруг меня словно никого не было: судья, часы, оппонент – все осталось за кадром. Сейчас в моем мире находились только фигуры. Живые. Я видел, как бил копытом конь, готовый вот-вот выйти в атаку на а3, как точил свое оружие ферзь, намеревавшийся поставить грандиозный мат. Ладья красовалась на f1, величественно возвышаясь над остальными фигурами.

Оппонент неудачно пошел конем, и я почти ликовал: такая глупая ошибка позволила мне взять фигуру без малейших потерь. Он разменял еще одну пешку, и буквально через четыре хода я поставил ему сокрушительный мат.

Мы пожали друг другу руки – моя ледяная ладонь стиснула его горячую. Несмотря на проигрыш, противник ослепительно улыбался и без малейшей обиды поздравлял меня с заслуженной победой.

– Отличная партия! – воскликнул он.

– Спасибо за игру, – искренне поблагодарил я, поднимаясь из-за стола.

Судьи готовились к вручению наград, а я стоял посреди просторного шахматного зала, и мне так легко дышалось. Как в тумане прошла церемония награждения: меня объявили чемпионом, обещали присвоить звание. На шее красовалась медаль. Не первая, но самая значимая.

Дорога домой была легкой – я уселся на переднее сиденье, сверкая наградой, а отец расположился рядом. Он еще на крыльце стиснул меня в объятиях, горделиво улыбнувшись, и одобрительно похлопал по плечу.

– Ну, шахматы так шахматы, – подвел он итог нашего уговора. – Заслужил. Надеюсь, и дальше так пойдет. Тренер сказал,

Он вроде радовался за меня, но в голосе так и читалось: не дай бог тебе, Рудольф, их не достичь.

Глава 3

Я допоздна читал «Гарри Поттера» и с каждой страничкой все больше мечтал перенестись в Хогвартс. Волшебный мир меня так захватил, что я и не уследил, когда стрелки часов перевалили за полночь. Выигранный турнир оставил приятное послевкусие – такое, которое хотелось смаковать на языке, а сам я то и дело поглядывал на новенькую медальку, висевшую рядом с остальными.

Перевернув пятисотую страницу «Кубка огня», я услышал, как скрипнула дверь. Пришлось оторвать взгляд от книжки. В дверях стоял отец, и я дернулся было к ночнику, но уже все равно не успел бы сделать вид, что сплю. Папа, в пижаме выглядевший особенно уютно и безопасно, привалился плечом к косяку.

– Моя любимая часть – «Принц-полукровка», – поделился он, проходя внутрь.

Он не собирался отчитывать меня за то, что не сплю, и я приободрился, сев на кровати поудобнее.

– Не знал, что тебе такое интересно.

– «Гарри Поттер» попался мне случайно в дороге, – пожал он плечами. – За долгие часы перелета и не такое начнешь читать.

Книжки, которые я читал, и правда не были новыми. В «Узнике Азкабана» были порваны несколько страниц, а на первом листе «Кубка огня» расплывалось уродливое неровное пятно то ли от чая, то ли от кофе.

– Мне она только предстоит, – с улыбкой сказал я. – Думаю, завтра эту часть уже дочитаю.

Отец взглянул на обложку, потом на меня и замолчал. Я тоже не произносил ни слова. Он редко заглядывал ко мне перед сном, а теперь даже присел на край кровати, поправляя одеяло.

– Ты сегодня играл блистательно.

– Ты же не видел партии, – возразил я, – так что не можешь знать.

Папа покачал головой.

– Я звонил Александру Иванычу. Он мне рассказал. Говорит, у твоего противника не было шансов. Тем более ты играл белыми.

Я смутился, мне показалось, что у меня заалели уши. Отец хвалил меня так же редко, как и приходил пожелать спокойной ночи. Два этих события за один сегодняшний вечер заставляли нервничать. Робко кивнув, я все-таки отложил книгу и мимолетно посмотрел на часы. Половина второго ночи. Совсем поздно.

Завтра выходной, но ранний подъем никто не отменял: обычно Ира будила меня около восьми даже в воскресенье, но теперь большинства секций у меня не было.

– Поедем завтра в одно место, – наконец, прервав долгое молчание, произнес отец.

И почему-то при взгляде на него мне показалось, что эта фраза далась папе с трудом. Будто бы он совсем не хотел ехать в то место, куда собирался отвезти меня.

– Куда? – полюбопытствовал я.

– Увидишь. Как проснешься, спускайся в гостиную. Доброй ночи, Рудольф.

Спорить было бессмысленно.

– Хороших снов, папа.

Стоило отцу выйти, как я тут же положил книжку на тумбочку, завернув уголок на пятисотой странице, и погасил ночную лампу. Комната погрузилась во мрак, из-за плотно задернутых штор почти не пробивался лунный свет. Мысли в голове роились быстро, хаотично метались и перебивали друг друга.

И тогда я начал перемножать четырехзначные числа. Прямо в уме. Все лишние раздумья и волнения отсеялись, и через десять минут я крепко спал, зажав между коленками одеяло и скинув подушку на пол.

* * *

На удивление, меня никто не разбудил ни в семь, ни в восемь, ни в девять. Солнце сквозь тюлевые занавески слепило глаза: видимо, поутру портьеры кто-то открыл. Я отвернулся к стенке, желая спрятаться от назойливых, ласкающих мои щеки лучей. Откинув теплое одеяло, я перевернулся на чуть влажную от пота простынь и потянулся. Косточки хрустнули, а я сощурился: докучливые солнечные лучи так и лезли мне в глаза, играя причудливыми зайчиками по стенам.

Босыми ногами я шлепал по теплому полу, выходя из своей комнаты, а когда посмотрел на часы, то оказалось, что почти одиннадцать утра. Сердце заколотилось быстрее: в столовой уже никого не было, Ира давно убрала завтрак со стола.

«Я все пропустил, – промелькнула в голове мысль, пока я тонкими пальцами теребил рукава темно-зеленой вискозной пижамы. – Отец меня убьет».

– Доброе утро, – услышал я из кресла в углу.

Папа читал газету, закинув ногу на ногу. Он, как всегда, в чистой рубашке, в идеально выглаженных брюках с ровными стрелками. На рукаве сверкнула запонка, а галстук удавкой висел на жилистой шее.

– Привет, – растерянно отозвался я.

– Ира накроет тебе на кухне. – Он махнул рукой. – Ешь быстро и одевайся. Ты и так сегодня нарушил весь режим.

С облегчением выдохнув, я, ни секунды не медля, ринулся к кухне, что располагалась прямо напротив гостиной. Сквозь горизонтальные жалюзи на окнах и здесь скользило по мебели солнце. Его лучи добирались до Ириных рук, пока она накрывала на стол и раскладывала тканевые салфетки мне под посуду.

Запах свежеиспеченных сырников разливался по всей кухне, рядом с большой тарелкой стояли пиалы, наполненные сгущенкой и вишневым вареньем, которое Ира варила сама.

– Сырники? – удивленно спросил я, присаживаясь к столу.

Ира нежно поцеловала меня в макушку.

– Папа разрешил сегодня обойтись без каши, – тихо сказала она, а потом и вовсе перешла на шепот, – он очень гордится твоей вчерашней победой.

Я стащил с тарелки сырник.

– Если даже без каши, то точно гордится, – прыснул я и заметил, что Ира тоже весело улыбнулась.

Съев больше половины лакомства с общей тарелки, я почувствовал, что живот забурлил от сытости и удовольствия. Ноги стали тяжелыми, и меня разморило. Кровать так и манила обратно к себе, хотелось снова забраться под одеяло и взять не дочитанный в ночи «Кубок огня». Но готовый ехать отец уже стоял в дверях.

– Рудольф, поторопись, – процедил он, барабаня кончиками пальцев по металлическому косяку входной двери.

Взмахнув полами своего пальто, отец удалился, а я ринулся собираться. Он терпеливо ждал меня в машине, и только его пальцы отстукивали незамысловатый ритм по кожаной оплетке руля, выдавая легкую нервозность. Я плюхнулся рядом с ним на переднее сиденье, сразу же сделал радио тише и пристегнул ремень безопасности. Отец окинул меня довольным взглядом.

– Быстро ты, – похвалил он. – Молодец.

Поджав губы, я сдержанно кивнул и только сейчас вспомнил, что случайно натянул футболку задом наперед.

Отец выехал со двора, кивнув бдительной охране на посту. Ворота за нами закрылись, и папа взял курс на город. Машина двигалась неспешно, папа плавно объезжал все ямы, не создавал аварийных ситуаций, а от отсутствия музыки и полной тишины меня снова начало клонить в

– Тренер говорит, что тебе можно попробовать выйти на международный уровень, – внезапно сказал отец. – Хочешь?

Я резко распахнул глаза.

– Я о таком и мечтать не мог! – восторженно выпалил я. – Это же… Да это… невероятно! Конечно!

– В Будапеште скоро будет чемпионат. Дам команду Александру Иванычу тебя записать.

Сон мгновенно прошел. Первый международный турнир для любого шахматиста значил много: это принципиально другой уровень, новые звания, новые победы и рейтинги.

– А если у меня не получится? – вырвалось у меня случайно. – Вдруг я проиграю?

– Будешь так думать – точно проиграешь, – раздраженно бросил отец. – Соберись и выложись на полную.

«Ладно, – решил я про себя. – Раз Александр Иваныч сказал, что я готов, значит, готов».

За всеми сомнениями и раздумьями я не заметил, как отец припарковался у большого частного дома. Место было мне незнакомым, раньше мы сюда никогда не приезжали. Отец достал из кармана телефон.

«Мы подъехали», – сказал он коротко и нажал на отбой.

Калитка была глухой, забор – высоченный, из коричневого профлиста. Вокруг стояла тишина и раздавался только лай собак, долетавший до ушей даже с плотно закрытыми окнами в машине. Собак я не то чтобы боялся, но всегда, идя мимо бездомной своры, я испытывал мандраж, а по спине пробегал холодок.

– Выползай, – велел отец.

И я нехотя вышел из машины. Солнце спряталось за тучи, и на поселок сразу же опустилась прохлада.

– Куда мы приехали?

Отец не успел ответить: калитку нам открыла женщина. Ее лицо было моложавым, но испещрено тонкими морщинками возле уголков губ и глаз. Есть люди, которые злятся всю свою жизнь, и эта злость отпечатывается у них на лице. Эта женщина точно была из таких, я за пару метров почувствовал ее колкий взгляд. Она, чуть сгорбившись, поманила нас внутрь. Я замешкался, и отец подтолкнул меня в спину.

К калитке выпрыгнул огромный доберман. Испугавшись, я сделал шаг назад, но там стоял отец, и он не дал мне отступить. Хозяйка громко прикрикнула на пса, и он просто обнюхал мои ладони.

– Ты же хотел собаку, – с гордой улыбкой сказал отец. – Вчерашней победой заслужил. Пойдем.

Я удивленно уставился на отца. Казалось, что с доберманом я не слажу, потому что хотелось мне маленького пуделя, который спал бы у меня в ногах. Мне всего четырнадцать, и доберманы меня сильно пугали. На улице я обходил больших собак за несколько метров – а вдруг кинется? Их клыки были по два сантиметра – вполне достаточно, чтобы перегрызть мне шею.

– В помете три суки и четыре кобеля, – проскрипела хозяйка, открывая щеколду у небольшого крытого загона. – Все документы готовы, можете забирать сегодня, цену знаете.

Внутри пахло мокрой псиной, но было достаточно чистенько. Я поморщился, проходя внутрь, и зацепился курткой о неудачно торчавший из доски, не до конца забитый гвоздь. Одежда порвалась – я услышал треск, но у меня дома висело еще четыре куртки. Поэтому, не заботясь, я рванул дальше внутрь.

В загоне сидели семь щенков. Для них оборудовали специальные лежанки, на которых они могли спать, стояли миски с чистой водой и кормом. Они тут же облепили нас обоих: и меня, и папу. Двое, радостно тявкая, скакали вокруг него, скребя маленькими лапками прямо по брюкам с идеально выглаженными стрелками.

– Выбирай любого, – приказал отец, присев на корточки и брезгливо погладив по шерстке одного из малышей кончиками пальцев.

Задача оказалась непростой. Их было семеро, и все они скулили от радости и жажды внимания. Я погладил каждого, чтобы никого не обидеть: мне казалось, что у собак эмоциональная сфера развита едва ли не лучше, чем у людей. Но приглянулся мне щенок, которого от меня старательно отпихивали лапами два его собрата.

Протянув руку, я ловко поднял малыша на руки. Он казался совсем дохлым по сравнению с остальными и поскуливал так жалостливо, что я сразу прижал его к себе.

– Этот.

Хозяйка нахмурилась.

– Для выставок не пойдет, – выпалил она. – Бракованный малеха, в весе не добирает. На пять тысяч дешевле.

Цена для отца не имела значения, поэтому он нахмурился.

– Выбери нормального, – приказал он.

– Этот нормальный! – запротестовал я, сильнее вцепившись в поскуливающего щенка. – Ты сам сказал выбирать любого. Я выбрал.

– Любого нормального!

– Этого не было в условиях! – огрызнулся я и сделал шаг назад вместе со щенком.

Рука отца сжалась в кулак, я видел, как на его скулах заиграли желваки, а шея с плотно застегнутым на ней воротом рубашки напряглась. Но я не отступал. Женщина глядела то на меня, то на папу, и в итоге раздраженно фыркнула:

– Покупаете?

– Покупаем, – бросил отец.

Я первым выскочил из загона со щенком на руках, пока они разбирались с документами и оплатой. Щенок спокойно сидел, и я запихнул его под свою наполовину расстегнутую куртку, боясь, что на улице после теплого загона малышу станет холодно. Он был мельче своих собратьев, но его шелковистая короткая шерсть все равно лоснилась, а черные глазки-бусины смотрели на меня заинтересованно. Я не сомневался, что не ошибся в выборе щенка.

Отца еще не было, и я двинулся к машине. Большой доберман, выскочивший на меня при входе, сидел запертым в клетке, поэтому я, спокойно открыв дверь калитки, вышел на безлюдную улицу. Папин «мерседес» стоял закрытым, поэтому я прислонился к капоту и снова уставился на мордашку щенка, торчащую из куртки.

«Лапочка, – подумалось мне. – Вот бы тебя так назвать. Но отец точно будет против».

Папа вышел через десять минут. Он не сказал ни слова, пока мы не отъехали от дома заводчиков. Я зажмурился, стоило отцу ко мне повернуться и поднять руку. Но он только погладил щенка по макушке и спросил:

– Как назовем? Ты даже пол не узнал. Заводчица сказала, что кобель.

«Лапочка!» – чуть не брякнул я, но вовремя сдержался.

– Мне нравится Рэй.

– Красивое имя, – согласился отец. – Звучит благородно. Ему уже полтора месяца, почти все прививки стоят. Можешь заниматься с ним, только смотри, чтобы он не грыз мою мебель, слышишь?

Я интенсивно закивал.

– Хочешь, прогуляемся с ним по парку?

– Поводка нет, – напомнил я.

Отец отрешенно пожал плечами и свернул к крупному зоомагазину, попавшемуся нам по дороге.

– Ерунду не бери, – велел он, глядя, как я разглядываю дешевые алюминиевые миски. – Нормальные, керамические, подороже. И поводок нормальный возьми, а не эту дурацкую рулетку. Ничего выбрать не можешь, Рудольф!

Приуныв, я вернул на прилавок миски, пока щенок вошкался под моей курткой. Взял, как велел отец, керамические, темно-синие, с нарисованными на них белыми косточками. Поводок я тоже взял крепкий, плотного

– Все выбрал?

Отец подошел неслышно, и я вздрогнул от его неожиданного появления за моей спиной. Мы купили поводок, корм премиум-класса, миски и витамины, а еще книгу по дрессировке доберманов. Щенок уснул, пока я бродил между рядами, и теперь тревожить его прогулкой не хотелось ни мне, ни отцу.

Страх не справиться с собакой был велик, но отец пообещал нанять хорошего кинолога, который будет по выходным приезжать прямо к нам. Размер нашего участка позволял хоть целую площадку для Рэя оборудовать.

– Тебе пора учиться брать ответственность, Рудольф, – пожал он плечами, заезжая в ворота дома. – Пес – отличный тренажер для этого.

«Собака – живое существо, а не тренажер», – хотел возразить я, но, как всегда, не решился.

Глава 4

– Грозовский, сколько можно витать в облаках?! – окрикнула меня Инесса Сергеевна, учительница русского языка и литературы. – Ты вообще не здесь, у тебя двойка выходит в четверти!

Я оторвал голову от парты и посмотрел на преподавательницу без интереса. Ее родинка над верхней губой и бородавка на правой щеке приковывали все внимание, отвлекали его от ярких зеленых глаз и искривленного в недовольстве рта.

– Я пропустил пару уроков, – брякнул я невпопад. – Я выучу Пушкина, сдам…

– Мы уже Лермонтова изучаем, – пожурила меня учительница. – Ты же понимаешь, что скоро конец четверти?

Я потупил взгляд. Конечно, я понимал, что в табеле за четверть у меня будет красоваться в лучшем случае тройка. Учительница литературы вечно называла меня неучем, но я привык: все-таки зубрить стихотворения было не так интересно, как запоминать сотни шахматных комбинаций и проглатывать за одну ночь «Учебник эндшпиля» Марка Дворецкого.

– Мы почти добрались до Фонвизина… – продолжала, забывшись, Инесса Сергеевна.

– Ага, до «Недоросля», – хихикнул мой сосед по парте Агафонов. – Прям про Грозовского.

– Заткнись, – прошипел я еле слышно, даже не повернувшись к нему.

– А ты знаешь, – с иронией продолжил одноклассник, – что Митрофанушка в «Недоросле» тоже был грубым и неотесанным? А еще необразованным…

Мое терпение вмиг испарялось, когда я смотрел в поросячьи глазки соседа по парте, пялившиеся на меня с насмешкой. Нас посадили вместе не случайно: у того в текущих оценках красовались одни пятерки, он читал книжку за книжкой и не уклонялся от школьной программы. Меня дома ждал недочитанный «Гарри Поттер», а вот запомнить строки великих поэтов мне никак не удавалось.

– Я сейчас тебе врежу, – предупредил я.

Агафонов издевательски хмыкнул.

– Тогда тебя вызовут к директору, а потом твой папа.

Не выдержав, я занес кулак и изо всех сил ударил его прямо в губы, не дав закончить фразу. Одноклассник повалился на пол, а я прыгнул на него сверху, поднимая руку для новых ударов. Инесса Сергеевна закричала и отшатнулась к доске.

– Прекратите! Я позову директора!

Ее голос я слышал отдаленно, сосредоточившись на драке. Агафонов вцепился мне в волосы, но я только запрокинул голову и впился пальцами прямо ему в лицо, ногтями вонзаясь в тонкую кожу щеки, словно желая ее разодрать. Он закричал, а я стиснул пальцы сильнее.

– Отпусти его! – взвизгнула Инесса Сергеевна. – Грозовский, немедленно отпусти!

Агафонов ослабил хватку на моих волосах, и я тоже начал медленно разжимать пальцы. На его щеках остались полумесяцы от моих чуть отросших ногтей. На крики Инессы Сергеевны прибежал завуч, кабинет которого находился через одну дверь по коридору справа.

Он стащил меня с Агафонова, вздернул за пиджак, как нашкодившего кота за шкирку. Глаза его пылали злостью, а между бровей залегла толстая глубокая морщина. От него воняло потом, и я невольно сделал шаг в сторону.

– Восьмой класс! – взревел он. – А деретесь, как в детском саду! Я сообщу классному руководителю!

У него перехватывало дыхание, поэтому он говорил обрывисто.

– Она пусть! Звонит родителям! Обоих! К директору!

Агафонов нахмурился. Подбородок у него задрожал, и Инесса Сергеевна тут же его приобняла.

– Ну что ты, ты не виноват… – шептала она ему на ухо, и это были те немногие слова, которые удалось разобрать.

Я молча подхватил рюкзак. Одноклассники, сбившись в кучу, смотрели затравленно и враждебно, как будто я мог кинуться на них просто так, потому что мне захотелось. Незаметно для Инессы Сергеевны я показал им средний палец и вышел из кабинета. Кожа головы еще болела из-за того, что Агафонов тянул за волосы, и правая скула неприятно ныла – все-таки этот уродец приложился к ней кулаком.

В кабинет директора я зашел первым, пока Агафонову вытирала сопли литераторша. Раздраженно пнув стул, я плюхнулся в него, едва не отбив задницу о плотное глянцевое сиденье, и скрестил руки на груди.

Директор нехотя оторвал взгляд от лежавших на его столе в беспорядке бумаг и зыркнул на меня. Молчание повисло нехорошее: я точно знал, что они опять заведут речь о моем отчислении из лицея. Так было в прошлом году, когда Инесса Сергеевна выставила мне два за год по литературе. Она обозвала меня неучем в сотый раз, а я ее – козой драной. Правда, про себя, а не вслух.

Агафонов зашел вместе с учительницей литературы, и она держала его за ручку, как маленького. Он зло таращился на меня, кривил свои пухлые губы, а покрасневшие поросячьи глазки точно хотели прожечь во мне дыру. Он сел напротив. Я дернулся в его сторону, и тот, испугавшись, отшатнулся и чуть не свалился со стула. Он казался таким уморительным увальнем, что я засмеялся.

– Грозовский, – предупредительно зашипел директор, и я замолк, но ухмыляться не перестал.

Отец ввалился в кабинет подобно грозе без штормового предупреждения, распахнув дверь и даже не постучавшись. За ним тащилась мать Агафонова, и я видел ее впервые за все время обучения в лицее. Ее светлые волосы аккуратными прямыми прядями лежали на плечах, и она, едва успев зайти в кабинет, кинулась к сыночку, причитая:

– Солнышко… Да что ж это такое… Приличный лицей… Батюшки святые.

Папа же молча встал за моей спиной и стиснул плечо. Я так и не понял, поддерживающий это был жест или предупреждающий. Ухмыляться больше не хотелось, и я уставился на собственные ладони.

– Рудольф под угрозой отчисления, – оповестил завуч, а потом внимательно посмотрел на меня. – Может, скажешь что-нибудь?

Поведя плечами, я мельком скользнул по нему взглядом.

– Я не виноват. Агафонов первый начал.

– А в драку кто полез? Инесса Сергеевна сказала, что ты!

Пухлый палец завуча ткнулся почти мне в лицо, и я отшатнулся к отцу.

– Я, но он меня оскорблял. И моего отца тоже.

– Ложь! – воскликнула

Я потупился и замолчал. Директор, до этого что-то увлеченно писавший в своем ежедневнике, поднял взгляд на папу.

– Это недопустимо, Всеволод Андреевич. Мы закрываем глаза на многое, но…

– Травля в классе – именно то, на что вы закрываете глаза? – перебил его отец. – Рудольф не в первый раз говорит, что учитель литературы относится к нему предвзято и с негативным настроем, что в классе его дразнят, а педагоги закрывают на это глаза!

Я ошалело посмотрел на отца. Директор замолчал. Завуч, тяжело дыша и постоянно утирая платком пот с сального лба, тоже заткнулся.

– Он распускает кулаки… – начала было мать Агафонова. – В приличном лицее. Батюшки мои.

Мне показалось, что еще немного, и она начнет креститься. Отец даже головы в ее сторону не повернул.

– Я напишу заявление о травле, – пригрозил папа, глядя директору в глаза.

Тот опустил взгляд. Я с детства знал, что один звонок «кому надо» – и все проблемы решаются. Директор раздражающе барабанил пальцами по столу. Видать, он тоже знал об отцовских связях.

– Всеволод Андреевич.

– Мы поговорим с Рудольфом сами. Но не сметь! Обижать моего ребенка я не позволю. И скажите спасибо, что я не требую для сына публичных извинений перед всем классом.

Он вышел не прощаясь. Схватив рюкзак, я посеменил за ним, еле переставляя ноги. Плечи отца подергивались, а шаги были крупными и рваными. Я не успевал за ним, и мне пришлось побежать.

Мы сели в машину. Ехали молча. Отец дергал руль в разные стороны так резко, что на поворотах приходилось держаться то за бардачок, то за ручку над дверцей. Я весь съежился. Не до конца застегнутый рюкзак с учебниками упал в ноги. Никогда мы так быстро не добирались из школы домой, даже когда я раньше опаздывал на секции. Папа проносился на все желтые сигналы светофора, иногда на красные. Его щеки горели алым, и я был рад, что не видел его взгляда.

Он бросил машину прямо у крыльца. Выходить не хотелось. Я мечтал спрятаться под сиденье и никогда оттуда не выбираться, стать прозрачным и незаметным, но под тяжелым отцовским взглядом я подобрал-таки рюкзак. Тот выскользнул из моих рук, и ручки, карандаши, тетрадки – все разлетелось прямо по асфальту возле машины.

Первое, что я почувствовал, – острая, жгучая боль в щеке. Он ударил меня раскрытой ладонью, попав в уголок рта. Тонкая кожица треснула, и тут же засочилась кровь. Я застонал и присел за тетрадками, но папа опять вздернул меня на ноги.

– Паршивец… Дрянь…

Он ударил меня снова, но на этот раз по второй щеке. Голова мотнулась в сторону, и я захотел, чтобы она оторвалась и мои мучения закончились. Но судьба не была ко мне милостива: рука отца опять поднялась в замахе. Раздался сильный шлепок, и я, не выдержав, завалился на колени. По щекам потекли слезы, смешиваясь с кровью на подбородке.

– Почему ты постоянно меня подводишь?! – заорал он, схватив меня за рубашку.

Я только всхлипнул и безвольно опустил голову. Охранники выскочили из будки, но молча, со стороны наблюдали за нами. Один попытался дернуться ко мне, но второй придержал его и небрежно махнул рукой.

– Я не хотел… – пролепетал я.

Отец ударил еще раз, и с моих губ сорвался острый, громкий вскрик.

– Ты должен соответствовать! Своей фамилии! А ты ее только позоришь! Почему лицей во второй раз ставит вопрос о твоем отчислении?!

Слезы бежали по моим щекам нескончаемым потоком, пока отец крепко, до боли сжимал мои плечи через ткань расстегнутого бежевого пальто.

– Не реви! Не реви, щенок, научись отвечать за свои поступки!

Мои ноги совсем подкосились и ослабели, поэтому я повис в его руках. Отец не стал меня держать – швырнул прямо на асфальт. Локоть обожгло болью, и теперь на рукаве пальто, а может, даже и рубашки, точно была дырка.

Он обошел меня, захлопнув дверь пассажирского сиденья, и пнул рюкзак прямо мне под ноги. Мотор «мерседеса» опять зарычал. Я не успел и голову поднять, а отец уже сорвался с места, проезжая в услужливо открытые охранниками ворота.

Лицо пылало болью. Разбитые губы опухли, и я почти не мог ими шевелить. На помощь мне выскочила Ира – несмотря на приближающийся ноябрь, в одних домашних тапках и униформе. Она нежно приподняла мое лицо за подбородок, и в глазах ее блеснули слезы.

– Солнышко… – прошептала она.

И я жалко уткнулся ей в плечо, запачкав светлый воротник платья бордовыми пятнами.

Ира помогла мне встать. Она собрала рассыпавшиеся тетрадки, бережно сложив их в рюкзак, а потом, придерживая меня, повела к дому. Охранники давно скрылись в будке, а от присутствия отца остались разве что расцветающие на моем лице синяки. Ира, когда мы зашли в дом, стянула с меня пальто, которое неопрятно соскользнуло на мраморный пол бесформенной кучей ткани.

– Надо умыться, – шепнула она, придерживая меня за пояс.

Поскуливая, я направился к ванной. В зеркало смотреться не стал: хватило того, что в белоснежную керамическую раковину закапала кровь. Ира взяла чистую одноразовую тряпочку из ящика и смочила ее прохладной водой. На тонкой безворсовой ткани после соприкосновения с моим лицом тоже остались бледно-красные разводы. Я склонился над раковиной ниже, резко выкрутив ручку крана вправо, и дождался, пока на мои пальцы побежит ледяная струя. Набрав полные ладони, я ополоснул лицо. Розовая вода потекла в слив, и я сплюнул. Во рту крови, к счастью, не было. Языком я скользнул по зубам, проверяя, все ли на месте.

По лестнице со второго этажа неуклюже бежал Рэй, радостно потявкивая, но у меня не было сил склониться к нему и погладить. Тогда он начал тереться об мои ноги, не желая пропускать на кухню.

– Я найду аптечку, – негромко сказала Ира, усадив меня в гостиной.

– Ага, – шепнул я.

Рэй запрыгнул ко мне на колени, и я мягко потрепал его за ушком. Он хотел было вылизать мое лицо, но бдительная Ира, вернувшаяся с ватой и хлоргексидином, быстро приняла меры.

– Инфекция! – воскликнула она, спихивая щенка с моих колен.

– Поласковее, – нахмурился я. – Он же просто маленький и радуется.

Хлоргексидин почти не щипал, больно было от прикосновений. Я то и дело судорожно втягивал в себя воздух сквозь зубы, тихо шипел и все время пытался увильнуть от Ириной руки. Она кружила возле меня, не позволяя вывернуться, и требовала сидеть ровно, ведь я

– Тебе надо лечь, – наконец убрав вату и хлоргексидин подальше, вздохнула Ира. – Вдруг сотрясение?

– Меня не тошнит, – пожал я плечами. – Голова не кружится. Других симптомов тоже нет.

– Все лицо в синяках будет…

– Зато в школу не пойду, – внезапно нашел плюс я. – Мне совсем не хочется туда ходить.

* * *

Простынь подо мной опять взмокла от пота, пока я ворочался, пытаясь уснуть. Лицо все еще ныло, и спать на боку, уткнувшись разбитой скулой в подушку, было больно. Все тело горело, не помогала даже прохлада из открытого на проветривание окна. Комната давно погрузилась во мрак. Я не спускался к ужину и отца не видел с обеда – он не заходил ко мне в комнату, а я не рвался из нее выбираться. Забытый «Гарри Поттер» валялся у тумбочки.

Единственным, кому безмятежно спалось ночью, был Рэй. Он свернулся клубком в моих ногах, прямо на одеяле, и чуть похрапывал во сне. Дотянувшись, я коснулся кончиками пальцев его шерстки, погладил, и щенок встрепенулся, доверительно подставляя макушку под мою руку.

Желудок заурчал, стянутый голодом, и я с трудом спустил ноги с кровати, засунув их в мягкие уютные тапки.

– Пойдем, – шепнул я Рэю. – Отрежу тебе колбаски.

Пока отец и Ира спали, можно было угостить Рэя чем-нибудь очень вкусным – обычно он питался только сухим кормом. Не знаю, понял ли щенок слово «колбаска», но уж очень радостно он соскочил с кровати и ринулся к двери. Я, шаркая ногами, пошел за ним.

Наши с отцом спальни располагались недалеко друг от друга, через дверь, ведущую в ванную комнату. Обычно я слышал, когда отец возвращался, а он контролировал мой режим.

Его комната оказалась приоткрыта, хотя обычно папа плотно захлопывал дверь, иногда даже запирал ее на щеколду, особенно по вечерам, будучи уставшим после работы. Из спальни доносился его тихий, но рассерженный голос.

– Я все для него делаю, все! – агрессивным шепотом говорил он кому-то. – Но сегодня опять сорвался…

Я прислушался. Рэй тоже замер у моих ног, выжидающе подняв голову. Сделав несколько аккуратных шагов, я замер у отцовской двери.

– Рудольф все время меня выводит! Почему он не может быть просто нормальным, обычным ребенком?!

– Он и так ведет себя как обычный ребенок, Всеволод… – отвечал ему женский преломленный сотовой связью голос.

С опаской я заглянул в тоненькую щелку между дверью и косяком. Папа сидел на кровати еще в костюме, и телефон, включенный на громкую связь, валялся рядом. Отсюда было видно, как у него тряслись руки, а правый глаз слабо подергивался.

– Нет, он ведет себя отвратительно! Он ужасно учится, дерется, дерзит!

– У него переходный возраст… – мягко настаивала женщина.

– Я опять не сдержался! Я же не хотел, не хотел его и пальцем трогать! Но он вывел! Он сам виноват!

Перестав дышать, я вслушивался в каждое отцовское слово и никак не мог понять, с кем он говорит. Его собеседница молчала. Рэй тихонько поскуливал и мог выдать наше присутствие, поэтому я еле слышно шикнул на него.

– Может, с ним стоило поговорить? – наконец опять раздался женский голос. – Что вы чувствуете, Всеволод?

Теперь замолчал отец.

– Вину, – помедлив, выдавил он. – Не могу на него смотреть. Я опять сорвался и не знаю, как это исправить.

Папа шумно выдохнул и откинулся на кровать прямо в костюме. Он положил телефон себе на грудь, чтобы лучше слышать собеседника. Чудом он до сих пор меня не заметил. Рэй гавкнул, и я отшатнулся в сторону.

Теперь мы точно привлекли его внимание. Окончание разговора я уже не уловил, потому что рванул к лестнице, боясь быть застуканным за подслушиванием. Собака ломанулась за мной. Дверь отцовской спальни скрипнула, открываясь, и он показался на пороге. Я виновато посмотрел на него, но папа скользнул по мне отрешенным, невидящим взглядом.

– Ты почему не спишь?

– Я не ужинал и теперь хочу есть, – брякнул я первое, что пришло в голову.

– В холодильнике, кажется, еще осталось рагу с курицей, – отстраненно произнес отец. – Разбудить Иру, чтобы она подогрела?

– Пусть спит, я сам!

Кивнув отцу, я направился по лестнице на первый этаж. Щенок давно ждал меня внизу, неслышно сбежав по ступенькам. Я почти преодолел половину спуска, как услышал отцовский оклик.

– Рудя, – позвал он.

Я удивился: обычно папа называл меня только Рудольфом и никак иначе.

– Да?

– Через неделю ты едешь в Будапешт на международный турнир. Хочешь, купим тебе новую шахматную доску?

Глава 5

Папа купил мне целых три шахматные доски. Одну с красивыми, сделанными под мрамор полями и такими же мраморными фигурами. На белых виднелись черные и темно-коричневые прожилки, а на черных – светло-бежевые. Вторая доска была сделана из красного дерева, покрыта дорогим лаком, а фигуры на ней возвышались тяжелые, из настоящего металла, и такие реалистичные, будто я держал в руках искусно отлитых оловянных солдатиков.

Кроме двух больших досок, папа подарил мне новую карманную. Она была чуть больше моей старой, уже почти развалившейся, и сделана не из дешевого пластика, а вполне себе приличного. Именно на ней я двигал фигуры, распластавшись на кровати в комнате у своего единственного друга Коли. Он в этом году стал первокурсником филфака, и я попросил помочь мне с литературой.

– Рудь, если ты не будешь слушать, никогда не осилишь литературу, – окликнул меня Коля, как только я передвинул белого коня на f3, решив сыграть испанскую партию[11]. – В ней думать надо. Над стихотворениями, произведениями, смыслами… А ты на шахматы отвлекаешься.

Коля был моим старшим товарищем, а его отец – близким другом моего папы. И, несмотря на подкрадывающийся вечер, я сидел у него в гостях, и никто не гнал меня домой. В Колиной комнате было тепло и уютно: стены оклеены приятными бежевыми обоями, напоминавшими декоративную штукатурку «короед», на полу расстилался светлый ковер с длинным ворсом, а лучи закатного солнца падали мне прямо на лицо.

– У меня турнир через неделю, – важно заявил я. – Улетаю в Будапешт.

– Зачем тогда тебе вообще литература? – с недоумением поинтересовался Коля. – Ты же должен понимать, что она развивает твой мозг, и.

– Чтобы Инесска не орала, – перебил его я, – и чтоб отец не ругался. История мне нравится куда больше литературы. И вообще, я читаю! Просто не эту муть.

– Классика не муть! – возмутился Коля.

– Еще какая! – припечатал я, одним махом скинув фигуры с доски,

– Чтобы ты опять влепил мне детский мат? Нет уж! – недовольно хмыкнул Коля. – Давай-ка лучше Пушкина выучим, тебе его сдавать.

Я недовольно застонал и откинулся на подушку. Коля же выжидающе смотрел на меня.

– Я помню чудное мгновенье[12], – пробормотал я себе под нос без выражения. – Передо мной явилась ты. Что там. Блин.

– Как мимолетное… – подсказал Коля.

– Как мимолетное… – повторил я, поморщившись, – виденье!

– Как гений чистой красоты, – рассмеявшись, закончил друг. – Нет, Рудь, так дело не пойдет. И вообще, если ты стихотворение выучить не можешь, как запоминаешь такие сложные шахматные комбинации?

– Это другое. Шахматы, они. Там тактика есть, а не просто рифмы. Тактика! Представь, Коль, что ты полководец, и тебе нужно каждый шаг продумать и взвесить. Надо думать на три хода вперед противника.

– Я понял, понял, – отмахнулся Коля, зевнув.

Он пытался не смотреть на мое лицо и поэтому старательно отводил глаза. Увидев меня впервые сегодняшним вечером, друг ахнул от ужаса, но по моему взгляду понял, что комментариев я слышать не хочу. И он молчал, пока наш разговор окончательно не зашел в тупик. Я вновь расставил фигуры на шахматной доске, влепив сам себе мат за черных.

На улице практически стемнело, и я написал отцовскому водителю с просьбой меня забрать.

«Как раз я успею доиграть партию к тому моменту, как он приедет», – решил я.

– Давай я поговорю с отцом, – внезапно предложил Коля. – Он должен послушать и поговорить с твоим папой… Рудь, у тебя все лицо в синяках. Это ненормально.

– Не надо! – воскликнул я, подскочив на кровати так, что фигуры повалились и раскатились в разные стороны. – Ты не посмеешь. Не лезь.

– Ты так сильно боишься.

– Не боюсь! Просто правда может стать хуже. Он решит, что я жалуюсь. – Я шмыгнул носом. – А я не жаловался! И да, я вчера его разговор слышал. С какой-то женщиной. Он говорил, что виноват.

– Это не отменяет отвратительности его поступка, – жестко сказал Коля. – Не в первый раз ведь происходит. Рудольф, может, все-таки через отца.

– Не лезь! – рявкнул я и резко стукнул кулаком по шахматной доске. – Ты плохо слышишь? Это сделает хуже!

Коля вздрогнул.

– Не кипятись. – Он изумленно вскинул брови. – Как хочешь, Рудь, только успокойся, пожалуйста.

Он положил ладонь мне на плечо, чуть сжав, но я ее сбросил и быстро начал собирать рассыпавшиеся фигуры. Наспех скинув их внутрь доски и защелкнув ее, я схватил телефон.

– Чего ты так разнервничался? – удивился Коля. – Извини.

– Мне пора.

Я спрыгнул с кровати и написал сообщение водителю. Коля поднялся за мной, отложив учебник по литературе в сторону.

– Давай я хотя бы попробую узнать, с кем он разговаривал?

Коля так расстроенно прислонился к косяку, что мне даже стало его жаль. Поэтому я резко кивнул, сунув шахматную доску в рюкзак, и зашагал к двери. Мне становилось страшно: если в голову Коли сейчас закрались такие мысли, то он наверняка может самовольно решить мне помочь.

Я не нуждался в его помощи. Я вообще ни в чьей помощи не нуждался.

– Пока, – бросил я, второпях натягивая утепленные ботинки. В первых числах ноября стояла слякоть, пачкавшая обувь, и промозглая прохлада вынуждала посильнее кутаться носом в кашемировый шарф.

Дверь за моей спиной захлопнулась, а ответа от Коли так и не последовало. Сердце неприятно заныло от обиды, но ведь я сам был виноват, что его оттолкнул, накричал, отказался от помощи. Машинально я прикоснулся к синяку на скуле кончиками пальцев, скользнул до разбитой губы, а потом спиной прижался к отделанной керамогранитом стене парадной.

Водитель наверняка уже приехал, но я медлил: еле переставлял ноги по ступенькам, а дверь, ведущая из парадной, оказалась до того тяжелой, что пришлось навалиться на нее всем телом.

Подняв голову, я заметил, что Коля наблюдал за мной из окна. Вряд ли с пятого этажа он мог заметить мое виноватое выражение лица, но я все равно скорчил гримасу и помахал ему рукой. И Коля все-таки помахал мне на прощание тоже.

* * *

Александр Иваныч курил в форточку, сидя на пластиковом подоконнике, и его сигарета тлела быстро. О том, что он здесь курит, никому нельзя было рассказывать, но я никогда не подставлял близких, а тренер стал мне почти вторым отцом. Дым не мешал – он тонкой струйкой вылетал из форточки, а запах рассеялся по комнате и был еле заметен.

Близилась поездка в Будапешт. Александр Иваныч стал не только моим тренером, но и сопровождающим, и представителем – отец уже оформил все бумаги. Он никогда не летал со мной на турниры, и это радовало. Я никак не мог сосредоточиться на игре, если отец сверлил мою спину требовательным, хищным взглядом.

– В первом туре буду играть защиту Каро – Канн[13], – решительно сказал я.

– Не лучшая идея, – нахмурился тренер, затушив сигарету о подоконник. – Если ошибешься, то не разовьешь слонов. Потом увязнешь в миттельшпиле. Рискованно. Как насчет славянской защиты?[14]

Александр Иваныч обошел мой стол с шахматной доской и сел напротив. Он выставил в изначальную позицию все фигуры – и черные, и белые. Я поглядывал на него из-под отросшей русой челки и обкусывал кожицу возле ногтя на большом пальце. Сам ноготь я сгрыз почти до мяса.

– Смотри, даже если ты будешь играть черными… – Он быстро передвинул белую пешку на d5, а черную на с6. – Сможешь потом развить фигуры и занять центр. Славянская защита будет надежнее.

Он разыграл первый вариант развития партий – за ним я еще следил, а за вторым наблюдал так, из-под полуприкрытых глаз.

– Ты слушаешь?

– Я буду играть защиту Каро – Канн, – отмахнулся я небрежно.

Александр Иваныч свел брови к переносице и устало потер глаза.

– Хорошо, не хочешь славянскую защиту, как насчет сицилианской?[15] Это позволит тебе быстрее развить коня и завладеть центром, в отличие от…

– Каро – Канн поможет мне развить и коня, и слона! – перебил я. – Хочу играть этот дебют!

– Да что ж ты такой упрямый! – всплеснул руками Александр Иваныч. – Ты же понимаешь, что Каро – Канн твоя не самая сильная сторона! Если проиграешь первый тур, то вылетишь из международного турнира быстрее, чем я успею сказать «шах и мат»!

Тренер распалился до горячки. Он рукой случайно задел коня, и тот, звякнув, покатился по столу. Я успел его схватить прежде, чем тот грохнулся на пол. Жалко было бы разбить такую фигуру – из дорогого дерева, с

– Ладно, – согласился я. – Давайте так. Мы играем партию сейчас, и если я хорошо сыграю этот дебют, то мы оставим его. А если нет, то, так уж и быть, возьмем на вооружение «сицилианку».

Александр Иваныч фыркнул и сделал первый ход белой пешкой на е4, а я ответил ему черной на с6. Я раскачивался на деревянном стуле на хлипких ножках, отталкиваясь от пола и иногда придерживаясь пальцами за кромку стола.

– Сосредоточься! – рыкнул тренер, и я покорно сел ровно.

На пятом ходу я уже вывел двух коней, а Александр Иваныч развил обоих слонов. Под моим контролем находился центр, и я почувствовал, как у меня взмокла спина. Рубашка неприятно прилипла к тощим лопаткам, но это не помешало сосредоточиться: я уверенными движениями переставлял фигуры и с азартом хлопал по шахматным часам.

В миттельшпиле я занял свободные вертикали ладьями, сохранил слонов и шагнул конем на поле с3, одновременно напав на ладью и поставив королю шах.

Александр Иваныч вздохнул.

– Ладно, играй свою Каро – Канн.

Я расплылся в довольной улыбке.

– Еще партию?

* * *

Меня разбудили в шесть утра наглым постукиванием по деревянной двери моей комнаты. Я с трудом продрал глаза, закутавшись по самый нос в одеяло. За окном еще не рассвело, и в комнате повисла темень. На ощупь я стукнул по кнопке ночной лампы, и пространство озарил слабый свет.

– С днем рождения, – улыбнулась Ира, заглянув в комнату.

Она держала в руках маленький шоколадный торт, на котором стояли крупные свечи в виде цифры пятнадцать. Они быстро плавились, их позолота скатывалась, оставляя после себя обычный светло-молочный воск.

Ира шла по комнате медленно, чтобы огоньки не погасли, и, казалось, даже задержала дыхание. Я потянулся было к торту, чтобы задуть свечи, но Ира предупредительно покачала головой.

– А желание ты загадал?

Опомнившись, я выпустил набранный в легкие воздух в другую сторону. Свечи продолжали плавиться, и пара капель воска уже попала на шоколадную глазурь.

«Хочу стать гроссмейстером», – загадал я. Но решил, что это желание сбудется еще очень нескоро.

«Хочу выиграть турнир».

И опять передумал. Я знал, что у меня большие шансы победить, несмотря на то что это мой первый международный турнир.

«Хочу, чтобы папа меня не бил».

На глаза навернулись слезы, и я быстро задул свечи.

– Поздравляю! – воскликнула Ира и поставила тарелку на тумбочку. В кармане белого рабочего фартука у нее лежал маленький острый нож, захваченный с кухни, и она ловко разрезала торт.

– А ложки…

– Ой… Забыла! Сейчас, мой хороший, – опомнилась она и выскользнула из комнаты.

С восторгом посмотрев на торт, я откинулся обратно на кровать и громко зевнул. В коридоре горела люстра, и из приоткрытой двери в щель пробивался свет. Там же отразилась тень, только она была не похожа на Ирину.

В двери стоял папа. Я тут же подобрался и сел, поджав под себя ноги и натянув одеяло на острые коленки.

– Пап? – позвал я.

– Не спишь уже? – с напускным удивлением спросил он. Наверняка ведь стоял там долго и знал, что не сплю. – С праздником, Рудольф.

Он не позволял себе лишних движений и в комнату мою прошел всего на пару шагов. Руки папа спрятал за спину.

– Ира испекла мне торт, – улыбнулся я. – Хочешь позавтракать тут, с нами?

Папа медленно приблизился к тумбочке.

– С удовольствием. У меня есть для тебя подарок.

Он протянул небольшую черную коробочку из дорогого пластика с зеркальными металлическими вставками. По размеру она напоминала упаковку для ювелирных украшений, но не была бархатной, какими я их обычно видел, поэтому удивился, но осторожно взял подарок из рук отца.

– Что это? – полюбопытствовал я и сразу открыл коробку.

Внутри на бархатной подушечке лежала подвеска в форме ладьи – то ли из белого золота, то ли из платины. От нее тянулась тонкая изящная цепочка. Ладья. Моя любимая фигура.

– Вау.

– Помню, в детстве ты всегда говорил, что хочешь быть ладьей. Пусть она принесет тебе удачу на турнире. – Папа легко поцеловал меня в макушку. – Собирайся в аэропорт, нам выезжать через час.

Я тут же нацепил подвеску на шею, безмолвно поклявшись никогда не снимать.

Глава 6

Рейс в Будапешт был неудобен, нам приходилось лететь с двумя пересадками: первая в Сочи, вторая в Тель-Авиве. Я устало тащил чемодан по аэропорту Пулково, пока отец искал на табло вылетов наш рейс и нужные стойки регистрации. Глаза закрывались на ходу.

– Пойдем, с двадцать третьей по двадцать восьмую, – махнул он рукой. – Рудольф, проснись! В самолете отдохнешь, давай. Александр Иваныч заждался, пока ты копался со сборами и ел торт!

Я быстро засеменил за отцом, путаясь в ногах и спотыкаясь. Огромный чемодан то и дело бил меня по лодыжкам, и я из-за этого постоянно тормозил.

– Дай сюда, – сквозь зубы выдохнул отец и забрал у меня вещи.

С рюкзаком на спине, без чемодана, бежать было легче. У стойки регистрации мы столкнулись с Александром Иванычем, и вместе с ним я зарегистрировался на рейс. Мы вылетали в одиннадцать утра четырнадцатого ноября, и только в десять вечера пятнадцатого прилетали в Венгрию. Перед посадкой меня колбасило: подташнивало так, будто я наелся жирных сосисок, а живот скручивало до рези. Радовало одно: в бизнес-классе сиденья раскладывались так, что можно было поспать. Даже давали пледы и металлические приборы для еды.

– Желаю победы, – скупо приобнял меня отец на прощание. – Александр Иваныч будет держать меня в курсе.

В животе опять неприятно засвербело, а в носу защипало от волнения.

* * *

Жеребьевка определила, что я играю черными, и преимущество первого хода я потерял. Моим соперником в первом туре стал венгр Лайош Бетлен. На первый взгляд он был старше меня на несколько лет, у него зияла большая щербинка между передними зубами, а глаза были навыкате, из-за чего он напоминал рыбу. Рейтинг Лайоша немного опережал мой собственный, но я без волнения сидел за шахматным столом, поправляя фигуры.

Его разнузданность перед игрой раздражала. Он крутился на стуле, постоянно оттягивал воротник рубашки, и на мгновение мне показалось, что он жевал жвачку. Куда она делась потом – то ли он незаметно прилепил ее под стол, то ли проглотил, – я не знал. Мысленно я просил его уняться, ерзанья выводили меня из себя. Я стучал пяткой по ножке своего стула, пытаясь успокоиться.

Я нажал на его шахматные часы, и Бетлен уверенно выдвинул королевскую пешку на е4. Подавив улыбку, я сделал ход пешкой на

Опять фигуры оживали. Мне казалось, что они могут двигаться просто так, без моей руки, по велению одного лишь взгляда. Посторонние звуки больше не волновали – я слышал только тихие удары своей пятки по ножке стула, и этот методичный стук, напоминавший звук метронома, погружал меня в состояние сродни гипнотическому. Я отстраненно следил за тем, как Лайош передвинул пешку на d4, и, не задумываясь, я ответил ему пешкой-приманкой на d5.

«Бери, бери, бери», – скандировал я про себя, не поднимая головы от доски.

Но Бетлен не взял. Он вывел своего коня, а я опять пошел пешкой, открывая диагонали и возможности для вывода чернопольного слона. Лайош постоянно облизывал нижнюю губу и кусал изнутри щеку. Я дышал через раз. За соседними столами играли другие шахматисты, и изредка я оборачивался: постепенно доски пустели. Наша партия затянулась, потому что на восьмом ходу Лайош ошибся и теперь пытался добиться преимущества путем отвлечения моего ферзя от защиты клетки с7.

Бетлен увлеченно охотился за моей ладьей и старался создать матовую угрозу ферзем. Я без эмоций отдал ему ладью, потому что знал: через три хода венгра ждет мат. Он победно перехватил фигуру и щелкнул по часам. А вот когда я передвинул ферзя на поле Ь4, тем самым объявив шах королю, улыбка с лица венгра сползла. На следующем ходу Лайош потерял ферзя. Еще через два – сдался, и мне не пришлось объявлять мат.

– Great game[16], – с улыбкой произнес Бетлен, протянув мне руку.

Я пожал холодной потной ладошкой его теплую руку.

– Thanks [17].

Поднявшись из-за стола, я аккуратно составил шахматные фигуры обратно на доску в исходное положение. Лайош продолжал крутиться рядом, и я посмотрел на него, вопросительно подняв бровь.

– Я немного знать русский, – с улыбкой сказал он, и кончики его ушей покраснели. – Моя бабушка… из России. Хочешь, показать тебе Будапешт?

Он забавно путался в глаголах, но я сдержал смешок. Лайош со своими глазами навыкате выглядел вечно удивленным, но совсем безобидным. Я никогда не был в Венгрии раньше, а Александр Иваныч вряд ли собирался прохлаждаться на экскурсиях. Ему нужно, чтобы я выиграл турнир, и мне здесь предстояли разве что нескончаемые тренировки.

Лайошу вот терять нечего: он уже вылетел.

– Мне надо спросить у тренера, – честно сказал я. – Он за меня отвечает.

– Окей. Встретимся. Как это. in the lobby[18].

В один момент я даже отчаялся найти Александра Иваныча: коридоров в Будапештском доме шахмат было столько, что я потерялся. Мы столкнулись у турнирного зала с шахматными досками, и оказалось, что тренер тоже меня повсюду искал.

– Поехали, надо готовиться к завтрашним партиям. Все будет куда серьезнее.

– Я хочу прогуляться.

– Времени нет! Тебе нужно плотно поработать над берлинской защитой за черных, если опять придется играть ими.

– Я устал! – воскликнул я. – Мы летели сутки, потом сразу партия, я недолго!

Мой голос почти срывался на крик, хотя я пытался задавить его еще в грудной клетке, чтобы не портить отношения с Александром Иванычем. Он сделал резкий шаг вперед, и я отшатнулся в сторону, закрыв лицо руками.

– Ты чего? – растерянно спросил он.

Я удивленно хлопнул глазами и опустил руки.

– Н-ничего… Я думал, вы хотите меня ударить.

– С ума сошел? – Александр Иваныч отошел. – Ладно, сходи проветрись. Включи звук у телефона и в гостиницу вернись не позже шести.

В холле меня ждал Лайош. Он шагал туда-сюда, от стенки до стенки, измеряя шагами большое пространство. Завидев меня, он тут же широко улыбнулся и махнул рукой. Я перешел на бег и через несколько секунд стоял перед ним.

– Меня отпустили до шести.

– Класс! – кивнул он. – Успеть показать тебе центр.

И я усмехнулся – все-таки смешно Лайош путался в словах и их окончаниях.

Мы вышли из здания и двинулись по проспекту вниз. Бетлен шел быстро, шаги его, по сравнению с моими, казались огромными – мне приходилось чуть ли не бежать. Но, заметив, что я отстаю, Лайош сразу замедлил свой темп. Архитектура отдаленно напоминала центр Петербурга, но все равно город был другим, выстроенным на европейский манер: с невысокими домами, арочными окнами, а на некоторых зданиях виднелись высокие шпили. Узкие, вымощенные камнем улочки напоминали остроугольный серпантин – многие повороты уводили прочь с главной дороги, и мы с Лайошем несколько раз повернули направо, а потом я и вовсе перестал понимать наш маршрут. Народу становилось больше – мы явно приближались к центру.

Наконец Лайош остановился у массивного мраморного памятника, выточенного в виде людских фигур, – одна из них сидела на явном возвышении, а остальные толпились у подножия его постамента.

– Площадь Вёрёшмарти[19], – пояснил Лайош. – Этот памятник поэта Михая Вёрёшмарти… [20] Его окружать народ.

– Красиво, – отметил я, осматриваясь вокруг.

Ничего необычного. Площадь окружали шаблонные европейские домики, как и в остальном центре Будапешта, рядом росли деревья, уже сбросившие листву и приготовившиеся зимовать. Я поежился. От реки дул холодный ветер, пробиравшийся мне под утепленное пальто.

– Пройдемся по Vaci Street? Как это сказать по-русски? – с улыбкой поинтересовался Лайош.

– Улица Ваци? – предположил я, тоже не сдержав улыбки. – Но я туда не хочу. Там много людей.

Толпы туристов двигались по этой пешеходной улочке. Даже с площади, где мы стояли, было видно, что их притягивают маленькие ресторанчики, сувенирные магазины и возможность сфотографироваться у достопримечательностей. Есть я не хотел, сувениры покупать не планировал, а фотографироваться не любил, поэтому решительно развернулся прочь от не приглянувшейся мне улицы Ваци.

Лайош повел меня в противоположную сторону. Теперь мы от центра отдалялись – проспекты становились шире, машины проезжали куда свободнее. Вдалеке я увидел мост, в дневном свете поражавший своими масштабами. У меня аж дыхание перехватило. Захотелось поближе к воде.

– Туда, – ткнул я пальцем на мост.

– Ветер, – поморщился Лайош. – Bitterly cold! [21]

Я скорчил жалостливую мордашку. Бетлен махнул на меня рукой и двинулся к мосту.

– Дунай, – указал Лайош на водоем. – Красивый река.

Согласно кивнув, я восторженно озирался по сторонам. Со стороны реки и правда дул ледяной ветер, и мне пришлось натянуть шарф почти до глаз. Щеки сразу опалило холодом, и чувствительную кожу начало неприятно покалывать. Я таращился на огромные постаменты с лежащими на них каменными львами, на высоченные арки и своды, выложенные из светлого кирпича. Масштабы моста впечатляли. По сравнению с ним я чувствовал себя совсем

– Красиво, – с трудом выдавил я из себя, замерев посреди моста.

Лайош запихнул руки в карманы, переминаясь с ноги на ногу. Еще раз оглядев окружившие меня каменные своды, я махнул ему рукой и кивком головы предложил пойти дальше. Бетлен облегченно выдохнул. Почти бегом мы направились к противоположному берегу.

Зубы Лайоша клацали от холода, и я это слышал даже через слабые порывы ветра уже на спуске с Цепного моста. Я и сам продрог: от восхищения сначала этого не заметил, а вот сейчас холод подступал с новой силой и, казалось, пробирал меня до самых внутренних органов. По рукам и спине бежали неприятные мурашки.

– Замерз? – поинтересовался Лайош. – Хочешь пива?

Я удивленно поднял брови.

– Мне пятнадцать.

– Мне девятнадцать, я могу купить.

– Мне только пятнадцать, – нахмурившись, повторил я. – Мне нельзя пиво.

Лайош смотрел на меня как на дурака. И я действительно чувствовал себя недалеким.

Пора было возвращаться в гостиницу.

– Ничего не будет, – усмехнулся Бетлен. – Ты согреться, и я довести тебя до гостиницы.

Я опять сдавленно хихикнул. Стоило давно начать поправлять Лайоша, но он так забавно ошибался, что я все оттягивал этот момент. Видимо, Бетлен воспринял мой смешок как молчаливое согласие выпить.

Сомнения насчет алкоголя загрызли меня сразу же, как только в руке оказалась бутылка теплого светлого напитка. Лайош держал точно такую же, крепко обхватив пальцами влажное от конденсата стекло. Я никогда не пробовал алкоголь раньше, даже газировку и соки я пил настолько редко, что не привык к вкусу сладости на языке.

Почему-то мне казалось раньше, что пиво должно быть сладковатым, но запах перебродившего хлеба сразу ударил в нос, стоило только поднести бутылку ближе к лицу.

Я на пробу сделал глоток и чуть не подавился. Пиво вязало, как недозревшая хурма. Захотелось выплюнуть, но я сделал над собой усилие и проглотил. Потом глотнул еще раз, и напиток показался уже не таким омерзительным.

– Окей? – уточнил Лайош.

– Окей, – пробормотал я, едва не выронив бутылку.

Мы побрели по набережной вдоль Дуная. Ветер задувал мне под шарф, под пальто, казалось, под самую кожу, но пиво согревало. На этикетке все было на венгерском, и только доля спирта цифрами – четыре с половиной процента. Для моего слабого подросткового организма хватило и этого.

Я запнулся о собственную ногу, когда прикончил половину бутылки. И, если бы Лайош вовремя не схватил меня за рукав, точно бы шмякнулся носом вперед.

– Не окей… – вздохнул Лайош. – Где отель?

– В центре, – пробубнил я. – «Рэдиссон».

Бетлен присвистнул. На улице стемнело, пока мы добрались до отеля. После бутылки пива у меня заболела голова, и захотелось приложить ко лбу холодный компресс. Мозг перестал работать: в голове был белый шум, и мысли хаотично носились друг за другом, но ни на чем не задерживались. Тело расслабилось. Движения перестали быть, как прежде, скованными и дергаными.

Уже стоя у парадных дверей отеля, мы обменялись номерами телефонов. Бетлен стряс с меня обещание написать по возвращении в Петербург, но я был не уверен, что его сдержу.

– Спасибо за прогулку и экскурсию, – кивнул я, а потом, подумав, прибавил: – И пиво.

– Пока, – попрощался Лайош. – Good luck! [22]

В номере, сродни торнадо, на меня налетел Александр Иваныч. Он вздернул меня за воротник пальто и легонько встряхнул, отчего голова заболела с новой силой. Я чувствовал себя тряпичной куклой: сил сопротивляться не было, вырываться из захвата тренера – тоже, а перечить тем более. Его губы так смешно искривились в злобной гримасе, что я невольно хихикнул.

– Восемь вечера, я уже хотел в полицию обращаться! – рявкнул он. – А тебе весело! Ты развлекаешься!

Я шумно выдохнул. Александр Иваныч принюхался. Кончик его носа забавно дернулся, и я опять не сдержал смешка.

– Ты пьяный? – ахнул он, разжав руку и выпустив мой воротник.

Бережно разгладив ткань, я расстегнул крупные пуговицы и стянул с себя шарф, а потом отрицательно помотал головой. Медленно, из стороны в сторону.

– Не пил, – отказался сознаваться я. – Согревался.

Тренер выругался. Шахматная доска с расставленными фигурами стояла в центре номера на журнальном столике, и я, неосторожно проходя мимо, случайно ее задел. Дорогие фигуры посыпались на пол.

– Я головой за тебя отвечаю, – вздохнул Александр Иваныч. – Не подставляй меня, Рудольф. Всеволод Андреевич…

– Ждет только победу! – продолжил я.

– Сарказм неуместен. Постарайся занять хотя бы призовое место. Ты же хочешь получить международное звание?

– Хочу. Очень хочу.

– Тогда надо работать, Рудя, работать. Играть надо. Жить шахматами надо, а не по Будапешту шляться. Твой завтрашний соперник настолько силен, что сведи партию хотя бы вничью. В твоей победе я сильно сомневаюсь, ты все еще вязнешь в миттельшпиле.

– Не сомневайтесь, – осклабившись, отмахнулся я. – Специально для вас сыграю славянскую защиту.

* * *

В зале стояла духота, и толпа вокруг словно перекрывала остаточный кислород. Мне хотелось судорожно вдохнуть свежий воздух. Я опять играл черными, и с опозданием мне показалось, что это становится привычным. Вчерашнее пиво выветрилось из головы к ночи, и остались опять только комбинации. Я обещал играть славянскую защиту – с нее и начал: в игре за черных с ее помощью можно было развить контригру и вынудить белые фигуры проиграть битву за центр.

Мой соперник оказался французом, мало что понимал по-английски и постоянно вытирал пот со лба белым засаленным платком. На вид ему было около тридцати пяти, но глазомер у меня неточный. Лайош казался старше двадцати, а выяснилось, что ему всего девятнадцать. Чем дальше двигалась наша партия, тем чаще он вытирал лицо. Пальцы с обкусанными ногтями, сцепленные в замок, чуть подергивались.

Тренер стоял у меня за спиной, наблюдая за игрой. Я выбрал стратегически опасную версию славянской защиты – меранскую систему, и Александр Иваныч, как только понял это, негромко выругался. Я не сдержал усмешки.

Мне хотелось побыстрее захватить ферзевый фланг, чтобы оставить центральные позиции белых и не дать им возможность получить преимущество в начале. Самым главным было сохранять равные шансы: все-таки первый ход был за белыми, и иногда это позволяло им оставаться впереди.

Соперник проворонил момент, когда я занял конем стратегически важное поле с3, напав одновременно и на ладью, и на короля. Теперь он точно терял тяжелую фигуру, а я получал завидное преимущество.

Француз выругался себе под нос. Я сидел без эмоций – только растерянным взглядом скользил по доске. Съев его ладью, я заметил опасность слишком поздно.

Он объявил мне шах. Разыгрывая меранский вариант, я понимал, что рискую и даю простор для сложных, острых ситуаций в

На его губах растянулась издевательская усмешка. Он практически загнал меня в ловушку. Мы не понимали друг друга, говоря на разных языках, но француз выглядел так, словно уже победил. И меня это взбесило. Я пялился на шахматную доску, пытаясь отыскать хоть одну лазейку, но положение мое было незавидным. Мне пришлось увести короля в сторону.

– Do you agree to a draw? [23]

Мне стоило согласиться, потому что моя позиция была несколько хуже. Я не понимал, почему он предлагает ничью. То ли не видит своего преимущества, то ли жалеет меня. Последний вариант казался самым противным.

Я медленно помотал головой из стороны в сторону.

– No[24], – тихо брякнул я.

Мельком обернувшись, я заметил, как Александр Иваныч ахнул.

– Ты свихнулся…

Но противник уже включил мои часы, и теперь мне предстояло сделать следующий ход. Я зажмурился на мгновение и потер глаза, в которые будто песка насыпали. Хотелось пить, и дрожащей рукой я налил себе в стакан воды из стоящего рядом графина. Второй раз ничью мне не предложат. Я понял, как ошибся.

Терять мне было нечего, поэтому я решительно передвинул ладью на открытую диагональ и с силой шлепнул ладонью по часам. Если сейчас француз возьмет пешку, то я разменяю слона и смогу сделать форсированный маневр ферзем. Жертвовать слона мне не хотелось, но противник выбора не оставил.

«Последний шанс», – понял я, решительно переставляя чернопольного слона на с5. И он взял его. Я побил его слона ферзем. Фигур на доске оставалось предостаточно, а вот время подводило: что у меня, что у француза на шахматных часах оставалось не так много минут в запасе.

Я выдвинул ладью, объявляя шах и перехватывая инициативу. Француз обтер потное лицо платком, и щеки его зарумянились, а шея пошла красными пятнами. Он защитился ферзем и при следующем ходе потерял его.

Александр Иваныч шумно дышал за моей спиной. Я чувствовал, как он измаялся, наблюдая и ожидая. Я впервые играл настолько интуитивно и непродуманно, потеряв контроль над партией даже не дойдя до миттельшпиля. Но мы двигались к завершению. Я не хотел ничью, моя рука тянулась к ладье, чтобы поставить мат.

Я задержал дыхание, и фетровое основание ладьи громко ударило по деревянной шахматной доске. Все стоящие вокруг нас замерли. Не раздавалось ни звука, а я слышал, как сердце гнало кровь по венам, колотясь в горле. Мышцы ноги от напряжения свело судорогой, но я не изменился в лице.

По зрителям пронесся громкий ропот.

– Stalemate, – объявил подошедший к нам судья.

«Пат»[25], – ошарашенно понял я.

– Ничья, – прошептал Александр Иваныч за моей спиной.

Я откинулся на спинку неудобного пластикового стула и закрыл глаза. Кровь бежала по жилам все быстрее. В глазах потемнело, затем покраснело, по вискам струился пот от перенапряжения. Судорога все еще не отпустила ногу.

Приоткрыв глаза, я увидел перед собой довольное лицо француза, протянувшего мне руку. Пожав ее скорее машинально, я первым сорвался из-за стола, едва не опрокинув фигуры. Оттолкнув на ходу Александра Иваныча, я рванул в туалет. К горлу подкатила тошнота, и меня вырвало.

С ничьей мне было не видать позиции выше третьего места.

Глава 7

Лето 2018 года

Солнце жарило совсем не по-питерски – я открыл все окна в комнате на проветривание, но даже легкий ветерок не спасал меня от удушающего тошнотворного зноя. Я больше любил зиму – за ее холод, пробросы снега ранним утром и причудливые рисунки инея на окнах. Стоя у подоконника, сквозь стекло я видел, как садовник косил газон, обливаясь потом, и все время поправлял кепку на покрасневшей лысине. Гудящий шум косилки начинал раздражать.

Рэй лежал на коврике у кровати, свернувшись и прикрыв свои глаза-бусинки. Пес почти всегда обитал у меня в комнате, редко носился по дому, в основном когда отец уезжал по делам. Он мастерски приструнивал собаку, а я Рэя жалел. У нас с ним получился превосходный тандем: он был моим лучшим другом, а я – его.

Правда, уезжая на турниры, мне было жаль оставлять пса одного. Но за ним следила Ира, выгуливавшая его три раза, приходил кинолог и иногда к прогулкам подключался садовник. Изредка с ним играл отец. Ира звонила мне по видеосвязи, переключая камеру на Рэя, а он так вилял хвостом, слыша мой голос, что у меня замирало сердце. Когда я был в отъездах, Ира практически каждый день присылала мне фотографии с прогулок или дрессировок, и только тогда я успокаивался, зная, что с Рэем все хорошо.

– Рудольф, тебе письмо! – Ира замерла в дверях моей комнаты, размахивая большим конвертом. – Отгадай, от кого.

– Представить не могу. – Я закатил глаза. – Ну, не томи!

Она прошла в спальню и положила письмо на подоконник. Я скосил взгляд на конверт и увидел, кто отправитель.

– Не может быть…

Схватив конверт, я одним рывком отодрал приклеенный край и вытащил содержимое: несколько скрепленных между собой тонких листов и один плотный из картона. Мои пальцы дрожали от предвкушения, и даже садовник с гудящей газонокосилкой перестал мне надоедать.

– Не может быть! – воскликнул я, задыхаясь. – Звание! Мне присвоили звание! Международного мастера!

Ира стиснула меня в крепких объятиях. Я не мог ей ответить – мои руки безвольно повисли вдоль туловища, и я онемел: все вокруг показалось посеревшим, неинтересным пейзажем. Даже Ира. Я сосредоточился только на письме – перечитывал его уже в третий раз, бегая глазами по одним и тем же строчкам. Тонкий лист я случайно смял, потому что вцепился в него так, будто боялся – вдруг исчезнет, и все окажется враньем.

Объятия разжались, и я важно продемонстрировал ей письмо. Ира прочитала его с улыбкой, а потом бережно положила на стол, как реликвию.

– Я горжусь тобой, – прошептала она. – Горжусь.

Внутри меня все сжалось. И от таких приятных, трепетных слов к глазам подступили непрошеные слезы.

– Надо рассказать папе.

– Он занят, – покачала головой Ира. – Там.

– Что там? – нахмурился я.

Она не ответила, а только поджала губы. Снова схватив письмо от федерации шахмат со стола, я метнулся к выходу из комнаты.

– Папа должен это знать. Сейчас.

Ира не стала меня останавливать. Я стремглав вылетел из комнаты, распахнув дверь так, что ручка ее ударилась о выкрашенную декоративной штукатуркой стену. Виновато скорчившись, я быстро обернулся, но разглядывать повреждения не стал – если что,

Во дворе стояла чужая машина, которую я увидел из эркерного окна. Она была из дорогого сегмента – я неплохо разбирался в марках и на восемнадцатилетие уже присмотрел себе одну. Задние стекла у стоящего во дворе автомобиля были тонированы вглухую, за рулем никто не сидел. Из гостиной доносились голоса. Я слышал, как чашки постукивали о блюдца, а вот тихую речь, переходящую почти в шепот, я никак не мог понять.

Скатившись по перилам до самой последней ступеньки, я ловко спикировал на мраморный пол и замер, вслушиваясь.

– Да, Всеволод, отстроил махину… – проговорил мужской голос, но определить возраст по интонации у меня не получалось. – И нужна она тебе? Двоим-то! И полный дом прислуги.

– Только горничная, садовник и разнорабочий, – возразил отец. – Не считай мои деньги.

И голос его звучал до того сухо и холодно, что я невольно поежился. Так папа разговаривал в трех случаях: ему звонили поздним вечером или ночью по работе; его беспокоили учителя по поводу моих оценок или драк; он был чем-то испуган.

Я высунулся из-за угла. Говорившие сосредоточились друг на друге, поэтому вряд ли могли заметить мое присутствие. Папа сидел лицом ко мне, и его пальцы, побелев, сжимали кружку из нашего парадного чешского сервиза. Ира доставала его только в особенных случаях. Спиной ко мне сидел седовласый мужчина с зализанными назад недлинными волосами. Его седина была почти белой, отдавала легким серебристым оттенком. Его массивные плечи подчеркивал тяжелый твидовый пиджак, из-под которого торчал воротник светлой рубашки.

Он тоже держал чашку, и в глаза мне бросились его пальцы, украшенные дорогими перстнями и кольцом-печаткой. Они мелькали: то исчезали за крупным силуэтом, то снова показывались, особенно когда мужчина начинал активно жестикулировать. Судя по его рукам, наш гость был явно старше шестидесяти.

Незаметно подслушать разговор мне не удалось, потому что папа всегда чувствовал мое присутствие. Он поднял голову, и спрятаться обратно за угол я не успел.

– Любопытной Варваре на базаре нос оторвали! – рявкнул он. – Что ты хотел?

Отец стиснул зубы.

– Я… ничего… – Я смял в кулаке письмо. – Потом расскажу.

И тут мужчина обернулся. Я не ожидал наткнуться на такой льдистый, холодный взгляд, которым он изучающе скользил по мне. На мгновение показалось, что я стою в рамке металлоискателя и сейчас этот дядька вывернет меня наизнанку, перетрясет все внутренности.

– Ну, здравствуй, внучок, – с усмешкой произнес он.

Я попятился. Папа уткнулся взглядом в кружку. Черт возьми.

– Здравствуйте, – с трудом выдавил я.

– Родион, кажется.

– Рудольф, – поправил я. – Рудя.

– Идиотское имя. Ты что, называл собаку?! – прикрикнул дед, повернувшись к отцу.

Отец вздрогнул от повышенного тона. Чашка шмякнулась обратно на блюдце.

– Мне нравится, – холодно пробормотал он, все еще пялясь в посудину.

Я понял, что именно слышалось в голосе отца: не злость на работников, не ярость из-за моих оценок. Там звучал страх, и это мерзкое чувство дотянулось даже до меня, плотно оплетая паутиной. Внешне я постарался оставаться невозмутимым, ведь первое правило – не показывать собаке, что ты ее боишься, и тогда она тебя не укусит.

Лицо седовласого, испещренное морщинами, чуть скривилось. Он вновь бегло посмотрел на меня, а потом кивнул на соседний стул. Приказ. Отказаться нельзя.

– Мне надо делать уроки, – брякнул я.

– Лето на дворе, – сухо сказал дед.

– У меня по шахматам… Своя домашка… – попытался увильнуть я. – Это не школьное.

Он лишь хмыкнул.

– Я сказал, сядь!

И я безвольно плюхнулся на стул рядом с ним. В гостиную тенью спустилась Ира и налила мне чай в точно такую же чашку. Я открыл было рот, чтобы попросить свою любимую с изображенными на ней полководцами, но отец предупреждающе качнул головой.

Мы остались в гостиной втроем.

– Это сколько тебе сейчас?

– Шестнадцать.

– Ну, рассказывай, – кивнул дед. – Чем живешь? Слышал, играешь в шахматы. И как успехи?

– Нормально, – промямлил я. – Только вернулся из Берлина, где был турнир.

– Часто ездишь?

– Теперь постоянно, я вышел на международный уровень! – хвастливо заявил я. – Сначала я был в Будапеште, где занял третье место. Потом в Брюсселе, потом в Огайо и Нью-Йорке. За год еще съездил в Польшу и Нидерланды. Вот теперь вернулся из Германии.

– А учиться ты успеваешь? Покажи-ка свой табель!

– Ну… – растерялся я и взглянул на отца, молчаливо прося помощи.

Папа и правда попытался вмешаться.

– Отец, для него учеба не стоит в приоритете… Рудольф развивается в шахматах.

– Я тебя не спрашивал! – резко оборвал его дед, а потом повернулся ко мне. – Табель неси!

На негнущихся ногах я побежал в комнату. Хотелось скрыться от них обоих как можно скорее. В спальне – маленькая передышка, пока я искал дневник. Он куда-то запропастился после окончания учебного года, и я нашел его за шкафом. Весь помятый.

«Черт, черт, черт!» – ругал я сам себя. У меня вещи редко бывали в идеальном состоянии, но сейчас я отдал бы многое, чтоб обложка у этого проклятого дневника выровнялась, листы разгладились и не пестрили записями красной ручкой почти на каждом развороте. Замечаний я и правда получал немерено.

«Не готов!»

«Ударил одноклассника, примите меры!»

«Подрался на уроке биологии!»

«Хамит учителю математики!»

И это я пролистал всего пару недель за последнюю четверть. Спина взмокла. Захотелось снова уехать на турнир, желательно на Северный полюс. Но дед ждал меня внизу, и я понимал, что терпение его не бесконечно.

Я радовался, что дед не спросил о результатах экзаменов после девятого класса. Математику я написал на отлично, а по русскому еле наскреб баллов на тройку. За последнее полугодие я редко ходил в школу: турниры и поездки в Европу отнимали все свободное время. Я не думал ни о чем, кроме шахмат.

Набрав в грудь побольше воздуха, я все-таки понесся вниз, перепрыгивая через две ступеньки. Картина в гостиной не изменилась, только отец стал еще мрачнее. Мне показалось, что лицо его даже посерело.

Без слов я протянул деду дневник. Он внимательно листал его с самого начала первой четверти и до тех пор, пока не появилось рукописное «двадцать седьмое мая».

– Катастрофа, – процедил он. – Всеволод, ты кого растишь? Я боюсь заглядывать в табель!

– Отец, я же говорил…

– Молчать! – рявкнул он, стукнув раскрытой ладонью по деревянной столешнице. Чашки зазвенели, и их звук вогнал меня в ступор.

Я зажмурился. Казалось, что следующий удар будет не по столу, а по моему или отцовскому лицу. Губы деда искривились в суровом, беспощадном недовольстве. Он все-таки

– Пятерки по математике и физике, четверка по истории, а остальные тройки… – ошарашенно пробормотал он. – Знаешь, Всеволод, я думал, что ты плохо учился. А у тебя, оказывается, еще все было прекрасно! А вот сам ты неуча вырастил! Бездарь малолетний!

Я отшатнулся. Папа просто закрыл глаза, и я его понимал: мне тоже хотелось зажмуриться и больше никогда не видеть это морщинистое гневное лицо.

Деда в моей жизни никогда не было. Папа не общался со своим отцом, и я теперь понял почему. Дед прекратил орать и метнул в меня дневник, который на лету я еле успел словить.

– Надеюсь, твой разнорабочий занес мои вещи, Всеволод.

«Вещи?» – Меня передернуло, но этого никто не заметил.

Папа тяжело вздохнул и только кивнул, не произнося ни слова.

– Ира! Проводи меня в гостиную! – рявкнул дед, и Ира тут же кинулась к нему, подавая руку, чтобы тот мог подняться.

Только сейчас я заметил, что рядом с его стулом с другой стороны стояла трость. Ее металлический набалдашник в виде шара, увитого змеями, идеально помещался в сухую морщинистую ладонь.

В кухне повисло молчание до того момента, пока стук трости не перестал отзываться в холле.

– Почему ты никогда не рассказывал про него?

– Сам видишь, – сухо ответил отец, резко встав из-за стола.

– Но он же твой отец, – возразил я. – Должно быть, он хочет общаться…

– Хочет самоутвердиться.

– Но может быть.

– Закрой рот, Рудольф, я не намерен это обсуждать.

И я смолк, по-прежнему сжимая в руках дневник. Письмо отцу я так и не показал. Ира была права: не стоило мне выходить на кухню.

* * *

Весь день я провел в комнате. В шахматы играть не хотелось – я не мог сосредоточиться: дед сновал по всему дому, постоянно постукивая тростью, отец сбежал на работу, и я остался единственной мишенью для нашего гостя. Он отчитал меня за бардак, выкинул скомканные вещи из шкафа и заставил складывать снова.

– Это Ира делает, – попытался возразить я, но дед не захотел ничего слышать.

Способности в математике мне пригодились: за первый день он обозвал меня восемнадцать раз. Под вечер я заперся в ванной, шмыгая носом, и с ненавистью слушал, как дед отчитывал Иру за плохо вытертую на подоконнике пыль.

Отец вернулся около одиннадцати. Он никогда не возвращался так поздно. Минуя гостиную, свое любимое кресло и бар с виски, папа сразу поднялся в спальню. Я следил за ним в щелку из полуприкрытой двери, сидя прямо на полу. Плечи его опустились, рука, еле волочась, скользила по мраморным перилам. Папа шагал так медленно, словно совсем не хотел идти. Один раз запнулся. Мне показалось, что он был пьян.

Но я все равно выскочил из своей комнаты, когда отец скрылся в спальне, и слабо поскребся в его дверь, как Рэй, который очень хочет войти. Папа выглянул.

– Чего?

– Можно к тебе? – умоляюще прошептал я.

И он распахнул дверь шире, чтобы я мог в нее проскользнуть. «Совсем тщедушный, – причитала Ира, когда я не доедал овсянку до конца. – И как только душа в теле держится?»

Отец лег на кровать прямо в рубашке и брюках, а я присел рядом. Подумав, забрался с ногами и положил голову на вторую подушку. Папа смотрел куда угодно, но только не на меня.

– Мне шахматная федерация письмо прислала, – прошептал я.

Нас никто не подслушивал, но мне не хотелось рушить момент нашего внезапного горького единения.

– Какое?

– Мне присвоили звание международного мастера, – скромно поделился я. – Это почти гроссмейстер!

– Молодец. – Отец повернулся ко мне, улыбнувшись. – Действительно заслужил.

От него пахло коньяком, но я не отворачивался. Наоборот, придвинулся поближе, и папа неловко приобнял меня за плечи. Он делал это так редко, что меня не смущал ни запах коньяка, ни отцовская отрешенность. Папа был не здесь: судя по его взгляду, мыслями он витал далеко. И что-то мне подсказывало – кружились они вокруг деда.

– Долго он у нас будет жить? – спросил я совсем еле слышно.

– Не знаю. Сказал, пару недель. У него проблемы, а отказов твой дед не принимает.

– Это я уже понял…

– Надо тебя как-то поощрить, – не раздумывая, решил отец, повернувшись к тумбочке и взяв в руки смартфон. Только сейчас я увидел время: через полчаса начнется новый день. – Поедешь с Колей в Диснейленд. Ты ж давно хотел?

Я ахнул и подорвался на кровати.

– Да! Давно. А ты не хочешь поехать со мной?

– Работа, – отрезал он. – И деда не оставлю одного. Довольствуйся тем, что тебе предлагают, договорились?

Кивнув, я снова откинулся на подушку. Остро захотелось любви и теплых объятий, поэтому я незаметно опять придвинулся к отцу поближе. Коньяком запахло сильнее. Отец еще раз обнял меня, правда в этот раз быстро и скупо. Когда я попытался обвить его руками за пояс в ответ, он слабо меня отпихнул.

– Иди спать, – коротко сказал папа. – Утреннюю тренировку по шахматам никто не отменял.

Вернувшись в комнату, я завалился на кровать. Рэй лег рядом, и я стиснул пса в объятиях. Собака облизала мне лицо и устроилась на соседней подушке. В раздумьях о дедушке и предстоящей поездке заснуть у меня получилось, только когда в окнах забрезжил рассвет.

Глава 8

Я дышал полной грудью, выходя из самолета авиакомпании Air France в аэропорту Парижа. Коля плелся позади, уставший после нескольких часов перелета. Мне же в авиалайнере было все нипочем: я крутился на месте у иллюминатора, постоянно выглядывая наружу и пялясь на пролетавшие мимо тяжелые облака, и считал минуты до посадки.

От воздуха Парижа кружилась голова. Когда отец спрашивал, в какую именно страну мне хотелось поехать в Диснейленд, я ни секунды не сомневался – во Францию. К европейским странам за время международных турниров я привык, почти сроднился с ними и даже задумался о том, что когда-нибудь хотел бы переехать в Европу. Но пока довольствовался малым – короткими поездками.

Хотя это путешествие считалось долгим. Целая неделя вдали от дома, деда, отца и душащего жарой Петербурга. Я был вроде и с Колей, а вроде бы и наедине с собой.

– Руденька, давай вперед, – подтолкнул меня в спину друг, когда я в восторге замер на трапе. – Там тоже люди идут.

Опомнившись, я ринулся вниз и чуть не свалился, вовремя схватившись за поручень. На улице уже стемнело, поэтому я видел только мелькающие огни в аэропорту. Совсем вдалеке виднелась взлетная полоса, по которой как раз взмывал один

У Коли все лежало по папкам: мои и его документы отдельно. Над доверенностью от отца он и вовсе трясся, убрал в отдельный файл, чтобы точно не потерять. Я посмеивался над ним, но понимал, что так правильно. Вот у меня в рюкзаке открытые сэндвичи из «Шоколадницы», купленные еще в Питере, валялись по соседству с зарядкой для телефона, недопитой «Фантой» и фольгой от шоколадки. Шахматная доска тоже валялась и казалась совсем беспризорной: я к ней не притронулся за все время поездки.

– Давай договоримся сразу, – начал он, как только мы прошли контроль, – ты меня слушаешься. Я понимаю, что мы друзья и все такое. Но! Если что-то пойдет не так, Всеволод Андреевич мне голову открутит. И сожрет мозг. И даже не подавится.

Я прыснул от смеха.

– Я буду покладистым. Надо же тебе сохранить мозги…

– Не ерничай, – пробурчал Коля, убирая многострадальную измятую папку с документами в кожаный рюкзак. – Серьезно, Рудь, я не шучу. Не убегай, не заставляй меня нервничать.

– Буду паинькой, – отмахнулся я. – Мы отдыхать приехали, хватит нотаций.

Коля смиренно вздохнул, но взгляд его все равно остался настороженным и недовольным. Поэтому я потянулся и приобнял его.

– Спасибо, что поехал со мной. Я не подведу.

Сквозь толпу мы пробились к нашему багажу и схватили оба чемодана, которые на удивление быстро приехали. На парковке нас ждал трансфер. По парижскому времени было почти одиннадцать, значит, в Питере все двенадцать.

«Пап, мы прилетели, едем в отель!»

Ответ мне так и не пришел. Коля скосил взгляд на мой экран и сочувственно потрепал по волосам.

– Не расстраивайся. Может, спит?

– Он прочитал, – вздохнул я.

От аэропорта Шарль-де-Голль до Парижа езды было около сорока минут, поэтому я привалился к окну и с интересом наблюдал за еле различимыми пейзажами. У меня смыкались веки, но я все равно хотел полюбоваться сначала полями, затем городом. Мы двигались к центру Парижа. Несмотря на то что основная цель нашей поездки – Диснейленд, мы все равно решили остановиться именно в городе. Я хотел погулять. Я любил европейские красоты.

Водитель вез нас аккуратно. Ночью машин на трассе почти не было, поэтому мы лихо домчались до отеля. Коля вежливо оставил чаевые, пока я пытался вытащить чемодан из багажника сам и, в итоге уронив его себе на ногу, тихо айкнул.

– Может, пива возьмем?

– Извини? – Лицо Коли вытянулось в недовольном изумлении. – Ты несовершеннолетний.

– Ну и что? Я уже пробовал пиво, – пожал я плечами. – Меня Лайош угощал, когда мы ездили в Будапешт на турнир.

– Я не собираюсь поить тебя пивом! – воскликнул он. – С ума сошел? Мал еще, давай в отель чеши…

– Думал, мы друзья… – проворчал я, нахмурившись. – А ты решил в папочку поиграть.

– Хочешь поругаться? – напрягся Коля.

Но я только рукой на него махнул и, кивнув на чемодан дворецкому, пошел внутрь отеля. Хотелось сбежать в номер и закрыться там изнутри, но без Коли меня никто бы не заселил. Пришлось пойти на мировую.

В номере стояли две широкие кровати, на противоположной стене висел телевизор, под ним стоял прикрытый дверцей шкафа мини-бар. Пахло свежим постельным бельем, в углу автоматический освежитель воздуха впрыскивал приятный лавандовый аромат. Вид на Эйфелеву башню поразил меня сразу, как только я выскочил на балкон. Коля вышел за мной и сделал несколько кадров на телефон.

Дышалось хорошо. Легче, чем в Петербурге, и гораздо лучше, чем у нас дома. С приездом деда там стало невыносимо. Но папа пообещал, что к моему возвращению его уже не будет.

– Там звезда, кажется, падает! Надо желание загадывать! – воскликнул я.

Уверенности в том, что это именно звезда, не было. Но загадать сокровенное желание все равно казалось приятным дополнением к приезду во Францию. Я зажмурился, быстро перебирая в голове самые важные мечты. Про папу я загадывал на день рождения, значит, стоило выбрать другое. Сжав пальцы на балконном поручне, я облегченно выдохнул.

– Что загадал? – с улыбкой спросил Коля.

– А нельзя говорить – не сбудется.

– Можно. Это всё предрассудки.

– Найти маму, – признался я, сконфуженно опустив взгляд. – Мне всегда Ира вместо нее была… Я в детстве даже так ее называл.

– Скучаешь по ней?

– Как можно скучать по тому, кого не помнишь? Фотки нет, а отца о ней опасно спрашивать: в него будто бесы вселяются, – усмехнулся я невесело. – Я пытался искать. Но все впустую. Знаю, тупо ждать того, кто бросил тебя давно. Но иногда хочется хотя бы просто на нее посмотреть.

Коля потрепал меня по плечу.

– Может, так случится, что вы когда-нибудь встретитесь.

– Сам-то веришь в это?

Он слабо качнул головой.

– И я не верю. Поэтому только желание спалил. Надо было загадывать стать гроссмейстером, – невесело улыбнулся я. – Пошли спать.

* * *

В туалете Диснейленда ничем не воняло: ни освежителем воздуха, ни запахами человеческой физиологии – стоял легкий приятный аромат мыла. Я стоял в кабинке, склонившись над унитазом, и чувствовал, как мой желудок скручивается. Меня вырвало сначала завтраком, а потом и просто желчью уже два раза. Хотелось пить.

Коля ждал за стенкой, привалившись к дверце кабинки.

– Зря ты на этих американских горках три раза поехал, если знал, что тебя укачивает…

– Я никогда на них не катался раньше, мне не разрешали ничего, кроме «цепочек» и автодрома, – вяло отозвался я.

Горки оказались крутые, залихватские, с тремя мертвыми петлями. На каждой я закрывал глаза, еле слышно попискивая от восторга, потому что визжать мне не пристало. Коля слез после первого катания, а я проехался еще два раза.

На второй стало мутить, на третий сделалось совсем нехорошо. Но я увидел вдалеке еще один аттракцион, покруче первого. Перед этим стоило зайти в туалет: тошнота с трудом давала дышать.

– Водички принести? – любезно поинтересовался Коля.

– Нет, мне получше. – Я вышел из кабинки, направившись к раковине.

В зеркале я увидел, что волосы у меня торчали в разные стороны – русые, жесткие, отросшие и спадающие небрежными прядями на глаза. Присмотревшись к своему отражению, я заметил, что мои темно-карие глаза приобрели почти черный, антрацитовый оттенок, слившись со зрачками.

– Выглядишь хреново.

Я зло зыркнул на него.

– И без тебя знаю. Но зато уже не тошнит. Могу кататься дальше.

– Только не говори, что ты собрался на

– Мне нравятся острые ощущения! Если ты ссыкло, то это твои проблемы.

– Ничего я не ссыкло, – пробурчал он. – Просто адекватно оцениваю свои возможности, я взрослый человек…

– Ты идешь?

– Подожду внизу.

Я только пожал плечами и направился к аттракциону. Вокруг почти не было людей. Огромная зеленая громадина возвышалась на окраине, и только работник с логотипом парка на футболке-поло стоял возле пропускного пункта. Коля отошел в сторону, держа мой небольшой рюкзак и джинсовую куртку.

– How old are you? [26]

Мельком оглянувшись, я заметил знак – красный кружок, в котором написано «18+».

– Eighteen[27], – соврал я.

Работник окинул меня недоверчивым взглядом, но я не смутился. На мгновение представил, что я сижу за шахматной доской, и ловко спрятал все эмоции под толстый слой брони.

– Come in [28], – кивнул он после пятисекундного молчания и махнул рукой, позволяя пройти через турникет.

Я последовал за ним. Кроме меня, желающих больше не было. Аттракцион разгонялся до скорости сто двадцать километров в час на открытом воздухе, я сел в самую переднюю вагонетку. Работник пристегнул меня, опустил поручень безопасности и проверил все крепежи. Желудок опять скрутило, но я в предвкушении вцепился в держатель.

Рельсы были выложены крутыми виражами: сначала нам предстояло поехать резко вверх, потом крутой поворот налево, а затем три мертвые петли подряд. Дальше рельсы перекручивались спиралью и снова уходили в мертвую петлю.

Я мельком оглянулся на Колю, зависшего в телефоне, и даже не заметил, как работник направился к пульту управления аттракционом. Раздался характерный писк, и состав вагонеток тронулся. Я размеренно набирал высоту, но страшно пока не становилось – немножко перехватывало дыхание, и я понимал, что основной ужас начнется, когда вагонетки, гремя колесами, понесутся вниз и круто влево. Обернувшись, я увидел, что Коля оторвался от телефона и теперь внимательно следит за тем, как я еду вверх.

Жаль, что он испугался и не поехал со мной.

Когда вагонетки полетели вниз, у меня даже орать не получалось: порывы воздуха настолько сильно били в ноздри и рот, что я не мог выдавить ни звука. Скорость была такая, что сердце у меня свалилось в низ живота и то ухало там, то поднималось до самого горла, колотясь рядом с кадыком. К первой мертвой петле я не смог издать ни писка, на второй с трудом что-то выкрикнул. Пальцами я судорожно сжимал поручень, Коля орал мне что-то подбадривающее с земли, но в моем сознании остались только дребезжание вагонеток, рельсы и мертвые петли.

Проехав круг, мы остановились, но я не мог разжать скрюченные пальцы. Работник спросил, в порядке ли я, и мне пришлось скупо кивнуть. Пальцы ослабли сами собой, и на подкашивающихся ногах я вылез из вагонетки.

– Ты адреналиновый маньяк! – заорал Коля, едва я вышел из-за ограждения. – Нельзя так! Я чуть не свихнулся, пока ты там нервишки щекотал! Подумал, что уже труп приедет, и что бы я твоему отцу сказал?!

Я отмахнулся от него и прикрыл глаза. По телу растекалось удовольствие, ощущаемое и в ступнях, и в кончиках пальцев, и в макушке. Мне было хорошо.

– Ты нормально? – Он слабо потряс меня за плечо. – Можешь идти? Не тошнит? Зеленый весь…

– Не тошнит, – пробормотал я, присев на ближайшую лавочку. – Мне, наоборот, кайфово.

Открыв бутылку с водой, Коля сунул ее мне, и я сделал несколько глотков. По подбородку потекло, капли намочили белую футболку – хорошо, что она светлая, не будет видно пятен. Вода приятно остудила изнутри, в желудке все успокоилось, и я улыбнулся.

– Я бы остался здесь жить, – шепнул я.

Вокруг нас ходили Микки-Маусы и диснеевские принцессы, с ними фотографировалась мелюзга на каждом шагу.

– С принцессами и мышами? – усмехнулся Коля.

– Всяко лучше… – сорвалось прежде, чем я вовремя успел закрыть рот.

Я ненавидел сочувствие, отразившееся в глазах друга. Ненавидел каждую его морщинку, выдававшую легкую грусть и якобы понимание, хотя он никогда не жил так же. Колин отец его обожал. В детстве я тайком ему очень завидовал.

Мать пекла ему булочки с маслом по субботам; отец учил водить, помогал определиться с профессией; дедушки с бабушками забирали его на каникулы. Коля рассказывал мне про это, и каждый раз я чувствовал жгучую зависть и корил себя, что не мог порадоваться за друга. Я оставался у него несколько раз и помнил, каким тоном мама желала нам спокойной ночи.

Раньше была зависть. Сейчас накатило раздражение.

– Мне жаль…

– Не начинай! – буркнул я. – Вот даже не думай сказать очередную сочувственную хрень, Коль.

Тот замолк. На миг меня укололо чувство вины, но оно быстро исчезло. Коля сидел рядом со мной на лавочке и молчал. Я тоже не решался заговорить.

– У меня нормальный отец, – пробормотал я внезапно.

– Я ничего не говорю…

– Нормальный, слышал? Он меня любит, просто по-своему. В Диснейленд отправил. Машину обещал подарить. Турниры оплачивает.

– Рудя, я…

– У меня тоже хорошая семья!

– Ты чего… Я же не…

Но я не давал ему вставить ни слова.

– Просто у него проблемы. Он срывается и не всегда может себя контролировать, и поэтому мне достается.

– Ты себя убеждаешь или меня?

Отведя взгляд, я уставился на живую изгородь. С Микки-Маусом фотографировалась девчушка лет пяти с матерью и отцом. В носу предательски защипало, а на глаза навернулись слезы. Коля положил мне руку на плечо, но я скинул ее. Тогда он положил ладонь опять.

– Послушай, мы оба знаем, что избивать тебя – недопустимо, – серьезно начал Коля. – Ты оправдываешь его, но он для тебя априори хороший и.

– Я просто его люблю. Он же мой отец.

– Он твой отец, но он постоянно причиняет тебе боль. Твои синяки заживают, а он ставит новые, и так по кругу, Рудь. По замкнутому кругу. Это недопустимо. Давай я поговорю с отцом, он что-нибудь придумает. Он может оформить опеку.

– Совсем обалдел?! – разъярился я, сильно толкнув его в плечо так, что Коля покачнулся. – Нет и еще раз нет!

– Но ты не хочешь возвращаться домой.

Я смутился и почувствовал, как щеки предательски вспыхнули. Пришлось подскочить с лавки, чтобы Коля этого не заметил, да и дальше сидеть рядом с ним мне не хотелось.

– Он меняется. В последнее время отец меня почти не трогает.

– Волк в овечьей шкуре, – шепнул себе под нос Коля.

Я сделал вид, что его не услышал.

Глава

На обратном пути у рюкзака порвалась лямка, а в Пулково потерялся мой багаж. Каждая мелочь в этом мире словно намекала на то, чтобы я не возвращался домой, да и самому мне не хотелось ехать. Никто меня даже не встретил.

«Жду дома. Дед не уехал», – написал отец эсэмэску еще утром, но дошла она до меня, только когда самолет приземлился в Пулково и я выключил авиарежим.

Новость ударила по голове тяжким титановым молотом. Домой захотелось еще меньше. Коля, заглянув мне через плечо и прочитав послание, сочувственно выдохнул прямо мне в затылок. Захотелось его ударить.

– Ну, не вешай нос, – вздохнул он. – Мы обязательно куда-нибудь съездим опять.

– Когда-нибудь обязательно, – невесело ответил я.

Пришлось вызывать такси. Приложением я пользовался редко: обычно меня возил водитель отца. Оказалось, найти нужную машину на парковке аэропорта среди остальных похожих – задачка со звездочкой, и у меня ушло минут десять только на то, чтобы увидеть нужный автомобильный номер. Кинув порванный рюкзак в багажник и в последний раз махнув Коле на прощание, я уселся на заднее сиденье и закрыл глаза.

Сон не шел, как бы мне ни хотелось в него провалиться. Я чувствовал каждую ямку, в которую попадали колеса недорогого седана. Начинало укачивать, и я привалился виском к прохладному стеклу. Радовало, что после удушающей жары наступила приятная, обволакивающая прохлада. На небе собирались тучи.

Таксист попался не из болтливых и вел машину достаточно плавно. Мимо пролетал город: торговые центры; жители, сновавшие по улицам; а когда мы выехали к коттеджному поселку, то и пролески, и поля проносились мимо. Я смотрел на них вскользь, сквозь пелену. Казалось, что все это не со мной. Это нереально. Я все еще во Франции, лежу на балконе и смотрю в багровеющее небо, а не приближаюсь к собственному дому.

Охрана машину не пропустила. Мне пришлось выйти, достать из багажника рюкзак и двинуть пешком к пропускному пункту.

– О, Рудольф, это вы… – нахмурился охранник. – Всеволод Андреевич не велел пускать чужих.

– Пошел ты, – отмахнулся я, закинув рюкзак за целую лямку на плечо. – Теперь до дверей тащиться.

В гостиной было тихо. Даже Ира не встречала меня радостными объятиями, хотя я так надеялся ощутить ее тепло. Единственный звук, который доносился до моих ушей, – стук трости по холодному мрамору лестницы.

– О, внучок, – окликнул меня дед, спускаясь со второго этажа.

За мной с грохотом захлопнулась входная дверь, а показалось, что закрылся капкан.

– Привет, – суховато отозвался я. – Где папа?

– Наверху. Отдыхает.

– Понедельник, – напомнил я. – Он работает семь дней в неделю обычно. С чего бы ему брать выходной?

Дед не ответил, но мне уже этого не требовалось. Я услышал цоканье когтей по полу. Ко мне несся Рэй. Раскинув объятия, я тоже побежал к собаке, и пес, прыгнув на меня, повалил на пол. Со щенячьего возраста он так вырос: стал огромным стройным доберманом! Пес радостно тявкнул, и я обнял его за мощную шею, целуя в мокрый нос. Рэй облизывал мне лицо.

– Мой хороший, как я по тебе соскучился… – бормотал я, прижимая к себе пса. – Сейчас переоденусь, и пойдем гулять.

Рэй тявкнул опять. Только теперь, после всей этой возни, я заметил, что на полу образовалась большая желтая лужа. Рэй, несмотря на свой внушительный внешний вид, все еще был щенком, и конфузы от радости или беспокойства у него случались.

– Сейчас уберем. Не страшно.

– Паршивец! Вот псина! – воскликнул дед.

Перед глазами промелькнула дедовская трость, которой он замахнулся на Рэя. Дальше – туман и боль, прошившая меня до самого позвоночника. Только после удара я осознал, что кинулся вперед, загораживая собой собаку. Рэй заскулил. У меня из глаз брызнули слезы от боли и обиды.

– Отойди!

– Не бей собаку! – всхлипнув, воскликнул я. – Он от радости описался!

– Псина должна знать свое место!

– Я уберу за ним, он случайно, не смей его трогать!

Я размазал по лицу злые слезы. Рэй все еще поскуливал, переходя на легкое порыкивание.

– Отойди, сказал! – приказал дед, снова замахиваясь тростью.

Зажмурившись, я сильнее вцепился в Рэя. Дед наверняка думал, что я отойду в последний момент, но я только сжался на месте, когда трость второй раз опустилась на мою спину. Из меня вырвался не то придушенный писк, не то визг, смешанный со всхлипом. Набалдашник больно попал по кости.

Но Рэя я не выпустил, не отошел от него, продолжая закрывать собой. Дед замахнулся опять, но удара не последовало. Из глаз у меня лились слезы и боли, и обиды, на спине наверняка останутся две огромные гематомы. Добро пожаловать домой, черт возьми.

– Прекрати бить моего ребенка, – раздался ледяной голос отца.

– Собака нассала посреди коридора! Я показываю псине ее место!

– Ты ударил Рудольфа, а не собаку! Старый дурак, совсем из ума выжил?! Выметайся из моего дома прямо сейчас!

Приоткрыв глаза, я увидел отца, возвышавшегося над дедом и крепко сжимавшего его трость в руке. На губе у папы алела свежая ссадина – ей было не больше двух дней.

– Да кем бы ты был…

– Если бы не ты? – догадался отец. – Нормальным, черт возьми, человеком! Убирайся! Зачем ты только опять появился в моей жизни?!

Я замер от ужаса, сжимая в пальцах собачью шерсть. Рэй уткнулся носом мне в шею, и я почувствовал его холодную влажность. По коже побежали мурашки, спина заныла от ударов. Спрятав взгляд, я посмотрел на пол, на черные когти Рэя, на швы между плитками, но не посмел посмотреть на свою семью.

Дед ушел собирать вещи. Мы остались с отцом наедине. Я поднялся на ноги и потянулся ладонью к нему, желая то ли заручиться поддержкой, то ли получить немного ласки. Он шлепнул меня по руке, и я униженно спрятал ее за спину.

– Уйди отсюда, ну хоть ты, просто уйди, – как-то устало попросил он. – Нужна тебе эта псина была.

– Он мой друг, – шепнул я. – Я никому не дам его ударить.

Ногу прострелила боль, идущая, скорее всего, от ушибленной спины. Я похромал на второй этаж, Рэй посеменил за мной. Пальцами я держался за перила, боясь поскользнуться и неловко упасть. Ноги меня держали плохо. По зареванному красному лицу все еще струились слезы, хотя я злобно вытирал их рукавом.

Дед молча прошел мимо. Он посмотрел на меня так, как смотрят на личинку жука-навозника, – с таким же праведным, тошнотворным отвращением.

– Пока, – еле слышно шепнул я.

Он не ответил. Спрятавшись в комнате и переодевшись, я хотел забыться за шахматной доской. Вот только фигуры не

* * *

Даже сидя к отцу затылком, я чувствовал, как его взгляд беспощадно прожигает мою спину, сверля ее между лопатками. Я поежился, желая избавиться от ощущения назойливого присутствия папы в шахматном зале, но теперь он постоянно сопровождал меня на турниры. Мои пальцы подрагивали, когда я тянулся за очередной фигурой.

На мгновение я одернул руку, сжав ее в кулак. Противник посмотрел на меня удивленно, но я отвел глаза, уставившись на деревянную столешницу, на которой стояла шахматная доска.

Часы отсчитывали время, но я не понимал, как ходить. По невнимательности я уже допустил, чтобы черный конь соперника встал на ключевое поле с2, тем самым напав и на ладью, и на короля. Такой промах недопустим для международного мастера, коим я и являлся, и оттого становилось стыдно.

В мозгах все путалось: пешки сливались со слонами, и я по очередной досадной ошибке потерял ладью. На лбу выступила испарина.

– Вы в порядке? – еле слышно спросил меня противник.

Я посмотрел на него так, будто бы впервые видел. Лунообразное лицо и близко посаженные большие голубые глаза делали его похожим на пластикового младенца из магазина игрушек, но энергетика от него шла теплая. На миг мне показалось, что он и в правду взволнован моим состоянием.

– Да, – суховато обрубил я.

Тот поджал губы, но согласно кивнул. Часы неумолимо шли вперед. У моего соперника оставалось сорок минут на свои ходы, а у меня – всего пятнадцать. Дрожь никак не унималась, и капли холодного пота скользили по спине. Я обернулся, чтобы посмотреть на сухое бледное лицо отца. Каждая морщина в нем, сведенные к переносице брови выдавали недовольство. А недовольство у него быстро перерастало в гнев.

Рядом с ним стоял Александр Иваныч, то и дело потиравший порозовевшие щеки. В помещении было душновато, но организаторы не торопились открывать окна. Большинство столов рядом с нашим уже освободились. Кто-то ушел, а кто-то толпился в турнирном зале, пялясь на чужие игры. Возле нас почти никого не было: в другом конце зала играли куда увлекательнее.

Сначала мне захотелось отложить партию, но потом я увидел лазейку. Если сходить белопольным слоном на 45, то можно было напасть на ферзя и ладью. Оставалось надеяться только на невнимательность противника, иначе он может напасть на моего слона, и тогда все.

– У вас десять минут осталось, – напомнил луноликий, сцепив пухлые пальцы в замок.

Я мельком взглянул на шахматные часы и потянулся за водой. Даже девять с половиной. Пластиковая бутылка скрипнула в руках, пробка поддалась ослабевшим пальцам с трудом. Во рту пересохло так, что постоянно хотелось кашлять, и я с трудом подавлял эти позывы.

– Спасибо, вижу, – хрипло сказал я, сделав несколько глотков.

От воды, которая должна была помочь мне собраться, затошнило. Я поставил-таки белопольного слона на d5 и тут же закрыл глаза. Соперник не задумался над ходом ни на минуту. Фетровое дно его фигуры ударилось о шахматную доску, щелкнули часы, и только тогда я рискнул поглядеть на поле опять.

– Баста, – прошептал я. – Сдаюсь. Спасибо за игру.

Я пожал его пухлую ладонь и поднялся так резко, что стул чуть не упал, противно скрипнув ножками по кафельному полу. Соперник с видимым удовольствием обвел свое имя как победителя на бланке и отдал его организаторам турнира. Я мельком посмотрел на его рейтинг. Две тысячи сто тридцать пять против моих двух тысяч четырехсот тридцати.

«Позорище», – подумал я про себя, шмыгнув носом.

Отец с тренером ждали у выхода. Александр Иваныч теребил в пальцах связку ключей. Руки папы были сжаты в кулаки так, что побелели костяшки. Он смотрел на меня, не мигая, и взгляд его вспарывал мне внутренности.

Я заранее знал, что ждет меня после возвращения домой, и невеселая улыбка словно сама по себе расцвела на губах.

Глава 10

Весна 2020 года

Нева омывала небольшой пляж, расстилавшийся неподалеку от Петропавловской крепости. Это место было горячо любимо туристами, особенно летом, но, когда на дворе стоит конец марта, находилось не так уж много желающих ощутить пробирающий до костей промозглый ледяной ветер.

Я сидел прямо на холодном песке, закутавшись в пальто, но разувшись. Мои ступни касались воды, которая своим холодом колюче ласкала кожу. Прогноз погоды на телефоне показывал минус три, но мне не хотелось уходить, несмотря на клацающие от озноба зубы.

– Сдурел?! – раздался голос за моей спиной. – Нам в Аргентину лететь через неделю! Заболеешь!

– На хер Аргентину, – отозвался я, откинувшись на песок и прикрыв глаза.

Затылком я чувствовал песчинки, попадавшие мне на кожу головы, которые вечером придется вымывать из волос. Особо сильная волна намочила мне штаны по середину голени.

Александр Иваныч опустился рядом и придвинул ко мне мои же ботинки.

– Обувайся.

– Не хочу.

– Я сказал – обувайся!

– Не указывай мне! – рявкнул я, мельком покосившись на него.

Тренер раздраженно отпихнул ботинки, тоже чуть не угодившие в волны залива. Вот была бы умора – идти домой босиком.

– Твой отец нанял тебе тренера четырех гроссмейстеров… Это кубок мира, Рудольф, ты не можешь оплошать.

Я хрипло рассмеялся, но веселья в этом смехе не было. Только горечь, замершая на корне языка, а потом осевшая и в сердце. Глаза невольно заслезились от порывов ветра. Александр Иваныч всегда заводил одну и ту же шарманку: «Соберись, все от невнимательности, от нежелания владеть теорией, от самоуверенности». После каждого моего проигрыша он придумывал сто и одно оправдание, а потом выдавал их отцу, опасаясь за собственную шкуру.

– За полтора года ты не выиграл ни одного турнира, от шести международных отказался, больше половины партий свел вничью, а проигрыши твои считать я устал, – вздохнул Александр Иваныч. – Если ты не хочешь больше играть, так и скажи. Чего все мучаются?

– Ты-то особенно, под крылом у Всеволода Андреича, который башляет огромные деньжищи?

– Не хами.

– А ты перестань мне читать нотации! – взвился я, резко сев. – Помню я про Аргентину, и про отца помню, и про гроссмейстеров тоже! Хватит, достал!

Я вскочил, схватив ботинки, и прямо босиком по ледяному песку с проблесками снега направился к выходу с пляжа. Песок неприятно хрустел, а острые камешки впивались в ступни. За собой я услышал торопливые шаги: Александр Иваныч, видимо, не планировал сдаваться просто так. Я резко обернулся, чтобы приказать ему отстать от меня, но наткнулся на

– Пожалуйста, давай хотя бы потренируемся, – попросил он. – Разыграешь все что угодно. Твой отец меня со свету сживет.

– Он и меня сживет, – усмехнулся я, невольно разминая шею. – Куда уж, спрашивается, хуже.

– Неужели ты не хочешь ему доказать, что ты чего-то стоишь? Взять реванш! За все это время проигрышей… Ты же всегда мечтал стать гроссмейстером, потом – чемпионом мира. Ты просто сдулся.

– Называй вещи своими именами, Александр Иваныч, – хмыкнул я, скривив губы. – Стал ничтожеством.

– Станешь, если продолжишь в том же духе.

– Я все еще хочу играть в шахматы, – признался я.

Присев на высокий поребрик, я натянул на замерзшие ноги ботинки. Сразу стало теплее, но ощущение прилипшего песка никуда не исчезло. Хотелось лечь в горячую ванну, выкрутив кран с горячей водой на полную, залить полбутылки ароматной пены с запахом груши и лаванды, а потом уснуть от разморившего тело тепла.

Но пока вокруг только ветер, грозящий вот-вот превратиться в шквальный, все сильнее бьющие о берег волны и умоляющий Александр Иваныч.

– Я хочу играть в шахматы, – опять сказал я, – но у меня не получается: я больше не чувствую фигур. Они неживые. Не поддаются мне.

– Все гении немного того… – вздохнул Александр Иваныч. – Рудь, милый, они всегда были одинаковые, просто ты почему-то поменял свое отношение к ним. Когда ты последний раз играл с наслаждением? Раньше турниры доставляли тебе удовольствие, а теперь мы с отцом на аркане тебя туда тащим.

Отец преследовал меня на турнирах все полтора года: я с шестнадцати не выиграл ни одной партии, возненавидел турниры и заставлял себя садиться за доску. Папа желал лучшего – посещал все мои партии, даже не подозревая, что под его требовательным, жестким взглядом я не могу играть. Думая о том, что он прожигает глазами мою спину, я постоянно отвлекался от фигур. На партиях все время тошнило, но я продолжал играть, потому что нуждался в шахматах.

– Неправда! Я все еще люблю игру, – вздохнул я. – Но я не хочу проигрывать…

Проигрыш всегда синонимичен боли. От упущенной победы на прошлом международном турнире около месяца назад у меня только сошли синяки. Турнир в Аргентине – Кубок мира – был для меня недостижимой целью в четырнадцать, сказочными грезами в шестнадцать, мечтой в семнадцать, а теперь, в восемнадцать, через неделю самолет должен был унести меня в Буэнос-Айрес. На Кубок мира. Кубок, который я уже отчаялся взять.

– Надо потренироваться, – настаивал Александр Иваныч, – и тогда о проигрыше и речи не пойдет. Вспомни о своей мечте.

Мы замолчали. Я сосредоточенно смотрел на омывавшие берег волны, на мост вдалеке, а потом на посеревшее от тяжелых дождевых облаков небо. В чем-то Александр Иваныч был прав: после первого проигрыша я пытался барахтаться, первые полгода хотел выплыть, но остальное время сидел на дне. Пора было вынырнуть наружу и снова задышать.

Раздался звонок. Я не сразу понял, что играла мелодия на моем телефоне, но мог, даже не смотря на экран, узнать абонента. В последнее время мне никто больше и не звонил.

– Да, пап, – вздохнул я, смахнув пальцем по экрану в сторону.

– Ты где? – раздался ледяной голос отца. – Судя по навигации, шастаешь у Петропавловки.

– Вышел подышать воздухом ненадолго. Рядом со мной Александр Иваныч стоит, могу трубку дать, – пробормотал я, отвернувшись от тренера.

Дыхание у меня мгновенно стало тяжелым и неровным, будто я на скорость пробежал стометровку.

– Дай.

Дрожащей рукой я протянул Александру Иванычу телефон и одними губами шепнул: «Папа». Тот только подтвердил отцу, что находится рядом со мной. Благодарно улыбнувшись, я перехватил гаджет обратно.

– Иди на тренировку, и чтобы дома был не позже семи, – отрезал он. – Напоминаю, что у тебя Кубок мира на носу! Не знаю, что с тобой сделаю, если ты и его просрешь. Понял?

– Понял, – эхом отозвался я.

А дальше только короткие равнодушные гудки.

В шахматном доме все было по-обыкновенному. Раньше, когда я приходил сюда, испытывал восторг, а теперь все казалось унылым: старые кружевные занавески безжизненно болтались на окнах; стулья еле держались на пошатывающихся от времени ножках; несколько фигур с настенного шахматного поля потерялись. Александр Иваныч все обещал их найти, но доска по-прежнему пустовала без белого слона и трех черных пешек.

«Дети», – разводил он руками, виновато кривя лицо. Мне было жаль фигуры. А на детей наплевать.

– Давай подумаем, какой дебют ты будешь разыгрывать в Буэнос-Айресе, – кивнул Александр Иваныч, грузно усевшись за шахматный стол.

Я не садился. Достал сигареты – крепкий красный «Мальборо» – и вытянул одну. Поймав предупреждающий взгляд тренера, я подошел к окну и присел на подоконник.

– Ты курить тут собрался?

– Ты же курил, – пожал я плечами. – Хочу сыграть атаку Маршалла[29] или вариант Дракона[30] в сицилианской защите.

– Агрессивно, – вздохнул он. – А если будешь играть белыми?

Я затянулся и выдохнул в приоткрытую оконную щелку. Табачный дым все равно просочился в помещение, разливаясь по небольшому классу едким запахом. Фигуры стояли нетронутыми, и я окинул их небрежным взглядом. Подойдя, схватил белую пешку и легко переставил ее с е2 на е4. Табаком запахло сильнее. Я опять затянулся.

– Если за белых, то королевский гамбит с развитием в гамбит Муцио[31], – решил я.

Александр Иваныч вздохнул.

– Может… что-нибудь консервативное? Как смотришь на шотландский гамбит?[32]

– Ты сказал, что я буду играть то, что захочу. Я хочу гамбит Муцио.

– Пес с тобой, – махнул рукой Александр Иваныч. – Делай что хочешь. Только если проиграешь, нас обоих твой отец где-нибудь в лесочке-то и прикопает.

– Тебя. Меня он будет мучить подольше.

Я рассмеялся, а сигарета в моей руке уже дотлела до фильтра. Поэтому, затушив бычок прямо пальцами и почувствовав мгновенную опаляющую боль, я выкинул его в форточку. И полез за второй. В последнее время я не замечал, как скуривал по полторы пачки в день. Сигареты улетали одна за одной, вся одежда ими провоняла – и бежевое пальто, и серый шарф. Казалось, даже кожа впитала едкий запах и теперь не оттиралась ни мылом, ни антисептиками.

Зажав сигарету между зубами, я зажмурился и потер усталые глаза. Так сильно, что под веками замелькали красные пятна. Александр Иваныч выжидающе сидел за доской, взглядом прося, мол, может, разыграем? И я сдался. Присел за стол, вытащив сигарету изо рта и зажав ее между пальцами левой руки. Ей же и подвинул очередную пешку. Пепел небрежно осыпался на черно-белые клетки.

Мы разыграли классический королевский гамбит. Я сделал рокировку в короткую сторону, поменяв короля с ладьей и

В последний раз я сидел с ним за доской месяц назад. Мне уже тогда не нравилась игра с ним, а сейчас она становилась совсем бессмысленной. Конем на f6 я напал на ферзя. После такой бездарной потери самой тяжелой фигуры Александр Иваныч сдался.

– Ума не приложу! Почему на турнирах-то проигрываешь? У тебя блестящая тактика, ты даже без тренировок это поле видишь…

– Хер знает, – просто отозвался я. – А ты играешь все хуже и хуже.

– Это не я хуже играю, это ты совершенствуешься. Приятно знать, что ученики превосходят своих учителей.

– Давай без философской чуши. Мне пора.

В бумажном стаканчике, который стал для нас импровизированной пепельницей, валялись четыре окурка. Время перевалило за пять вечера. Дома я обещал быть не позже семи. И, несмотря на то что под окнами меня ждал новенький Range Rover и не пришлось бы тащиться на метро, я все равно мог встать в пробку на Лиговском. Близился час пик.

Дверь класса распахнулась, и я невольно отшатнулся: громкий щелчок дверной ручки резанул по ушам, и в мгновение все внутри обмерло. Буквально на секунду, потому что за порогом не было никого устрашающего – блондинка с меня ростом. Ее волосы, обстриженные под ровное каре, вились неаккуратными пляжными локонами, а карие глаза, распахнутые чуть шире, чем надо, смотрели будто в добром изумлении. Накрашенные персиковым блеском губы удивленно приоткрылись.

– Извините, Александр Иваныч, думала, вы один… – низким, совершенно неподходящим ее внешности голосом проговорила девушка. – Рудольф, да?

Она подошла ко мне и протянула руку.

– Ульяна. Приятно познакомиться.

Я пожал ее теплую ладонь, кивнув. Александр Иваныч прокашлялся и отошел к столу.

– Это наш новый тренер у детской группы. Она будет сопровождать нас в Буэнос-Айрес. Гроссмейстер среди женщин.

– Понятно, – суховато отозвался я.

– Сыграем? – предложила Ульяна, начав расставлять фигуры по шахматной доске.

– Мне некогда. Не хочу.

– Неужели боишься? – прищурилась она.

Я аж скрипнул зубами, а пальцы сами собой сжались в подобие кулака. Ульяна примирительно улыбнулась, я и слова сказать не успел.

– Злой, как цербер. Расслабься, тебе еще на Кубке мира побеждать.

– Сыграем, – бросил я, усевшись обратно за доску.

Все было по предыдущему ритуалу: я придвинул к себе бумажный стаканчик и закурил. Александр Иваныч даже достал с полки запылившиеся шахматные часы. Ульяна взяла в руки две пешки разного цвета. Жеребьевка. Я усмехнулся, когда она перемешала пешки за спиной и вытянула вперед два кулачка. Ткнув пальцем в левый, я увидел на раскрытой ладони белую пешку. И пошел на Ульяну северным гамбитом[33]. Я разменял несколько пешек, принеся их в жертву во имя быстрого развития фигур. Основная угроза была для ее королевского фланга, ведь там западню устроили мои слоны. В партии с Ульяной я опять почувствовал азарт: тот, которого не было полтора года.

– Неплохо, неплохо… – бормотал себе под нос Александр Иваныч.

Сигарета тлела в руке. Я забывал затягиваться, и длинные столбики пепла падали прямо на стол. Но пару раз я все-таки втянул в легкие никотин, пока Ульяна думала, а я получил возможность блаженно откинуться на спинку стула.

На десятом ходу я выдвинул ферзя на h4. С виду мои ходы могли показаться хаотичными, но я того и добивался – сплошного беспорядка на доске. На лбу Ульянки залегла вдумчивая морщинка, когда она передвигала белопольного слона на е7.

– Мат! – воскликнул я и радостно, по-детски, хлопнул в ладоши.

Мат я давненько никому, кроме Александра Иваныча, не ставил, поэтому и не смог сдержать ликующей улыбки. Ульяна не выглядела расстроенной, наоборот, она с радостью протянула мне руку над доской, и я с гордостью пожал ее ладонь.

– Спасибо за игру, цербер. Увидимся на посадке в Буэнос-Айрес, – улыбнулась она и, поднявшись, упорхнула прочь.

Взглянув на экран телефона, я понял, что везде опоздал. Цифры показывали половину седьмого, а добраться до дома за полчаса я бы точно не успел. Но мат, поставленный Ульяне, грел сердце. Турнир в Буэнос-Айресе теперь меня не пугал. Мне опять захотелось победить.

* * *

Цербер. Прозвище, застрявшее у меня в голове. Я думал о нем, пока стоял у шлагбаума на въезде в коттеджный поселок, а потом – пока ворота открывались. Раньше я был только щенком, а теперь вырос до цербера.

– Ты опоздал, – разнесся эхом по всей прихожей голос отца.

– Я знаю, мы были в шахматном доме, Александр Иваныч показывал новую версию королевского гамбита, – пожал плечами я, скидывая ботинки.

Внутри все тут же скрутило, стоило отцу выйти из гостиной в коридор. Он вальяжно стоял, прислонившись к косяку. Я устало скинул ботинки на коврике у двери, и с босых ног осыпались остатки сухого песка. Носки валялись где-то в машине: я не потрудился их найти.

– Опять врешь. – Он кивнул на мои ноги. – Песок в шахматном доме нашел? Где был, паршивец?

– Я по телефону тебе говорил… Мы выходили прогуляться… Ты же сам с Александром Иванычем разговаривал! – с надрывом воскликнул я, видя, как он приближается.

Отец был зол. В последнее время – все чаще, а я постоянно давал поводы: ни одной выигранной партии за полтора года, около миллиона потраченных на турниры денег – сплошное разочарование. В прошлом году я еле окончил школу: отцу пришлось оплатить еще и мое дальнейшее обучение, потому что экзамены я сдал из рук вон плохо.

– Не дави на меня, – прошептал я.

– Чего? – прошипел он, приблизившись и цепко взяв меня пальцами за подбородок. – Я на тебя давлю? Ты знаешь, сколько я денег вбухал в твой Буэнос-Айрес? Знаешь, сколько стоили билеты? Сколько стоит одна твоя тренировка?

Я отрицательно качнул головой, даже не пытаясь вырваться из его захвата.

– Может, знаешь, сколько я заплатил за твое участие? – продолжал отец. – Или знаешь, сколько стоило собрать команду, которая поедет с тобой?

И этого я тоже не знал, поэтому затравленно шмыгнул носом. Отец вынудил меня посмотреть ему в глаза, больно стиснув мои щеки пальцами. И я уставился на него, чувствуя, как глаза становятся влажными.

Он наотмашь шлепнул меня по щеке. Не больно, скорее, унизительно, но во рту все равно появился металлический привкус.

– Не обосрись в

Я слабо кивнул. И снова цербер стал щенком.

Глава 11

Из-за погодных условий самолет задержали в Шарль-де-Голле, и я бестолково пялился сквозь окно на парковку авиалайнеров парижского аэропорта. Нам предстоял перелет в тринадцать с лишним часов, а потом сразу игра. Александр Иваныч то и дело поглядывал на часы. Стыковка между рейсом и первой партией была небольшой, но в пути мы и так провели без малого два дня.

Я потягивал из стаканчика кофе на овсяном молоке и постоянно морщился: на вкус как помои. Но за неимением лучшего кофеином приходилось заряжаться даже таким пойлом. В голове роилась сотня мыслей, но ни одна из них не витала вокруг предстоящей партии. У меня были заготовленные варианты: вариант Дракона в сицилианской защите для черных и гамбит Муцио – за белых.

Ульяна сидела рядом и читала «64 – Шахматное обозрение». Я изредка поглядывал на страницы, но на статьях долго не задерживался: пресные формулировки, скучно представленные партии гроссмейстеров.

Если я наберу нужные очки рейтинга – тоже стану гроссмейстером. Если выиграю Кубок мира в Буэнос-Айресе – буду играть в турнире претендентов. Сплошные «если». Но в пятнадцать я мог о таком только мечтать, а теперь через восемнадцать часов состоится первая партия важнейшего в жизни турнира.

– Напомни, зачем ты с нами поехала? – поинтересовался я, безразлично склонив голову в сторону Ульяны.

– Я гроссмейстер, и Александр Иваныч взял меня в помощники. Он не сомневается в моей компетенции. Тем более уже больше пяти лет я тренирую детей.

Я не понял, что меня больше удивило: то, что она тренирует детей, или то, что делает это больше пяти лет.

– Так давно? И сколько тебе, двадцать четыре?

– Скоро будет тридцать.

Она не выглядела даже на двадцать восемь. Я удивленно покосился на нее, но промолчал.

– Мы можем поговорить, если ты нервничаешь. – Ульяна покосилась на мои подрагивающие пальцы.

– Не хочу.

Она резко развернулась, неаккуратно взмахнув журналом. Его край выбил стаканчик с кофе из моих пальцев, и отвратительный напиток залил светлый свитер. Хотя бы кожу не обжег: слишком долго я мусолил стаканчик в руках и кофе успел остыть.

Крепко выругавшись, я подскочил с неудобного кресла. В спине что-то хрустнуло, на миг вспыхнуло болью, но тут же стало легче. Отмахнувшись от ее нелепых скорых извинений, я ринулся к мужскому туалету. Хотелось спасти свитер, он был совсем новым.

В просторной уборной у раковин никто не стоял. Аэропорт, обычно кишащий жизнью, в целом был пустоват. Стянув свитер через голову, я намочил его водой и выдавил прозрачное жидкое мыло. Я несколько раз видел, как стирала руками Ира, но самому мне не доводилось даже носки прополоскать, поэтому, как отмывать вещь, я понимал только приблизительно.

– Давай я помогу? – раздался виноватый голос Ульяны за спиной.

– Это мужской туалет, – процедил я.

– Пожалуйста, я не хотела проливать на тебя этот дурацкий кофе, – со вздохом произнесла она, подходя к раковинам. – Давай…

Ульяна забрала свитер из моих рук. Я не сопротивлялся, только устало оперся ладонями о раковину. Как я полечу тринадцать часов в мокром свитере, я не представлял. Багаж давно был сдан. В ручной клади валялась футболка, но она наверняка помялась. Хотя всяко лучше, чем противный мокрый кашемир.

– Что у тебя на плече? И на лопатке? – спросила Ульяна, мельком скосив взгляд.

Я вывернул шею, чтобы посмотреть на свое плечо, а потом глянул в зеркало. На коже цвело черно-фиолетовое приличного размера пятно. На лопатку я мог не смотреть – и так знал, что там результат столкновения с дверным косяком, на который меня со всей дури толкнул отец.

– Ничего, – нахмурился я и постарался выдрать у нее из рук свитер.

Хотелось нацепить уже даже мокрый, лишь бы спрятаться от ее настойчивого изучающего взгляда.

– Тебя кто-то бьет?

– Неудачно ударился.

– Дважды?

– Четырежды! – рявкнул я. – Отдай свитер!

И дернул его на себя. Ульяна растерянно разжала пальцы. Кашемир растянулся, и теперь это мало напоминало одежду – так, тряпку, которая и для мытья пола годилась-то с трудом. Я швырнул ее в мусорное ведро и полез в рюкзак за футболкой, надеясь, что рукав закроет фиолетово-черное плечо.

– Зачем? Отстирали бы.

– По херу, – отозвался я. – У меня футболка есть.

– Рудь, если тебя бьют, то об этом не надо молчать… – начала она.

Я стал искать футболку быстрее, выкидывая из большого рюкзака зарядки, наушники и книжку. Сердце заколотилось быстрее, по ощущениям поднимаясь к самому горлу.

– Хватит, – взмолился я в итоге. – Это не твое дело. Мне не нужна помощь, я не хочу об этом разговаривать, у меня нет проблем. Пожалуйста, хватит.

Наконец футболка нашлась, помятая, и я быстро натянул ее на себя. Ульяна не стала уговаривать меня дальше. Она отвернулась к зеркалу, приглаживая волосы в попытках скрыть неловкость, образовавшуюся между нами.

– У нас посадка через полчаса, пойдем?

Мы вышли, едва не столкнувшись с какими-то двумя немцами у входа.

– Внимание пассажирам, вылетающим рейсом авиакомпании Air France номер AF412 в Буэнос-Айрес, ваш рейс задержан до девяти часов пятнадцати минут, – произнес сначала на французском, а потом и на английском металлический поскрипывающий голос. – На посадку вас пригласят дополнительно.

Я обреченно застонал, потому что надеялся через полчаса вытянуть ноги в кресле бизнес-класса. Александр Иваныч побежал к информационной стойке. Только сейчас я понял, что теперь мы точно опаздываем на игру.

* * *

Не знаю, каким богам молились мы втроем – я, Ульяна и Александр Иваныч, но самолет приземлился в аэропорту Буэнос-Айреса в десять утра, а уже через час после посадки начиналась игра. Александр Иваныч пообещал сам забрать наш багаж, а мы с Ульяной, одними из первых пройдя паспортный контроль, ломанулись к выходу и стали искать такси. На английском она говорила плохо, таксисты тоже, поэтому пришлось объясняться жестами и на экране телефона показывать нужный адрес. Я сунул водителю сотню долларов, чтобы он довез нас побыстрее.

Жеребьевка прошла, когда я, запыхавшись, забежал в зал. Ульяна крепко сжала мое плечо перед тем, как я направился к доске. Вокруг толпились люди, были журналисты, то и дело щелкающие камерами. Мой соперник оказался местным – Иносенио Мора, я прочитал его имя в турнирной таблице перед тем, как сесть за стол.

Мы пожали друг другу руки. Я играл белыми, получив преимущество первого хода. Он повелся на уловку: принял королевский гамбит. Поле перед глазами расплывалось: я не спал около суток и только на

Соперник записал свой ход. Он напал пешкой на моего коня, но я решил сделать рокировку, тем самым обезопасив короля. Глупо было терять такую фигуру в начале игры и менять коня на жалкую пешечку, но я уже допустил такую осечку.

Самодовольная улыбка аргентинца меня взбесила. Я взял пешку ферзем на f3 и перешел в резкую, острую атаку. Он тоже вывел ферзя, поставив на f6, а я объявил ему шах белопольным слоном, заставив сдвинуть короля с безопасного места на седьмую горизонталь.

Защищенной пешкой я опять напал на ферзя, желая прогнать его с моей половины поля. Глаза закрывались, но я жаждал стереть раздражающую меня ухмылку с загоревшего под аргентинским солнцем лица соперника. Внутри я чувствовал сворачивающуюся змеиным клубком агрессию и изо всех сил старался ее подавить.

«Его нужно выиграть, а не дать ему в морду», – подсказывал внутренний голос.

Я сознательно разменивал одну пешку за другой, беря центр под свой контроль. Тактически мои фигуры бежали впереди: я развил слона и ферзя, а аргентинец – только ферзя. Но он был почти без потерь, а мои белые пешки, слон и конь безжизненно стояли у шахматной доски.

Только на тринадцатом ходу он вывел коня, а на пятнадцатом я объявил шах ладьей. Аргентинец начал стучать каблуком ботинка по передней ножке стула, чуть покачиваясь на поскрипывающей мебели. Я сидел замерший и даже не дышал, и осознал это, только когда взял влажными напряженными пальцами своего белого ферзя и опять на шестнадцатом ходу объявил аргентинцу шах.

Я знал, что поставлю ему мат через ход, если он возьмет чернопольным слоном моего ферзя. Как только противник коснулся покатой макушки фигуры, я победоносно улыбнулся. А стоило фетровому дну слона соприкоснуться с клеткой f8, я мгновенно сходил слоном на с7. Мат.

Аргентинец наспех пожал мне руку. Арбитр зафиксировал мою победу, и я поднялся с кресла. Партия заняла около часа.

Вторая партия турнира была в тот же день, и ее я завершил за тридцать минут, разыграв атаку Маршалла и победив несчастного, вечно сморкающегося бразильца в тактике. Тот слишком увяз в миттельшпиле.

– Поздравляю! – воскликнула Ульяна, подбежав ко мне. – Можно тебя обнять?

– Можно, – отмахнулся я.

И она крепко стиснула меня в объятиях. Я неловко обхватил ее талию одной рукой в ответ, а другой скользнул по светлым коротким волосам.

– Александр Иваныч ждет нас в гостинице, – оповестила она, потянув меня за руку к выходу. – Он забрал все чемоданы. Как ты? Выглядишь усталым…

– Еще бы! Я не спал сутки, – хмыкнул я. – Сейчас завалюсь спать. Завтра партия только в одиннадцать утра.

– Вечером опять потренируемся…

– Может быть. Кажется, блестящий старт для турнира.

– Неплохо, – согласилась Ульяна, – но, когда ты в начале растерял фигуры, я немного напряглась.

До гостиницы мы решили прогуляться. Первую половину пути солнце припекало так, что на макушке можно было топить масло, а потом хлынул резкий тропический дождь. Мы оба вымокли, документы в рюкзаке тоже слегка отсырели, но от воды и такого прилива бодрости мне даже спать расхотелось.

Ульяна все время молчала, но я видел, как капли дождя скатывались по ее красивому, довольному лицу, которое она смешно подставляла ливню. Ресницы слиплись, а щеки разрумянились от жары. Сейчас она напоминала звезду из какого-нибудь попсового клипа на музыкальном канале.

– Где вас черти носят?! – встретил нас на пороге Александр Иваныч. – Поздравляю с победой!

Он хлопнул меня по плечу.

– Я спать.

– Вечером зайди в мой номер, разберем некоторые партии на завтра. Есть предложение сыграть защиту Грюнфельда.

– Не хочу ее играть, – отмахнулся я, поморщившись. – Может, дебют четырех коней?[34] Или дебют Понциани?[35] Последний, кстати, я разбирал перед вылетом. Может получиться неплохая атака. Она нечасто встречается.

– Защита Грюнфельда надежнее, – настаивал Александр Иваныч.

– Да не люблю я ее! – взорвался я. – Мне не нравится этот дебют! Может, кому-то он и подходит, но у меня совсем другая манера игры, это не моя динамика, не мои фигуры!

– А я твой тренер!

– Все устали! – вмешалась Ульяна, коснувшись моего плеча, но почти сразу отдернула руку. – Давайте отдохнем, а вечером разберемся с дебютами… Может, стоит дать Рудольфу шанс? Он же прекрасно отыграл сегодня, наверняка знает, что делает.

Александр Иваныч шумно выдохнул. Кожей чувствовалось его раздражение. Я не стал слушать ответ тренера и молча пошел к своему номеру, на прощание мельком, но благодарно улыбнувшись Ульяне.

* * *

В номере стояла жара, и проснулся я весь липкий на сбитой влажной простыне. Ни подушки, ни одеяла не было, и, только оглядевшись, я обнаружил, что они валяются на полу. Тяжелый сон больше напоминал удушливый морок. Обратив внимание на электронный будильник, стоящий на тумбочке, я с трудом осознал, что проспал четырнадцать часов.

Цифры показывали три пятьдесят утра, и только спустя несколько секунд я понял, что проснулся не просто так: на всю комнату разносилась трель телефонного звонка. Отец. Я резко сел на кровати, схватив вибрирующий гаджет, и принял вызов. Внутри все разом екнуло: и сердце опустилось, и до пяток волной прошла дрожь.

– Да, папа? Что случилось?

– Ты спишь? – удивился он.

– У нас четыре утра. Разница во времени, – напомнил я.

– Мне звонил Александр Иваныч, – рыкнул он в трубку. – Почему ты не исполняешь указания тренера?

Мое дыхание сбилось. Слова никак не подбирались, и поэтому я только крепче вцепился в телефон. Тошнота резко подступила к горлу, а виски прострелила острая боль, словно у меня за секунду рухнуло и тут же поднялось обратно артериальное давление.

– Я исполняю… Пап… Ну, он не понимает…

– Он-то не понимает? А кто за полтора года не выиграл ни одного турнира? Бездарно сливал все партии вничью?! – Он рявкнул в трубку так, что я отнял телефон от уха. – И будешь еще на тренера вякать, щенок? Чтобы делал то, что он тебе скажет! Сколько партий осталось?!

– Это была только одна тридцать вторая финала… – пробормотал я. – Много. Они все на выбывание.

– Не дай бог, Рудольф, тебе проиграть турнир, – предупредил он. – Иначе это будет твоей последней поездкой. Ты прекрасно сыграл, соберись, мать твою!

– Соберусь, – проблеял я. – Не кричи, хватит. Я выиграю.

– Надеюсь! – процедил папа. – Хватит меня разочаровывать. Я возлагаю на тебя слишком большие надежды и трачу кучу денег!

Он сбросил звонок первым, но я еще долго прижимал трубку к уху. Закрыв глаза, я ощутил, как к горлу внезапно подступила

Мы уже разыграли защиту Грюнфельда и подобрались к миттельшпилю.

Фигуры казались чужими: я прикасался к ним, но не чувствовал их. Сдвинув коня на c6, я нажал на таймер и закрыл глаза. На лбу выступила испарина от нервного напряжения, и пальцы сводило мелкой судорогой. Казалось, еще чуть-чуть, и у меня остановится сердце. Оппонент же сидел с таким каменным лицом, словно наша партия для него ничего не стоила.

Я себе не принадлежал больше: страх когтями сжал мне горло. Дышать становилось нечем.

Пока противник думал над своим ходом, я мельком огляделся. Вокруг толпа любопытных зрителей, затаивших дыхание в ожидании следующего хода. У меня больше не было той пресловутой фортуны, на которую я мог надеяться раньше: сейчас оставалось рассчитывать только на собственный разум. Но и тот затуманился от усталости.

Я понимал, что уже проиграл. Но все равно сражался.

Ход противника белым ферзем на g7 стал детонатором для начала молчаливой паники: мне захотелось все закончить сейчас. Он почти объявил мне гарде – напал на ферзя. Надо было собраться, но высчитывать удачные ходы я не мог. Фигуры отталкивали меня, словно я в чем-то перед ними провинился.

Я запечатал ход на листе.

– I want to postpone the game[36], – решительно сказал я, подняв взгляд на подошедшего судью.

Арбитр забрал листок с записанным ходом и на чистом английском объявил, что партия откладывается до завтрашнего дня. Мне хотелось поскорее выйти на воздух, поэтому я выскочил из турнирного зала в числе первых.

Распахнув тяжелую металлическую дверь, я сделал шаг и тут же попал под дождь. Проклятый Буэнос-Айрес! Даже в Петербурге таких ливней почти нет.

– Рудольф, что происходит?

Но было поздно – я сам себе вынес приговор, когда смирился с грядущим поражением. Биться сил не было. И перерыв до завтра вряд ли вернул бы мне прежнюю форму.

– Цугцванг, – прошептал я, подняв лицо к небу. – Любой ход ведет к поражению.

– С ума сошел? Решающая партия, если ты ее сольешь, мы поедем домой в Петербург. И тогда не видать тебе ни турнира претендентов, ни звания гроссмейстера…

– Не вижу доски. Я не могу думать – фигуры плывут, – с отчаянием в голосе прошептал я. – Они все неживые.

Напоминание о папе вызвало волну душащей паники. Горло неприятно сдавило, и я нервно прокашлялся. Но тут же закивал: конечно, я ни на секунду не забывал о бдительном отцовском контроле.

– Выложусь на полную, – пообещал я.

И сам себе не поверил. В завтрашней партии я проиграл.

Глава 12

Глядя, как соперник обводит свое имя на бланке с ходами, а арбитр записывает мое поражение и его победу в турнирную таблицу, я хотел опрокинуть шахматную доску. Соперник протянул мне ладонь, и пожал я ее скорее на автомате, по привычке, чем из желания соблюсти шахматный этикет. В голове гудело. Мат, в который я не хотел верить, до сих пор жестокой картинкой застыл перед глазами.

Одна шестнадцатая финала стала моей последней партией на турнире. Все звуки смешались в единое полотно, и мой мозг их не воспринимал. Я вышел из-за стола на ватных ногах, чуть пошатнувшись, но вовремя ухватился за спинку стула.

– Are you okay? [37] – взволнованно спросил судья, придержав меня за плечо.

Я только кивнул и мягко отстранил его руку. У выхода меня ждала Ульяна, сверкая в искусственном свете ламп хайлайтером на бледных щеках. Мне казалось, что она еще вчера знала исход сегодняшней партии. Его и я знал, и только Александр Иваныч пытался внушить лживую уверенность в возможной победе.

– Где он? – пробормотал я, покосившись на Ульяну.

– Кто?

– Дуру не включай. Тренер мой ненаглядный где?

Голос сорвался. Ульяна, преодолев робость, взяла меня за руку. Мои пальцы подрагивали в ее теплой ладони. Из турнирного зала хотелось поскорее сбежать, чтобы не видеть проклятых шахматных досок, турнирную таблицу и соперника, принимающего поздравления от коллег.

– Он в отеле, в номере, – шепотом отозвалась она. – Ждет.

– Надо поймать такси.

Ульяна пыталась остановить хоть какую-то машину, объясняясь с водителями жестами и на пальцах – то, что они знают английский хуже русского, мы выяснили еще в аэропорту. Я присел на низкий заборчик, ограждающий газон, и чуть покачнулся, едва не завалившись на траву. Вернув равновесие, я попытался выбраться из внутреннего вакуума, но мысли засасывали меня все глубже, роясь вокруг позорного, отвратительного поражения с ненавистной мне защитой Грюнфельда.

– Руденька, пойдем, – прошептала Ульяна, коснувшись моего плеча, когда ей удалось найти такси.

Я вздрогнул, но покорно пошел, механически переставляя ноги, будто меня запрограммировали на выполнение определенных действий. По забитым дорогам мы добирались до отеля долго: раздраженные водители сигналили друг другу, некоторые выглядывали из окон и угрожающе ругались на испанском.

«Горячая кровь», – равнодушно подумал я,

Машина еле тащилась. Злость и разочарование накапливались все больше, поэтому, когда такси остановилось у нашего отеля, я сорвался с места сразу, напоследок хлопнув дверью. Ульяна отстала. Я бежал к номеру Александра Иваныча и, затормозив у знакомой двери, несколько раз ударил в нее кулаком.

Он открыл. Я смотрел на него ненавидяще, желая стереть его и из этого номера, и из своей жизни. Не сдержавшись, я размахнулся и изо всех сил ударил тренера по лицу. Александр Иваныч отшатнулся, прижав ладонь к разбитой губе. Я толкнул его внутрь, не закрывая за собой дверь, а потом ударил еще раз.

– Сбрендил?! – заорал он, выставляя руки в тщетной попытке защититься. – Совсем крыша поехала?!

– Нажаловался, да?! – выкрикнул я. – Нажаловался! Жопу прикрыл свою! Прикрыл! Теперь, если что, я один буду виноват, потому что тренера не слушал!

Он грохнулся на стул, вытирая кровь с губы и из-под разбитого носа. Я сжимал и разжимал ушибленные об его лицо пальцы, шагая из угла в угол. Меня потряхивало и качало, на лбу давно выступил холодный пот. Воротник рубашки, застегнутый наглухо, сдавливал шею и мешал дышать. Я дернул его с такой силой, что оторвал верхнюю пуговицу.

– Ненавижу тебя, мразь, ненавижу… Проклятая твоя защита Грюнфельда…

– Уймись, – прошептал Александр Иваныч. – Остановись, Рудь…

Я размахнулся и опрокинул шахматную доску, стоявшую на журнальном столике у небольшого двухместного дивана. Деревянные фигуры покатились по полу, разлетаясь в разные углы номера.

– Не остановлюсь! Ты чертов предатель! Ненавижу!

Я даже не слышал, как в номер вбежала запыхавшаяся Ульяна, но почувствовал ее теплые руки, обхватившие меня за пояс. Она крепко обнимала меня со спины, уткнувшись острым подбородком в плечо.

– Пожалуйста, успокойся, – шепнула она, сцепив руки покрепче. – Он не виноват… Так сложилось.

– Он предал меня. – Я закрыл глаза, чтоб не видеть разбитое лицо Александра Иваныча.

Ульяна заставила меня сесть на кровать и вручила стакан минералки. Крепко сжав пальцы вокруг прохладного стекла, я почувствовал влагу – вода выплескивалась через край от того, как сильно у меня тряслись руки. Попробовав сделать глоток, я понял, что и зубы клацают по стеклу, а минералка неровными струйками потекла по подбородку, капая на рубашку.

– Я схожу за успокоительным, – наконец выдала Ульяна, оглядев сначала меня, потом Александра Иваныча. – Наверняка неподалеку должна быть аптека.

Прихватив сумочку и еще раз оценивающе скользнув по нам взглядом, она все-таки вышла из номера. Я обрадовался: рассказывать об отце при ней было выше моих сил. Ульяна оставалась в неведении, хотя по сочувственному взгляду на миг мне показалось, что она все поняла сама. Без объяснений.

– Он меня убьет, понимаешь ты это или нет? Убьет, – прошептал я, откинувшись спиной на кровать. – На хера ты только ему позвонил.

– Думал, так будет лучше, – глухо отозвался Александр Иваныч. – Теперь понимаю, что нет. Прости.

– Засунь себе в жопу свои извинения, – отозвался я. – Они мне никак не помогут.

– А что теперь делать? – вяло спросил он, промокая рукавом клетчатой рубашки все еще сочившуюся кровь.

Я замолчал. Безопасный для меня выход напрашивался только один.

– Сколько нужно ФИДЕ[38], чтобы пересмотреть мой рейтинг? Когда они опубликуют на сайте итоги Кубка?

– На рейтинг – месяца три, а вот итоги наверняка гораздо быстрее… И новости есть… Журналы там…

– Отец не смотрит новости и журналы не читает. Плевать, я совру, – решился я. – Мы побудем здесь около недели, а потом скажем, что я сыграю в турнире претендентов, а рейтинг пересчитывает ФИДЕ.

– Окстись! – ахнул Александр Иваныч. – Если он узнает, что ты его обманул, все будет куда хуже!

– Мне и так уже терять нечего! – закричал я, вскочив. – Понимаешь ты, черт возьми, или нет?! Он сказал, что если я проиграю, то этот турнир будет для меня последним. И я не говорю про остальное.

Александр Иваныч выудил-таки несколько бумажных салфеток и прижал их к носу. Кровь почти остановилась, но красные капли все равно пропитали тонкую белую бумагу. Меня затошнило опять. Я нервно достал полупустую пачку сигарет, и через несколько секунд номер наполнился табачным дымом.

– Тут нельзя курить.

– Заплачу штраф.

Только сигареты меня и спасали. После первой я сразу достал вторую, снова затянулся. Сознание чуть затуманилось, и я откинулся на кровать, прикрывая глаза и стараясь не думать о завтрашнем дне. Сегодняшний окончательно доказал мне, что в шахматах я теперь полное ничтожество.

* * *

В дороге мы были уже третьи сутки, когда автобус привез нас от самолета к зданию аэропорта Пулково. Билеты все равно пришлось бы менять, но мне удалось выгадать немного времени: как и договаривались, мы провели еще полторы недели в Буэнос-Айресе. Рюкзак оттянул мне все плечи, а отец то и дело трезвонил: мы долго сидели в самолете, потому что работники аэропорта никак не могли подогнать трап.

Я смотрел в Интернете красоты Буэнос-Айреса, быстро запоминая основные достопримечательности, названия улиц и несколько слов по-испански.

– Что ты делаешь? – тихо шепнула Ульяна.

– Должен же я рассказать папе что-то об Аргентине…

– Надо было не сидеть в номере полторы недели, – вздохнула она. – Зря мы никуда не сходили.

– Мне не хотелось, – равнодушно отмахнулся я.

Ульяна отстала, но продолжила пялиться в экран моего телефона. Мне показалось, что она не соображала от усталости, поэтому я подцепил ее сумку и повесил себе на плечо. Она благодарно обхватила рукой мое предплечье и привалилась ко мне, закрыв глаза. Давка в автобусе тесно прижала нас друг к другу, и я чувствовал исходивший от нее слабый аромат шампуня и кофе, который мы выпили перед посадкой.

«Едем в автобусе, сейчас будем получать багаж», – с трудом написал я отцу.

«Жду чемпиона! Ира готовит праздничный ужин!»

Мы не стали врать про призовые места. Остановились на четвертом ради общей безопасности: обычно околопризовые места не так гремели в новостях и на сайте ФИДЕ оказывались в незаметных списках.

– Нервничаешь? – услышал я тихий шепот Ульяны.

– Немного, – признался я.

Автобус остановился у терминала, и люди повалили наружу. Все куда-то опаздывали, толкались, распихивали друг друга локтями, а мы с Ульяной стояли обнявшись и ждали, пока все выйдут. Я устало склонил голову к ней на плечо, а она зарылась тонкими пальцами в мои густые непослушные русые волосы. По коже побежали приятные мурашки, ее касания были легкими, словно она дотрагивалась до моей головы кончиками крыльев, а не пальцами.

Александр Иваныч ждал нас у багажной ленты, но чемоданы все не ехали. Разгрузочные службы сегодня работали медленно, будто назло отцу оттягивая нашу с ним

– Наконец-то!

Я и не заметил, как, пройдя до зала, где толпились встречающие, оказался в объятиях отца. Он крепко сжимал меня, поглаживая между лопаток, и я чувствовал его терпкий парфюм с древесными нотками, уткнувшись носом в пиджак из темно-серой дорогой ткани. Я не обнял его в ответ: мои руки бессильно повисли вдоль тела, но отец этого и не заметил. Отстранившись и радостно потрепав меня по щекам, он крепко пожал руку позеленевшему от ужаса Александру Иванычу.

– Спасибо за чемпиона! Говорил же, справится со всем, – гордо заявил отец.

Мы отошли от толпы.

– Конечно… Но думаю, наши с Рудольфом тренировки окончены… Он перерос меня как тренера и дальше будет справляться сам.

– Рудольф играл блестяще, – подала голос Ульяна, и я удивленно на нее обернулся. – Я давно играю, но никогда не видела такого тактически верного, красивого исполнения гамбита Муцио.

– Приятно слышать, – вежливо улыбнулся отец и расплылся в улыбке. – Рудольф, поехали.

Я нехотя выпустил руку Ульяны и махнул ей на прощание. Она смотрела мне вслед, и в ее взгляде была заметна тревога.

Отцовский внедорожник стоял на платной парковке. Оказалось, что он приехал даже без водителя. Выудив ключи из кармана пиджака, папа сам сел за руль. Я устроился на переднем сиденье и сразу же пристегнул ремень, стоило «мерседесу» тронуться. Отец вел плавно, и я даже не заметил, как мы выехали на Пулковское шоссе.

– На Московской есть кофейня. Хочешь, заедем, кофе возьмем?

– Домой хочу, – вздохнул я. – Устал. Как Рэй?

– Скучал без тебя. Сводил Иру с ума на прогулках. Отвез его к грумеру, чтобы к твоему приезду был чистый.

– Спасибо! – Я не сдержался от искренней благодарности. – Я по нему тоже соскучился, вечером с ним сам на прогулку пойду!

– Он будет рад. Все-таки ты его любимый хозяин. Когда будет что-то известно по турниру претендентов?

Незаметно вцепившись в сиденье, я шумно выдохнул. Но папа сосредоточенно следил за дорогой, проезжая торговый центр и начинающиеся вдоль шоссе ряды жилых домов. Несмотря на то, что дорога была прямой, четырехполосное движение все равно было чрезмерно оживленным.

– Пока неизвестно. За этим Александр Иваныч будет следить. Как узнает что-то, сразу даст мне знать.

Дальше мы ехали молча. Дома меня встретила Ира, заключив в крепкие объятия у самого порога, а Рэй чуть не сбил с ног. Перед ним я рухнул на колени и крепко обнял пса, пока он в восторге облизывал мне лицо, поскуливая от радости. Я гладил его по спине, между ушами, а когда довольный Рэй завалился на спину, еще и по животу.

По всему дому разлился аромат восхитительных Ириных блюд. Она точно приготовила мой любимый том ям – этот запах я бы ни с чем не спутал, наверняка на столе возвышалась гора блинчиков с красной икрой, а на десерт в холодильнике меня ждал «Красный бархат». Любимый десерт сейчас не вызывал ничего, кроме скручивающегося узла тревоги в желудке, – в другой раз я бы порадовался, вдохнул бы аромат коржей и сырного крема, а потом умял бы пару кусков. Я знал, что будет, когда отцу станет известна правда, – за ней последует неотвратимое жесткое наказание. Но хотелось его отсрочить – выскрести еще немного свободы, надеяться на авось, мечтать о том, что вранье и проигрыш исчезнут сами по себе. О том, что все будет так же, как и до турнира. Отстранившись от собаки, я встал на ноги, но в глазах от тревоги и мыслей потемнело, поэтому я медленно начал оседать.

Меня подхватил отец.

– Рудя! – Он легонько похлопал меня по щекам. – Сын, ты что? Ира, воды принеси!

Крепкие отцовские руки держали надежно, как ребенка, а потом я почувствовал мягкость дивана, стоящего в гостиной. Под голову папа сунул мне подушку. Вокруг все поплыло, в глазах потемнело.

– Это от усталости… Наверное… – пробормотал я невнятно, чувствуя, как отец ладонью гладит меня по волосам.

– Конечно, столько времени провести в полетах! – воскликнула Ира, придерживая мне голову и помогая попить. – Тебе нужно поесть и поспать. Сможешь встать?

– Да…

– Ира, принеси ужин ему в комнату, – распорядился отец. – Я помогу дойти. Разогрей все, сделай горячий чай и отрежь кусок торта.

Я бы предпочел поужинать только тортом, но Ира так старалась. Поэтому придется съесть и суп, и блинчик, и закусить это все ее феноменальным «Красным бархатом».

Отец помог мне дойти до спальни. Комнату проветрили, пахло чистым постельным бельем и ненавязчивым лаймовым ароматизатором воздуха. Я радовался, что в апрельском Петербурге было прохладно и свежо, потому что от тепла и влажности устал еще в Аргентине. Здесь легче дышалось, и я с удовольствием набрал полную грудь воздуха.

– Переодевайся и ложись. – Отец поцеловал меня в прохладный влажный лоб. – Турнир отметим завтра.

Отец вышел, и от его слов меня тут же скрутило на кровати. Знал бы он, что отмечать было нечего. Все тело бросало в холодный пот от мысли, что рано или поздно меня обязательно разоблачат.

Глава 13

Мы с Ирой решили позавтракать в саду. Отец давно уехал на работу, а мы пошли в небольшую деревянную беседку, построенную у бассейна. Я свернулся в кресле-коконе и замотался в плед, пока Ира заваривала чай и нарезала вчерашний «Красный бархат» на кусочки. Мы сегодня обошлись без овсянки, тостов и сырной нарезки. Она положила щедрый кусок торта на блюдце и протянула мне. Откинув голову на перекладину, я подрагивающими пальцами взял тарелку.

Рэй умоляюще смотрел на меня, лежа у ног, и, пока Ира отвернулась, я угостил его небольшим кусочком от нижнего плотного коржа.

Сладость от мягких бисквитов и сырного крема на языке помогала прийти в себя. Ночью я провалился в тревожный сон, но к шести утра опять не спал – все ворочался и много думал. Мысли никак не выходили из головы, рисуя жутковатый образ момента, когда правда всплывет наружу. От переживаний у меня ломило позвоночник, голова раскалывалась, но свежий воздух отрезвлял, приводил в чувство.

– Ты сам не свой, – вздохнула Ира, протянув мне еще и чашку с зеленым чаем. – Бледный вон какой, синяки под глазами…

Она так нежно, по-матерински, погладила меня по щеке, и я потянулся за ее рукой, желая продлить ласку. Но Ира

– Что с тобой происходит? – заботливо спросила она. – Ты должен быть радостный от победы, а сам. Руденька, что-то болит?

Я мотнул головой.

– Может, в институте что-то случилось?

И я опять покачал головой. Мои пальцы сильнее впились в маленькую фарфоровую чашку, которая норовила лопнуть под таким давлением.

– Не выспался? Устал после перелета?

Сморщившись, я отвернулся от Иры. Тогда она не выдержала, со слабым грохотом поставила кружку на блюдце и потом крепко схватила меня за руку. Я чуть не выронил кусок «Красного бархата» прямо себе на колени.

– Ну, не молчи! – взмолилась она. – Солнышко, я же чувствую!

Я все-таки перевел на нее взгляд, и мои глаза повлажнели.

– Я проиграл турнир, – шепнул я. – Соврал отцу, чтобы он меня не убил. Когда он узнает, не представляю, что будет.

Ира ошарашенно молчала. Потом охнула, забрала у меня и блюдце, и чашку и крепко прижала к себе. Ее теплые пальцы ласково перебирали мои волосы, я чувствовал кожей головы их приятную шершавость от грубоватой ежедневной работы по дому. Привалившись головой к ее груди, я слышал стук сердца, и мое тоже билось, только куда испуганнее, как у загнанного в клетку кролика перед убоем.

– Мы постараемся сделать так, чтобы он не узнал, – шепнула она, поцеловав меня в макушку.

Ира пахла булочками и домом. Меня опять замутило, глаза закрывались сами собой. Усталость после бессонной ночи наваливалась бетонным пластом.

– Все равно узнает… Увидит рейтинги… Надо было сразу сказать, а я испугался. Теперь все будет только хуже. Я ни есть не могу, ни спать. Существую, как чертова функция.

– Успокойся, маленький, мы что-нибудь придумаем, – ласково пробормотала Ира, – придумаем.

– Я уже не маленький, – попытался я слабо улыбнуться.

Ира осторожно присела ко мне. Нам двоим было тесновато в кресле-коконе, но я подвинулся, и она все же уместилась рядом со мной. От ее дыхания сразу стало теплее, а Ирины объятия согревали лучше всякого пледа. Она просто держала меня за руку одной рукой, второй крепко обнимала за пояс, а я лежал головой на ее груди и почти проваливался в дрему.

– Для меня ты всегда будешь маленьким, – прошептала она. – Маленьким и любимым мальчиком.

– Я люблю тебя.

– И я тебя, мой хороший, мы что-нибудь придумаем.

Она поцеловала меня в макушку и хотела уже отстраниться, но я вцепился в ее руку, взглядом умоляя не уходить. Ира осталась. Она снова протянула мне со столика блюдце с недоеденным тортом.

– Ты очень похудел за эту поездку, – честно сказала она. – Позавтракай, пожалуйста, а на обед я приготовлю твои любимые мидии под сыром, хочешь? У нас лежали замороженные.

Только ради Иры я впихнул в себя кусок торта. Желудок сразу отозвался тошнотой.

– Не готовь. Я поеду, развеюсь, – решил я, скидывая с ног плед.

– Только вернись до семи, – попросила она. – Отец обещал приехать к этому времени… Не будем его злить?

– Не будем, – согласился я.

Снова ездить за рулем оказалось непривычным: я не водил всего несколько недель, но навыки мои будто подзабылись. Я хуже реагировал на сигналы водителей, путался при перестроении и несколько раз проехал на красный. Машины мне сигналили, а на парковке я чуть не сцепился с одним водителем, которому едва не снес зеркало.

Я пошел в свое любимое место. Бросив машину на закрытой парковке у «Галереи», я пешком дошел до Таврического сада на Чернышевской. Здесь всегда гуляло немного народу, не было толкучки. В углу сада возвышался памятник Есенину – одному из немногих поэтов, известных мне из школьного курса литературы. В одиннадцатом классе я нечасто ходил на занятия – почти все время проводил на турнирах, но однажды одноклассница, читавшая его стихотворение, меня поразила.

Погрузившись в школьные воспоминания, я брел по тропинке, пиная попадавшиеся мне под ноги небольшие камушки. Уши я заткнул наушниками, и музыка била по барабанным перепонкам, отвлекая от всего роящегося внутри. Внезапно телефон пиликнул, оповещая о пришедшем сообщении. Я как раз вновь проходил мимо памятника Сергею Александровичу и присел прямо на холодный низкий постамент. Скульптура теперь нависала надо мной.

«Ты как?» – написала мне Ульяна. Даже без смайлика.

«Живой, достаточно?»

«Ладно, Цербер, не агрессируй только. Как дома дела?»

«Не знаю, я в Таврическом саду». И отправил ей фотографию. Правда, вместо своего селфи – памятник.

«Никогда там не была. Любишь Есенина?»

«Знаю про „заметался пожар голубой“. Хочешь, расскажу при встрече?»

«Ха-ха-ха, знаешь наизусть?»

«Прочту с телефона».

«Выучишь – расскажешь! С телефона читать неинтересно. Может, приехать и составить тебе компанию?»

«Нет, – написал я, поразмыслив несколько минут. – Я уже ухожу».

Но я соврал. Около памятника я просидел почти час, пытаясь со своих назойливо жужжащих мыслей переключиться на рано прилетевших апрельских птиц. Было хорошо, но тревога все равно не унималась.

* * *

К семи я приехал в бар. Клубная музыка раздражала, и ударные ноты били по ушам так, словно хотели разорвать барабанные перепонки танцующих. Бар привлекал светящимися неоном полками, на которых стояли бутылки с дорогим алкоголем. Я сидел на барном стуле спиной к танцполу, но стоило только обернуться, и открывался прекрасный вид на девочек-зажигалок и дрыгающихся в такт парней.

Бармен прилежно обновлял мой бокал: сначала я пил джин, затем виски, а дальше потерял счет вылаканным порциям. Музыка грохотала все сильнее, а меня уже вело. Пальцами я вцепился в барную стойку, чтобы удержать тело в равновесии – было бы позорным завалиться прямо на пол. Осоловелым взглядом я изучал ассортимент бара, думая, что выбрать, но отчетливо понимал: еще пара бокалов – и я не смогу уйти на своих двоих.

– Слышь, – окликнул я бармена, – дай лимончика.

Стакан опять наполнился виски, и рядом возникла тарелка с нарезанными дольками лайма и лимона. Бармен услужливо подсунул терминал, и я оплатил все золотой карточкой, даже не заметив, что из кармана выпало несколько пятитысячных купюр. Подняв одну, я сунул бармену на чай и осклабился.

– И повтори джина.

Кто-то подошел со спины, и я обернулся. Коля возвышался надо мной Эйфелевой башней, а потом дал отмашку бармену, мол, ничего ему не надо. Я скривился от недовольства, и мой локоть словно сам по себе бортанул друга в живот.

Не маленький я. И чего он вечно лезет?

– Наливай! – приказал я бармену, а потом развернулся к Коле. – А ты – отвали.

Но друг не ушел. Его рука лежала на моем плече и крепко стискивала его через ткань свитера. Я залил в себя еще рюмку

Он придерживал меня за пояс, и даже сейчас, когда я стоял, был выше на полголовы точно. С моими убогими метр семьдесят четыре оставалось только смотреть на людей снизу вверх. Особенно своим преимуществом в росте любил пользоваться отец. Наверное, поэтому я ненавидел высоких людей. Коля был исключением. И Ульянка, но с ней мы были вровень.

– По поводу пьешь? – осторожно спросил Коля, склонившись к моему уху. – Отмечаешь возвращение из Аргентины?

– Ничего я… Отдыхаю!

Ноги мои подогнулись, и я почувствовал, как Колины руки крепче сжались вокруг пояса. Он не собирался меня отпускать, удерживая от падения, но вырваться мне хотелось до жути, и я дернулся. Меня покачивало то в одну, то в другую сторону.

– Какого хера ты вообще здесь забыл? – зло рыкнул я.

Моя рука сама собой сжалась в кулак, и я пихнул друга в плечо. Коля глубоко вдохнул и сквозь зубы выпустил воздух. Я чувствовал, когда он злится. Сейчас даже его буйные кудри на голове яростно топорщились.

– Ищу тебя по городу. Мне позвонила Ира. Ты не берешь трубку, Рудь, отец не понимает, где ты, – отозвался Коля.

– Хватит ходить за мной хвостом, черт возьми, ты мне не нянька! – Я пьяно икнул. – Я взрослый человек!

– Я объездил шесть ночных клубов и баров перед тем, как тебя найти! – рявкнул Коля, встряхнув меня за плечо. – Поехали-ка отсюда.

Ногами я упирался в пол, но друг с упрямством идиота тащил меня к гардеробу. На улице стоял апрель, но вечерами все равно было промозгло. Номерок от пальто куда-то запропастился, все карманы были пустыми. Должно быть, выронил у стойки, но поиски среди ног танцующих и сидящих не дали бы никакого результата, да и возвращаться к душному танцполу не хотелось. Поэтому я молча протянул гардеробщику тысячу: пусть сам решает – штраф или взятка, хотя для последней ничтожно мало.

Внезапный толчок в спину едва не заставил меня ткнуться носом в гардеробную стойку. Обернувшись, я увидел высоченного парня с условными габаритами два на два, который явно хотел драки. А может, это мне она была необходима?

– Задерживаешь очередь, – растягивая слова, заявил он.

Заплетающийся язык выдавал его – мой возможный оппонент был пьян в стельку.

– Пошел на хер, – оскалившись, выдал я.

Его кулак тут же врезался мне в челюсть, но я так этого жаждал, что моментально ответил, не раздумывая, и выбросил руку вперед, вскользь стесав кожу с его скулы кольцом. Размахнувшись, ударил еще раз, только теперь в нос. Мы повалились на пол, и испуганный гардеробщик начал звать охрану. Вдалеке слышался топот ног, но мне было плевать: я увлеченно слизывал кровь с разбитой губы и пытался придавить противника своим маленьким весом. Он был сильнее, но я – злее. И поэтому именно меня охранник оттаскивал подальше, как бешеного пса.

Не зря Ульянка называла меня чертовым цербером.

Коле пришлось применить все свое обаяние, чтобы никто не вызвал полицию.

– Мы уже уходим! – воскликнул он, схватив мое пальто одной рукой, а меня второй. – Извините!

Вечерний холод остудил желание сцепиться с кем-нибудь еще. Нас встретил неприметный переулок, и я тут же сплюнул кровь на асфальт. Во рту ощущался сильный металлический привкус, и я обвел языком зубы, чтобы проверить, целы ли они.

– Зачем ты к нему полез?! – взвился Коля. – Ничего, что он выше тебя был, блин, на две головы?! Рудя, что за желание самоликвидироваться?!

– Отвали, – вяло отмахнулся я. – Не хочу об этом.

– Окей… – сдался Коля, расстроенно вздохнув.

Я плюхнулся на грязный поребрик, и даже страх испачкать светлое пальто меня не останавливал. Снова слизав с губы кровь, я устало закрыл глаза, чувствуя, как бешено колотится сердце. Алкоголь туманил рассудок, холодный воздух ласкал лицо, а вонь в переулке вызывала желание поблевать за углом.

– Как турнир? – робко спросил друг. – Ты не позвонил…

– Проиграл, – отрезал я.

Коля сочувственно поморщился, и мне захотелось его ударить.

– Отец не знает… – догадался он.

– Пять баллов за сообразительность. – Я невесело рассмеялся. – Эта новость осталась ему на десерт.

Асфальт был грязным, повсюду валялись бычки от сигарет. Скорчившись на секунду, я и сам достал из кармана пачку красного «Мальборо». Никотин, наслаиваясь на алкоголь, сильнее ударил по мозгам. И от желания забыться я затянулся еще несколько раз подряд. Коля только сочувственно пялился на меня сверху вниз: он точно не был настолько пьян, чтобы сидеть на грязном поребрике и дымить крепкими сигаретами.

– Я отвезу тебя домой, – решил он. – Поднимайся.

– Нет! Я тачку за углом бросил.

– Какая тачка?! Ты пьян в хламину, господи, да уймись ты, наконец! Только не хватало расшибиться о какой-нибудь столб!

– По хе-ру, – отчетливо выговорил я. – Отвали, Коля, по-хорошему.

Вскочив на ноги, я выцеживал слова ему в лицо. Он терпел молча, не пытаясь осадить. Сухо похлопав меня по плечу, Коля просто кивнул. Я надеялся, что мне показалось, но в его взгляде и впрямь появилось разочарование. Коля – мой единственный друг, но, кажется, теперь и его не было.

– Уже отвалил, – сухо произнес он.

Коля пошел прочь, и звуки его шлепающих по апрельским лужам шагов отлетали эхом от стен неприметного переулка. Я остался один, среди бетонных стен, с зажатой между пальцев сигаретой.

Хотелось протрезветь, но не меньше – свалить от бара. Из двери угрожающе вывалился охранник, и поэтому я поднялся, чуть хмурясь и пошатываясь. Я все еще скорбно смотрел Коле вслед, лелея призрачную надежду, что сейчас он обернется или завтра мне позвонит. Но его кудрявая тень окончательно скрылась за поворотом.

Окурок я по привычке затушил пальцами, не обращая внимания на боль от ожога. Машина стояла с другой стороны здания, мне предстояло обойти небольшое строение, и этот путь был для меня тяжел. От алкоголя меня вело, я придерживался за красную кирпичную стену, борясь с тошнотой и отвращением к самому себе.

– Ненавижу, – сквозь зубы процедил я.

Range Rover выглядел бесхозно, он был брошен посреди пустой парковки и занимал два места сразу. В пальто ключи все-таки обнаружились, хотя сначала я испугался, что потерял их. Сигнализация пискнула, выключаясь. С трудом я все-таки плюхнулся на водительское сиденье. Мотор заводить не стал, а просто уткнулся лбом в руль. Его кожаная оплетка приятно холодила разгоряченное лицо.

Звонок телефона вывел меня из легкой дремоты, я на ощупь нашел телефон в кармане пальто, достал и прижал его к уху. Открыть глаза не

– Где ты? – раздался в трубке металлический голос отца.

Но даже он не заставил меня протрезветь.

– Хер знает, – пьяно бросил я.

– Рудольф! – взревел он. – Одиннадцать ночи, ты обещал быть дома в семь…

– Замолчи! – прервал его я, перехватив трубку покрепче и все-таки распахнув глаза. – Сколько можно?! Я не ребенок, чтобы контролировать каждый мой шаг! Я жив и здоров, этого достаточно?!

Повисло молчание. Мое дыхание было как у загнанного на корриде быка, почти победившего тореадора.

– Отвали! – припечатал я, всхлипнув. – Просто отстань, я хочу побыть один! Один!

Не дав произнести отцу ни слова, я бросил трубку. Все тело била крупная дрожь, и я обнял себя руками в тщетных попытках ее унять. Гаджет грел ладонь, и я не знал, что мне теперь делать, поэтому записал голосовое единственному человеку, которого хотел сейчас видеть. По клавишам я не попадал.

«Ульянка, ты спишь? Можно я приеду?»

Глава 14

Запомнив ее адрес, я отключил телефон, хотя отец и так не стал мне перезванивать. Он на удивление не написал мне угрожающего сообщения, не заставил Иру трезвонить, а в действительности оставил меня одного. Повезло, что ночью по Московскому проспекту ехало немного машин: алкоголь все еще туманил рассудок, но я завел автомобиль и медленно выехал на дорогу. Внимание было рассеянным, я вдавливал педаль газа и разгонялся все больше, не замечая светофоров и перевернутых треугольников «уступи дорогу».

Хотелось догнаться, но все алкомаркеты закрылись. Меня потрясывало и от собственной храбрости, и от алкогольной интоксикации, и от стресса: я никогда не сидел за рулем пьяным. Но страх разбиться не пугал: эксперимент под названием «жизнь» каждый день докучал мне все больше. Я устал.

Немногочисленные машины, двигавшиеся по проспекту, сигналили при неудачных попытках обгона, но я оставлял эти раздражающие звуки без внимания – просто давил на газ дальше. Мимо пролетали расплывающиеся фонари, таращились темными окнами здания, сливались воедино знаки и сигналы светофора. Пару раз я тыкался лбом в руль, а потом снова вздергивал голову, пытаясь сконцентрироваться на полосе. Машина петляла.

Ульяна жила в районе метро «Московская». Там точечно строили новые дома вперемешку со старыми, я запомнил улицу, номер дома и квартиру. Навигатор привел меня к новостройке в районе пятиэтажек. Я бросил машину посреди двора, щелкнув сигнализацией, и с трудом прошел к парадной. В немногих окнах горел свет: так поздно в будни обычно все спали.

Я не с первого раза попал по нужным кнопкам домофона, но все-таки набрал номер, и мне открыли дверь почти сразу. В лифте все было обшарпанно, несмотря на то что дом новый, и чем выше я поднимался, тем сильнее меня укачивало. Ульяна жила на девятом этаже. Дверь уже была приветливо распахнута.

Я, покачиваясь и придерживаясь рукой за стену лестничной площадки, дошел до нужной квартиры, и на пороге меня поймала Ульяна. Она крепко вцепилась в меня, стиснув за пояс, и случайно ткнулась холодным носом в шею.

– Боги, какой ты пьяный… – пробормотала она, затаскивая внутрь. Я с трудом поддавался, переставляя ноги.

– Нормальный… – выговорил я. Во всяком случае, точно был лучше, чем полчаса назад у клуба.

– Что случилось? – Она усадила меня на банкетку и осторожно стянула с ног кроссовки. – Какой вообще может быть повод, чтоб так упиться.

– Задрало все.

– Емко. – Она покачала головой. – Должна же быть причина…

Затылком я откинулся на обклеенную обоями стену. Мои глаза закрывались сами собой, а дыхание становилось спокойно-тяжелым, глубоким, как у засыпающего ребенка. Я боролся с тошнотой и дремотой, хотя, чтобы победить первую, стоило позволить одолеть себя второй.

– Он впервые ударил меня, когда мне было пять, – пробормотал я пьяно, приоткрыв глаза. – Я был маленьким и ничего не понял, просто помню боль, и все.

Ульяна молчала, так и застыв в руке с моей расшнурованной кроссовкой.

– Потом долго извинялся, каялся и стоял передо мной на коленях. Я все еще ничего не понимал, и не трогал он меня лет до одиннадцати, – продолжил я, невольно обняв себя руками. – А потом снова началось… Он хотел, чтобы я был самым умным, ставил меня всем в пример и поколачивал по вечерам за невыученные уроки и проигранные турниры.

– А где мама? – тихо прошептала Ульяна.

Она сидела на полу, устроив голову у меня на коленях, и я запустил пальцы в ее волосы, перебирая светлые пряди.

– Маму я никогда не видел. Она ушла. Папа говорит, что мне был год. – Я вздохнул. – Больше она не появлялась. Предательница.

– Может, у нее были обстоятельства.

– Она меня бросила! – отрезал я. – Никакие обстоятельства не оправдывают ее. Никакие.

Она погладила меня по коленке. Я почувствовал тепло ее ладоней через тонкую ткань джинсов.

– Не будем о ней, – прошептала она. – А папа. Он.

– Он любит меня, – твердо сказал я, устало потерев лицо ладонями. – У него у самого проблемы. С агрессией и… в целом.

– Это не повод на тебе срываться!

– Знаю. Он обозлился на меня после двух лет бесконечных проигрышей, и теперь я боюсь его еще больше. Не могу играть, когда он рядом. А он все ходит и ходит, прессует и прессует. Я уже дышать не могу.

Сердце заколотилось быстрее. Я вцепился пальцами в свою штанину, пытаясь скрыть непрошеную, предательскую дрожь.

– Почему ты не уйдешь?

– Куда? – раздраженно поинтересовался я. – Куда, блин, Ульян? Думаешь, он меня отпустит? Скажет, иди, Рудольф, на все четыре стороны? Он платит за универ, платит за турниры, за тренировки, за шмотки, даже за бензин!

– Но…

– Не все так просто, – обрубил я, а потом усмехнулся. – Главное – успеть убраться до того момента, как он узнает о моем вранье.

Ульяна протянула ко мне руки, и я сполз с банкетки на прохладный кафельный пол. Мне даже в джинсах было неуютно, а она сидела в тонких легинсах. Ульяна обнимала меня за шею, и я случайно ткнулся носом ей в щеку, неловко засмеявшись. За секунду расстояние между нашими лицами сократилось до недопустимо близкого, и вот я уже целую ее тонкие губы, а моя рука ласкает ее волосы на затылке. Ульяна вцепилась мне в плечо, второй рукой все еще обнимая за шею.

Поцелуй был долгим, но неловким, наши зубы то и дело ударялись друг о друга, Ульяна тихо посмеивалась и ласково гладила меня по волосам. Мы сидели на полу в коридоре, и мне совсем не хотелось подниматься.

– Мы справимся, – прошептала она. – Я тебе помогу.

Я не хотел уточнять, как она собиралась помогать. Мне нравилось лежать головой

– Ты ужасно пьян.

– Могу ровно встать на ноги, – возразил я.

– Надо уложить тебя спать. Давай-ка поднимайся.

Ульяна встала первая и потянула меня за руку. Я неловко поскользнулся на кафеле, оступившись, и чуть не напоролся головой на угол тумбочки. Если бы не вовремя поймавшая меня Ульяна, я б наверняка расквасил голову и больше не очнулся бы. Нетвердо встав на ноги, я двинулся за ней, попутно разглядывая квартиру. Уютная двушка, украшенная типичным женским декором: на полочках красовались статуэтки балерин, в спальне пахло благовониями. Я плюхнулся на кровать со стороны окна и хотел было завалиться на выглядевшие мягкими подушки, но Ульяна меня придержала. Она стянула с меня сначала пальто, потом, смеясь, через голову помогла снять свитер, в котором я умудрился запутаться.

– Ложись, горе, – усмехнулась она, спешно поцеловав меня в лоб.

– Так нечестно, – возразил я, пьяно посмотрев на нее снизу вверх. – Тайна за тайну. Я тебе рассказал о себе, теперь твоя очередь.

Она присела возле меня.

– Не лучшее время.

Но я был настойчив, поглядел на нее выразительным взглядом, и Ульяна не смогла сопротивляться. В блеске лунного света из окна мне показалось, что ресницы ее стали влажными от слез. Оставалось надеяться, что показалось.

– Что ты хочешь знать? – сипло спросила она.

– Почему ты одна? – брякнул я первое, что пришло на ум.

Если Ульяна и была удивлена, то совсем этого не показала, только бровь ее дернулась вверх, но почти сразу опустилась.

– Потому что я развелась несколько месяцев назад, – отстраненно сказала она. – Все продала и переехала в Петербург. В шахматном доме с детской группой я работаю совсем недавно, и…

– Я не про работу спрашивал, – напомнил я. – Про тебя.

– Мы развелись, потому что он ненавидел шахматы и не хотел, чтобы я в них играла. Хотя я сразу предупреждала его, что с этим связана моя жизнь. И знаешь, долго терпела его запреты, крики и наши постоянные ссоры. Просто устала и ушла. – Ульяна вздохнула. – Всему рано или поздно приходит конец.

– Он бил тебя?

– Несколько раз. Сначала я не придала этому значения, потом задумалась, а после третьего раза подала документы на развод. Вот и все, теперь осваиваюсь в новом городе и начинаю жизнь с чистого листа.

– Я – сомнительный чистый лист, – невесело усмехнулся я.

– Ты – совершенно другое. – Она улыбнулась и чмокнула меня в щеку. – Засыпай давай. Или еще хотел что-то спросить?

Мои глаза и правда уже закрывались, поэтому я отрицательно качнул головой. Проваливаясь в сон, я почувствовал, как Ульяна стянула с меня джинсы и носки, а потом укрыла сверху теплым одеялом.

* * *

Я проснулся от разрывающей голову боли, пульсировавшей в висках и добиравшейся до самого затылка. Даже с закрытыми глазами мне казалось, что они вот-вот вылезут из орбит от давления. Тошнота стояла в горле, мерзкий кислый привкус – во рту, и я со стоном перевернулся на левый бок, тут же об этом пожалев. Солнечные лучи, проникающие сквозь тонкие шторы, слепили приоткрытые глаза. Все заиграло пятнами. Страшно хотелось пить.

Открыв глаза чуть шире, я обнаружил на тумбочке стакан воды. То, что нужно: я чуть не облился, пока жадными глотками хлебал воду до самого дна. Этого показалось мало, поэтому я спустил ноги на пол. Мои ступни коснулись холодного ламината, и я поежился. В изножье кровати удачно валялся плед, который я подцепил и накинул себе на плечи. Мутило и хотелось курить.

На кухне пахло омлетом с помидорами, копченой колбасой и подгорающим в тостере хлебом. Ульяна помешивала в сковородке взбитые яйца. Она выглядела так по-домашнему: в легинсах и растянутой футболке, с небрежным маленьким хвостиком на макушке.

– Доброе утро, – улыбнулась она.

Я выдавил кислую улыбку и махнул ей рукой в ответ.

– Как самочувствие?

Неопределенно поморщившись, я пожал плечами и увидел свое пальто, висящее на крючке в коридоре. В кармане обнаружилась пачка «Мальборо», и я достал парочку сигарет вместе с зажигалкой.

– Где можно покурить?

– На балконе.

Проходя мимо Ульяны, я приобнял ее за пояс и наспех, смазанно чмокнул в висок. На балконе было холодно, особенно в трусах и одном тонком пледе, но курить хотелось сильнее, чем возвращаться домой и одеваться. Зажав между губами сигарету и подпалив ее кончик пламенем зажигалки, я несколько раз быстро затянулся. Ульяна прикрыла плотнее балконную дверь.

Я осмотрелся. В углу стояли лыжи в чехле, на полке валялись коньки. Повсюду на полу, подпирая друг друга, громоздились банки с соленьями и лечо, закатанные яблочные компоты и мед. Мои ноги порядком замерзли стоять на холодном балконе, поэтому я поджимал то правую, то левую, пытаясь их согреть.

Ульяна махнула мне рукой, приглашая за стол, но я решил выкурить еще одну. Первый бычок полетел с балкона вниз. Вторая сигарета закончилась быстрее, чем предыдущая, и я остался с чувством полного неудовлетворения: хотелось третью, но пачка осталась в коридоре, и мне пришлось вернуться на кухню. Омлетом с нотками томатов запахло сильнее.

– Садись. – Она кивнула на свободную табуретку. Поправив плед на плечах, я действительно плюхнулся на деревянную жесткую поверхность. – Приятного аппетита. Чай, кофе?

– Потанцуем? – не сдержался я, хотя плясать точно был не в состоянии.

Ульяна улыбнулась.

– Потанцуем позже, а сейчас выбирай: кофе ты будешь с омлетом или чай.

– Кофе.

Только сейчас я заметил небольшую капсульную кофемашину возле плиты. Ульяна подорвалась и, подставив чашку, нажала на одну из кнопок. Я смотрел на нее со спины, изучая взглядом тонкие изгибы талии, но, как только она повернулась, тут же уткнулся в тарелку.

Мы ели молча. Ульяна хрустела огурцом, а я возил вилкой по тарелке, собирая остатки омлета, оказавшегося вкусным.

– Насчет вчерашнего… – неловко начала она.

– Ты правда мне нравишься.

– Я не об этом, – отмахнулась Ульяна. – А про твоего отца. Так жить нельзя, ты понимаешь? Однажды он может не сдержаться и убить тебя, например, и это я без шуток говорю, чего скалишься?

Я и правда сидел, расплывшись в улыбке, пока пытался наколоть оставшийся помидор на затупленную от времени вилку.

– Ульян, все хорошо будет.

– Для начала надо во всем признаться.

Помрачнев, я крепко сжал в руках столовый прибор, едва ли не согнув металл.

– Об этом и речи быть не может. Он меня убьет сразу.

– Послушай. – Она мягко сжала мою напряженную руку. – Он все равно рано или

– Любой момент будет неудачным.

– Но хотя бы тот, когда твой отец будет в хорошем расположении духа. Я не призываю тебя делать это сегодня, но подумай. Ты своим враньем себя подставляешь. Будешь еще кофе?

Я машинально кивнул. Слова Ульяны и правда заставили задуматься: я просто оттягивал момент признания, а мог исправить все резко, как отодрать пластырь от засохшей раны. Поболит, но пройдет. Хуже, чем мучиться в ожидании того, что будет, но когда – неизвестно.

– Подумаю, – пообещал я. – Честно.

Ульяна ласково потрепала меня по волосам, поставив на стол чашку со свежим кофе, и запах его приятно бодрил.

* * *

Я с трудом вспоминал то, что наговорил поздним вечером отцу, и идти домой было жутковато. На пороге я долго мялся, переступая с ноги на ногу, и никак не решался повернуть дверную ручку. Но, судя по всему, я слишком очевидно маячил в окне гостиной, потому что отец распахнул дверь передо мной сам.

– Чего мнешься? Заходи, – спокойно пропустил он меня внутрь. – Неплохо вчера посидел, да?

– Пап… – начал я, виновато покосившись на него. – Прости.

Я замялся у шкафа в прихожей, но быстро скинул ботинки, наступив на пятки поочередно, пока отец молча убирал мое пальто в шкаф.

– Все понимаю, – отмахнулся он. – И не злюсь. Ира сегодня взяла выходной. Хочешь посмотреть кино и перекусить пиццей?

Мои брови в немом удивлении взлетели вверх, и я закивал, боясь упустить момент его благосклонности, о котором и говорила Ульяна. Отец заказал доставку, три квадратные коробки стояли на журнальном столике в гостиной. Вымыв руки, я открыл каждую по очереди, с удовольствием отметив, что две из них мои любимые – с курицей, беконом и ананасами.

Папа сидел на диване, откинувшись спиной на мягкие бархатные подушки, и не был похож на себя. Иногда он и дома ходил в рубашках и брюках, а сегодня уютный спортивный костюм подчеркивал смягчившиеся черты его лица. Чуть растрепанные волосы, темнее моих на пару тонов, лезли ему в глаза. Я сел рядышком, касаясь своим плечом его, и ощутил всю разность наших габаритов: папа, даже сидя, скалой возвышался надо мной.

– Хочу фильм-катастрофу.

– Выбирай. – Папа протянул мне пульт.

Я долго переключал подборку с нужным мне жанром, пока не сделал выбор в пользу норвежского фильма «Волна» [39] про цунами. С первых минут почувствовалось напряжение, и я, поставив коробку с пиццей себе на колени, отвлекся на жевание. Папа тоже ел, только свою, с беконом и грибами. Он ненавидел ананасы.

– Страшно было бы так в цунами оказаться, да?

– Конечно, страшно, – согласился он. – Не переживай, здесь тебя ни одно цунами не достанет.

Я и не сомневался, что отец способен защитить меня от любого природного катаклизма, вот только он не всегда мог спасти меня от себя самого.

– Пап, я тебя люблю, – пробормотал я, ткнувшись лбом ему в плечо.

Не про это ли говорила Ульяна? Неплохой момент для того, чтобы сказать всю правду. Я крепче вцепился в коробку с остатками пиццы. Папа же приобнял меня за плечо и по-родному, по-отечески коснулся губами виска.

– Я тоже тебя люблю.

– Знаешь, пап… – Я замялся, пытаясь подобрать слова.

– Да? – Он перевел на меня взгляд.

– Да ничего. Просто хотел сказать спасибо за вечер. И за пиццу.

Глава 15

Мы с Колей встретились на Крестовском острове, где он в последнее время жил. Я приехал к его дому, потому что на сообщения он не отвечал, и случайно перехватил друга, когда тот выносил мусор.

– Коля!

Он промолчал, заткнув уши наушниками. Тогда я выскочил из машины, даже забыв закрыть ее с брелока, и кинулся к нему.

– Коля! – требовательно повторил я, будучи уверенным, что музыка у него все-таки не играет. – Ну, прости. Сам знаешь, я такой пьяный тогда был. И между прочим, это ты меня в игнор-лист отправил, а я, честно, писал и пытался извиниться.

Его не проняло. Он вяло шел к мусорке, размахивая пакетом и делая вид, что вообще меня не замечает. Тогда я дернул его за рукав легкой куртки, и мешок едва ли не вывалился из его руки.

– Хватит меня игнорировать!

– Все просто, Рудольф, – строго отчеканил Коля. – Я не хочу с тобой разговаривать, понимаешь? Вообще. Ты сказал отвалить? Я отвалил!

– Тебе уже за двадцатку, а ведешь себя как пятилетний! – обиженно выпалил я. – Ну извини, я же пьяный был!

Коля остановился, и в глазах его промелькнула необъяснимая жалость. Я отвернулся и вперился взглядом в свои ботинки, понимая, что лучше молчать. Он долго пялился на меня, а я не смел поднять глаза, поэтому видел только болтающийся возле Колиных ног мусорный пакет. Мне страшно хотелось загладить вину, но Коля не давал даже намека на то, как я мог бы все исправить.

– Простишь? – заискивающе спросил я.

– Может быть, – уклончиво ответил он, но на губах его промелькнула малозаметная улыбка. – Только давай ты мне честно расскажешь, что у тебя произошло? Без всяких твоих «я сам справлюсь» или «мне не нужна помощь», окей?

Я кивнул. Коля выбросил замусоленный пакет наконец в предназначенный для отходов бак, и мы двинулись вокруг его дома. Новостройки здесь сияли своей дороговизной, и я невольно засмотрелся на панорамные зеркальные окна строения.

– Щедро тебя папа одарил, – улыбнулся я. – Район что надо.

– Подарок за красный диплом, – отмахнулся Коля, но с непреодолимой нежностью и любовью поднял взгляд к своим окнам. – Люблю это место. С самого детства обожал бывать в «Диво Острове», гулять по парку… До сих пор стараюсь хотя бы пару раз в неделю выходить. Так! Зубы мне не заговаривай!

Я рассмеялся, перестав созерцать новомодные архитектурные великолепия, и уставился на друга.

– Так, может, пройдемся по парку?

Коля кивнул, и мы двинулись сначала вдоль его дома, потом по небольшому бульвару мимо таких же высокомерно возвышающихся домов к ЦПКиО имени Кирова. До самого входа мы шли молча, но как только уютная узкая тропинка скрыла нас от посторонних глаз, я облегченно, с шумом выдохнул.

Коле я всегда доверял больше, чем самому себе, но слова о правде и Буэнос-Айресе комом застряли под кадыком.

– Я проиграл в Аргентине… Вылетел в одной шестнадцатой, – сознался я, – но соврал отцу. Это жрет меня изнутри. Я боюсь. И вроде хочу ему сказать правду, но он же меня просто раздавит.

– Вот где собака зарыта.

– Не просто зарыта, уже

– Фу, Рудь! – воскликнул Коля, наморщив нос. – Оставь свои метафоры. Что делать будешь?

Мы шли вдоль озера, еле уловимо пахнущего тиной, пока я размышлял о Колином вопросе. Он поставил меня в тупик. С одной стороны, хотелось рассказать все отцу, чтобы избавиться от тягостного груза лжи и вины, а с другой – инстинкт самосохранения загорался красным маячком с маркировкой «опасно».

– Надо сознаваться, – вздохнул я. – Рано или поздно он все равно узнает о произошедшем, и лучше от меня, чем от других. Боюсь, что Александр Иваныч протрындит. Этот черт все сделает, чтобы свой зад прикрыть.

Коля сочувственно вздохнул.

– Ты только не тяни с этим. Всеволод Андреевич – человек нервный. Лучше его как-то подготовить.

– Что-нибудь придумаю. Пока в голову, правда, ни черта не лезет.

Коля остановился и притянул меня к себе, крепко, по-братски обняв. Он с детства меня поддерживал. Опять кольнул стыд: надо же было его так обидеть!

– Если что, двери моего дома для тебя всегда открыты, – напомнил он, и я благодарно ткнулся носом в крепкое дружеское плечо.

* * *

Помирившись с Колей, домой я ехал веселым: в машине громко играло радио, и оно перекрывало даже телефонные звонки. Только припарковав автомобиль в гараже, я обратил внимание, что Ира набирала меня семь раз. Обычно она звонила один, а я потом ей перезванивал, но эта настойчивость заставила меня напрячься. Связываться с ней уже не было смысла.

Дома точно были все. Ключи от отцовской машины небрежно валялись на ключнице, Ирины ботинки аккуратно стояли у обувницы. Я скинул кроссовки и прошел в гостиную. Папа сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и читал «Шахматный вестник», кем-то любезно ему принесенный.

– Наша редакция от всей души поздравляет российского гроссмейстера Виталия Бойко и французского международного мастера Кристофа де Лакруа с возможностью сыграть в турнире претендентов и побороться за звание чемпиона мира по шахматам. Не можем не отметить и подающего надежды российского международного мастера Рудольфа Грозовского, который неожиданно для всех выбыл из Кубка мира в одной шестнадцатой финала.

Ледяной голос отца отлетал от стен, эхом раздаваясь в мраморной гостиной, давившей своим каменным видом. Иры видно не было. Я стоял посреди комнаты, утонув ступнями в колючем ворсе персидского ковра, и боялся поднять взгляд на отца.

– Как это понимать? – Он с силой захлопнул журнал.

– Я…

Отец меня не перебивал, но я не знал, что сказать.

– Ну? – требовательно протянул папа, поднявшись с кресла. – Чего молчишь? Сказать нечего?

Он подходил ко мне, а я стоял на ковре, как приклеенный, будучи не в состоянии двинуть ни правой, ни левой ногой. Он, как хищник, кружил вокруг меня, сжимая в руках толстый глянцевый журнал с шахматистами на обложке.

– Оказалось, что мой секретарь тоже следит за твоими успехами, а я с ним поделился новыми достижениями. Правда, «Шахматный вестник» рассказал ему другое!

Папа размахнулся. Я не успел увернуться – журнал хлестнул меня по лицу сначала с одной стороны, потом с другой, и я всхлипнул. Отец, сжимающий шахматное издание, замахнулся снова, но я выставил руку вперед.

– Не трогай меня… – пробормотал я, чувствуя, что мои губы еле шевелятся. – Пожалуйста, не трогай, я испугался тебе рассказать правду.

Он ударил меня журналом по руке, и я тут же спрятал ее за спину. Правда, не ожидал, что в следующее мгновение его тяжелая ладонь хлестнет меня по горящей от прошлого удара щеке. Наотмашь отец ударил меня еще раз, и из разбитого уголка губы засочилась кровь. Я слизнул ее языком, едва его не прикусив.

– Думал, можешь мне врать? Выставлять идиотом перед всеми? – Он медленно цедил слова, и они погружали меня в кромешный ужас. Обычно, когда отец злился, он начинал кричать. Сейчас же его спокойный тембр вынуждал меня пятиться все дальше, заламывая в испуганном изгибе брови.

– Не трогай, – взмолился я. – Пожалуйста, не на.

Он ударил меня прямо по губам сначала раскрытой ладонью, потом ребром, и второй удар разбил мне рот в кровь. Густая красная жидкость с сильным привкусом соленого попала на язык и десну, потекла по подбородку.

– Хва-тит… – опухающими, лопнувшими губами неразборчиво пролепетал я.

Папа не слышал. В такие яростные моменты он ничего не воспринимал, но раньше мне никогда не было настолько страшно. Его глаза казались неживыми: в них застыла холодная поволока бешенства, и отец вряд ли разбирал, кто перед ним стоит.

– Ты бессовестный, бездарный лгун! Если бы у меня в детстве была хоть часть того, что имеешь ты! – кричал он. – Если бы хоть одна возможность!

Я пытался защититься. От следующего удара прямо в ухо и пронзившей голову боли я упал на ковер и закрылся руками, свернувшись в позу эмбриона. Слезы потоком текли по лицу, смешиваясь с кровью, а с губ то и дело срывался слабый скулеж о пощаде вместе с постанываниями от боли.

Персидский ковер я заляпал пятнами крови, отчего бежевый ворс стал местами грязно-розовым. Сначала я пытался умолять отца, но потом тихо подвывал, пока он в очередной раз пинал меня в спину.

– А у тебя есть все! Деньги! Шмотки! Турниры! Страны! Все, что ты хочешь! – Каждое его слово сопровождалось пинком. – А ты, поганец, пользуешься всеми благами и еще смеешь врать! Дрянь такая!

Упав на пол, я сразу капитулировал, и от моей слабости отец совсем слетел с катушек. Его гнев заполонил собой все пространство гостиной, он ощущался и физически, и витал в воздухе. В пространстве повис запах крови, пота и моих солоноватых слез.

Только сейчас до моих ушей долетело, как надрывался лаем Рэй, запертый где-то наверху. Попытавшись сосредоточиться на этом звуке, я зажмурился, но боль прошивала вдоль позвоночника, а улизнуть из-под ног отца было некуда. Я вздрагивал, сжимаясь все сильнее, защищая руками голову, но в основном удары приходились по спине и коленям, которыми я пытался прикрывать живот. Я больше не просил его прекратить, слова застряли в горле невысказанным, затхлым комом.

– Дед бы тебя уже вообще убил!

Он пнул особенно сильно в область левой почки, и я опять вскрикнул. Из кухни донеслись чьи-то шаги. Показалось, что Ирины, но она затихла так же внезапно, как и появилась.

Наконец он выдохся. Я молился, чтобы это закончилось и его усталость не превратилась во временную передышку. Он хрустел пальцами, разминая их, а я даже не дышал, застыв в одном положении.

Боль расползалась с растущей силой по всему телу – от макушки и до кончиков пальцев ног. На спине я до сих пор

– Щенок, – бросил отец, а потом я услышал его удаляющиеся шаги.

На пробу пошевелив ногой и поняв, что она все-таки не отнялась окончательно, я приподнялся на локте. К горлу сразу подкатила тошнота, на языке перекатывался металлический привкус, и я сплюнул прямо на ковер. Кровь с частицами слюны впиталась в ворс. Тошнота подступила с новой силой.

Входная дверь хлопнула. Значит, отец решил, что я не способен никуда деться, и потому ушел. До утра его точно не будет: после таких припадков он всегда уезжал в небольшой охотничий домик, где проводил сутки и сбрасывал напряжение, стреляя по мишеням и разъезжая на квадроцикле.

К черту отца с его квадроциклами и ружьями, если он ушел, значит, у меня есть фора. Ира так и не вышла, спрятавшись в кухне. Всхлипнув, я с трудом оперся на руки и зашипел, едва не заревев в голос. Навскидку показалось, что у меня точно отбиты почки и сломано несколько ребер.

Попытавшись приподняться, я снова завалился на ковер. По губам ударила длинная цепочка с ладьей, подаренная отцом. Я в одно движение сорвал ее с шеи, оцарапав кожу, и с отвращением швырнул подальше.

Рядом валялся еле живой телефон, выпавший из кармана, на который отец несколько раз наступил. Кровь из носа капала на ковер, и я спешно утер его ладонью. Смартфон беззвучно засветился, пестря трещинами на экране.

«Ульянка».

Я с трудом окровавленными пальцами дотянулся до гаджета и принял вызов. В трубке раздался низковатый взволнованный голос.

– Рудя! Слава богу, я уже не знала, что думать…

Я пытался ей ответить, но с губ срывались только подвывающий скулеж и редкое болезненное шипение.

– Что он сделал?

– Могу ли я. Можно мне приехать?

– Я тебя заберу!

От мыслей, что отец вернется раньше времени и застанет Ульяну здесь, по моей спине пробежал холодок.

– Нет! – почти всхлипнул в трубку я. – Я на машине доеду.

– Скинь геолокацию, буду следить.

Окончательно обессилев, я скинул вызов: все остававшиеся ресурсы были потрачены на разговор. Поднимаясь кое-как, я ухватился за светлый диван, оставляя и на нем кровавые следы. Ключи от машины валялись на тумбочке в прихожей. Меня вело: спина адски болела, ноги слушались плохо. Приходилось постоянно придерживаться за стены, чтобы не грохнуться опять.

На топливе из адреналина и злости я дошел до отцовского кабинета. Лестницу преодолеть было непросто, но свои документы стоило забрать. Они лежали в сейфе, а рядом – несколько пачек пятитысячных купюр, перетянутых резинкой.

– Это мне за моральный вред, ублюдок, – прорычал я, распихивая по карманам деньги.

Решение было опрометчивым: воровство отец мне не простит, но оно и к лучшему. Схватив документы, я бросился к выходу, размазывая по лицу кровь и чувствуя, как спину в очередной раз прострелило болью. Я ринулся в соседнюю комнату, где был заперт Рэй. Собака сразу подбежала ко мне, цокая когтями по полу, и я зацепил его за ошейник. Поводок валялся у входа.

– Пойдем, Рэй, давай, – с трудом выговорил я, подтягивая его к себе.

Мы медленно спустились с лестницы: я держался за перила, а пес постоянно на меня оглядывался. В гостиной как из ниоткуда выросла Ира.

– Рудольф, – проблеяла она удивленно, заметив красные купюры, торчащие из моих карманов. – Не убегай, подожди, давай я тебе помогу…

– Отойди, – рыкнул я, пошатываясь. – Не доводи до греха, отойди.

Она попыталась меня перехватить за руку, но я отпихнул ее, отводя взгляд. Ира больше не стала меня удерживать, я услышал только ее отчаянный, панический всхлип. Я прицепил поводок к ошейнику Рэя.

Охраны во дворе не наблюдалось: то ли отец решил, что после такого я беспомощный совсем, то ли охранники сыто развалились в своем домике и смотрели телевизор. Зайдя в гараж, я тут же завел мотор своего Range Rover, на всякий случай проверив документы и на него. Все лежало в папке. Осталось только сделать последний шаг и выехать отсюда навсегда.

Шлагбаум я вынес бампером внедорожника без особых затруднений, а ворота никто не закрывал. На грохот выскочила-таки нерадивая охрана, но им осталось созерцать только красно-белые обломки и кусок отвалившегося черного пластика.

Я несся со скоростью больше ста километров в час по пригородной трассе. Рэй скулил на заднем сиденье. Пальцы с засохшей на них кровью крепко сжимали оплетку руля, а внедорожник довольно рычал, разгоняясь на просторной дороге. Езды до дома Ульяны было около тридцати минут.

Внутри болело все, а выглядел я как городской сумасшедший, которого всю ночь ради забавы пинала толпа подростков. В спортивных штанах и старых кроссовках: их я в спешке натянул по ошибке. Они были мне маловаты и неприятно сдавливали большие пальцы ног. На толстовку, заляпанную кровью, я натянул любимое бежевое пальто.

Повезло, что на дороге ни разу не встретились гаишники, потому что мой вид явно внушил бы им опасения. А у меня сил не было даже на то, чтобы выйти из автомобиля. Правая нога сама собой нажимала на газ, и, кажется, раз в несколько минут я ненадолго отключался.

Машину я бросил у обочины, кажется, поцарапав крыло, и ноги сами понесли меня в уже знакомую квартиру. Собака семенила рядом, все еще тревожно крутясь около меня, и один раз я об нее даже чуть не споткнулся. В лифте я нажал на кнопку нужного этажа и устало привалился к металлической стене кабины.

– Господи! – воскликнула Ульяна, стоило ей открыть входную дверь.

Она заволокла меня в квартиру и усадила на банкетку в коридоре, напротив которой стояло большое зеркало. Я и сам знал, что выглядел не очень, но из зеркала на меня смотрел настоящий кошмар: разбитое лицо, бордовая гематома на скуле, спутанные волосы и окровавленные пальцы. Только сейчас я обратил внимание на простреливающую в кисти руки боль: кажется, несколько фаланг точно были переломаны. Отец то ли по легкомысленной небрежности, то ли специально наступил на них ботинком.

Собака вертелась под ногами, а потом просто плюхнулась мне на ступни, жалобно потирая мордой о голень.

– Давай я вызову врача?

– Нет! –

– Конечно, – с готовностью сказала Ульяна. – Туда я тебя точно больше не отпущу. И Рэй пусть остается.

Губы Ульянки коснулись моего лба в легком поцелуе, а сам я привалился к ее теплому плечу. Мой оборванский вид резко контрастировал с ее теплой светлой пижамой, на которой остались грязные кровавые следы.

– Хорошо все будет, – успокаивающе шептала она, поглаживая меня по спутанным волосам. – Успокаивайся давай. Не дрожи. Здесь он тебя точно не найдет.

– Он знает все, – промямлил я, чувствуя, как веки смыкаются сами собой. – О проигранном турнире. Он все равно не даст мне жизни.

– Слушай, я его не боюсь. Будешь жить тут. А мне он кто? Будет лезть – заявлю в полицию. И тебе было б неплохо, Руденька, сделать то же самое. Живого места же нет. Надо вызвать врача. Как ты еще только доехал… – причитала она.

– Не надо врача. И полиции тоже. Ничего не надо, я просто хочу забыть это все… Пожалуйста, Ульян, давай без этого.

Она тяжело вздохнула.

– Хорошо. Я сейчас найду тебе что-нибудь переодеться, а потом отведу в душ.

Вспомнив про деньги, я вытащил их из кармана. Красные банкноты, перетянутые резинкой, бесшумно упали на деревянную дешевую тумбочку. Ульяна изумленно вытаращилась на них – там было минимум тысяч триста.

– Ты их украл?..

– Будем считать, это мои отступные за то, что я не пошел в полицию.

Глава 16

Ночью поднялась температура. Я лежал на мягком матрасе, оказавшемся непривычно пружинистым. Тело болело, и ворочаться с бока на бок было трудно. В области поясницы все ныло, кости выкручивало, суставы ломило. От тела исходил жар, и простыня намокла от пота. Ульяна накрыла меня одеялом, но оно соскользнуло на пол: я скинул его, мучаясь в тревожной, вязкой дремоте.

– Может, все-таки врача… – взволнованно пробормотала Ульяна, потирая усталые, покрасневшие глаза.

В комнате горела только ночная лампа, стоявшая на прикроватной тумбочке, и света ее хватало ровно настолько, чтобы освещать мое измученное избитое лицо. Ульяна мягко гладила меня по спутанным волосам, еще не высохшим после с трудом принятого душа. Рэй скрутился возле кровати с моей стороны и недоверчиво поглядывал на Ульяну.

– Не надо врача, – отмахнулся я. – Это от стресса. Температура упадет к утру, вот увидишь. А через неделю бегать буду.

Ульяна скривила губы и покачала головой.

– Сомневаюсь… Ребра точно сломаны. – Она плавно скользнула пальцами вдоль моих ребер, и я тихо зашипел. Ее прохладные руки на моей горячей коже ощущались как обжигающе-ледяные. – Надо в травмпункт, ну, послушай ты меня.

– Прекрати, – шикнул я. – Ни к какому врачу я не поеду. Само пройдет.

За окном начинал заниматься рассвет, но ни я, ни Ульяна до сих пор не сомкнули глаз. Мне от боли не спалось, от температуры то в жар бросало, то в колотящий озноб. Ульяна все время держала меня за здоровую руку, переплетя наши пальцы. Она поглаживала большим пальцем тыльную сторону моей ладони.

В висках пульсировало, усталость съедала с головой, но полноценный сон, как назло, так и не шел ко мне. Мыслями я то и дело возвращался к персидскому ковру, искаженному яростью лицу отца и шагам Иры, не вступившейся за меня.

– Ты чего не спишь? – взволнованно шепнула Ульяна. – Так болит?

– Только если внутри. – Я горько усмехнулся. – Мысли спать не дают.

– Спеть тебе колыбельную?

Повернув к ней голову, я слабо и доверчиво кивнул. Губы мои едва улыбнулись – наверняка с замершей на них печалью.

– Гаснут, как фонарики, огоньки последние. [40] – тихо начала она, мелодично, нараспев вытягивая каждую ноту, и я даже не подозревал, что ее низкий бархатистый голос может звучать настолько красиво. – Спят медведи маленькие, спят медведи средние…

Я закрыл глаза, полностью сосредоточившись на Ульянином голосе. Она по-прежнему крепко сжимала мою руку, я некрепко держал ее в ответ, мои пальцы лежали на тонкой молочной коже ее запястья.

– Только самый крошечный жмурит глазки-бусинки. – Она дотянулась, нежно коснувшись ладонью неповрежденной кожи на моей щеке. – Он, как ты, хорошенький и, как ты, малюсенький.

Проваливаясь в сон, я продолжал слышать теплое пение, согревающее меня каждой нотой. Оно успокаивало, ласкало, убаюкивало, и я, почти не шевелясь, задремал. «Гаснут, как фонарики, огоньки последние», – пела теперь Ульяна в моих мыслях, и, поймав этот миг, я сконцентрировался только на нем.

И во сне было хорошо, спокойно.

Я проснулся от запаха овсяной каши и вишневого варенья. Ульяна гремела посудой на кухне, и Рэй ошивался там же: я слышал цокот его когтей по кафелю. Попытавшись приподняться, я тут же зашипел: все тело пронзила острая, мучительная боль, особенно отдаваясь в области ребер и поясницы.

Телефон валялся на тумбочке, экран, покрытый паутинкой трещин, показывал практически двенадцать дня. Во рту пересохло, от вчерашних побоев и усталости подташнивало. Рэй, услышав, что я проснулся, ломанулся в спальню и, не тормозя, запрыгнул с разбегу на кровать своей тридцатикилограммовой тушей. Я вскрикнул, вынужденно подвинувшись на матрасе. Ульяна заскочила в комнату за Рэем.

– Нельзя на кровать… – ахнула она.

– Он приучен. Со мной спал… – виновато пробормотал я. – Извини.

Она поморщилась, но почти сразу ее лицо смягчилось.

– Ладно уж, – вздохнула она. – Не страшно. Он совсем за утро извелся, даже гулять идти не хотел. Но я его выволокла хоть на десять минут… Ну и упрямый он!

– Это точно. – Я тихо рассмеялся и ласково потрепал Рэя между ушами. Тот довольно вскинул морду. – Спасибо, что позаботилась о нем. Слушай, а чем пахнет? – Я мотнул головой в сторону кухни.

– Ты голодный? Не тошнит?

– Чуть-чуть, но я бы перекусил.

– Принесу сюда. Вряд ли тебе стоит вставать.

Мне показалось, что эта овсянка была самой вкусной в моей жизни, хотя Ира готовила ничуть не хуже. За окном сегодня светило позднеапрельское солнце, пригревая лучами сквозь занавески. Я чувствовал это приятное тепло на коже, и даже улыбка волей-неволей появлялась у меня на лице.

– Люблю весну, – признался я, проглотив очередную ложку каши. – А вот лето не очень. Плохо переношу жару.

– А я холод, – рассмеялась Ульяна. – Поэтому зимой впадаю в сплошную тоску. Рудь, мне звонил Александр Иваныч.

– Не хочу ничего слышать о нем. – Я мгновенно нахмурился. – Пусть катится к черту. Из-за него все.

– Ну, он никак не отвечает за такую отвратительную и неадекватную реакцию твоего отца.

– Он знал, что так будет, – сухо сказал я, но, помолчав,

– Уходит на пенсию и переезжает на юг, у него там сын живет. Приглашал нас в гости через неделю попрощаться.

– Думаешь, я в состоянии?

– Через неделю точно будешь. Сколько он тебя тренировал?

– С семи лет…

– Одиннадцать лет, Рудольф! – воскликнула Ульяна. – Неужели ты думаешь, что он совсем не достоин того, чтобы ты с ним хотя бы попрощался? Пожалуйста, давай сходим. Он хороший человек. Но перед твоим отцом.

– Не будем о моем отце, – обрубил я. – Ладно. Давай съездим. Посмотрю ему в глаза еще раз.

* * *

Мы собрались в гости через полторы недели, но полностью восстановиться я не успел. С лица сошли мелкие синяки, крупные еще были еле видны. Сине-багровое изначально, но сейчас уже желтеющее месиво из пятен приходилось на поясницу и область почек. Пострадавшие ребра ныли, но теперь я мог спокойно самостоятельно передвигаться по квартире и даже выползать на недолгие прогулки с Рэем.

Ульяна кружила перед зеркалом. Майская погода позволила ей надеть легкое светлое платье чуть ниже колен, с подкладкой и нежной шифоновой юбкой. Ее руки обволакивало тонкое резное кружево, украшенное стразами и мелкими молочными бусинками, а на шее виднелось ожерелье из некрупных пресноводных жемчужин.

Вчерашним вечером я понял, что надеть мне было нечего. Только постиранные после побега из дома спортивные штаны, толстовка да пальто бежевое, с которого с трудом оттерли засохшую кровь. Но в нем было жарковато. За какими-то вещами первой необходимости в магазин сбегала Ульяна, но парадного ничего не нашлось.

Я смотрелся нелепо рядом с ней в спортивках и толстовке, в то время как она напоминала принцессу из диснеевского мультика. Особенно жалко я выглядел с ссадинами на лице, которые не успели сойти.

В зеркало смотреться не хотелось, и поэтому, минуя его, я сразу пошел в коридор обуваться.

– Рудь, да ладно, мы всего лишь к Александру Иванычу идем…

Я раздраженно натягивал кроссовки.

– Конечно, и поэтому ты вырядилась как на бал.

– Ну, не сердись. – Она вздохнула, доставая блестящие балетки из обувницы. – Я давно хотела надеть это платье.

Пожав плечами, я кривовато усмехнулся.

– Тебе идет.

На Ульяниных губах тут же расцвела довольная улыбка, и она подошла ко мне ближе, положив изящную ладошку на плечо.

– Не сердись.

– Надо хоть за какими-то шмотками будет съездить на днях, – кивнул я. – Не буду ж я вечно дома сидеть.

– Но тебе все еще нужен покой.

– Покой нам только снится. Я собираюсь вернуться к шахматам и в новом сезоне отыграться за все предыдущие.

Мне показалось, в ее глазах промелькнуло неодобрение вперемешку с взволнованностью. Но она ничего не сказала, только опустила взгляд. Я робко коснулся пальцами ее ладони, молчаливо прося поднять глаза, но Ульяна мягко, не глядя, чмокнула меня в щеку и поправила капюшон толстовки.

– Я вызову такси.

– Зачем? Машина у парадной стоит, – пожал я плечами, сцапав с полки ключи. – Только адрес в навигаторе выстави.

Александр Иваныч жил в районе «Пролетарской», и ехать с почти крайней станции синей ветки было долго даже на машине. В салоне крутились песни, которые я слушал обычно, когда гонял по трассе от дома до города или кружил по ночному Питеру с уже не работавшими светофорами. Биты били по ушам, и я сразу сделал тише. На Московском проспекте выстроилась пробка, и я нервно петлял между рядами, едва не задевая чужие машины. Ульяна вжалась в кресло.

– Ты чего? – поинтересовался я.

– Ты так… – она замялась, – агрессивно едешь.

– Прости, – без малейшего чувства вины брякнул я, но покорно встал в крайний левый ряд, еле плетясь за какой-то «Ладой».

Но стоило пробке рассосаться, как я снова вдавил педаль газа в пол, ловко выкручивая руль и петляя между рядами, словно заяц между деревьями в редколесье. Ульяна потянула на себя ремень безопасности, решив пристегнуться. Я сделал вид, что не обратил на это внимания, но, засмотревшись, случайно пролетел на красный. Раздался оглушительный гудок затормозившего на перекрестке автомобиля.

– Рудольф! – рявкнула Ульяна.

– Да что?! – раздраженно воскликнул я. – Нормально я вожу; ради бога, не мешай!

Она шумно выдохнула и отвернулась к окну. Наконец, петляя по Петербургу, я вылетел на проспект Обуховской Обороны, и навигатор оповестил, что до конца маршрута осталось триста метров. Одной рукой удерживая руль, вторую я положил Ульяне на коленку.

– Ну, не дуйся, – мягко попросил я. – Мы почти приехали.

Ульяна сжала мою руку.

– Не дуюсь. Просто непривычно.

Не стирая с лица улыбку, я припарковал машину на свободное место у дома Александра Иваныча и чудом не снес боковое зеркало стоящему рядом автомобилю. Над нами возвышалась советская девятиэтажка с застекленными лишь отчасти балконами и угрюмыми серыми фасадами. В этой атмосфере Ульяна смотрелась совсем чужеродно, будто ее вырвали из страны фей и заставили порхать не по цветам, а по полуразбитому асфальту в незнакомом районе.

Она уверенно пошла к парадной, и мне ничего не оставалось, кроме как плестись за ней. Ходьба уже не причиняла мучений, но при любом неудачном шаге все равно простреливала назойливой тянущей болью. Мы поднялись на седьмой этаж на дребезжащем лифте, внутри которого пахло кошками, а его стены были изрисованы маркерами, оклеены бумажками с предложениями услуг грузчиков и помощи при переездах. Кто-то продавал квартиры, кто-то искал потерявшегося кота. Не лифт, а бесплатная доска объявлений.

Зато на площадке было всего четыре квартиры, и дверь в одну была приоткрыта.

– Александр Иваныч, мы пришли! – крикнула Ульяна, первой перешагнув порог.

Я замялся на лестничной площадке, и тогда Ульяна потянула меня за руку, подбадривая взглядом.

Александр Иваныч ни капли не изменился, да и времени с нашей последней встречи прошло совсем немного. Меня вообще удивило его решение выйти на пенсию, как будто оно было продиктовано ему кем-то, а не принято самостоятельно и добровольно. В коридоре лежал большой пластиковый чемодан с наполовину собранными вещами.

Из кухни доносился аромат тушеной капусты с ребрышками, а в прихожей пахло чем-то спертым, как если бы помещение давно не проветривали. Александр Иваныч выскочил к нам в домашнем, чем невольно вызвал улыбку: цветастый старый фартук обтягивал его живот, а синий спортивный костюм, оставшийся точно со времен Советского Союза, был чуть маловат, но явно любим и заношен.

– Привет, Рудь.

– Привет, Александр Иваныч.

Мы неловко обнялись, и я тихо зашипел от боли. Он тут же виновато выпустил меня из объятий.

– Извини.

– Нормально, – отмахнулся я, глядя, как они обнимаются с Ульяной.

Мы прошли в гостиную, где и был накрыт стол. В центре стояла хрустальная вазочка

Александр Иваныч разлил по бокалам шампанское в советские хрустальные бокалы с причудливыми узорами. Мы чокнулись. Без тоста. Я залпом выпил практически до дна, и Александр Иваныч мой фужер сразу обновил.

Сначала повисло тягостное, немного давящее молчание. Я уплетал салат, гоняя вилкой по тарелке остатки крабовых палочек. Ульяна чинно отделяла мясо от косточки, чтобы нарезать его на куски поменьше. Александр Иваныч молчал, теребя пальцами скатерть.

– Я так перед тобой виноват. Наверное, если б не я, ты бы сейчас к турниру претендентов готовился…

Напрягшись, я устремил взгляд в тарелку.

– Мне не стоило ему звонить. Прости меня.

– Проехали, Александр Иваныч, – вздохнул я. – Серьезно. Извини, что я тебя ударил тогда, в отеле. Не сдержался.

Он усмехнулся.

– Стоило еще сильнее мне навалять, чтоб мозги у старого дурака на место встали.

– Ты же тоже хотел как лучше. – Я сделал глоток шампанского. – Сыграю в следующем сезоне. Кубок мира будет через два года, а пока выйду на первенство России и вернусь к международным турнирам.

Александр Иваныч улыбнулся.

– Планы наполеоновские. На самом деле хотел предложить тебе работу. Ульяна сказала, вы теперь живете вместе…

Я сдержанно кивнул, но посмотрел на него с любопытством.

– Что за работа?

– Хочешь деток потренировать? Я уезжаю, Ульяна тебе наверняка сказала. У меня остаются детские группы в шахматном доме. Платят неплохо, а ты справишься, твоих навыков точно хватит.

– Да я ж не умею с детьми работать… – растерялся я. – Я игрок, а не тренер.

– Давай ты хотя бы попробуешь? Тут, Рудольф, и тебе может быть полезно: ты давно плодотворно не тренировался. А малыши они дисциплинируют, вспомнишь все азы, передашь свои знания.

– Я попробую, – чуть помедлив, согласился я. – Дадите мне контакты? Или, может… как бы… договоритесь там, а я приду?

– За ручку отведу к директору, не боись. – Он легонько ободряюще похлопал меня по плечу. – Послезавтра встретимся у шахматного дома. Ты уже как, оправился? Сможешь играть?

– Александр Иваныч, ему б еще недельку-полторы больничного… – вмешалась молчавшая до этого Ульяна.

– Смогу, – отмахнулся я. – Договаривайтесь.

Глава 17

В шахматном доме недавно начали ремонт и делали его по секциям, поэтому в коридоре постоянно стоял ненавязчивый, но ощутимый запах свежей краски. С наступлением лета учеников стало меньше: все разъезжались то на дачи, то по морям, но некоторые отчаянные ребятишки ходили заниматься все три месяца напролет. В конце мая погода радовала, окна были распахнуты, в результате чего отремонтированные классы быстро проветривались, и никому не приходилось дышать побелкой и пылью.

Александр Иваныч уехал неделю назад, а я с трудом привыкал к детям. На занятия приходило всего по три-четыре человека, но с ними все равно сработаться было нелегко. Первое занятие они привыкали, настороженно навострив ушки, а сегодня расслабились, начав болтать и не внимая моим просьбам замолчать. Тогда замолк я, устало опустившись за учительский стол, и мысленно возвел памятник Александру Иванычу за его колоссальное, непробиваемое терпение.

– Рудольф Всеволодич, а почему вы замолчали?

– Всеволодович, – машинально поправил я, понимая, что шестилетним детям выговаривать мое отчество сложно. – Потому что вы болтаете. Сам я давно выучил шахматную теорию. Зачем мне рассказывать ее детям, которым неинтересно?

– Нам интересно! – возразила девочка со второй парты. – Мы будем слушать.

Я потер переносицу, вздохнув.

– Тогда не болтайте, ладно?

И четыре головы закивали, действительно замолчав. Я подошел к висящей на стене большой шахматной доске с плоскими фигурами на магнитах. Даже с самой дальней парты хорошо виднелась расстановка фигур, а я мог двигать их толстой деревянной указкой, стоя сбоку и не загораживая поле.

– Спертый мат, – объявил я. – По-другому его еще называют матом Лусены… Это такое положение на шахматной доске, когда свои же фигуры мешают королю уйти от нападения.

Я переставил белых ладью, коня, несколько пешек и короля, а потом напал на него конем черного цвета.

– Это называется спертый мат конем. Я раздам вам распечатки, вы дома решите эти задачи, а на следующем занятии проверим, как вы справились. Вам нужно будет поставить мат черными в один ход.

Взяв со своего стола четыре одинаковые распечатки, я раздал их ребятам. Мы с Ульяной весь вечер подбирали задачки, чтобы они были не слишком сложными, но и не простыми.

Звонки не работали, поэтому я ориентировался на время. Занятие длилось сорок пять минут, и малышей пора было отпускать. Я выставил все фигуры на настенной доске в изначальную позицию и показал спертый мат еще раз, надеясь увидеть в глазах юных дарований, что им понятна теория.

– До вторника, – наконец махнул я рукой. – Хороших выходных.

– До свидания, Рудольф Всеволодич, – выбегая из кабинета, прощались со мной ребята.

– Всеволодович, – опять поправил я, правда, класс уже опустел, и я остался наедине с собой.

На рабочем столе лежала книга Хемингуэя «По ком звонит колокол». Я остановился всего на сотой странице: читал медленно и въедливо, потому что совсем к этому не привык. В школе с литературой у меня была беда, хотя отец заставлял читать. Сейчас я приходил к этому сам. У Ульяны дома стоял громоздкий шкаф с книгами, занимавший добрую четверть гостиной, а мне было нечем заниматься, пока я безвылазно сидел дома и восстанавливался. Ребра до сих пор поднывали, но в шахматном доме это чувствовалось не так остро.

Я закурил, подойдя к двери в кабинет и закрыв ее на ключ изнутри. Ветер проникал в просторное, открытое нараспашку окно, своими слабыми порывами разнося запах табака по всему кабинету. Пальцами я огладил стоящую на первой парте деревянную шахматную доску, а потом коснулся фигур: ласково задел ладью, потом коня, скользнул по округлым пешечным головам.

Взявшись за королевскую пешку, я пошел с е2 на е4, вспоминая свой феноменально разыгранный в подростковом возрасте королевский гамбит. С четырнадцати лет я выучил множество новых защит, гораздо более сложных, филигранных, но этот дебют все равно оставался любимым.

Я попытался воспроизвести партию с того турнира на память, переставляя фигуру за фигурой. Эта игра мне уже была неинтересна: я хотел поймать ощущение, которое испытывал раньше, когда кони шли насмерть друг на друга, ферзь точил копье, а король укрывался бегством, стоило мне сделать рокировку.

Воображаемый соперник передо мной играл

– Слон на с4… – бормотал я. – Черные отвечают конем на f6. Белые тогда пойдут конем на а3…

Я ловко переставлял фигуры, съедал черных коней и слонов, а воображаемый противник, играющий моими руками, забирал белые. Партия быстро закончилась победой белых, и на моих губах заиграла усмешка.

Сигарета дотлела до фильтра, а я сделал всего одну затяжку, первую. Пришлось выкинуть окурок, используя бумажный стаканчик из-под кофе в качестве импровизированной пепельницы, и достать из пачки новую.

В шахматном классе пылилось много книжек, и я наобум вытащил одну, с самыми известными партиями великих шахматистов. Наугад открыл страницу. С закрытыми глазами ткнул пальцем в книгу, чтобы выбрать, какую партию я разыграю.

– Ага… Дональд Бирн и Роберт Фишер… [41] – пробормотал я, вглядываясь в мелкие буквы под рисунком с доской. – Тысяча девятьсот пятьдесят шестой.

Я наспех выставил фигуры, как было показано в книге. Предлагалось поставить мат за два хода. Мне пришлось подумать: я склонился сначала над белыми, потом над черными, тронул белопольного слона на доске и поправил черного короля. Затянувшись сигаретой и зажав ее между зубами, я въедливо всматривался в расположение каждой пешки, чтобы понять, где здесь подвох.

– Ну конечно. Ладья. – Я мрачно улыбнулся. – Вот она, родимая.

С любовью я переставил фигуру на с2, зажав тем самым короля между слоном, ладьей и конем. Теперь на какую клетку ни двинулся бы белый король, он все равно оказывался под нападением.

– Гениальный мат. – Я восторженно скинул белого короля с поля. – Черт возьми, надо взять эту тактику на заметку.

Я снова затянулся, присев на парту рядом с шахматной доской. Возможность играть в одиночку в закрытом, чуть обветшалом классе меня даже вдохновляла. Здесь мне никто не мешал, только с улицы из распахнутого окна доносились крики детей и шелестение листьев.

Я опять вернул фигуры в изначальную позицию, но меня прервал телефонный звонок. Мой гаджет был прежним, весь в трещинах, звук негромко шел из динамика, но в тишине класса я все равно подпрыгнул. Высветившийся абонент поставил меня в тупик. Дядя Женя был папиным хорошим другом и по совместительству деканом факультета, на котором я учился.

– Рудька, привет, как дела? – раздался голос дяди Жени в динамике.

– Здрасьте, дядь Жень, нормально… – Я настороженно выдохнул, крепче сжав фильтр сигареты пальцами. И опять затянулся, чуть не подавившись дымом.

– Ты у меня неуспевающий по трем предметам. В университете не появляешься. На экзамен сегодня не пришел… – протянул декан.

С моих губ сорвался тяжелый вздох. Я поудобнее уселся на парте, угрожающе подо мной покачнувшейся, и начал болтать ногами, то и дело ударяясь пятками о металлические тонкие ножки.

– Я отчисляться, наверное, буду, – собравшись с силами, выговорил я.

– Почему, позволь узнать?

– Больше не могу оплачивать обучение, – признался я, – поэтому заеду на днях и заберу документы. Выдадите мне справку, что я там какие-то дисциплины послушал? Может, как-нибудь восстановлюсь.

Дядя Женя замолчал.

– Я перезвоню, – кинул он и отключился.

Университет бросать было жалко. Я там нечасто появлялся, изредка слушал лекции и бывал на семинарских занятиях, до сих пор не запомнил однокурсников в лицо, потому что общаться с ними мне оказалось откровенно скучно. Они смотрели на меня, как на пришельца, только одна девчонка без лишней робости всегда садилась со мной на занятиях. Только ее я и запомнил. Правда, без имени. Она так и была записана в телефоне: «Какая-то девчонка с пар».

Пусть я и нервничал по поводу звонка, но мысли о шахматах все равно брали свое. Я попытался разыграть любимую атаку Маршалла за белых, чтобы потренироваться в миттельшпиле, но здесь мне нужен был реальный соперник, а не вымышленный. Ульяна не подходила: ее вязкая манера игры меня раздражала. Но, может, это было и к лучшему: игра соперников не всегда мне будет нравиться.

«Сыграем дома атаку Маршалла в испанской партии?»

«Если после ужина будут силы, сыграем».

Я цыкнул, закатив глаза. Шансы разыграть вечером испанскую партию стремительно близились к нулю.

Телефон снова зазвонил, и от неожиданности я вздрогнул. Голос дяди Жени на другом конце провода уже звучал не так поучительно, в нем звенели нотки радости.

– Ну ты меня и напугал, – усмехнулся он в трубку. – Твой отец несколько дней назад оплатил следующий год обучения, я же помнил, что видел платежки. Так что давай, подгребай в университет и начинай готовиться к экзаменам. Переводить-то мне тебя надо на второй курс.

Я ошарашенно его слушал. Отец оплатил еще год моего обучения, и, значит, я мог продолжать получать образование. Я удивленно похлопал глазами, пытаясь выдавить из себя хоть слово, но язык не слушался.

– Рудь, ты онемел там от счастья?

– Да… – выдавил все-таки я. – Немножко. Не ожидал.

– Давай приходи завтра в деканат, разберемся со всеми твоими задолженностями и пропусками. Во сколько сможешь?

– Буду в два.

Попрощавшись, дядя Женя опять нажал на отбой. На часах было почти пять, за окном вечерело, офисные работники начинали разбредаться по домам и неровным разрозненным строем шли по той части бульвара, которую было видно из окна. Мне тоже стоило выдвигаться. Если ремонтники уйдут раньше меня, то закроют здание, и я окажусь здесь запертым на всю ночь.

Я быстро закинул в рюкзак книжку с интересными партиями и телефон, схватил свою пепельницу из бумажного стаканчика, чтобы уничтожить на улице улики, и юркнул к двери. В коридоре никого не было, классы тоже пустовали. Запах краски уже так въелся в мои обонятельные рецепторы, что глоток свежего теплого воздуха на улице стал спасением от надвигающейся головной боли.

Стаканчик я выкинул на бульваре в ближайшую урну, а потом достал наушники. Хотелось немного прогуляться перед тем, как сесть за руль. То ли от запаха краски, то ли от сигарет, то ли от последних новостей меня немножко повело.

– Рудольф! – услышал я знакомый голос.

И, обернувшись, замер как вкопанный, будто заяц, на которого навели дуло ружья.

– Рудольф, давай поговорим.

– Уходи.

– Давай не устраивать сцен посреди улицы. Сядем в машину, мы же взрослые люди.

– Не приближайся ко мне!

Отец остановился. Он стоял в легком рабочем костюме с чуть ослабленным галстуком, в руках крепко сжимал какой-то пакет. Папа столько раз после избиений смотрел на меня виноватыми глазами, что теперь я не верил ни единому слову.

– Выслушай меня, – попросил он, склонив голову влево. Он всегда так делал, когда

– Ты чуть не убил меня, – напомнил я. – Просто избил до полусмерти.

Он попробовал сделать шаг ко мне, но я тоже шагнул назад, едва не оступившись. Из отцовской машины на нас смотрел водитель, почти не отрывая взгляда.

– Я жалею, – пробормотал он. – Ты же мой сын. И… Господи, да я сам не могу понять, что на меня нашло.

– На тебя это находило всегда, не замечал?

– Я работал и продолжаю работать с терапевтом, – вздохнул отец. – Иногда это не дает ничего. Иногда становится легче. Я ужасно на тебя разозлился, но мне действительно нет никаких оправданий.

Едва сдерживая рвущуюся наружу злость вперемешку с жалостью, я попятился от него дальше.

– Уходи, – опять потребовал я, но голос мой звучал как-то неуверенно. – Или я сам уйду!

Я развернулся было, чтобы уйти, но отец попросил меня остановиться. И я действительно встал, чувствуя себя никчемным, не имея сил просто уйти и бросить его посреди улицы одного.

– Ты теперь тут работаешь? – с робостью поинтересовался он. – И как тебе, нравится младшее поколение учить?

– Нормально, смышленые, – процедил я.

– Возьми хотя бы это, – попросил папа, протянув мне пакет. Я опасливо покосился на него, но отец в два уверенных шага оказался рядом со мной и сунул мне его в руки. – Это телефон, который я разбил. Не будешь же ты с треснувшим ходить.

Мои пальцы будто сами по себе сжали плотный полиэтилен пакета.

– Мне не надо ничего…

– Давай бери, – отмахнулся он. – Возвращайся домой, Рудь. Пусто там. Без тебя, без Рэя.

– Мне и здесь хорошо, – покачал я головой. – Не могу тебя простить. И видеть не хочу. Как ты. Как у тебя только наглости хватило сюда прийти? Опять влезть в мою жизнь? Ты ничем не отличаешься от деда, ты такой же.

Я задыхался, слова лились тихим угрожающим потоком. Отец побледнел и сделал шаг назад к машине. Я не стал договаривать – развернулся и пошел прочь, изо всех сил стискивая в руках подарок, от которого мне стало тошно. Ненависть к телефону, к отцу и к себе меня затопила.

И только сев в машину, я до красноты отлупил себя по щекам, пытаясь прийти в норму. На лице вспыхнули жгучие следы, а боль заглушила душевный раздрай.

Глава 18

Когда я приехал домой, Ульяна еще не вернулась. Я разрывался на части от жалости к себе, сочувствия к отцу и возникшей внутри, волнами поднимающейся ненависти, которой раньше не испытывал, и она была для меня в новинку. Я словно пробовал на вкус, что значило кого-то по-настоящему ненавидеть.

Дома было пусто. Рэй поскуливал у двери, скребя лапами по косяку, и первым делом я взял в руки поводок. Мне хотелось пробежаться, чтобы ветер бил в лицо, безжалостно хлестал по щекам, отрезвляя и возвращая в чуждую мне реальность.

– Ну что ты, хороший мой? – Я почесал Рэя за ухом, а он доверчиво прижался к моей ноге, пока спускались в лифте. – Здесь тебе не такое раздолье. Прости, все наладится.

Я присел перед псом на колени, и он доверчиво лизнул меня прямо в нос. Я слабо улыбнулся. Лифт оповестил о том, что прибыл на первый этаж, и мы вышли из кабины и спустя пару секунд из парадной.

К вечеру похолодало, ветер словно пробирался под кожу, будто щекоча изнутри. Поежившись, я засунул в уши наушники. Мне хотелось расслабиться, выпустить пар, освежиться – сделать что угодно, только бы не думать о молящем, просящем простить взгляде отца. Я жаждал закрыть глаза и забыть, переключить свои мысли на что угодно, кроме него. Ненавидел себя, злился сам на себя, замерев на пороге парадной, но Рэй вывел меня из оцепенения громким лаем.

Я побежал. Сорвавшись с места, рванул по тротуару мимо охнувших прохожих, и собака понеслась рядом. В легких сдавливало, бегать я не привык: никогда не отличался хорошей физической подготовкой, обычно вместо занятий физкультурой в школе играл в шахматы. Грудная клетка разрывалась, сердце бухало, я не видел себя со стороны, но был уверен, что щеки у меня горели. На лбу выступил пот, футболка на спине тоже взмокла, и от ветра становилось холоднее. Но я несся вперед, пока окончательно не выдохся и не плюхнулся на поребрик в неизвестном мне месте.

Собака загнанно дышала рядом, усевшись у моих ног и высунув длинный розовый язык. Я уткнулся лбом себе в колени, обняв их руками. От сдавливающей боли тянуло все: легкие, грудную клетку, даже горло, и воздуха мне не хватало, поэтому я судорожно хватал его ртом.

– Вы в порядке? – послышался рядом девичий голосок.

Я мутным взглядом скользнул по его обладательнице.

– Да. Не рассчитал с тренировкой.

Мне казалось, от выброса энергии и адреналина злость должна пройти, но она только сильнее роилась внутри, скапливаясь за грудиной, и так отчаянно рвалась наружу. Обида не прошла, хотя я так надеялся от нее избавиться. Мы с Рэем спокойно брели домой: что я, что он выбились из сил. Мимо проезжали велосипедисты, шли мамы, толкая коляски перед собой, проносились курьеры с огромными коробами для доставки еды на спине, а я не замечал никого вокруг.

Надо было сосредоточиться на шахматах, прийти домой и сыграть атаку Маршалла, чтобы развеять все свои сомнения и начать готовиться к осенней череде турниров. Я планировал съездить в Будапешт, Дрезден и Париж, чтобы опять заявить о себе на мировом уровне. Больше нельзя было оплошать.

Я бежал так, что не запомнил дороги, и поэтому мы с Рэем шли по памяти, по едва знакомым пейзажам наугад, с трудом вспоминая улицы и номера зданий. В конце концов мы нашли нужный дом, поднялись в до сих пор пустовавшую квартиру, и я тут же кинулся к шахматам. У Ульяны на комоде стояла простенькая шахматная доска, фигуры на которой всегда стояли ровно, будто бы их не трогали. Зажав подожженную сигарету в зубах, я развернул фигуры к себе белыми и только сейчас заметил, что у короля была отломана верхушка. От такого небрежного отношения к фигурам покоробило, и я поморщился. Все были на месте, только у короля была отломана верхушка, и меня скривило от такого небрежного отношения.

Даже не переодевшись в домашнее, я стянул доску на пол и склонился над фигурами, выдыхая дым. По комнате с плотно закрытым окном и летней духотой табачный запах расползался быстро, поглощая свежий воздух. Но я не чувствовал, нервно стряхивая пепел

– Королевские пешки… – бормотал я. – Белая пешка на е4… Черные отвечают пешкой на еб…

Белый конь на f3, черный – на с6 – классическое начало испанской партии, которое должно было перерасти в красивую контратаку для черных, и они бы отбивали любое поползновение белых напасть на короля. Атака Маршалла казалась мне красивым, изысканным дебютом для возвращения к шахматной карьере. Я закурил еще одну, развивая черные фигуры на ферзевом фланге, и за вымышленного соперника переставлял белые.

Но сейчас комбинация не поддавалась. Мне хотелось провести виртуозную атаку черными, но я увидел прореху в защите. Пришлось перебросить все силы на развитие чернопольного слона: я потерял коня, а ферзь разбил блок из выставленных пешек. Разозлившись, я стукнул кулаком по доске, и все фигуры скатились с нее.

– Черт, черт, черт! – процедил я, раздраженно долбанув раскрытой ладонью по полу. – Еще раз.

Злило все. Перед глазами до сих пор стоял отец, подарок которого валялся на полу в коридоре; в мыслях представлялось фееричное возвращение в шахматный мир после фиаско на Кубке мира, но фигур я не чувствовал. Здесь я не мог сосредоточиться так же хорошо, как в шахматном классе. Рэй завороженно следил за фигурами, пока я расставлял их на доске.

– Ничего-то ты не понимаешь, – с усмешкой сказал я, покосившись на собаку.

И все по-новому: королевские пешки первыми шагнули друг к другу, ударив копытами, выскочили кони. В этот раз я пытался учесть все: оборону на королевском фланге, развитие слонов на ферзевом, и даже объявил белым шах. Все шло неплохо до тех пор, пока я не увидел у белых возможность поставить мат за два хода, и черным закрыться оказалось нечем: все ушло в нападение, внезапно оказавшееся бесполезным.

Атака Маршалла не давалась. Ни со второго, ни с третьего, ни с четвертого раза. Хотелось позвонить Александру Иванычу, способному найти выход из самой трудной шахматной ситуации, но рука так и замерла над телефоном, не решившись набрать этого абонента.

Внутри прострелила ярость, застелив перед глазами мир красным, и я швырнул шахматную доску прочь, зажмурившись. Фигуры с грохотом рассыпались по ламинату, покатившись в разные стороны, и через секунду послышался громкий звон. Доска, отлетая, случайно задела небольшой стеклянный стеллаж, который покачнулся и с треском повалился на пол. Я распахнул глаза. Осколки от полок разлетелись по всей комнате; фоторамки, упавшие вместе со стеллажом, разбились; из керамических гжельских статуэток мало какие остались целыми. Доска одиноко валялась посреди осколочного стихийного бедствия, а я, глупо хлопая глазами, пялился на случившееся.

– Черт… – прошептал я. Из-за грохота я даже не услышал, как в замке повернулся ключ.

– Господи! – воскликнула Ульяна, ступив в спальню. Она сначала осмотрела пол, а потом кинулась ко мне. – Ты не поранился? Что тут случилось? Как так вышло?

Она схватила меня за ладони, осматривая на наличие порезов, но я вырвал руки. Стыд от своей несдержанности, раздражение из-за невозможности сыграть чертову испанскую партию поглотили меня почти целиком.

– Отстань, – бросил я, хрипло выдохнув. – Не трогай.

– Боже, что ты устроил… – продолжала причитать Ульяна, собирая крупные осколки осторожно, чтобы не порезаться самой. Я же хватал их и складывал в одну кучу, не обращая внимания, что совсем маленькие стеклышки впиваются в кожу, и из мелких ранок начинает сочиться кровь.

– Рудольф, не надо, вон уже поранился весь… Я соберу…

Она отстранила меня, а потом наткнулась на шахматную доску, ставшую причиной крушения стеллажа.

– Что-то не удалось? – догадалась Ульяна.

– Атака Маршалла не задалась: черные все время сдают позиции в обороне и проигрывают. Не знаю, что придумать.

– Чего ты в нее вцепился? Сыграй что-нибудь другое.

– С ней будет красиво дебютировать на осенних турнирах в Европе.

– Ты решил вернуться к серьезной игре? Так быстро?

– А чего тянуть? – Я удивленно вскинул бровь. – Я в нормальной форме.

Ульяна оглядела оставшиеся осколки, валявшиеся на светлом полу окурки, раскиданные фигуры и шахматную доску.

– Это не называется нормальной формой, – полушепотом произнесла она. – Послушай, Рудь, пожалуйста. Ты пережил такой ужасный период в жизни и только начал восстанавливаться. Я не уверена, что шахматы – это то, что тебе нужно.

– А что мне, по-твоему, надо? – хмыкнул я. – Вечно тренировать сопляков и забить на свою карьеру окончательно? Спасибо, мне хватило Аргентины. Через два года я обязан выиграть Кубок мира и сыграть в турнире претендентов.

– Ценой своего же здоровья?

– Мне плевать, какой ценой.

Ульяна резко выдохнула, вскочив на ноги и одернув юбку. Мне показалось, что в ее рваных движениях скользила обида вперемешку со злостью. Видимо, решив взять небольшой тайм-аут в диалоге, она сходила за мусорным пакетом и тем самым дала мне небольшую фору. Я отдышался и с ласковостью, трепетностью в движениях принялся собирать разбросанные фигуры. Ладони все еще слегка кровоточили, и на белой ладье, которую я сжал чересчур крепко, остались едва заметные красноватые разводы.

– С тобой бесполезно спорить, – наконец нарушила тягостную тишину Ульяна.

– Тогда не спорь. Я не просил совета, я сказал, что буду играть.

– Я хочу помочь… Тебе стоит перестать так фиксироваться на игре. Вокруг тебя много другого, не менее прекрасного. Подумай о себе. Ты же раскачан, твое состояние расшатано.

Мои кулаки сжались сами собой.

– Ты меня не слышишь?

– Слышу, Рудь, слышу. Может, – Ульяна замялась, – мы найдем хорошего специалиста?

Она подползла ко мне ближе. Я сидел на полу, подогнув ноги под себя, а она медленно подобралась и ласково взяла мое лицо в ладони. Запечатлев сладкий короткий поцелуй на моих губах, Ульяна отстранилась и мягко погладила меня по щеке теплыми пальцами. Я молчал. Не отвечал, но и не противился.

– Какого специалиста?

– Психотерапевта, – на выдохе выдала она. – Мне кажется, без него мы не справимся.

– Когда кажется, креститься надо, – сухо отрезал я. – Я не псих.

– Ты со стороны себя не видишь.

Лучше бы Ульяна не переходила эту грань, потому что перед глазами опять мазнуло красным от ярости. Я почувствовал себя быком, у которого перед глазами трясут яркой тряпкой.

– Я. Все. Вижу, – отчеканил я. – Я не псих.

– Пожалуйста, Рудольф, я могу найти хорошего врача, чтобы принял анонимно…

– Да заткнись ты уже! – закричал я, отталкивая ее от себя изо всех сил прямо на осколки.

Ее плач застыл у меня в ушах. Пока я поднимался, она ревела, размазывая слезы, оставляя черные разводы от туши на щеках, и губы ее некрасиво скривились, нос покраснел, будто Ульяна долго стояла на морозе. Небрежные локоны подпрыгивали в такт подергивающимся от рыданий плечам. Она плакала, а я ничего не чувствовал: ни

– Не лезь ко мне, – припечатал я, направляясь к выходу из спальни.

И она не лезла. Собирала осколки, а на руки ее капали слезы.

Я вышел, оставив ее одну. Судя по пейзажу за окном, на улице уже смеркалось, а значит, времени на часах было около девяти. Рэя не было видно, но я слышал, как он скребся в одном из углов небольшой квартиры. Схватив сигареты, я выскочил в парадную. Здесь были открытые общие балконы, где стояли ведерки из-под майонеза в качестве пепельниц и обычно курили все соседи, не желающие вонять табаком дома.

Тут стояла прохлада, а с высоты девятого этажа открывался вид на весь Московский район. Вдалеке виднелись площадь Победы и Пулковское шоссе, мерцающее огнями разгорающихся фонарей; под окнами все еще прогуливались жители. Ветер трепал мои волосы, пока я пытался подпалить сигарету то и дело гаснущей зажигалкой. Внутри все трепыхалось и дрожало, сердце сжималось в необъяснимых, сильных тисках. Я впервые кому-то причинил боль. И не просто кому-то, а Ульяне, оставшейся в одиночестве посреди осколков, вздрагивая от непрекращающихся слез.

– Черт… – выдохнул я, сложив руки на перилах балкона и уткнувшись лбом в предплечье. Сигарета чуть не прожгла мне рубашку, но, почувствовав точечное сильное тепло, я опомнился. – Черт.

Других слов не нашлось. Мне стало страшно возвращаться домой. Пугала сама мысль, что я мог сделать кому-то больно.

«Ты со стороны себя не видишь.» – всплыли жалкие Ульянины слова в голове, которые больно резанули меня опять. Интересно, а отец видел себя со стороны, когда пинал меня по почкам? Я потер глаза до красноты, до рези и пару раз намеренно ударился лбом о перила, будто надеясь вставить на место мозги. Ненависть к себе зародилась с новой силой, и мне хотелось запихнуть ее поглубже внутрь, уничтожить в утробе, но она росла и словно расправляла плечи.

Пока я стоял на балконе, подрагивая и от холода, и от расшалившихся нервов, окончательно стемнело. Всего несколько фонарей тускло освещали детскую площадку во дворе и небольшой тротуар от парадной до дороги, вдоль которой вплотную громоздились с трудом припаркованные машины.

– Добрый вечер, – послышался мужской голос. Сосед вышел курить в тапках и махровом халате. – Что сегодня был за шум, не знаете?

Я неопределенно махнул головой, затушил под его удивленным взглядом окурок пальцами и юркнул в парадную. Дверь в квартиру до сих пор была открыта. Я прошмыгнул внутрь тихо, стараясь не дышать и не создавать лишнего шума. Только сейчас я понял, что все это время стоял на балконе в некогда белых, а сейчас потемневших от пыли носках.

Ульяна тенью выскользнула в коридор. Я заметил на внешней стороне ее предплечья несколько бактерицидных пластырей телесного цвета, видимо, наклеенных на ранки от падения на осколки. Я опустил взгляд в пол и от неловкости перекатывался с пятки на носок. Ее долгий пристальный взгляд чувствовался кожей и прошибал от макушки до кончиков пальцев. Я никак не мог решиться посмотреть ей в глаза.

– Прости, – шепнула она.

Наконец я поднял голову, тут же поймав ее взгляд. Мы смотрели друг другу в глаза, и я никак не мог оторваться. Во взгляде Ульяны не было ни капли укора: только жалость, смешанная с сочувствием и любовью. Стыд уколол с новой силой, но я не мог выдавить из себя ни слова.

– Я не должна была на тебя давить, – продолжила Ульяна, разбавляя неловкое молчание. – Конечно, ты должен играть, это ведь твоя стихия…

Она подошла ближе. Я позволил ей себя обнять и сам неловко приобнял за пояс. Наши лица находились прямо друг напротив друга, и я неосторожно клюнул ее в скулу виноватым поцелуем. Мне казалось, она меня выгонит, но Ульяна крепко обняла меня, успокаивающе поглаживая между лопатками.

– Я не дам тебе стать таким, как твой отец.

И только титаническим усилием воли я подавил вновь накатывающую на меня злость.

Глава 19

– Ты плохо спал ночью, – со вздохом отметила Ульяна, накладывая мне в тарелку овсянку и щедро поливая ее медом, сладкий запах которого разнесся по всей кухне. Я сидел на табуретке со стороны окна и подкармливал Рэя стоявшей на столе колбасной нарезкой.

– Так получилось, – отмахнулся я, потянувшись за сигаретами, но Ульяна, поставив тарелки с кашей на стол, перехватила мою руку.

– Ты обещал не курить в квартире. Давай на балконе после завтрака?

Я с трудом отнял руку и согласно кивнул. Хотелось курить так, что сдавливало легкие.

– Так что случилось? Тебя мучают кошмары?

Вчера она купила мне травяное безрецептурное успокоительное, решив, что оно поможет. Капсулы я исправно пил вчера в обед и вечером, а теперь Ульяна вновь протягивала мне одну. Эффект у них должен был быть накопительный, но его я в любом случае не чувствовал. Что пил, что нет – спать лучше от этого точно не стал.

Отец вчера написал мне сообщение, и новый телефон пискнул незнакомым рингтоном прямо посреди ночи. Очередной поток извинений, а судя по опечаткам, извинений пьяных, я воспринял, как мне показалось, спокойно, только вот сердце ухало в грудной клетке и ноги свело болезненной судорогой.

– Нет, – отмахнулся я. – Думал о позиции Филидора[43] в ладейном эндшпиле. Никак не мог заснуть.

– Тебе нужно больше гулять, – вздохнула Ульяна, поцеловав меня в макушку, – и меньше думать о шахматах.

– Я думаю о предстоящем сезоне, – возразил я. – Если буду отвлекаться, то точно ничего не получится.

– Просто не хочу, чтобы ты себя извел.

– Я и не извожу. – Я отправил в рот ложку каши, которая была такой горячей, что я тут же обжег язык. – Просто стараюсь больше работать. Вряд ли сегодня успею к обеду. Сначала две детские группы, а потом я хочу позаниматься сам.

Ульяна скуксилась, я заметил, как погрустнели ее глаза. Я неловко провел пальцем по краю тарелки, а потом скользнул рукой к ее ладони и крепко сжал. Я пытался об Ульяне заботиться, но мысли о предстоящих турнирах меня не отпускали.

– Не злись, – прошептал я, – пожалуйста. Я в сентябре поеду в Ортенбург. Там будет турнир, на котором я смогу реабилитироваться после позорного Кубка мира.

Я поморщился. Мне не хотелось вспоминать о поражении, но так или иначе я возвращался мыслями к Буэнос-Айресу. Ту проигранную партию я разыграл сам с собой

– Понимаю, – вновь пробормотала она. – Давай вечером вместе сыграем?

Я встрепенулся, а потом сразу же кивнул с каким-то детским необъяснимым восторгом. Мы с Ульяной давно не играли, но зато купили новую шахматную доску вместо старой, так ее и не опробовав.

– Придешь пораньше?

– Приду! – пообещал я, доев на ходу. – Погуляешь с Рэем? Я уже не успеваю.

Тарелка с моей подачи упала в раковину, ложка – сверху, ударив по голубым разрисованным краям и едва не сколов эмаль с фарфора. Неловко, протяжно ойкнув, я чмокнул Ульяну в щеку и крепко обнял со спины. Она откинулась мне на плечо, обнажая нежную шейку с тонкой кожей, и я ласково скользнул по ней кончиками пальцев почти до самого декольте.

– Люблю тебя, – негромко произнесла Ульяна, вовлекая меня в мягкий прощальный поцелуй.

– Аналогично, – отстранившись, шепнул я ей в самые губы.

Больше задерживаться я не мог. Через полчаса начинались занятия в детской группе, а езды до шахматного дома было все сорок минут, в особенности по питерским пробкам. Я толкался по Ленинскому проспекту до Московского и в итоге срезал по Варшавской, едва не вылетев на встречную полосу. Водитель какой-то «тойоты» нервно сигналил, но я уже вильнул вправо и дал по газам, вдавив педаль до упора в пол, пролетая на мигающий зеленый и выезжая в сторону центра.

Телефон оповестил о новом сообщении, и я воспроизвел его голосом через блютус на аудиосистеме машины.

«Рудольф, послушай, я чертовски перед тобой виноват, но ты игнорируешь меня вторые сутки».

«Сын, я не могу до тебя дозвониться, ты меня заблокировал?»

– Черт, – процедил я, внимая женскому безликому голосу робота, но слыша в нем отцовские ноты. Это было невероятно: в механическом голосе не присутствовало ни одной эмоции, но я представлял в мыслях, с какой бы интонацией эти слова произносил отец.

«Перезвони мне, как сможешь, я прошу тебя. Нам надо поговорить».

Еле успев затормозить на красном, я схватил телефон и ожесточенно застучал большими пальцами по экрану.

«Нам не о чем разговаривать!»

Несмотря на разгар рабочего дня, две галочки в мессенджере появились внизу сообщения сразу же. Отец как будто ждал моего ответа, не выходя из диалога.

«Ты ошибаешься. Прости меня».

«Знаешь, папа…» – начал было я, но внезапно сзади засигналили. Едва не выронив телефон, я поднял голову и понял, что зеленый давно горит, а водитель сзади оказался настолько нетерпелив, что жал клаксон до талого.

– Да уймись ты! – рявкнул я, снова разгоняясь, так и не отправив сообщение. – Какие все нервные, черт возьми!

Стукнув по рулю, я оторвался от взбесившего меня водителя подальше, чтобы он скрылся почти полностью из зеркала заднего вида, и только потом с облегчением выдохнул. Шахматный дом был совсем рядом, и вместо сорока минут я доехал за пятнадцать: то ли я петлял козьими тропками, объезжая пробки, то ли заторов на дороге совсем не было.

К детям я не опоздал. Объясняя им вскрытое нападение[44], я мыслями витал вокруг атаки Маршалла, которая до сих пор, даже спустя неделю усердных тренировок, давала пробоины в защите. Малыши записывали, переставляли маленькими пальчиками фигуры на шахматных досках, а я по инерции показывал им тактические засады слонами, ферзем и ладьями.

– Рудольф Всеволодович, – послышался голосок, – а двойной шах относится к этому… как его… вскрытому нападению?

– Что? – переспросил я, отвлекшись от доски.

«Если черные пойдут конем на f4, а белые ответят ладьей на е1…» – крутилось безостановочно у меня в голове, пока я сам с собой мысленно разыгрывал партию.

– Ну, двойной шах относится к нападению этому? Вскрытому?

– Да, – отмахнулся я. – Относится. Занятие окончено, потренируетесь дома. Давайте ставьте фигуры на место и чешите отсюда.

Мне не нравилось, с какой неусидчивостью они занимались шахматами. Мальчик за второй партой у окна постоянно подскакивал или барабанил носком сандалика по ножке стола, что выводило из состояния увлеченности всех; девочка за последним столом витала в облаках и жевала свои волосы; еще одна девчонка ковырялась в носу, пытаясь остаться незамеченной. Я сдерживался из последних сил, чтобы не прервать урок.

Никто из них в действительности не любил шахматы. Они прогуливали занятия и не мечтали добиться высот. Работать в шахматном доме с каждым проведенным уроком хотелось все меньше: бестолковость и непроходимая лень учеников раздражали.

И все с удовольствием подскочили за десять минут до конца занятия, а некоторые даже не расставили на учебных досках фигуры по местам, побросав поверженных коней и слонов, выбегая из класса.

– Черт-те что… – процедил я.

– Рудольф? – раздалось у дверей. Голос принадлежал женщине. Еще не обернувшись, я уже прикинул, что его обладательнице больше тридцати пяти.

– Проходите. – Я, не оборачиваясь, махнул рукой, расставляя фигуры на доске третьего стола. – Вы чья-то мама?

– Можно и так сказать.

Я заинтересованно обернулся. Передо мной и правда стояла женщина средних лет – навскидку около сорока пяти, но такая ухоженная, что все наверняка сыпали вокруг нее комплиментами и неочевидной лестью. Она была в зеленой юбке ниже колен и легкой жилетке, под которой виднелась шифоновая белая блузка. На ногах туфли на высоком каблуке. Женщина была чуть выше меня ростом, и я смотрел на нее снизу вверх. Пододвинув шахматную доску, я сел прямо на парту, и ноги перестали доставать до пола.

– Слушаю, – с интересом кивнул я.

– Ты ведь сын Всеволода Грозовского?

Я напрягся.

«Неужели с отцом что-то случилось? – промелькнула первая мысль в голове, но тут же исчезла. – Вряд ли. Он писал мне утром».

– Да, – настороженно кивнул я. – А вы кто?

– Меня зовут Маргарита Баринова, – представилась женщина, отойдя от меня на несколько шагов и взгромоздив новомодную лаковую сумку на преподавательский стол. Она забавно тянула гласные, на мгновение показалось, что я услышал едва различимый европейский акцент. – Когда-то давно мы с твоим отцом были вместе.

– Любовница, что ль? А я-то каким боком?

Я поморщился. Разговор нравился мне все меньше, но он только начинался. Она поймала мой взгляд, когда я попытался рассмотреть ее получше и теперь не мог оторвать глаз.

– Я твоя мама, Рудольф, – негромко произнесла она с мягкой, плюшевой сдержанностью в голосе. – Мы с тобой не виделись семнадцать лет. Я помню тебя годовалого, а теперь ты такой взрослый.

– Неудачный розыгрыш. – Мой голос мгновенно охрип, и я сам его не узнал. – Уходите.

– У тебя на лопатке родимое пятно, похожее на Юпитер, третья отрицательная группа крови и маленький шрам на ступне от осколка елочной игрушки.

Я не перебивал

Материнское лицо, которого я не помнил.

– Чего пришла? – грубовато спросил я.

– К тебе…

– А раньше чего, занята была слишком?

Маргарита покачала головой.

– Рудольф, все не так просто. Ты же сам все знаешь о своем отце. Какой он жестокий человек. Настоящий деспот.

Я заставил себя отвести взгляд. Маргарита стояла у моего учительского стола, и я еле сдерживался, чтобы не выкинуть ее вон вместе с ее лаковой сумочкой.

– Поэтому ты оставила меня с ним? – съязвил я. – Потому что он настоящий деспот, да?

– Да он бы в жизни мне тебя не отдал! – воскликнула Маргарита. – Я бы не выиграла ни один суд. Кем я была? Вчерашней студенткой, только окончившей университет! А у него уже и бизнес, и деньги, и связи. Рудя, он бы не позволил.

– Но ты и не пыталась особенно, да?

– Я заранее знала.

– Уточняю: ты бросила меня с отцом-деспотом и даже не попробовала забрать? Просто свалила?

Я растянул губы в улыбке: ситуация меня забавляла, она казалась совершенно нереалистичной, невозможной, так в жизни не бывает. Но передо мной действительно стояла мать, смотрела такими же, как у меня, глазами и бессовестно пыталась оправдать свое семнадцатилетнее отсутствие. Меня пробило на смех.

– Тебе весело? – недоуменно спросила она. – Я сказала что-то смешное?

С моих губ снова сорвался смешок, который не получилось затолкать обратно в горло.

– О нет, маменька, как можно? Продолжай, – хихикнул я.

Маргарита стиснула зубы, и скулы ее проступили четче. Она, видно, из последних сил пыталась сдерживать раздражение, а меня забавляла ее манера ведения разговора. Будто бы я должен ее простить. Но я же не должен?

– Так где ты была все это время? Почему объявилась только сейчас?

– Тебе исполнилось восемнадцать… – пояснила она.

– Почти год назад исполнилось, – хмыкнул я.

– Я работала за границей и не могла приехать, – настойчиво продолжала Маргарита. – До твоего совершеннолетия Всеволод вряд ли подпустил бы меня. Мне надо было построить карьеру, обзавестись связями, чтобы я могла что-то ему противопоставить.

– Семнадцать лет карьеру строила? – Я нарочито понимающе покивал. – Надо же, как затянулся процесс.

Из груди у меня снова вырвался смех, только в этот раз он был лающим, немного нервным, и я покрепче вцепился в парту. Маргарита неловко переминалась с ноги на ногу, и ремешки на туфлях терлись о кожу ее тонких лодыжек. Она попыталась подойти ко мне ближе. Уставившись взглядом в пол, я слышал ее шаги и видел приближающиеся ноги, обтянутые юбкой. Маргарита коснулась моего плеча, готовая заключить в объятия, но я ловко вывернулся и злобно спихнул с себя ее руку.

– Не трогай, – бросил я. – Знаешь, когда мне было шестнадцать, я увидел падавшую звезду. И желание загадал, чтобы ты меня нашла, и мы с тобой встретились.

Маргарита тепло улыбнулась, пытаясь заглянуть мне в глаза.

– Рудь, ну видишь, оно исполнилось.

– Теперь думаю, – продолжил я, не слушая, – на хера оно мне надо было? Только желание просрал. Лучше бы загадал Кубок мира выиграть. Иди, маменька, не докучай.

– Куда?

– На хер! – рявкнул я. – Катись из моей жизни вон, туда, откуда ты выползла. Строй карьеру дальше, жизнь свою, ты меня в год бросила, а теперь думаешь, что я тебя с распростертыми объятиями приму?

– Я хочу спасти тебя от отца…

– Меня не надо спасать! Я выберу родного тирана, а не малознакомую женщину, которая меня бро-си-ла. – Я отчетливо, почти нараспев протянул последнее слово.

Маргарита отшатнулась и схватилась за щеку, будто я ее ударил. Мне стало тошно на нее смотреть, и я отвернулся, чтобы не видеть бесстыжих глаз и прилизанной прически. Топот ее каблуков отлетал глухим эхом от линолеума, проносясь по стенам и добираясь до моих ушей. Послышался грохот фигур – должно быть, своей лаковой сумкой она задела мою доску.

– Я все равно тебя не оставлю, – с надрывом сказала она, но мне показалось, что в ее голосе мелькнула снисходительность. – Рудь, я все сделаю, чтобы ты меня простил, и мы смогли общаться. Постараюсь помочь.

Только я не понял, с чем.

– Себе помоги, – сухо бросил я, не обернувшись. И, судя по тому, что хлопнула дверь, Маргарита ушла.

Почувствовав острую нехватку воздуха, я подбежал к окну и распахнул его нараспашку. Но я тщетно искал глоток свежести в июньской духоте, оставалось, судорожно дыша, перегнуться через подоконник. Пальцами я скользил по нему, пытаясь покрепче ухватиться. Надышаться вдоволь не удалось – мало мне было духоты, так еще и тополиный июньский пух налетел в рот. Отплевываясь, я залез обратно и закрыл окно. Голова закружилась от высоты и от встречи с матерью.

Шахматы не лезли в голову: мне хотелось опять разыграть многострадальную атаку Маршалла, разбить испанскую партию в миттельшпиле и вывести в ладейный эндшпиль, но теперь все мысли крутились вокруг Маргариты. Всего одно ее появление словно взяло меня за горло и вдолбило в мозг: у тебя есть мать, ты теперь не такой уж и брошенный!

Я на автомате вышел из класса, повернул в замке ключ и сунул его в карман, забыв сдать на вахте. В спальных районах почти везде были маленькие магазины с вывеской «Продукты 24 часа». В один из таких я зашел, сцапал первую попавшуюся бутылку вина, по привычке не взглянув на стоимость, и пару яблок.

В машине пить оказалось неловко – через недостаточно плотную тонировку передних стекол все прохожие могли видеть, как я жадно прикладывался к бутылке, не обращая внимания на мерзкий привкус. Пойло вязало язык, оставляя неприятный кислый налет. Закусив яблоком, я ткнулся лбом в руль, случайно попав по клаксону, и сам подскочил от громкого звука, как и пара бабок, проходивших мимо. По их губам прочитав «ирод», я лишь отмахнулся и завел мотор, решив доехать до дома, пока вино окончательно не ударило в голову.

В городе собирались пробки – несильные, но неприятные, затормаживающие движение и вынуждающие петлять из ряда в ряд. Я пытался это делать осторожно, но руки вспотели от вина, на три четверти опустошенная бутылка валялась под передним сидением. Вокруг медленно текли пейзажи спальных районов – я нажимал на

Придавив ногой педаль газа, я разогнался сильнее – на небольшой трехполосной улочке между домами никого не было, только рядком припаркованные автомобили у поребриков.

– Черт, да кто так паркуется, – прошипел я себе под нос, придавив газ еще сильнее и надеясь вырваться из плена неподвижно стоящих тачек. Неожиданно меня повело, тошнота подступила к горлу, а руки будто бы сами по себе, без моего приказа, крутанули руль вправо. Скрежет металла – неожиданный, бьющий по ушам – почти оглушил. Бутылка выкатилась из-под сидения. Смачно и пьяно выругавшись в очередной раз, я щелкнул кнопкой аварийки и выполз. Я снес зеркало водителю бедного «рено» и притер бок. Краска слезла, зеркало разбитым валялось где-то впереди, машина громко выла сиреной. Нельзя было дожидаться хозяина: он бы вызвал гаишников, а разбирательства мне ни к чему. Под крепко прилегающий к боковому стеклу дворник я засунул ему три красные купюры и вслух, не обращаясь ни к кому конкретному, пробормотал извинения. Покачиваясь, рухнул за руль снова, мельком оглядев повреждения на своей машине. Слава богу, она почти не пострадала.

Я должен был приехать к Ульяне, но, заезжая через отремонтированный шлагбаум, я только тогда сообразил, что приехал к отцу. Его машина стояла у крыльца, и двери были распахнуты, словно он ждал гостей. Пошатываясь и держа в руках бутылку с остатками вина, я зашел в дом, придерживаясь рукой о стену. В ушах еще звенел скрежет металла машины о чужой автомобиль.

– Рудольф, – ахнула Ира, подхватывая меня. И я хотел вырваться, но неловко оступился и потребовал убрать руки.

– Рудольф? – в прихожую выскочил отец.

Я все-таки рванулся в сторону, и меня все оставили в покое. Я смотрел на них оценивающе, въедливо, особенно вцепился взглядом в отца, и тот махнул рукой в сторону гостиной, приглашая войти. Мне ничего не оставалось, кроме как пойти за ним. Оказавшись в зале, я тут же утонул в мягком уютном кресле, и Ира сверху укрыла меня пледом и удалилась на кухню. На столе стоял откупоренный коньяк, пахло спиртным. Отец, кажется, не утруждал себя тем, чтобы наливать в бокал, а тоже, как я, пил из горла.

– Мать объявилась, – пробормотал я.

В кармане вибрировал телефон, и уже не в первый раз, но трубку я не брал. Говорить ни с кем не хотелось.

– Маргарита? – удивился отец.

– Ты никогда мне про нее не говорил.

– Да не о чем говорить, она ушла, когда тебе был год, – пожал плечами он.

– Потому что ты ее бил! – пьяно выплюнул я. – И меня бил! Всю жизнь!

Лицо отца посерело. Я заметил, как он спрятал взгляд, а потом щедро глотнул коньяка. Я тоже приложился к вину – в бутылке осталось меньше четверти.

– Мой отец бил меня всю жизнь, – внезапно сказал он. – Лет до двадцати пяти, даже когда у меня появились деньги, бизнес, он все равно не прекратил этого делать. Мне сорок три, Рудь, меня в дрожь бросает от вида его трости. Маргарита – его выбор, она работала в моей компании, крутилась рядом со мной, а отец настаивал на наследнике.

– А почему он тебя бил?

– Не знаю, наверное, самоутверждался. Я помню, как всегда его боялся, даже за маленькие провинности он лупил меня так, что я на следующий день не мог пойти в школу…

– Зачем ты мне это рассказываешь?

Но папа меня будто не слышал, уйдя глубоко внутрь себя. Он смотрел на бутылку, иногда прихлебывая из нее коньяк. Янтарная жидкость переливалась в дорогом стекле, на нем играли отблески огня из зажженного камина. Отец редко распоряжался его разводить.

– И я понял, что испытываю неконтролируемую агрессию, когда женился на Маргарите. В то время психологи, Рудольф, были не так популярны, как сейчас, к ним мало кто обращался. Если они вообще были… Девяностые только закончились, бизнес с трудом пошел в гору. Не знал я, с кем можно поговорить. Начал срываться. На нее. Она тебя бросила и ушла.

Я слушал, затаив дыхание, только иногда прикладывался к бутылке и делал судорожные, жадные глотки. Вино уже не казалось таким отвратительным.

– У меня в детстве ничего не было. Две деревянные машинки и колбаса по праздникам. Мне хотелось дать тебе все, но агрессия никуда не уходила, и она становилась сильнее. (Я только сейчас заметил, что отца трясло.) Сильнее, чем я. И тогда я все-таки пошел к психотерапевту, но было поздно, ты уже подрос. Я старался, но срывы все равно случались.

– Я помню, – эхом отозвался я. – Все помню. И срывы твои, и разговор с психотерапевтом твоим я однажды подслушал. Только ничего не понял. Знаешь, однажды ты меня побил, и Коля предложил мне, чтобы его отец оформил опеку, а тебя лишили родительских прав.

Он вскинул на меня удивленный взгляд, а я сглотнул ком, замерший в горле.

– Но я тебя не предал, – вяло покачал я головой. – А знаешь, почему я не мог играть? Ты на турниры мои приходил, пялился на меня, лупил за проигрыши. А я тебя боялся. Но больше не боюсь. И если ты тронешь меня еще хоть пальцем, я ударю в ответ.

Отец молчал. Я поднялся, пошатнувшись, и схватился за спинку кресла. В кармане назойливо разрывался телефон.

– За руль не садись, – предупредил отец.

– Вызову такси.

«Извини, – написал я Ульяне, как только вышел из дома. – Скоро буду». И только благодаря автозамене я не выдал себя, что еле стою на ногах. От вина покачивало, но, помимо кислятины во рту, теперь я чувствовал и привкус замаячившей на горизонте свободы.

Глава 20

Осень 2020 года

В Ортенбург я улетал послезавтра. На столе лежали распечатанные билеты, чемодан был то пуст, то полон – я никак не мог определиться, что нужно взять с собой. Последняя ночь прошла без сна: я так и не поднял головы от шахматной доски.

Ульяны не было в квартире, но я так и не понял: то ли у подружки она ночевала, то ли у мамы, то ли куда-то уехала. Утро наступило неожиданно. Я очнулся и оторвался от игры, когда за окном забрезжил рассвет, и первые лучи солнца начали пробиваться сквозь занавески. Голова

Все было оплачено и собрано. Мы жили на зарплату, и нам хватало. Украденные у отца деньги, о которых он великодушно не вспомнил, я сохранил для турниров. По моим расчетам должно было хватить еще на несколько, а дальше призовые за победу позволили бы мне оплачивать все самостоятельно.

Я задремал в гостиной, свернувшись на диване под коротким пледом, поджав ноги. Мутный, нездоровый сон навалился сразу, и даже там я сидел за шахматами, опять проигрывая, как на Кубке мира, только во сне пытался безуспешно разыграть атаку Маршалла.

– Рудольф, – услышал я на периферии сознания, не до конца вынырнув из сна. – Черт возьми, проснись!

И я открыл глаза, почувствовав толчок в плечо. Надо мной нависла Ульяна, недовольно поджавшая губы, и глаза ее сверкали непонятным мне гневом.

– Земля вызывает! – воскликнула она. – Ты во что квартиру за ночь превратил? Куревом воняет даже в парадной!

Потянувшись на диване, я присел и оглядел комнату. На полках и столике я насчитал семь пустых кружек из-под кофе, и еще примерно столько же наверняка стояло на кухне. Сигаретами пахло, но курил я, и самому мне так не било в нос, как, должно быть, Ульяне.

– Я… Я играл… – отмахнулся я, натянув на колени плед.

– Вижу, – сухо бросила она, заправив прядь отросших волос за ухо. – Сколько можно? Ты играешь сутками напролет!

– Ты знаешь, что я послезавтра.

– Не перебивай. Мы живем как соседи. Мне кажется, что ты и не заметишь, если я исчезну. – К концу фразы ее голос совсем стих.

– Я замечу. Ну, Ульян. – Я потянулся было к ней, но Ульяна вывернулась из-под моей руки, пересев на дальний подлокотник дивана.

– Разве? – саркастично спросила она. – Тебя интересуют только твои атаки, дебюты, защиты.

Я чувствовал, как она заводилась. У нее забавно дергался кончик носа, когда она злилась, а еще начинали дрожать пальцы, но тогда становилось не смешно. Я был готов попросить у нее прощения, но Ульяна не хотела ничего слышать, и в ее глазах скопились слезы.

«Только нытья не хватало», – с раздражением подумал я и поднялся с дивана, оставив ее сидеть на подлокотнике.

– Я хочу стать гроссмейстером, и у меня нет времени на ерунду, – процедил я. – Кружки тебя достали? Сигареты? Я уберу и буду играть на балконе. Черт, мне так лучше думается, ясно?

– Ты помешался на шахматах, просто помешался. Я тоже люблю игру, но ты слетел с катушек! Я так больше не могу, – пробормотала она. – Даже во сне ты бормочешь ходы, дергаешься, стонешь, будто припадочный… Иногда просто не спишь!

Я слушал ее терпеливо, зная, что Ульяной руководят чувства, но мои эмоции тоже стояли в горле, продираясь наружу и требуя выхода. Самоконтроль сдавал позиции: я начинал нервничать; пока собирал кружки по гостиной, они стукались стенками, и от этих, казалось бы, легких ударов по тонкому фарфору едва не ползли трещины. Я еле сдерживался, чтобы не швырнуть их об стену. Или во всхлипывающую Ульяну.

– Я не хочу тебя слушать, – суховато признался я. – У меня нет времени. Мне надо идти.

– Да тебе всегда надо идти! – закричала она, срываясь, и слезы брызнули из ее глаз почти фонтаном, как в мультиках.

Никогда раньше я не видел Ульяну такой. Ее нордический характер, несвойственная мне рассудительность и трезвость мышления сейчас исчезли, оставив разве что большой пласт лишних, портящих все эмоций. Ульяна плакала, ее плечи дрожали, а я боялся подойти к ней ближе и коснуться, поэтому держался на расстоянии, а потом и вовсе сбежал на кухню. Чашки полетели в раковину. На кухонных тумбах/шкафчиках и столе громоздились еще шесть грязных. Откуда у Ульяны вообще столько кружек? Я не замечал, что каждый раз брал чистую, чтобы сделать кофе.

Ульяна пошла за мной.

– Ты хоть кого-то любишь, кроме себя?

Странно было признаваться в том, что и себя я не очень-то любил.

– Шахматы, – коротко бросил я, собирая фигуры, валяющиеся на кухонном столе.

Голова раскалывалась от недосыпа и усталости, я мечтал поспать в пути: сначала самолет летел до Стамбула, потом, после пересадки, в Мюнхен, и оттуда на машине в Ортенбург.

– Я уже ненавижу эту игру, – пробормотала Ульяна. – Просто ненавижу, ты слышишь?

– Что ты хочешь от меня? – устало спросил я, потерев ладонями сухие глаза, в которые словно стеклянные крошки были насыпаны. – Я не откажусь от турнира, не брошу шахматы… Я так устал, чего ты добиваешься, ну чего?!

В два шага я оказался возле нее, встряхнул за плечи. И она заплакала сильнее, надрывнее, вырвавшись из моих рук, отступила к двери. Я и пальцем не собирался ее трогать, мне хотелось привести Ульяну в чувства, но она ничего не желала слышать.

– Я для тебя все делаю! Тебе нашли работу, ты живешь здесь в полном спокойствии, я приютила и твою собаку! Ты живешь в моем доме и не замечаешь меня, будто я стена! Даже обнять меня не можешь! Играешь, куришь, гуляешь с Рэем и опять играешь! Ощущение, что мы живем под одной крышей, но раздельно.

Я едва сдержался, чтобы не кинуть в нее чашку и не выплюнуть парочку едких обвинений, но сжал зубы, кулаки и молчал.

– Ты просто одержим, – с болью шепнула она, а потом вытерла глаза тыльной стороной ладони. – А я для тебя ничего не значу.

– Значишь… – пробормотал я.

– Не ври, – всхлипнула она. – Ничего не значу. Не могу так больше, Рудольф, я устала тебя спасать. Я честно пыталась.

– Что я сделал не так? – тихо спросил я, пристально посмотрев на Ульяну.

– Все так, Рудольф, просто я хочу любви, – призналась она. – Хочу значить для человека что-то. Думала, тебе нужно время, но ты с каждым днем только сильнее погружаешься в себя и игру.

– Мне уйти?

– Уходи.

Окинув ее пристальным, раздраженным взглядом, я собрал оставшиеся шесть кружек, чтобы составить их в раковину. Ульянино «сама справлюсь» я благополучно пропустил мимо ушей. Я шваркнул кружки в раковину, уже не заботясь о том, что они разобьются.

Хотелось задеть Ульяну побольнее, ужалить по-скорпионьи, исподтишка.

– Небольшая потеря, – усмехнулся я. – Удачи.

Мне потребовалось десять минут, чтобы собрать немногочисленные вещи – они влезли в спортивную сумку. Еще пять, чтобы найти запропастившийся поводок Рэя, усевшегося перед дверью и наверняка решившего, что мы просто идем на прогулку. Но я не знал, куда мы идем. Снять квартиру у

– Сейчас поедем, маленький. – Я почесал нервничавшую собаку за ухом, но и сам переживал не меньше.

Вариантов было не так много. В гостиницу с собакой никто бы не пустил, в мотель – тоже. Еще можно было поехать к отцу, но мы не разговаривали с ним два месяца после последней встречи. Я пообещал позвонить ему, как только смогу простить, но до сих пор ни разу не набрал его номер. И возвращаться в особняк не хотелось – это все равно что собственноручно нацепить на себя кандалы опять, пусть отец и обещал измениться.

– Как же не вовремя, – устало процедил я. Глаза смыкались от недосыпа, до занятия оставалось всего полтора часа. Выход внезапно созрел сам собой.

«Коль, ты дома?»

«Буду вечером, а что?»

«Можешь приютить меня на пару дней, а Рэя – на пару недель, пока я слетаю на турнир?»

«Да, конечно… Надеюсь, он не кусается и достаточно воспитанный! А что с Ульяной? Вы вместе едете?»

«Мы расстались».

«Надо же. Ты как?»

«Давай вечером поговорим? У меня скоро занятие. Я нормально».

И я не врал: мне действительно было нормально. Оставляя Ульяну плачущей, я думал только о том, что уже через два дня буду играть первую партию, означавшую мое возвращение в мир больших шахмат. Во мне разве что закипала злость вперемешку с жалостью: она не понимала всей важности Ортенбургского турнира. Я просто хотел снова верить в себя и играть так же, как и в пятнадцать.

Мы с Рэем поехали к шахматному дому.

– Куда?! Рудольф, нельзя с собакой! – окликнул меня вахтер, когда у нас не получилось незаметно проскользнуть мимо него.

– Он очень воспитанный, – умоляюще протянул я, скорчив просящую рожицу. – Пожалуйста, некуда его деть, он тихо-тихо в классе посидит, у меня одно занятие…

Вахтер вздохнул.

– Не положено. Начальство по шапке надает.

– Ну, вы же не выгоните его на улицу! Мы никому не скажем, и больше такого не повторится, я вам обещаю.

Рэй, словно в подтверждение моих слов, тихо заскулил, и я погладил его по шерстке, присев рядом.

– Он добрый и воспитанный… – продолжал уговаривать я.

– Выглядит злобно, – буркнул вахтер. – Ладно, давай, только тихо. К обеду директор приедет ремонт проверять да строителей гонять, и чтоб в это время тебя уже не было!

– Свинчу в двенадцать, – поклялся я, и мы с Рэем побежали в класс.

– Рудь, – окрикнул меня вахтер. – Ты б это, за здоровьем следил. А то вон какой весь… измочаленный.

Я удивленно обернулся, но все сразу стало понятно, как только я посмотрелся в маленькое зеркало, висевшее в кабинете. Казалось, что волосы я не расчесывал пару дней – они торчали в разные стороны, под черными глазами залегли синяки, а в глазах полопались капилляры, и они покраснели. Губы потрескались, я их без конца облизывал, и изнутри слизистая была искусана до рубцов. Кожа была такой бледной, словно меня окунули в разведенную известку. Я потер щеки, пытаясь разогнать кровь и добавить им хоть немного румянца. Рэй уселся в конце класса, и, если не присматриваться, его у батареи можно было и не заметить.

Началась учебная пора. Сентябрь стоял в самом разгаре, поэтому расписание групп пришлось менять: теперь занятия проводились утром и вечером, так как дети учились в разные смены. Утренние группы обычно были меньше, поэтому большого ажиотажа на занятии сегодня я не ожидал: ученики ходили через пень-колоду, предпочитая тратить время на уроки и подготовку домашних заданий. Я даже расстроился, что ряды моих подопечных поредели.

– Здравствуйте, Рудольф Всеволодич.

И я только улыбнулся, уже привыкнув, что мелкие неправильно произносят мое отчество. Они расселись, расставили фигуры, пока я записывал тему на доске: «Связка. Защита от связки». На занятии все время слышались перешептывания и хихиканья, но я научился воспринимать их как фон. Они все равно слушали и теперь исправно выполняли домашние задания, чему я радовался: мне удалось привить им любовь и интерес к игре.

– Смотрите. – Я выставил фигуры на шахматной доске. – Связкой мы называем нападение на фигуру противника, которая закрывает собой более важную фигуру. Не обязательно короля.

Я переставил на одну горизонталь черных коня и короля, а потом на нее же – белую ладью.

– Видите? Ладья напала на коня, но мы не можем его убрать, потому что тогда ладья съест короля. Это называется связанной фигурой. Попробуйте: расставьте у себя на доске шахматы так, чтобы получилась связка.

В дверь постучали. Я раздраженно дернулся от стука – не выношу, когда опаздывают, но в класс заглянула какая-то незнакомая женщина.

– Рудольф Всеволодович, можно вас на минутку?

– А вы, простите?..

– Я мама мальчика из вечерней группы. Мне сказали, вы будете только до двенадцати, и я хотела с вами поговорить.

Я оглядел класс.

– Откройте учебник на шестидесятой странице, меня не будет пять минут. – Я проследил, чтобы каждый из семи учеников наклонил голову к книжке, и только потом вышел к женщине.

Она стояла, прислонившись к подоконнику, и что-то заинтересованно изучала в телефоне. Мне пришлось кашлянуть, чтобы она повернула ко мне голову.

– Рудольф Всеволодович, Лешенька мечтает стать чемпионом, – начала она. – Мы хотели бы брать у вас индивидуальные уроки, учитывая ваши регалии…

«Регалии» больно резанули слух. Особых заслуг-то у меня и не было, кроме звания международного мастера и больше двадцати выигранных турниров в разных странах. Видать, женщина считала по-другому, но вот сын у нее был бестолковым, и я точно знал, что великого шахматиста из него не выйдет.

– Извините, не получится.

– Почему?

– Леша невнимателен, не может усидеть на месте и не обладает должными способностями к шахматам. Он с трудом решает простые задачи, хотя ему уже двенадцать. Я бы посоветовал вам выбрать другой спорт.

– Нам нравятся шахматы.

– Вам или ему? Алексей особого рвения на моих занятиях не демонстрирует.

– Ему, конечно, – отрезала она. – Мы настаиваем на индивидуальных занятиях и готовы платить любые деньги.

Разговор не особо нравился мне изначально, а теперь достиг критической точки.

– Мне не нужны ваши деньги: я не буду вкладывать свои знания в заведомо провального игрока, – сухо обрубил я. – Поищите другого тренера, если хотите индивидуального подхода.

– Да как вы можете?! Вы же преподаватель! – взвилась мама Леши. –

От злости у нее забавно раздувались ноздри, и я поджал губы, чтобы не рассмеяться. Попытавшись взрастить в себе уважение к ней за несколько минут нашего разговора, я с треском провалился. Мне стало жаль Лешу.

– Я обязан вести групповые занятия, – пожал я плечами. – И я не отказываюсь с ним заниматься – пожалуйста, пусть ходит на групповые. Но с индивидуальными помочь вам точно не смогу. Извините.

– Тогда вы больше здесь работать не будете.

Она вроде слова цедила, а по ощущениям – змеиный яд, и капал он прямо на пол, к моим ботинкам. Воображение разыгралось, и, поморщившись, я махнул на нее рукой.

– До свидания, – усмехнулся я, возвращаясь в класс. Все равно меня ждали турниры, а работа в шахматном доме стала промежуточным, незначительным этапом, отделявшим меня от глобальной цели. Но я сомневался, что мама Леши сможет сделать хоть что-то: из желающих учить балбесов играть в шахматы очередей не выстраивалось.

Когда я вернулся в класс, ни один из детей не сидел за шахматными досками. Они столпились в конце класса, окружив Рэя, и каждый норовил его погладить то по животу, то по холке, то между ушами, а пес и рад был. Развалился, раскинув лапы, и довольно урчал.

– Я раньше думал, они страшные!

– Рудольф Всеволодич, ничего, что мы его гладим?

– Ему нравится.

– Посмотрите, он слюни пускает…

Детские голоса слышались наперебой, и я просто подошел поближе. Рэй выглядел безобидным и довольным, явно не стремясь никому навредить. Тогда я выдохнул, потрепал по волосам стоящего ко мне ближе всех ребенка и отошел к преподавательскому столу.

– Связку выучите дома, – негромко сказал я, будучи неуверенным в том, что меня вообще услышали.

Было непривычно, что телефон молчал. Ульяна обычно писала мне беспрерывно, а сегодня от нее не пришло ни одного сообщения, кроме утреннего, отправленного еще до разрыва, которое я так и не прочитал. Сначала я закинул ее в черный список. Потом разблокировал, но диалог поместил в архив, так и не решившись прочитать письмо. Мне не хотелось смотреть даже на миниатюру ее фотографии.

Дети, наигравшись с довольным Рэем, уходили из класса и прощались со мной, на что я неопределенно кивал, пытаясь выкинуть Ульяну из головы. И только когда подошел Рэй, плюхнув свою тяжелую голову мне на колено, я очнулся и поглядел вниз. Он смотрел на меня преданными, доверчивыми глазами, и это в очередной раз заставляло убедиться: Рэй понимал все.

– Без дома мы с тобой остались, – вздохнул я, склонившись ближе, и пес лизнул меня влажным языком прямо в нос. – Ничего, разберемся. Придется тебе немножко с Колей пожить, но он хороший и будет о тебе заботиться, не сомневайся.

* * *

Доехать до Крестовского острова по пробкам в час пик – занятие проблематичное и немного удручающее. Когда мы с Рэем наконец вышли из машины, в которой, как назло, почти закончился бензин, на нас опустилась долгожданная вечерняя прохлада. Весь день после занятий мы гуляли по берегу Финского залива, перекусили хот-догами в какой-то забегаловке и отдохнули на лавочке в парке. Рэй откровенно устал, вывалив язык на плечо, да и у меня ноги отяжелели так, что с каждым шагом идти становилось все ленивее. Коля работал до шести, и добрались до него мы как раз к половине седьмого.

– Как-то маловато у тебя вещей. – Коля окинул мимолетным взглядом спортивную сумку у меня на плече.

– Из дома я ничего не забрал, а те несколько месяцев, пока жил у Ульянки, покупал только самое необходимое.

Коля пропустил нас в квартиру, но опасливо посматривал на Рэя, который и сам спрятался за меня, недоверчиво разглядывая своего нового соседа.

– Он точно не кусается?

– Конечно, кусается! Полноги тебе ночью оттяпает!

Лицо Коли так изменилось, что я рассмеялся.

– Да нет, успокойся, Рэй дружелюбный и послушный. С ним даже Ульяна справлялась.

Мы прошли в квартиру, и Коля с ходу щедро плеснул красного вина в красивые, необычной формы бокалы, переливающиеся на свету перламутром. Я осушил свой почти до половины двумя жадными глотками. Вино оказалось вкусным: оно не вязало язык, и кислинка отдавала нотками то ли смородины, то ли вишни, я никак не мог разобрать.

– Интересный сорт.

– Привез из Италии, – улыбнулся Коля и кинул мне под ноги тапочки.

Мои ступни тут же утонули в мягкости теплой овечьей шерсти, и ногам стало легче после нашего с Рэем марафона по Петербургу. Пес завалился у балконной двери на коврик с длинным ворсом и заснул, тихо посапывая.

– Что случилось, Рудь?

Коля подошел к плите, и я тоже встал рядом, прислонившись к кухонному шкафу. От запаха тушеных овощей затошнило – я бы предпочел поужинать исключительно вином и поэтому снова плеснул себе из бутылки.

– Мы расстались.

– Это я уже понял, подробности будут?

Я поморщился.

– Свелось к тому, что я мудак, а она делала для меня все. Плевать, не такая уж и большая потеря. Правда, черт возьми, не вовремя… Ну ладно, я слетаю на турнир и сниму хату, ты только с Рэем побудь. Ну, играй с ним иногда, гулять выводи два или три раза в день, ему активность нужна.

– Да уж, после целого дня работы в школе у меня теперь еще и псинка дома будет, которой тоже внимание надо… – скорчился Коля.

– Ну, это ненадолго!

– А с кем ты будешь его оставлять, когда у тебя потом долгие турниры начнутся? Тебя и по месяцу дома не бывает.

– Придумаю что-нибудь. – Я с надеждой посмотрел на него, и Коля махнул рукой, мол, ладно уж, так и быть.

– А с Ульяной-то что?

– Говорю же, разбежались.

– Насовсем?

– Наверное, – пожал я плечами. – Мне реально некогда. Послезавтра лечу в Ортенбург, через два дня начало игр. Знаешь, сколько у нее своих тараканов? Нам с тобой и не снилось.

Мы едва чокнулись бокалами, и свой я осушил до дна, чуть не поперхнувшись вином. Коля же пил медленно, помешивая овощи.

– Ты пытаешься себя обелить, говоря про ее тараканов? – тихо поинтересовался он.

– Нет, я просто… – Я замялся, подливая вина. – Неважно. Я благодарен ей за многое, но не уверен, что она – та самая. Вот так.

– Да, Грозовский, где-то ты точно повернул не туда. – Коля всучил мне тарелку с овощами и кивнул на стол. – С каких пор шахматы стали важнее людей?

Я промолчал, запихнув в рот кусок тушеного кабачка, и потом уткнулся взглядом в тарелку,

– Я понял… – пробормотал я.

Коля непонимающе поднял на меня взгляд.

– Что?

Но я не стал отвечать. Опрокинул в себя еще один бокал и, споткнувшись о ковер, ринулся к своей сумке. Дорожная шахматная доска, подаренная отцом, до сих пор курсировала вместе со мной. У Коли точно не было большой, чтобы расставить фигуры и посмотреть на поле в другом масштабе, поэтому я довольствовался той, что есть. Быстро выставив фигуры в исходное положение, я начал дебют, реализуя испанскую защиту.

– Пешка е4, пешка е5, конь f3, конь сб… – бормотал я себе под нос, неуклюже переставляя слишком маленькие для моих пальцев фигуры.

На лбу выступила испарина, пока я двигал фигуру за фигурой. Белый слон пошел на Ь3, а я сделал рокировку черными. И следующий ход черных сделал невозможным рокировку для белых, а потом и ладья связала слона так, что он однозначно терялся при любом дальнейшем ходе. Не зря я сегодня с детьми разбирал эти связки для начинающих шахматистов.

Взяв слона, я устало привалился спиной к дивану, тяжело дыша. Я вытер рукавом вспотевший лоб и только потом заметил ошарашенный взгляд Коли.

– Я нашел, – прошептал я, растянув губы в удовлетворенной улыбке. – Вот она, эта чертова связка. Ладьей я могу связать слона так, что белые его точно потеряют, и при следующем ходе конем я нападаю и на короля, и на ферзя. Я нашел, блин, этот ключик к победе.

Коля покачал головой и одним махом допил вино.

– Ты псих, Рудольф.

Глава 21

В Пулково, как всегда, кишела жизнь: люди сновали туда-сюда, толпясь у стоек регистрации или информации, оборачивали пленкой багаж втридорога и пили дешевый кофе из автомата. Я приехал слишком рано: регистрация на рейс открывалась за два часа, и поэтому я привалился к стене недалеко от табло с информацией. Самолет в Стамбул, где у меня была пересадка, отправлялся в десять утра, а на часах стрелки замерли только на половине восьмого.

Я заткнул уши наушниками, чтобы не слышать мельтешащих вокруг людей. В голове у меня опять разыгрывались партии: испанская защита, славянская, сицилианская, гамбит Муцио и дебют четырех коней, поэтому громкие внешние факторы отвлекали и раздражали.

Кто-то тронул меня за плечо. Я вздрогнул, чуть не выронив телефон, а наушник от неудачного поворота головы все-таки выпал из уха. Неловко наклонившись, чтобы его подобрать, я заметил знакомые туфли на высоком каблуке.

– Рудольф, – позвала Маргарита, которую я узнал по голосу, мне даже не надо было поднимать голову.

– Что вам всем от меня надо? – устало спросил я, убрав наушники в чехол. – Я же сказал держаться от меня подальше, почему так сложно уважать то, чего хочется мне?!

Последнее я произнес довольно громко: проходившие мимо люди обернулись, смерив нас подозрительными взглядами. Маргарита пожала плечами, поправив сумку. Она оглядела меня с ног до головы и скользнула взглядом по моему чемодану.

– Рудь, я хотела, чтобы ты привык к мысли о том, что теперь у тебя есть мать, – начала она. – Поэтому лишний раз не мозолила тебе глаза. Но сейчас… Я просто решила тебя проводить. Ты тут один, а тебе нужна поддержка.

– Мне не нужна поддержка от предательницы, – насупился я, демонстративно уткнувшись в телефон. Я надеялся, что Маргарита поскорее уйдет, но она по-прежнему стояла. – Я сам себе поддержка. Никто мне не нужен.

Она все равно топталась рядом, тоже неловко привалившись к стене. Выставить ее из аэропорта, как из своего кабинета, я не мог. Поэтому просто собрался отойти, закинув рюкзак на плечо, но она придержала меня за локоть наманикюренными аккуратными пальцами.

– Рудольф, пожалуйста. Человеку всегда нужен человек, – негромко сказала она. – Я просто постою с тобой и пожелаю удачи перед досмотром. Прошу тебя, могу я с тобой побыть?

– Нет.

– Тогда я понаблюдаю издалека, – вздохнула Маргарита и действительно, оставив меня одного, двинулась к противоположной стене зала.

Нашарив в кармане наушники, я снова попытался послушать музыку, но все равно взглядом возвращался к Маргарите. Она то смотрела в экран телефона, то неотрывно на меня, и я начинал чувствовать себя жуком под микроскопом, которого еще и стеклом сверху придавили. Моим спасением стала объявленная регистрация, поэтому, схватив рюкзак и чемоданчик, я ринулся к стойке, прячась от настырного материнского взгляда.

Вежливо поулыбавшись девочке за стойкой и попросив желаемое место, я получил заветный посадочный талон с номером кресла у окна и направился к пункту досмотра. До рейса оставалось два часа. Здесь меня вновь ждала Маргарита.

– Просто хочу пожелать удачи, – напомнила она. – Порви там всех.

Я закатил глаза, но позволил ей поправить капюшон моей толстовки.

– И без тебя бы порвал. Пока, – бросил я и юркнул в сторону паспортного контроля.

Было непривычно лететь одному. Обычно меня всегда сопровождал Александр Иваныч, но в этот раз я две ночи до полета нормально не спал, поэтому, стоило мне сесть в кресло у окошка, как меня почти мгновенно вырубило. Лететь в экономе тоже было непривычно – отец раньше оплачивал бизнес-класс. Но сейчас, благодаря невысокому росту, я почти не чувствовал дискомфорта от упирающихся в переднее сиденье коленей. Я подложил под голову джинсовку, чувствуя легкую прохладу от стекла иллюминатора, и закрыл глаза. В наушниках играла музыка, в небольшой сумке лежала шахматная доска, мысли о которой заставляли все внутри теплеть.

Мне не верилось, что я опять летел на турнир, в которых не участвовал несколько месяцев, и страшно хотелось окунуться в ту притягательную азартную атмосферу. Открытие соревнований должно было состояться завтра, и я как раз успевал после рейса немного отдохнуть и еще потренироваться.

Если перелет из Петербурга в Стамбул почти не напрягал, и я проспал всю дорогу, то в рейсе до Мюнхена ожидание стало почти невыносимым. Я сидел у прохода и весь извелся, посматривая на часы каждые пять минут, но время тянулось так медленно, резиново, хотя лететь было всего два с половиной часа. Спина затекла, пальцы ног неприятно сводило в обуви, и я скинул кроссовки, а потом попытался неловко потянуться, правда, чуть не задев локтем соседа справа. Хотелось поскорее добраться до отеля, чтобы распластаться на кровати, выпить горячего чаю и завалиться спать до самого утра.

По прилете в Германию я с неприятным удивлением обнаружил, что за время пути мне никто не написал. Телефон молчал: не было уведомлений ни о звонках, ни

Только завтра выяснится, с кем мне предстоит играть, но мне было все равно. Я заранее знал, что разделаюсь с любым соперником: хоть с международным мастером, хоть с гроссмейстером, хоть с самим дьяволом.

Ноги подкашивались, когда я заселялся в гостиницу, а в голове настолько не удерживались мысли, что я забыл номер своей комнаты, уехал не на тот этаж и потом спускался. Окно выходило на старый город и неоживленную улочку, по которой, видать, люди ходили нечасто: я постоял у окна, но не увидел ни одного человека. В луже плескались упитанные голуби, на проводе сидела ворона, качая головой с массивным клювом. У одной из парадных стояла подранная, облезлая собака. Ночь опускалась на город, и темень действовала удручающе. Завалившись после душа в кровать – двуспальную для меня одного, я опять ощутил острый укол одиночества и тоски. Только Коля отправил мне фотографии то спящего, то уплетающего курицу Рэя.

Сон, несмотря на усталость, не приходил. Я играл, мысленно расставляя фигуры на маленькой походной доске, и воображал собственные победы в завтрашних партиях.

Народу собралось столько, что было не протолкнуться. Ортенбургский турнир собрал и европейских, и российских, и американских игроков. Приехало много шахматистов с разных континентов, но партии стояли удачно, навылет, поэтому турнир должен был продлиться всего неделю. Я пришел в числе первых, чтобы не пропустить жеребьевку, и понял, что буду играть белыми против немецкого шахматиста Марка Линдеманна. Соперник не был дебютантом на международных турнирах, но мне не доводилось играть с ним раньше.

Сидя за шахматным столом, он постоянно поправлял очки и приглаживал волосы. Глаз его дергался, словно немец страдал от нервного тика. Ему точно перевалило за двадцать, я навскидку дал бы ему лет двадцать семь. Мы пожали руки, и только он щелкнул шахматными часами, как я сразу же пошел королевской пешкой, а Линдеманн ответил фланговой. Мы разыгрывали популярную сицилианскую защиту.

Медлительность противника заставляла меня тарабанить пальцами по столу, ерзать на кресле и постоянно поправлять волосы, словно они мне мешали, но на самом деле даже не падали на глаза. Марк ходил вдумчиво, каждый ход просчитывая наперед, а я резво переставлял фигуры, пользуясь интуицией и прошлыми шахматными наработками.

– Сдаюсь, – вздохнул он, когда я выдвинул ферзя на поле е1.

Если бы немец не сдался, следующим ходом я поставил бы ему спертый мат конем. Перечитывая записанные ходы, пока судья фиксировал результат, я удивлялся: как опытный международный мастер мог допустить угрозу роковой матовой атаки за несчастные восемь ходов?

Двигаясь к выходу, я почувствовал руку на плече и обернулся. За спиной стоял Виктор Ленивцев, выдающийся российский шахматист. На турнире мы с ним играли в разных секциях и могли пересечься разве что в одной четвертой финала. Несколько раз мы виделись на других турнирах: он тоже участвовал в Кубке мира и совсем немного не добрался до партии за третье место.

– Рад видеть, – улыбнулся он, протянув ладонь, которую я крепко пожал. – Феноменальное возвращение, отличная связка.

* * *

Финальная партия была назначена на последний день сентября. Недельный турнир для меня пролетел незаметно: я переезжал своих соперников на танке из знаний, умений и мастерства, победил трех гроссмейстеров, уложившись в семнадцать ходов, и двух международных мастеров за восемь. Одну партию мы откладывали, но я заранее находился в выигрышной позиции.

Финал предстояло играть под наблюдением всех желающих поглазеть: участников, зрителей, журналистов с их фотоаппаратами и телекамерами. Я отвык от публичности и поэтому вечно норовил ослабить душащий меня галстук, когда газетный писатель задавал неловкие вопросы. Особенно злили расспросы о проигрыше на Кубке мира, его причинах и дальнейших планах, поэтому я отвечал односложно и сухо.

Мой противник был куда эмоциональнее: он с жаром рассказывал о грядущей партии и своих прошлых достижениях. Я знал этого американского шахматиста и его агрессивную манеру игры. Шелдон Магуайр. Ему было около тридцати лет, и он считался действительно известным, практически гениальным шахматным игроком. Его физиономия часто сияла на обложках журналов, а партии с его участием нередко становились популярными для разыгрывания среди опытных шахматистов, их нотацию[45] даже записывали в учебники для новичков. Но игра с маэстро меня не пугала. Жеребьевка прошла, и мне предстояло сыграть черными, на что я и рассчитывал.

Перед партией мы пожали друг другу руки. Я еще раз оглядел фигуры, обласкав их взглядом: каждую пешку, коней, слонов, ферзя, ладей и короля напоследок. Магуайр сосредоточенно, в предвкушении поправлял манжеты сияющей белизной рубашки.

Я запустил его шахматные часы, начавшие отсчитывать время Магуайра на ход.

Он начал разыгрывать ферзевой гамбит[46] – этот дебют я узнал бы из тысячи других точно так же, как и королевский, который сам разыгрывал множество раз. Магуайр поставил пешку под удар на c4 вторым ходом, но мне не нужна была эта жертва, поэтому в следующий ход я развил коня, выводя его на с6.

Все лазейки и действия я будто знал заранее, покопавшись в голове у противника, поэтому отвечал незамедлительно, только и успевая делать пометки на листе записи ходов. Магуайр тоже не отставал, и размен фигурами происходил стремительно. Центром поля владели мы по очереди и перевеса ни у кого из нас не было.

Журналисты все время щелкали фотокамерами, но арбитр не подпускал их ближе чем на несколько метров, чтобы не отвлекать нас от партии. К середине миттельшпиля Магуайр начал сдавать позиции. Он неосмотрительно сходил последним из легких фигур чернопольным слоном, а я воспользовался преимуществом и связал его своим ключиком к победе – ладьей на открытой вертикали. Теперь слона американский гроссмейстер точно проигрывал, а я оставался с лишними конем и ладьей.

Магуайр склонился над шахматной доской, и между его бровями залегла глубокая морщина. Сидеть я больше не мог, поэтому, резко двинувшись на стуле назад, отчего он громко скрипнул, поднялся и размял с хрустом плечи. Помощник арбитра транслировал нашу партию на внушительных размеров настенную шахматную доску, поэтому я мог в большем формате посмотреть на игру и по возможности найти в ней червоточинку. Но упрекнуть себя оказалось не в

– I want to postpone the game[47], – внезапно сказал Магуайр, и я удивленно обернулся.

Судья позволил ему запечатать ход и убрал наши бланки в конверт.

– Chess game will be played out at twelve p.m. tomorrow[48], – объявил арбитр и нам, и зрителям.

Гроссмейстеры, стоявшие вокруг, перешептывались – кто на русском, кто на английском, кто на немецком. Но все их реплики сводились к одному: у черных, вопреки устоявшемуся мнению, что они побеждают реже, абсолютно выигрышная позиция. А значит, завтра я наверняка возьму реванш за все пропущенные турниры, и даже сейчас, глядя на доску, я уже видел, как поставить мат в три хода. Но важен был запечатанный ход Магуайра, который остался в коричневом конверте в руках у судьи.

Журналисты столпились около меня, не пропуская к выходу, и пришлось остановиться прямо на замысловато украшенной каменной лестнице. Среди них я углядел парочку представителей московских изданий.

– Мистер Грозовский, вы не участвовали в турнирах несколько месяцев, а теперь неожиданно вернулись и сразу дошли до финала. С чем связано долгое отсутствие в шахматном мире?

– Набирал силы после Кубка мира, – сверкнув улыбкой, ответил я, – чтобы блеснуть на следующем.

Лучи внимания и славы окутывали меня с ног до головы, забирая в тщеславный плен.

– Говорят, что у черных выигрышная позиция, а как вы сами оцениваете расположение фигур на шахматной доске?

– Завтра доиграем партию, тогда и посмотрим. Думаю, мистеру Магуайру нужно время, чтобы принять решение по дальнейшей тактике игры.

Магуайр стоял на другой стороне лестницы, точно так же атакуемый журналистами. Он мельком покосился на меня, когда я отсалютовал ему ладонью.

– Insolent[49], – донеслось до меня, но я лишь оскалился в ответ, поведя плечом и вежливо кивнув журналистам.

До гостиницы я шел пешком: она находилась совсем недалеко от места проведения турнира, и последний день сентября радовал погодой. Я задорно пинал опавшую пожухлую листву, подставлял лицо осенним лучам солнца и жадно пытался надышаться свежим воздухом. Победа уже лежала у меня в кармане, и оставалось только дождаться завтрашнего дня, чтобы сделать последний, решающий ход или вынудить соперника сдаться раньше.

На соревнование запрещалось приносить мобильные телефоны, поэтому я оставлял свой валяться в гостиной, и каким же удивлением было обнаружить шесть пропущенных от Иры. Сообщений не было, только пугающее число звонков резко надавило на плечи чувством страха и необъяснимой паники. С Ирой мы тоже не созванивались несколько месяцев.

Дрожащими пальцами я набрал ее номер, и в трубке послышались тревожные монотонные гудки. Может, у нее просто сломался телефон? Или она набрала меня по ошибке?

– Рудя! – воскликнула она в трубку, как только приняла звонок. – Где ты?

– В Ортенбурге, на турнире, – ответил я автоматически, с трудом ворочая языком и плохо понимая, что говорю. – Зачем ты звонила мне столько раз?

– У папы обширный инфаркт!

Телефон выпал из руки. Ира продолжала что-то кричать, но мне будто в уши засунули вату. Я ничего не слышал, кроме шума крови в ушах, колотящегося сердца и резкого рваного дыхания. Меня покачнуло, и я вцепился в подоконник, чтобы не упасть.

Ира голосила, кричала: «Алло!» – и я все-таки наклонился за гаджетом, боясь задать вопрос и не желая слышать ответ.

– Он умер? – еле слышно шепнул я, прижавшись лбом к холодному стеклу.

– В реанимации, – прошептала Ира. – Я с ним. Врачи не знают, выживет ли он.

Она молчала, и я тоже слабо дышал в трубку.

– Все плохо, Рудь, честно. Мне ничего толком не говорят.

Показалось, что она плачет, и мне хотелось заскулить, но я только шмыгнул носом.

– Я перезвоню, – пообещал я и нажал на отбой.

Я пытался собрать мысли в кучу, но они разлетались, как осколки стеллажа в квартире Ульяны. Я никак не мог понять, что делать. Меня покачивало из стороны в сторону, ногу свело резкой судорогой, и я от боли присел на подоконник. Голову прострелило болью от затылка до висков и лба. Я выламывал пальцы, шипел, как припадочный, сквозь стиснутые зубы, и с губ срывались стоны и отчаяния, и обиды, и искрометного ядерного страха.

В голове билась, как моль в закрытое окно, единственная мысль: «Господи, только не папа».

Рюкзак валялся в шкафу. Толком вещи из него я так и не выложил, доставая только то, что надевал на турниры, поэтому долго собирать его не пришлось. Мысленно поторапливая лифт, который еле тащился вниз, я пытался купить билеты онлайн, но приложение постоянно висло из-за плохого гостиничного интернета.

– У вас оплачено до послезавтра… – удивленно произнесла девушка на ресепшен.

– Я выезжаю, – кратко бросил я, отдавая ключи. – Вызовите мне такси до аэропорта в Мюнхене.

Купить билеты через приложение у меня не получилось, сдать старые тоже, поэтому я стоял в очереди к стойке российской авиакомпании, и передо мной какая-то женщина очень долго покупала билеты и составляла свой маршрут. Я переминался с ноги на ногу, пока тетка, растягивая слова, не могла определиться, полететь ей с двухчасовой или трехчасовой пересадкой в Москву. Поглядывая на часы, я понял, что стояла она больше десяти минут. Папа умирал в реанимации, но я не мог заставить себя позвонить Ире, боясь услышать безжалостные слова о том, что спешить больше нет смысла.

Слушать муки выбора я больше не мог, поэтому легонько отодвинул женщину локтем и протянул девочке, томительно ожидавшей выбора покупательницы, свой паспорт.

– Мне нужен билет на ближайший рейс до Петербурга, – попросил я и сам удивился тому, насколько хрипло звучал голос. – Пожалуйста, самый быстрый вариант, который есть.

– Молодой человек, тут очередь…

– Мне срочно, – процедил я. – Вы пока выберите маршрут, а я куплю билет.

– А я, может быть, не понимаю! Мне нужен совет!

– Мне надо просто купить билет, – отчетливо повторил я. – Срочно. Потом посоветуетесь.

Моя рука невольно сжалась в кулак, словно сама собой. Женщина это заметила и неловко отступила на шаг.

– Псих, – пробормотала она, но я согласен был быть кем угодно, лишь бы получить этот чертов билет и сесть в самолет.

– Есть рейс, – окликнула меня девушка. – Регистрация заканчивается через пятнадцать минут, успеете?

– Оформляйте быстрее, успею.

Она забарабанила пальцами по клавиатуре, и я постарался сосредоточиться на этом методично повторяющемся звуке, чтобы отвлечься от тяжелых, мучительных мыслей. А если я опоздаю к нему и попаду не в реанимацию, а в морг?

Горло сдавило, и я откашлялся, утер пальцами повлажневшие глаза и схватил протянутые мне паспорт и билет. Сухо поблагодарив, я ринулся к стойкам регистрации, чуть не врезавшись

Я с трудом совладал с собой, чтобы перезвонить Ире: сидя в самолете, дрожащими пальцами набрал ее номер.

– Жив? – шепнул я.

– Жив, Руденька, но врач еще не выходил, – слабым голосом отозвалась она.

– Я лечу. Буду завтра. Сообщай мне сразу же обо всем, понятно?

Самолет вышел на руление и, дождавшись от Иры положительного ответа, я сбросил звонок, с трудом заставив себя перевести смартфон в авиарежим.

Одни сутки сменили другие, и одиннадцать часов в дороге до Петербурга пролетели в горьких панических раздумьях. Воображение не щадило, подбрасывая жутковатые картинки, где Ира сообщала о смерти отца или я прибегал в больницу и не успевал всего на несколько минут. Эти картины буквально истерзали меня, и я, проведя всю ночь без сна, только в самолете из Стамбула в Петербург смог ненадолго отключиться. Меня разбудила стюардесса, когда мы приземлились в Пулково. Ира написала, что отца доставили в Ленинградскую областную клиническую больницу.

Папа был до сих пор жив, и врачи говорили, что его шансы выкарабкаться росли в геометрической прогрессии.

В больнице воняло лекарствами, приемный покой был заполнен нераспределенными, доставленными на скорой пациентами, но я сразу же отвлек женщину в регистратуре, которая оформляла чьи-то документы.

– Подождите, молодой человек, – вздохнула она, приподняв очки и потерев переносицу.

– Моя фамилия Грозовский, и я не могу ждать. Где мой отец?

– Молодой человек. – Женщина устало захлопнула чью-то толстую медицинскую карту. – Это приемный покой, мы не даем справок о пациентах…

– Мне срочно, – перебил я, настойчиво забарабанив кончиками пальцев по стойке. – Помогите мне, пожалуйста, я сутки летел из другой страны!

Я смотрел на нее умоляюще, на глаза набежали слезы, но я нервно и зло вытер их рукавом уже несвежего помятого костюма. Женщина все-таки смилостивилась и отложила ручку.

– А что с отцом?

– Сказали, инфаркт!

– Ну, это вам в кардиологию. Идите в соседний корпус, его туда увезли. Выйдете сейчас из этого здания, повернете налево, пройдете через двор, по ступенькам прямо и еще раз налево, на проспекте Луначарского можно пройти через поликлинику ЛОКБ.

– Спасибо. – Я облегченно выдохнул и сорвался с места. Пациенты вслед зароптали, а дверь, небрежно мною распахнутая, чуть не ударила одного из куривших на пороге санитаров.

В отделении кардиологии все было по-другому. Не было толпы больных, которые стремились, чтобы их побыстрее осмотрел врач. На посту сидела дежурная медсестра, совсем молоденькая, она тоже заполняла бумаги. Уже прооперированные пациенты, кто мог гулять по коридору, слонялись по отделению в пижамах.

– Не пущу, – с ходу возмутилась медсестра, стоило мне только подойти. – Сейчас не приемные часы, ждите.

Я присел на корточки возле ее стола и мягко положил ладони на бумаги, вынуждая отвлечься от медицинских карт. Медсестра подняла на меня взгляд и поймала мой, влажный от выступивших слез.

– Пожалуйста, у меня папа в реанимации умирает, – выдавил я, и дыхание перехватило. – Я так боялся опоздать, только с самолета… Пропустите, я на минуточку. Только увидеть.

Девушка смотрела сначала сухо, бровью не поведя, но потом ее взгляд смягчился, стал совсем жалостливым. Она поднялась со своего места и поманила меня. Я сорвался за ней, дыша в затылок и не отставая ни на шаг. Медсестра протянула мне белый халат, и я натянул его поверх одежды. У реанимации сидела Ира, кинувшаяся было ко мне, но я сдержанно ее отстранил.

Мы попали внутрь. Медсестра сразу отошла к двери, проверяя состояние другого больного, а я смотрел на отца, лежавшего в оплетении резиновых и пластиковых трубочек, капельниц, проводов, и чувствовал себя так, будто у меня останавливалось сердце.

– Пять минут, – напомнила девушка.

Оправившись, я подошел к его кровати и опустился возле нее на колени. Отец не шевелился, глаза его были закрыты, и бледным он был настолько, словно уже умер. Только мониторчики, отслеживающие кардиограмму, доказывали, что он все еще был жив и дышал. На его груди виднелось несколько глубоких шрамов. Меня передернуло, когда я представил, что их мог оставить дед.

Уткнувшись лбом в его руку, я закрыл глаза и крепко вцепился в пальцы, страшась отпустить.

– Я простил тебя, только не умирай.

Глава 22

Ира отправила меня домой – переодеться и поспать. Пустота в особняке давила с нарастающей силой. Ключи, брошенные на тумбочку, звякнули, и от громкого дребезжащего звука по коридору прокатилось долгое эхо. Я с трудом скинул ботинки, ноги отекли от усталости и долгого перелета, и рукой я опирался на стену, чтобы не упасть прямо у входной двери. Опять вело, голова была тяжелой, полнилась роящимися мыслями, которые я никак не мог прогнать. Врач заверял меня, что с отцом все будет нормально, последствия устранимы и опасны не настолько, чтобы я сидел под дверью реанимации. Но Ира преданной собакой осталась, а я нуждался в нормальных сне, еде и контрастном душе.

Я не приезжал сюда больше двух месяцев, но ничего не изменилось, даже моя верхняя одежда по-прежнему висела в шкафу в прихожей. Кинув рюкзак в угол, я закрыл на замок двери и с облегчением выдохнул.

На кухне стоял недоваренный борщ – капуста так и осталась лежать мелко нашинкованной на деревянной разделочной доске. Невымытая пара чашек бочком лежала на столе, словно их по неловкости или в спешке опрокинули. Мусорное сенсорное ведро тоже было почти полным, но я не представлял, куда его надо выносить: всем занималась Ира. Поэтому, хлопнув дверцей шкафчика, я залез в холодильник. На полке расположилась парочка моих любимых эклеров с малиной и фисташками, и, судя по вкусу, они явно были почти свежими. От сладкого мозг заработал чуть лучше, я собрался и быстро запихнул всю посуду в посудомойку, недоваренный борщ вместе с капустой убрал в холодильник и рядом с полным мусорным пакетом прицепил пустой.

Стоило хотя бы пожарить яичницу, и, разбив яйца в керамическую сковородку и поставив ее на самый маленький огонь, я решил юркнуть в душ. Вода приятно смывала усталость, обласкивая

– Черт…

Яичница все равно оказалась вкусной, несмотря на то что нижняя сторона у нее подгорела до черноты. Жевать жареные яйца, приправленные паприкой и пряной солью, оказалось нереально вкусно – я заглатывал огромные куски и хрустел подгоревшей корочкой. Кофемашина приготовила настоящий горький кофе, который я щедро сдобрил сахаром и выпил в пару глотков. Дома все равно было лучше, даже несмотря на пустоту.

Телефон с почти разряженным аккумулятором доживал свои последние пятнадцать минут, пока я листал ленту новостей в телефоне. Внезапно пришедшее уведомление заставило меня едва ли не подавиться остатками яичницы.

«Что это?! – написал Коля и отправил какую-то ссылку. – Ты где???»

Я перешел по ссылке, и она привела меня на новостной шахматный ресурс. От огромного черного выделенного жирными буквами заголовка «Шелдон Магуайр стал победителем Ортенбургского турнира» затошнило. Желудок скрутило, и мне показалось, что еще не переваренная яичница сейчас полезет обратно. Я жадно вчитывался в статью.

«Шелдон Магуайр получил приз за победу в Ортенбургском турнире. Примечательно, что его соперник, российский шахматист Рудольф Грозовский потерпел техническое поражение, не придя на доигрывание отложенной партии. Эксперты сообщают, что если бы Грозовский пришел, то еще неизвестно, кому досталась бы победа: положение черных на шахматной доске, которыми играл Грозовский, было выигрышным».

В горле встал ком. Мне не хватило три хода, чтобы вырвать заслуженную победу из рук американца. Мат был неизбежен – любой ход, который Магуайр запечатал бы на листе, так или иначе привел бы его к сокрушительному поражению.

Три хода. Три чертовых хода.

«Почему ты не доиграл?? Ты где вообще?!» – продолжал атаковать меня Коля.

Голова закружилась.

«В Питере, прилетел утром. У отца инфаркт, он в реанимации».

«Мне приехать?»

«Можешь Рэя вечером привезти? Я поеду в больницу, а потом буду дома».

Коля отправил смайлик с поднятым вверх большим пальцем, а я, смахнув уведомление о пришедшем сообщении, вбил в поисковике «Ортенбургский турнир». Сразу появились новости, опубликованные несколько часов назад, и Магуайр на фотографиях скалился во весь рот, получая небольшой кубок и сертификат на денежное вознаграждение. Я со злостью шлепнул ладонью по столу.

«Досадный технический проигрыш российского шахматиста Рудольфа Грозовского…»

«…с таким прорывом стартовал в начале турнира, и такое обидное поражение в конце…»

Я зло листал ленту, цепляясь взглядом за привлекавшие внимание отрывки фраз:

«…должно быть, у Грозовского были веские причины, чтобы не доиграть партию…»

– Да, у меня отец при смерти! – рявкнул я в бездушный экран. – Достаточно веская причина?!

Я отшвырнул телефон, и гаджет, жалобно стукнувшись о столешницу, едва ли не скатился с противоположного края. Надо было собираться, но я все сидел, прокручивая в голове слова о досадном проигрыше, и понимал, что не мог поступить по-другому. Сон сняло как рукой, веки больше не закрывались сами по себе, и помогло то ли кофе, то ли адреналиновая злость. Улыбающееся лицо Магуайра хотелось ударить об Ортенбургский кубок, который мог быть в моих руках.

* * *

Сунув дежурной медсестре четыре пятитысячные купюры, я выпросил у нее разрешение посидеть с отцом в реанимации. Врач, подошедший к Ире, сказал, что отцу стало лучше и вот-вот он должен прийти в себя. Необратимых последствий для организма не случилось, а значит, скоро его переведут в обычную палату, и посещать его можно будет в отведенные часы. Мне хотелось увидеть его сегодня.

Сопротивляться деньгам мало кто может, поэтому медсестра, вяло кивнув и сунув деньги в ящик письменного стола, поднялась и двинулась со мной к подсобке. Я надел халат, выправив из-под него манжеты рубашки, и пошел к уже знакомой двери. В этот раз в реанимации не было никого, кроме отца.

– А где его сосед?

– Умер, – пожала плечами медсестра, и я с дрожью взглянул на опустевшую койку без постельного белья.

Папа по-прежнему лежал, но сейчас выглядел не таким мертвенно-бледным, и его пальцы с нацепленными на них датчиками чуть подергивались. Я схватил твердый пластиковый стул, поставил его возле отцовской кровати и сел, смотря на монитор, отсчитывавший ритм его сердца. Мы оба молчали. Он был без сознания, а я не знал, что нужно ему сказать, и поэтому просто взял его прохладную ладонь, крепко стиснув в своей.

Его веки чуть дрогнули, встрепенулись ресницы, а я, заметив перемену в неподвижном до этого лице, тут же напрягся. Папа слабо приоткрыл глаза, пытаясь сфокусировать взгляд, и я погладил его ладонь. Он застонал, будто хотел сказать что-то, но я тихо зашипел на него.

– Тише, тебе нельзя говорить, – покачал я головой. – Это я, все хорошо, ты в больнице.

Папа медленно моргнул, словно пытаясь показать, что он понял, и я удовлетворенно кивнул. Потихоньку он приходил в себя, пытался пошевелить пальцами, руками и ногами, укрытыми одеялом. Одну его руку я по-прежнему сжимал в своей, поглаживая большим пальцем.

– Все будет в порядке, – твердо сказал я. – Главное, врачи успели вовремя. Прости, что так тебе и не позвонил. Не знаю, слышал ты или нет, но я тебя прощаю, только выздоравливай скорее.

Я заметил две блестящие капли, скользнувшие от внешних уголков его глаз к вискам, и потянулся ближе. Освободив руку, я ласково стер его слезы, но они продолжали катиться.

– Тебе больно? – заволновался я, снова вытирая их, но он отрицательно покачал головой, смотря на меня таким щенячьим, благодарным взглядом. – Я рад, что ты в порядке, пап… И обязательно будешь здоров. Пролечат тебя тут, а потом отпустят домой, на свежий воздух. Главное теперь – не нервничать.

Я говорил, говорил, но сам понимал, что это от волнения и пережитой паники. Мне хотелось сказать отцу все, что я не успел, о чем столько времени молчал. Он приоткрыл рот, с трудом разлепив пересохшие губы, и едва ими пошевелил, но я не смог разобрать слов.

– Я никогда не хотел быть на него похожим, – прошептал он сипло. – Но так получилось, что стал.

– Не стал, – твердо сказал я. – Дед не умеет признавать свои ошибки, свою неправоту, а ты умеешь. Поэтому ты другой, пап, гораздо лучше его. Я люблю тебя.

– И я тебя, сын, – кивнул он,

Сжавшись на мгновение, я приготовился бежать за врачом, но, судя по экранчикам, ничего критического не произошло. Папа закрыл глаза и слабо сжал мою руку, его ладонь была сухой и слегка шершавой. Лежа на больничной койке, без своего делового костюма, элегантного галстука и дорогих запонок отец казался совсем слабым, растрепанным, нуждающимся в помощи.

– Я вернулся домой, – пробормотал я. – Ты не против?

– Это твой дом, – слабо произнес он. – Как я могу быть против?

Мы опять замолчали. Он начинал засыпать, а я все еще нежно гладил его ладонь, не в силах выпустить. И сидел так, пока медсестра не тронула меня за плечо, подсказывая, что пора уходить. Тогда я поднялся и поцеловал заснувшего отца в лоб, напоследок осторожно поправил подушку под его головой и пошел к выходу.

– Завтра снова приду.

– Он еще точно будет в реанимации, – покачала головой медсестра.

– Цену я уже знаю, – усмехнулся я, намекая на хрустящие красные бумажки в ящике ее рабочего стола. Она покраснела, но ничего не сказала.

* * *

Коля привез Рэя вечером, и мы сидели с ним на террасе, пока пес с удовольствием носился по огромной территории вокруг особняка. Я уселся в ротанговое кресло, держа большой бокал с белым вином. Алкоголь приятно расслаблял после тяжелейшего дня. Коля разместился в соседнем кресле, тоже с бокалом. Мы оба молчали. Я мельком, отвлекшись от бесконечной тревоги, слушал пение еще не улетевших на юг птиц, свивших крохотное гнездо под нашей крышей, лай Рэя, разносившийся на всю округу, порывы ветра. Судя по собирающимся грозовым тучам, скоро начнет накрапывать дождь, но я уже развел камин в гостиной, который, помимо общего отопления, тоже согревал и создавал уют в пустующем доме. Ближе к вечеру из больницы обещала позвонить медсестра, которой я оставил свой номер, и сообщить о состоянии отца, поэтому я постоянно отвлекался от разговора с Колей и поглядывал на телефон.

– Как отец? – покручивая бокал в пальцах, спросил Коля.

– Лучше. Скоро переведут в обычную палату, а потом и выпишут. Необратимых последствий для организма нет, поэтому вылечится.

– Это хорошо. Возвращаешься домой?

– Пока да, – кивнул я. – Бессмысленно где-то скитаться. Знаешь, от себя не убежишь.

– И то верно.

Мы, чокнувшись бокалами, выпили. Я, не отрываясь, следил за резвившимся Рэем, а в голове все равно застыл образ Магуайра, счастливо державшего в руках кубок. Но потом перед глазами всплывал отец на больничной кушетке, и я как никогда отчетливо понимал, что не променял бы на кубок возможность увидеть его живым.

– Я не жалею, – внезапно выпалил я, допив вино почти до дна. – Турниров будет еще много, а если бы отец умер… Не знаю, что тогда было бы.

– Ты все равно никак не мог ему помочь, – возразил Коля. – Там врачи боролись.

– Главное, что он жив. – Я решил не спорить. – Но я тоже за него боролся. Просто мысленно.

– Ульяна не писала?

– С чего бы? Мы расстались, вряд ли ей интересно, что у меня происходит.

– Думаю, она почитывает шахматные новости, – со вздохом произнес Коля и тоже допил вино. – Напиши ей сам. Неужели ты не скучаешь?

Я замялся. Последние недели мне было не до скучания по Ульяне, но Коля, затронув эти струны, все равно всколыхнул что-то внутри. Что-то, что я усиленно пытался не бередить. По Ульяне я все-таки скучал.

– Не определился. Но обещаю подумать над твоими словами.

Коля засобирался домой, а я поднялся, заворачиваясь в теплый, лежавший в кресле плед, и проводил его до калитки. Рэй первым заскочил в дом, и мы остались с ним вдвоем. Камин в гостиной все еще горел, согревая пространство и играя бликами на фоторамках и мраморной, натертой до блеска лестнице. У дивана больше не было персидского ковра, который я столько раз пачкал кровью, и оставалось только догадываться, почему отец решил от него избавиться.

Я пошел по лестнице на второй этаж и сначала заглянул в свою комнату, где ничего не изменилось. Разве что не было коллекции шахматных досок, которую я собирал с пятнадцати лет. Кинув с порога плед на кровать и двинувшись дальше по коридору, я толкнул дверь в отцовский кабинет. Здесь пахло деревом, посреди комнаты стоял массивный стол с уютным кожаным креслом, которое покачивалось в разные стороны, если того желал сидящий. В детстве я обожал крутиться на нем, пока отец был на работе.

Шахматные доски стояли здесь, на видном месте. Отец купил для них специальный стеллаж, и я заметил несколько новых: одна со стеклянными разноцветными фигурами и мраморным полем, а вторая – с металлическими фигурами и полем из дорогого сорта красного дерева. Они все пахли как новые, и не верилось даже, что отец продолжал покупать их и в мое отсутствие.

Я вытащил со стеллажа стеклянную доску с цветными фигурами и подошел к столу. На нем лежала маленькая баночка и были рассыпаны таблетки, и воображение услужливо подкинуло мне картинку, как отцу стало плохо прямо здесь, а он дрожащими руками рассыпал лекарство. Ладонью я смел их в другую руку и пересыпал в банку, а потом разместил шахматную доску на гладкой чистой поверхности. На кресле валялся вязаный отцовский кардиган, который он носил дома, и я закутался в него, уткнулся носом в мягкий воротник, чувствуя, что одежда до сих пор пахнет папой. В кардиган я мог укутаться, как в плед, – он был на несколько размеров больше.

Я подтянул ноги и уселся по-турецки. Из стеклянных цветных фигур я выставил позицию, в которой мы остановились с Магуайром, и попытался предположить запечатанный им ход. Логичнее всего ему было пойти пешкой, чтобы хоть немного подстраховать связанного слона, но та фигура терялась так или иначе. Я сходил за Магуайра пешкой, и все равно наклевывался серьезный, позорный для гроссмейстера мат. Подумав и доиграв эту развязку, я сходил по-другому: американец мог еще пойти ладьей, напав на моего ферзя, но от мата его и это бы не спасло. При любом положении на шахматной доске черные фигуры под моим руководством должны были победить.

Телефон завибрировал. Коля накаркал: пришло сообщение от Ульяны.

«Я прочитала новости. Шок. Как так вышло?»

И вновь мне пришлось объяснять про отца, но в этот раз я записал голосовое сообщение, будучи не в силах печатать.

– Боже, мне так жаль, Руденька, – говорила Ульяна в голосовом. – Могу я тебе чем-нибудь помочь? Приехать?

Я растерялся, не зная, что ответить. Но, закутанный

«Не надо, – вздохнул я, надиктовывая сообщение. – Не переживай. Мне тоже жаль, Ульян, я не понимаю, почему все так не вовремя. Наше расставание, турнир, отец… Понимаешь, Магуайр стопроцентно проигрывал, у белых не было никакого шанса даже уйти вничью. А он выиграл. Стоял, скалился с этим кубком, сволочь».

«Рудь, зато отец жив, – отвечала она. – Бог с ним, с кубком, сам понимаешь. Ты правильно сделал, что поехал к нему. Я думала, тебя вообще ничего, кроме шахмат, не интересует, а ты отца выбрал. Это похвально, Рудь, я тобой горжусь».

Что мне было до ее «горжусь»? Ничего. Не слова, а пыль.

Видимо, я долго не отвечал, потому что следом прилетело еще одно сообщение, и я нажал на play. Из динамика опять полился голос Ульяны, знакомый до истомы, но одновременно кажущийся чужим.

«Давай встретимся? Нам есть что обсудить. Знаю, ты расстроен, тебе нужна поддержка. Только не отчаивайся… В твоей жизни будет очень, очень много турниров. Ты гениальный шахматист, Рудольф. Как ты болеешь своим делом – так не каждый может. Я вот не могу».

Замявшись, я долго крутил в руках телефон. Нам стоило поговорить, но смотреть в глаза человека, которого я предал, – удовольствие невеликое.

«Как-нибудь давай пересечемся на днях», – отправил я сообщение и сразу заблокировал свой смартфон, чтобы под именем высветилось «заходил в 22:36» и я избавился от необходимости продолжать диалог.

Мне не хотелось говорить ни с кем из тех, кто знал обо мне все, но слова сами рвались из горла. Внутри я ощущал острую нужду в поддержке – простом разговоре на обычные темы: без шахмат, отца и Ульяны. Открыв контакты в телефоне, к счастью переносившиеся автоматически из гаджета в гаджет, я набрал номер единственного человека, которого хотел бы сейчас слышать.

Гудки шли долго: я совсем забыл про поздний час. Повезло, что абонент еще не спал.

– Рудольф Грозовский, – услышал я вместо приветствия характерный венгерский акцент Лайоша. – Мировая звезда шахмат, как я радоваться, что ты все-таки мне позвонить.

Глава 23

Рейс из Будапешта приземлялся в Петербурге рано утром, поэтому и выехал я из дома, когда еще не рассвело. Лайошу понадобилось семь дней, чтобы оформить туристическую визу, собраться и прямо сейчас кружить где-то над Пулково, чтобы совсем скоро сесть в аэропорту. Лайош мечтал посмотреть Россию, тем более что бабушка его раньше тоже жила в Петербурге, а из Будапешта ему никак не удавалось выбраться.

Весь дом был в нашем распоряжении. Иру я отпустил, а отцу предстояло лежать в больнице еще минимум неделю. Припарковавшись поближе к входу, я помчался внутрь аэропорта, понимая, что самолет уже точно приземлился. Глядя на толпу, я не видел знакомого лица с широченной улыбкой, щербинкой между зубами и вихром зачесанных назад волос. Лайош остался в моих воспоминаниях вечно счастливым, с удивленными глазами навыкате.

За моей спиной возник кто-то высокий, и я обернулся, сделав шаг назад. Лайош изменился настолько, что я смотрел на него и не узнавал: он подрос на полголовы, выглядел куда более загорелым и взрослым. По сравнению с ним я казался невзрачной молью и едва ли доставал ему макушкой до скулы. Остались неизменными только глаза, восторженно поблескивающие, и широкая улыбка от уха до уха. Правда, видневшиеся в улыбке зубы теперь туго были стянуты брекетами.

– Лайош! – воскликнул я, крепко обнимая его и разглядывая со всех сторон. До сих пор не верилось, что он стоял передо мной.

– Я даже не верить, что ты мне позвонить! – смешно протянул Бетлен. – Почти четыре года пройти! Надо же! А ты так и не вырасти…

Он положил ладонь мне на макушку, а потом поднес ее к своему лицу, показывая разницу в росте.

– Зато ты вымахал! – рассмеялся я, беззлобно ткнув его в бок. – Поехали, тебя ждет увлекательное путешествие по Санкт-Петербургу. Ты надолго?

– Пять дней.

– Все успеем!

Схватив его за рукав, я потянул Лайоша к выходу из аэропорта, но шел он медленно, озираясь по сторонам и пытаясь читать вывески на русском языке, а потом и вовсе застрял у стенда с сувенирами.

– Это правда Фаберже? – поинтересовался он, ткнув пальцем в брелок, лежавший в витрине.

– За тыщу рублей? Я тебя умоляю! Пойдем отсюда, если хочешь, я тебя в музей Фаберже отведу.

Лайош спешно закивал и все-таки двинулся за мной с по-прежнему свойственными ему неловкостью и медлительностью. Выйдя на улицу, он сразу достал пачку сигарет, и я последовал его примеру. Мимо нас бежали люди, проезжали экспресс-автобусы до «Московской», а мы стояли у лавочки и молчали. Я быстро затягивался сигаретой.

– Могли и в машине покурить, – опомнился я.

– Тут лучше, воздухом подышать, – отмахнулся Лайош. От его сигарет сильно пахло шоколадным ароматизатором, и я чуть поморщился, отступая.

– Ну и гадость ты куришь, – усмехнулся я.

– Как можно курить простые крепкие сигареты? – парировал Бетлен, намекая на пачку красного «Мальборо» у меня в руке.

Я усмехнулся, посильнее затянув на шее шарф. Октябрьская погода переставала радовать: пришли промозглые холода, постоянно дул ветер, а температура воздуха редко поднималась выше плюс десяти. Стоя в любимом бежевом пальто, я продрог, и зубы еле заметно клацали друг о друга между затяжками.

– Ты не меняешься, – улыбнулся Лайош, потрепав меня по волосам. – Я тебя сразу узнать.

– Это хорошо или плохо?

– Даже не знать, – рассмеялся он. – Иногда надо перемены, а иногда – зачем они нужны?

Он выкинул окурок в урну, и я следом за ним. Едва мы сели в машину, я сразу потянулся за следующей сигаретой, приоткрывая окно. Лайош разглядывал автомобиль, скользил пальцами по приборной панели и по небольшому мониторчику, на котором навигатор показывал карту Петербурга и области. Я медленно выезжал с парковки, но, стоило пересечь все шлагбаумы и прочие препятствия, тут же вдавил педаль в пол, и внедорожник разогнался до скорости в сто километров в час. Лайош вжался в сиденье и потянулся за ремнем безопасности.

– Крутая тачка, – пробормотал он, зажмурив один глаз, пока я пролезал в крайний левый между «Ладой» и «ниссаном», получив оглушающий гудок от последнего. – Откуда?

– Батя на восемнадцать лет подарил.

– А кто у тебя батя?

– У него фармацевтический бизнес, – пожал я

– Тачка крутая, а водить ты отвратительно, – рассмеялся Лайош, глянув в боковое зеркало.

Я криво, нарочито виновато усмехнулся. Мы проехали по Пулковскому шоссе и выскочили на Московский проспект. Среди десятков других домов я узнал Ульянин, стоявший поодаль во дворе, но все равно возвышавшийся над остальными. Я задержал на нем взгляд, пока Лайош болтал о красотах Петербурга. Когда-то Ульяна мне говорила, в каком стиле эти дома были построены, и я решил блеснуть знаниями.

– Это сталинский неоклассицизм, – поведал я, хотя сам слабо представлял, о чем говорю.

– Нао… нео… – Лайош попытался повторить, но после пары тщетных попыток махнул рукой. – Ваш русский язык меня доведет!

– Лучше скажи, ты устал? Едем домой?

– Нет! – возразил Лайош. – Предлагать сразу поехать гулять.

– Тогда в центр! – обрадовался я, прибавив газу и перестроившись в соседний ряд. Бетлен поморщился, покосившись на проезжавшего мимо нас и матерившегося водителя, и виновато развел перед ним руками.

– Сыграем партию? – предложил Лайош.

– Легко, – отозвался я. – Хочешь, начинай белыми.

Бетлен обрадовался.

– Пешка на е4, – с ходу выпалил он.

– Пешка на е5, – отозвался я.

– Пешка на f4.

– Взятие на f4. Серьезно, решил разыграть королевский гамбит? – рассмеялся я, а Лайош, смущенно насупившись, пожал плечами. – Ну, тогда принимаю.

– Слон на с4, – продолжил Бетлен.

Я ехал, чуть отпустив педаль газа, но вместо дороги перед собой представлял развернутую шахматную доску. Вот Бетлен двинул слона, и я точно знал: дальше он пойдет конем, чтобы позволить королю сделать рокировку в короткую сторону.

– Слон на с5.

– Черт! – воскликнул Лайош. – Пешка на Ь6.

– Слон на 64, – незамедлительно отозвался я.

Лайош решил вывести ферзя и неудачно открыл фланги. Мы проехали только мимо Московских ворот, когда ситуация на доске для белых стала совсем плачевной. Я загнал короля в ловушку, и через два хода Бетлена ждал мат.

– С тобой невозможно играть, – пожаловался он. – Сдаюсь. За сколько ходов ты выиграть меня на том чемпионате?

– Двадцать.

– А сейчас одиннадцать… – пробормотал он, восхищенно на меня покосившись. – Я что-то хотеть тебе сказать, Рудольф. Но забыть.

– Вспоминай, – усмехнулся я.

Я заехал на парковку у «Галереи», решив, что машину там будет оставить безопаснее всего. Первым делом я собирался вывести Лайоша на Невский и пройтись по нему от Старо-Невского до самого Адмиралтейства. С виду Бетлен был бодрым и вполне себе способным на прогулку. Из небольшого чемоданчика он достал зеркальный фотоаппарат.

Оказалось, что гулять по Невскому просто так, никуда не спеша, – большое удовольствие, к которому я, живя в Петербурге, прибегал нечасто. В октябре туристов было мало, но проспект все равно никогда не спал. Даже сейчас, ранним утром, все куда-то спешили, но не толкались, машины ехали плавно, стараясь лишний раз не сигналить и не будоражить весь Невский громкими звуками.

Здесь было спокойно. Мы прошли несколько кварталов в молчании, и, пока я зависал, раздумывая об Ульяне, отце и шахматных турнирах, Лайош останавливался и фотографировал. Мы дошли до Аничкова моста, и Бетлен подошел к одному из коней.

– Сфоткай? – попросил он, и я бережно взял в руки фотоаппарат. А после мы сфотографировались вместе, направив на себя объектив вслепую и скорчив забавные рожицы. Я подумал, что надо бы попросить Лайоша отправить фотографии по электронной почте, на память. Когда мы еще увидимся потом?

Мы добрались до метро, взяли в кофейне через дорогу по стаканчику ароматного кофе и двинулись дальше. Лайош восторженно фотографировал Казанский собор, «Дом книги», а потом мы вышли на Дворцовую площадь, и глаза у Бетлена загорелись с новой силой.

– Мы пойти в Эрмитаж?!

– Не сегодня. – Я покачал головой. – Сходим на неделе.

У Бетлена энергия все никак не кончалась, хотя это он летел до Петербурга сложным составным маршрутом, а вот я уже чувствовал себя выдохшимся. Время на часах только близилось к обеду, и я действительно боялся, что Лайош захочет отправиться куда-то еще, но, дойдя до Адмиралтейства, он сделал всего пару кадров и стал зевать. Все-таки перелет давал о себе знать.

Ветер у реки усиливался, и я грел озябшие пальцы о стаканчик с остывавшим кофе.

– Мосты такие же красивые, как в Будапеште, – с улыбкой сказал Лайош. – Красивый город… Спасибо, что пригласить меня.

– Пожалуйста. – Я скосил на него взгляд. – Рад, что тебе понравилось. Кстати, теперь ты гораздо лучше говоришь по-русски.

– Я заниматься с бабушкой! – воодушевленно рассказал он. – Ей тоже нравится вспоминать. Как-нибудь я привезти ее сюда.

– Обязательно. Думаю, она будет в восторге. Возьмем пиво на вечер?

Лайош рассмеялся.

– Тебе можно? Больше не пятнадцать? – подколол он.

– Мне уже даже продают! – рассмеялся я.

* * *

Мы лежали на полу в гостиной, передавая друг другу трубку от кальяна, найденного в папином кабинете. Лайош умел его заправлять, в шкафчике мы нашли и табак, и угли, и специальные щипцы. Я обычно курил только сигареты, но на пьяную голову кальян тоже шел хорошо, никотин приятно расслаблял. Все было в пару, и мы с Лайошем лежали, будто в тумане, плохо видя друг друга.

Вокруг нас валялись две выпитые бутылки вина и по парочке открытых, еще наполовину полных с пивом. Никто не мешал, из живых душ во всем особняке, кроме нас, был только Рэй, сбежавший на второй этаж сразу, как только мы включили колонку. Сейчас она разрядилась, но тишина не давила на уши. Я слышал, как Лайош то и дело шумно выдыхал дым, создавая то колечки, то плотную струю, которая паром обволакивала нас обоих.

Забрав трубку, я тоже затянулся, задержав на несколько секунд пар в легких, а потом потянулся за пивом. Между нами лежала деревянная шахматная доска, и иногда мы лениво двигали фигуры. В этот раз я играл за белых, а Бетлен – за черных.

– Я думал, ты давно гроссмейстер, – ляпнул он ни с того ни с сего. – И типа ко всяким крутым турнирам готовиться. Грустно было прочитать, что ты слететь с Кубка мира…

– Так получилось, не срослось, – пожал я плечами, глотнув пива и чуть не облившись. Пить лежа оказалось удивительно неудобно. – Ничего, через полтора года он будет опять.

Лайош понимающе кивнул.

– А с этим турниром. В Ортенбурге? Я тоже читать.

– У меня серьезно заболел папа, – вздохнул я. – Пришлось вернуться.

– И ты даже не смог доиграть пару ходов? – Бетлен удивленно вскинул брови. – Чтобы победить?

– Я понял, что бывают вещи важнее шахмат и побед. – Я чувствовал себя неловко, будто оправдывался, а Лайош смотрел

Приложившись к бутылке, я высосал пиво почти до дна и утер губы рукавом. Я в самом деле не жалел о своем выборе: в тот момент мне казалось, что нет ничего важнее семьи. А сейчас, будучи рядом с отцом, видя, как ему становится лучше, я в этом убеждался наверняка. Шахматы – это хорошо, но нельзя их делать центром жизни. Есть вещи главнее. Есть любимые люди, которых нельзя заменить фигурами.

– Но ты же не бросить?..

– Ни в коем случае. – Я покачал головой. – Сейчас отца выпишут, и я снова вернусь к постоянным соревнованиям. Кубок мира – моя цель, как и турнир претендентов.

Лайош перевернул угли в кальяне и немного его раскурил, а потом передал трубку мне. Затянувшись, я попытался сделать колечки так же, как он, но только закашлялся. Бетлен обещал меня за неделю научить, но я сомневался, что после его отъезда еще хоть раз достану кальян.

– Ты ничего не рассказал о себе, – пожурил его я. – Выкладывай, у тебя-то как с шахматами? Завязал?

– Завязал? – недоуменно переспросил Лайош.

– Ну, типа закончил? – пояснил я, неловко почесав затылок.

Он улыбнулся.

– Стал чемпионом в Венгрии, но международный уровень мне не даваться. Я пробовать после того турнира, где мы встретиться, еще несколько раз, но всегда проигрывать. Поэтому играть иногда на любительских чемпионатах. Не то что ты.

– Да брось, – смутился я.

– Зато я скоро женюсь, – похвастался он, сев и взяв в руки бутылку. – Ее зовут Борбала, она венгерка.

Я распахнул глаза, и у меня даже рот приоткрылся. Я не представлял, что Лайош, пусть и ставший взрослым, но в душе все равно оставшийся ребенком, способен жениться и создать новую ячейку общества – семью.

– Да ладно… – ахнул я и ткнул его кулаком в плечо. – А чего сразу не сказал?! Поздравляю!

– Пока не с чем, мы планировать свадьбу в январе. Ты прилететь?

– Прилечу! Конечно! Охренеть, Лайош.

Я не привык к тому, чтобы люди любили друг друга и тем более женились, поэтому и новость шокировала, оставив очень странное послевкусие чего-то необычного, но действительно правильного.

– А у тебя кто-то есть? – полюбопытствовал он.

– Я женат на шахматах, – попытался отшутиться я.

– Ну а серьезно?

Вздохнув, я вспомнил Ульянину улыбку и ее искренний, мерцающий любовью взгляд. Мы так и не встретились, она больше не писала, а я до сих пор боялся пересекаться с ней в одном пространстве. Мне казалось, что один мой вид способен сделать ей больно – такой расклеившейся, разбитой она была при нашей последней встрече.

– У нас все сложно.

– Если любить, то держи, это несложно. А если нет, лучше отпустить, – нравоучительно произнес Лайош. Я выдернул трубку кальяна у него из рук.

– Давай без философских нотаций. И так тошно, – отмахнулся я, затянувшись. – Мы не виделись около месяца. Она… не любит мою зависимость от шахмат.

– А ты ее любишь? Ну, девушку свою?

Я замешкался с ответом, откинувшись затылком на холодные плитки пола и закрыв глаза. Лайош задавал простые вопросы, ответы на которые я не мог найти, даже заглянув поглубже внутрь себя. Там был ферзь вместо сердца, и шахматная доска вместо кровеносной системы. Ничего не было больше, кроме любви к игре.

– Люблю, – с трудом выдавил я, самому себе не веря.

– Тогда все просто. – Он тоже откинулся на пол.

Кальян уже еле тянулся, и пара становилось гораздо меньше. Теперь, когда туманная дымка рассеялась, мы хотя бы отчетливо видели друг друга, несмотря на темноту. Я потянулся за сигаретами, вытаскивая одну из пачки.

– Еще осталось пиво?

– Я вспомнить! – воскликнул Лайош. – Вспомнить, что хотел сказать. Ты читать интервью Магуайра после турнира в Ортенбурге?

– Нет. – Я нахмурился. – Что там?

Не став дожидаться, пока Бетлен найдет телефон, я потянулся за своим, валяющимся у дивана. Интервью американца нашлось по первой же ссылке, оно было опубликовано журналистами вчерашним днем в шахматном международном издании. Интервью переводилось на несколько языков, в том числе и на русский. Но, даже читая превью на английском, я уже понимал, о чем речь.

«Скорее всего, российский шахматист просто испугался продолжать партию, поэтому сдался без доигрывания, – говорил Магуайр в своем интервью, скалясь в улыбке перед американской прессой. – Грозовский совсем юн, думаю, дойти до финала чемпионата ему помогла чистая удача. Но если он решит еще раз ее испытать, я с радостью встречусь с ним на Кубке мира через полтора года».

Я сжал сигарету в пальцах, и она сломалась пополам, а сухой табак посыпался мне на домашние светлые брюки.

– Мразь, – прошипел я. – Уму непостижимо!

– Ты дать интервью тоже? Сказать об отце?

– Нет, – помедлив, ответил я. – Они решат, что я оправдываюсь.

– И что будешь делать?

– Размажу его на Кубке мира, – процедил я. – Посмотрим, кто из нас на чистой удаче дошел до финала.

Глава 24

Неделя с Лайошем пролетела незаметно. Мы много пили, играли в шахматы, и когда Ира вернулась спустя неделю отпуска, то ее чуть не хватил инфаркт точно так же, как и отца. Повсюду валялись пивные бутылки, в гостиной на полу стоял грязный кальян, лежала забытая пачка сигарет Лайоша – шоколадный «Чапман». Мы ночевали на диване перед большим телевизором и играли в новенькую приставку, а шахматные фигуры валялись повсюду: на полу, на журнальном столике и даже под тумбочкой.

Вылет в Будапешт у Лайоша был в три ночи, поэтому, доставив его в Пулково к двенадцати, в час я вернулся домой. Ира не спала. Меня разбирала зевота, хотелось растянуться на огромной кровати, но Ира остановила меня у самой лестницы.

– Что за бедлам ты устроил?

– Я отдыхал, отец разрешил. Ко мне прилетал друг, – пожал плечами я.

– Ты бы папу хоть навестил…

– Писал я отцу, чего ты начинаешь? Я интересовался его здоровьем, спрашивал, как он, хватит мне нотациями докучать! Его выписывают скоро.

– Почему ты так разговариваешь? Я в чем-то провинилась перед тобой?

Помотав головой из стороны в сторону, я размял шею. Выяснять отношения – последнее, чего мне сейчас хотелось бы, но Ира смотрела взволнованно и выжидающе, явно не собираясь оставлять свой вопрос без ответа. Тогда я прошел на кухню и плеснул себе в бокал белого вина. Ей не предложил: Ира вообще никогда не пила. Зато она достала

– Ты не провинилась. – Я покачал головой. – Но и доверять тебе я больше не могу.

– Почему, солнышко?

Я не мог смотреть ей в глаза и отвернулся. Ира ласково погладила меня между лопатками, а я по-детски шмыгнул носом. Внутри накопилась горечь, грозясь вырваться наружу некрасивыми обидными фразами.

– Твоя хата с краю, и ты ничего не знаешь, – пробормотал я. – Думаешь, я не слышал, что ты была на кухне, когда он меня бил в гостиной? Ты не просто его не остановила. Ты не вызвала полицию, скорую, не попыталась мне помочь…

– Я не могла.

– Да все ты могла, – отмахнулся я. – Бездействие, Ир, такое же отвратительное, как и действие.

– Ты стал жестоким, – вздохнула Ира.

– У меня были хорошие учителя. Но я просто сказал тебе правду и даже не сержусь. Завтра помогу убрать тут все после наших посиделок, но сегодня устал. Спокойной ночи.

Она приобняла меня, и я легко погладил ее по плечу. Ира за последнее время сдала: в ее волосах блестела седина и возле губ обозначились мелкие морщинки. Я помнил ее совсем молодой: она нянчила меня с года, с тех пор, как ушла Маргарита. Наша первая встреча случилась восемнадцать лет назад. Сейчас Ира обнимала меня дежурно, побаиваясь, но я обнял ее в ответ и уложил голову на плечо – ростом Ира была совсем немного ниже меня.

– Хочешь, я уволюсь? Если тебе невыносимо…

Я скривился. Выяснение отношений, тем более с Ирой, отзывалось болезненно за грудной клеткой. Захотелось снова стать маленьким, чтобы забраться к ней на колени, прижаться и словно оказаться в домике, куда никакой злой волк не доберется.

– Разве я это сказал? Лучше тебя мы не найдем, – пожал я плечами. – Думаю, папе пока изменений в жизни хватит. Да и тебе разве есть куда идти?

Ира еле заметно качнула головой.

– С вами я провела без малого восемнадцать лет.

– Поэтому мы не можем разойтись так, – согласился я. – Оставайся. Теперь все будет по-другому. И я все еще люблю тебя.

До дна выпив вино, я оставил грязный бокал в раковине, а Ира шелестящими шагами кружила по кухне, собирая грязную посуду и разбросанные коробки из-под пиццы. Замерев на пороге, я хотел сказать ей, что все равно дорожу ей, но так и не решился. Она обернулась на секунду.

– Ложись, принесу тебе чай с медом в комнату.

– Спасибо, – тепло улыбнулся я.

Взбежав по лестнице на второй этаж, на мгновение мне показалось, что я здесь очень давно не был: мы с Лайошем обитали в основном на первом этаже, а здесь стояла пустота. Сходив в душ и закутавшись в папин махровый халат, я прошлепал босыми ногами по коридору, оставляя мокрые следы.

Дверь в отцовскую спальню была приоткрыта, и я заглянул внутрь. Кровать стояла заправленной, строгий пиджак висел на спинке мягкого стула, а сквозь незадернутые шторы пробивался лунный свет. Папы не хватало. Пустоту его спальни хотелось заполнить поскорее им самим, разговорами, разбросанными по столу документами и недочитанной книгой на тумбочке.

Моя спальня тоже пустовала, но о жизни здесь напоминали хотя бы сбитое покрывало на кровати и три смятых фантика от конфет на тумбочке.

– Черт…

Я только сейчас понял, что забыл дома телефон, и, пока отвозил Лайоша, гаджет валялся наверху среди подушек. Поэтому-то мне не докучали эсэмэсками, не приходили оповещения о новостях, и даже не было сообщения от Лайоша о том, что он успешно зарегистрировался на рейс. Завалившись на кровать, я взял в руки смартфон, и в глаза бросились пропущенные от Ульяны. На экране высвечивалось около пяти с периодичностью раз в две или три минуты. По спине пробежал холодок.

Электронные часы на тумбочке показывали почти половину второго ночи, но Ульяна все равно была в сети.

«Что-то случилось? – написал я. – Прости, забыл дома телефон».

«Ты мне так и не ответил. Нам надо поговорить. Давай встретимся».

«Ты за этим мне звонила пять раз?»

«Прости, мне надо было тебе сказать.»

Переведя дыхание, я прикрыл глаза. Ира постучалась в комнату, неся на маленьком деревянном подносе с нарисованными оленями чашку с горячим чаем, от которого вверх поднимались тонкие, почти неосязаемые клубы пара.

– Спокойной ночи, солнышко. – Она по привычке поцеловала меня в макушку, и я улыбнулся.

– Спокойной ночи, Ира. Не буди меня завтра.

Пока я говорил с Ирой, Ульяна написала еще три сообщения. Судя по опечаткам, мне показалось, что она выпила.

«Ульянка, солнце, давай завтра встретимся? Где-нибудь у тебя, на Московской. Я заеду за тобой в два, и мы посидим, пообедаем. Подойдет?»

Я прикрыл глаза, заблокировав экран телефона. Ответ пришел через несколько секунд – сомнений в том, что Ульяна согласилась, не было. Меня накрывал жгучий стыд, когда я думал о том, что она напилась из-за меня и моего отношения, временами скверного. Но сейчас я понимал, что между ней и шахматами я выбрал бы игру. Прав был Лайош: если любишь, надо держать, а если нет – то не мешать жить дальше.

Сон как рукой сняло. Я ворочался в кровати почти до самого рассвета, слыша, как на телефон приходили новые уведомления, как завывал за окном октябрьский ветер, как поскуливал в коридоре второго этажа Рэй. Ночь оказалась неспокойной, и я был рад, что с рассветом она наконец-то осталась позади.

* * *

Возле парадной Ульяны я стоял в половину третьего. С утра все пришедшие сообщения сменились на равнодушное, ничего не выражающее «данное сообщение удалено пользователем». Отчасти я был рад, что не смог их прочитать: возможно, после них я так и не решился бы поговорить с Ульяной откровенно. Она вышла сразу, как только я позвонил, и залезла на переднее сиденье машины. Я не глушил мотор, но и не спешил трогаться с места.

Она неловко поздоровалась, теребя в тонких пальцах пояс пальто. С виду даже не скажешь, что вчера она пила и не спала всю ночь, и только синеватые круги под глазами напоминали о тяжелом, сумбурном вечере. К ее бледности я привык, но все равно потянулся и коснулся пальцами совсем не румяной щеки.

– Ты в порядке? – спросил я, пытаясь поймать ее взгляд.

Ульяна успешно отворачивалась, смотря куда угодно, но не на меня. На секунду показалось, что это я искал встречи, написал больше двадцати сообщений, а она просто снизошла до того, чтобы сесть ко мне в машину.

– В полном, – раздался слабый голос, и в осиплости я не узнал Ульянин привычный тембр. – Поедем?

Я молча перевел рычаг

Мы зашли в ресторанчик. В будни свободных столиков было много, и официантка проводила нас к диванчикам у окна. Ульяна уткнулась в меню, а я взглядом блуждал по заведению, пытаясь смотреть куда угодно – на пеструю люстру с абажуром, цветные кресла, бутылки в баре, – но только не на нее. Ее синяки под глазами, потрескавшиеся губы и наспех, криво застегнутая рубашка говорили лучше всяких слов: Ульяна не в порядке.

– Я буду греческий салат и кофе, – решила она.

Мне хотелось вина, разбавленного ядом.

– Кофе и цезарь, – кивнул я подошедшей вовремя официантке.

Она удалилась, а между нами опять повисло неловкое молчание. Я теребил салфетку и постоянно смотрел на экран телефона, надеясь, что какое-нибудь пришедшее сообщение спасет меня на минутку от необходимости заводить разговор. Но Ульяна тоже беззвучно смотрела в окно, походя на печальную Офелию. В горле встал ком.

– Ульян, – окликнул я, – ты хотела поговорить.

– Хотела, – вздохнула она, с неохотой переведя на меня взгляд. – Просто не могу понять, что между нами. Мы расстались, но я волнуюсь за тебя по-прежнему. Переживаю. Читаю о тебе новости. Мне кажется, я не могу отпустить.

На миг мне показалось, что я задыхаюсь. Я дотянулся до Ульяниной руки, лежавшей на столе, и бережно сжал тонкие пальцы. Набрав ртом воздуха, я попытался собраться, зная, что мне нужно говорить. Она ждала, вскинув на меня свои большие карие глаза с застывшими, готовыми вот-вот скатиться по щекам слезами.

– Я тебя люблю, – с трудом выдавил я. – Но не так, как ты этого хочешь. Ты дорога мне, я… благодарен тебе за все, но мы не будем вместе. Я не тот, кто тебе нужен.

– Откуда ты знаешь, кто мне нужен? – выпалила она, и я увидел, как ее пальцы крепко сжали край столешницы.

– Я чувствую, – вздохнул я. – Понимаешь? Но ты нужна мне.

Ульяна не плакала, слезы так и не скатились по щекам. Она промокнула под глазами салфеткой, отложив ее на стол. Официантка принесла две чашки кофе и салаты, поставив их перед нами. Меня от вида еды воротило, а вот Ульяна невозмутимо потянулась за вилкой, но есть не стала, а просто начала гонять кубики овощей по тарелке, пряча взгляд.

– И в чем же я тебе нужна?

Замявшись, я тоже взял вилку и съел половину помидорки черри, окунув ее в соус от салата. Нескольких секунд, пока я жевал, не хватило, чтобы собрать все мысли воедино, и я вскинул глаза на Ульяну. Мы встретились взглядами, и я не спешил отводить свой.

– Подготовь меня к Кубку мира. Лучшего тренера я не найду.

Ульяна горько усмехнулась.

– У меня рейтинг ниже твоего, сам знаешь, в женских шахматах гроссмейстер дается за меньшее количество очков.

– Знаю, – пожал я плечами. – Мне не хватает твоей рассудительности, трезвости мысли и холодного взгляда на доску.

– Долго репетировал? – хмыкнула она.

– Ульян, я искренне… – растерялся я. – Сама знаешь, ты всегда играешь и можешь считать ходы, а я. Я зачастую зря подставляюсь под удар. Мне не хватает теории, а ты как никто в этом подкована! На Ортенбургском турнире я чуть не профукал игру из-за дурацкой вилки!

Она вздохнула.

– Я развелась с бывшим мужем, потому что он ненавидел шахматы, – внезапно выдала Ульяна. – А теперь мы расстались с тобой, потому что ты слишком сильно их любишь. Интересная штука жизнь, правда?

– Правда, – согласился я. Во рту пересохло, и я в два глотка выпил половину своего кофе. – Ты читала интервью Магуайра?

– Где он сказал, что твой выход в финал – чистая удача? К сожалению, да. – Ульяна кивнула и все-таки отправила в рот кубик брынзы. – Магуайр из тех шахматистов, которые много говорят, но все их победы – результат зубрежки. Он играет неживо, его легко просчитать, ведь он движется по строгой системе дебютов и учебников. С тобой он пытался повторить партию Фишера с Летелье [50], но ты, даже играя черными, смог навязать ему свою игру. Поэтому для него стало чистой удачей, что ты не стал заканчивать партию.

Я смотрел на нее восхищенно.

– Охренеть, сколько ты всего знаешь… Мне без тебя точно не обойтись. – Я принялся за цезарь, пока Ульяна, вошедшая во вкус, продолжала вспоминать интервью Магуайра.

– Меня больше разозлило, как он сказал про твою молодость и то, что ты долженпопытатьсявыйти в финал на Кубке мира, чтобы с ним сыграть. – Она фыркнула. – Ненавижу таких самонадеянных индюков.

Неловкость между нами потихоньку таяла. Ульяна пила кофе, и на ее щеках появился еле заметный, чуть алеющий румянец. Мне стало свободнее дышать: легкие от панического незнания, что сказать, больше судорожно не сжимались, и на губах у меня растянулась слабая, но довольная улыбка.

– В общем, что скажешь? – негромко спросил я. – Будешь моим тренером? Готов платить.

– Принимаю плату послушанием, и будешь выполнять то, что я говорю, – усмехнулась она. – Рудь, я подумаю. Не могу так сразу определиться.

– В любом случае на пару месяцев я завязываю с постоянными тренировками. Отца выписывают через пару дней, ему нужны помощь, уход. Мы в санаторий поедем, чтобы он лучше восстанавливался на свежем воздухе и под присмотром врачей. – Я вздохнул. – У тебя полно времени, чтобы принять решение. Только дай знать о нем и не пропадай с радаров.

Я не сомневался, что заскучаю без интенсивных тренировок. Я обещал себе вернуться к международным турнирам как только отца выпишут, но в данных врачом рекомендациях были санаторий, наблюдение, уход. Бросить отца на Иру я не мог: ему нужна была моя помощь, а не горничной, пусть преданной и проверенной. Выбирая между шахматами и человеком, я впервые выбрал не фигуры. И сам себе удивился.

Ульяна кивнула.

– Договорились! Я напишу.

Мы доедали в молчании. Цезарь в меня не лез, в кофе хотелось плеснуть коньяка, но Ульянин неодобрительный взгляд с намеком на то, что мне еще вести машину, отбил все желание расслабиться. Я оплатил счет, и мы вышли из ресторанчика. Нам предстояло попрощаться, и мне казалось, что это

– Ты, в общем, прости меня за все. – Я слабенько сжал ее руку и отпустил. – Я не хотел делать тебе больно.

– Просто слишком много раз больно сделали тебе, – вздохнула она. – Негативная энергия тоже ищет выход.

– Ты этого не заслужила, Ульянка, ты меня спасла. Неизвестно, где б я сейчас был… Сама понимаешь.

Она поцеловала меня в щеку на прощание и пошла прочь. Я смотрел на ее удаляющийся стройный силуэт и чувствовал, как горит место, куда она поцеловала. Растерев щеку ладонью, я махнул ей вслед, зная, что она уже не увидит, и пошел к машине через дорогу, перебегая на зеленый Московский проспект.

Сев в машину, я понял, что здесь до сих пор пахнет Ульяниными духами. Открыв окна, чтобы выветрить знакомый до истомы аромат ее парфюма, я еще и закурил. Табачный дым наполнил машину, смешиваясь с этим запахом. Так некогда благоухало у нас в квартире, а теперь только у нее.

По радио заиграл «Город, которого нет», и я прибавил громкость, выезжая на трехполосную дорогу.

– Я найду этот город, которого нет. [51] – подпевал я почти неслышно.

Из открытых окон лилась музыка, а я все сильнее вдавливал газ в пол. Мотор рычал, не попадая в такт мелодии. Играя в «шахматы» прямо на проспекте, я летел к выезду из города, где меня ждала пустая трасса.

Глава 25

Отца выписывали двадцать четвертого октября, а двадцать шестого мы уезжали в санаторий. Я помнил, какое первое впечатление произвела на меня больница – ужаса, боли и смерти, я ощущал запахи лекарств и больничной пищи, и мне хотелось скрыться отсюда, заткнуть нос и больше не приходить. Сегодня все казалось приятнее, потому что и повод вернуться в больницу – тоже радостный. Я обещал отцу прийти к двенадцати, когда ему отдадут выписку, но примчался пораньше. Остановившись у калитки, я достал сигареты из кармана пальто.

– Зажигалки не будет? – окликнул я стоявшего неподалеку санитара, и тот кинул мне ее прямо в руки. Прикурив, я блаженно затянулся и прикрыл глаза. До двенадцати еще оставался целый час, поэтому курил я размеренно, не торопясь, наслаждаясь каждой затяжкой и вкусом табака.

– Угостишь?

Я покосился на женщину, подошедшую ко мне сбоку.

– Закончились.

– Не ври, – покачала головой Маргарита. – Ты убирал в карман целую пачку.

Нехотя я все-таки достал бело-красную коробочку из кармана и небрежно кинул ее Маргарите в руки. Она ловко ее поймала и достала одну. Правда, едва затянулась, сразу закашлялась, словно никогда не курила, а теперь просто пыталась составить мне компанию.

– Давай поговорим, – попросила она.

– Ты опять? Даже к больнице приперлась… – вздохнул я.

– Пожалуйста, Рудольф. Я не займу много твоего времени.

Я мельком глянул на экран смартфона, показывавший крупными цифрами «11:10», и согласно кивнул.

– Ладно, у тебя полчаса.

На лице Маргариты расцвела улыбка.

– Тут есть кафетерий через пару кварталов, пойдем туда. Не будем же мы тут толкаться, у больницы.

– Хрен с тобой, пойдем, – отмахнулся я.

Маргарита точно была из женщин-пиявок, которые как вцепятся, так черта с два отпустят. Она шла чуть впереди меня, и я разглядывал ее точеный силуэт с перетянутой поясом пальто талией, стройными ногами, казавшимися еще длиннее из-за сапог на высоких каблуках. На этих платформах она была повыше меня. Я чуть отставал и тащился за ней неохотно, постоянно смотря на время и гадая: а полчаса уже идут или начнут свой отсчет с момента, когда мы сядем в кафе?

Она толкнула дверь в уютное заведение, оформленное в прованском стиле: все в легких потертостях и мелких цветах, приглушенные фисташковые и сиреневые оттенки. Судя по меню, здесь в основном готовили сладости и кофе. Утром в будний день почти все столики были свободны, за исключением некоторых в уголках, где сидели фрилансеры с ноутбуками и в наушниках.

Мы присели за стол подальше от всех, и от барной стойки в том числе. Маргарита не стала смотреть меню, а вот я углубился в изучение десертов, только чтобы не поднимать на нее взгляд.

– Говори, что хотела, – пробубнил я, когда мы сделали заказ.

Она молчала, тарабаня красными ноготками по стеклянной поверхности столика.

– Хотела на тебя посмотреть, – вздохнула она, – поближе, а не на бегу. Спасибо, что согласился, для меня это важно…

– Хватит меня разглядывать. Ты поговорить хотела. Если хочешь попялиться на кого-нибудь – в театр сходи, – буркнул я, но уже беззлобно, скорее не сдержавшись, чем в действительности от обиды.

– Рудь, давай попробуем начать общаться? Понимаю, прошло восемнадцать лет, я совершенно тебя не знаю, только по новостям в шахматных журналах. – Маргарита поджала губы. – Но я хотела бы и с другой стороны тебя узнать. Никогда не поздно все исправить.

– Бывает, что поздно… – задумчиво протянул я, пока официантка ставила передо мной латте с корицей, а перед ней – скучный американо.

– Но это ведь не так.

– Ты бросила меня, а теперь просишь, чтобы я с тобой общался. Бездарно тратишь полчаса, маменька, – буркнул я.

В ее глазах блеснули слезы, женский плач был невыносим для меня, и я уставился в чашку, на расползающийся по молочной пене рисунок веточки.

– Прости меня, если сможешь, – негромко сказала она. – Я прошу у тебя прощения, что бросила. И не буду оправдываться в этот раз, ты сам все понимаешь, уже взрослый ведь мальчик.

Я поджал губы, упрямо пялясь в кружку, и услышал, что Маргарита засобиралась. Она взяла со стола телефон и сумочку, из которой достала синюю купюру, и оставила ее на столе.

– Если захочешь когда-нибудь поговорить, то я тренирую детей в Академии волейбола по понедельникам, средам и пятницам. Если вдруг тебе понадобится помощь…

Она не договорила. Я молчал, стискивая в руках салфетку все крепче и пытаясь распознать, что ею движет – затаенное, спрятанное чувство вины или настоящее желание общаться. И стало ясно: пока я с ней не поговорю по-человечески, никогда этого не узнаю.

Маргарита уже было развернулась, чтобы выйти, но я все-таки поднял взгляд на ее спину, еще раз посмотрев на прилизанную прическу.

– Всегда мечтал научиться играть в волейбол, – произнес я, конечно немного лукавя, но подвижный спорт мне бы не помешал. – Давай попробуем общаться. Запиши мой номер.

Маргарита резко развернулась, оказавшись возле меня в два шага, и крепко стиснула в объятиях. Я сидел истуканом, чувствуя ее дрожь, и смог только неловко погладить по спине.

– Ну-ну, для объятий пока рановато, – отшутился я, а потом продиктовал цифры своего номера. – Только я

– Думаешь, он изменился?

– Люди не меняются, – пожал я плечами. – Так что ложных надежд не питаю. Но я теперь тоже сильный, и теперь все точно будет по-другому.

Мы вышли из заведения вместе. Марго пошла в сторону припаркованного неподалеку бордового автомобиля какой-то китайской марки, а я двинулся обратно в сторону больницы. Попрощались мы суховато, но на хорошей ноте. Она обещала мне написать.

Бредя вдоль молодых елок, я смотрел на массивное здание больницы и думал о том, что никогда не хотел бы сюда возвращаться. Пусть и радостный повод, здесь все равно было уныло, даже несмотря на свежую, обновленную территорию. Здание из красного кирпича, построенное в советское время, было слегка обшарпанным и пока не требовало капитального ремонта. Едва переступив порог и улыбнувшись охраннику, я почувствовал, как в нос ударил запах медикаментов и больничной еды. Поднявшись на второй этаж, я увидел все ту же молодую, сидевшую на посту медсестру.

– У вашего отца посетитель, – произнесла она, уже зная меня в лицо. – Он просил подождать.

– Кто? – нахмурился я.

– Не знаю, какая-то женщина.

Я не стал ждать, а решительно двинулся по коридору к отцовской одноместной палате. Дверь была закрыта не полностью, и я вслушался в еле доносившийся до моих ушей диалог.

– Что вы сейчас чувствуете, Всеволод? – спрашивал смутно знакомый женский голос. – Вы сказали, у вас давно не происходило вспышек агрессии…

– То, что Рудольф стал жить отдельно, пошло на пользу, – отвечал отец бодрым голосом. – У меня было время на терапию, я пропил курс тех препаратов, что вы прописывали. Только вот инфаркт. Очень не вовремя.

Я жадно внимал каждому слову, привалившись плечом к косяку двери и заглядывая в щелку.

– Вы больше не испытываете тягу к агрессии? – В голосе женщины слышалось удивление.

– Испытываю, – виновато произнес отец. – Испытываю, к сожалению, но таблетки и сессии точно идут на пользу. Знаете, я понял важную вещь: я люблю своего ребенка и хочу, чтобы он был счастлив. С шахматами или нет. Когда… Когда… он проиграл тот турнир.

Я слышал, как тяжело отцу давались слова.

– …и я на нем сорвался. А потом он ушел. Я понял, что потерял сына, – вздохнул папа, – и хотел его вернуть. Но для этого нужно было поработать над собой. Мы снова общаемся с Рудольфом, он опять живет дома. И состояние его, по словам Иры, неплохое…

Я усмехнулся: даже не сомневался, что Ира докладывает обо всем отцу. Но, конечно, из лучших побуждений.

Устав стоять за порогом, я толкнул дверь и вошел в палату. Отец сидел, уже переодетый и готовый к выходу, рядом стояла спортивная сумка с его вещами. Первым делом я посмотрел на женщину, сидевшую в кресле у окна с ежедневником в руках. Ее каштановые, с рыжим отливом волосы длиной до подбородка забавно кучерявились, а глаза скрывались за бликовавшими стеклами прямоугольных очков.

– Василиса, – представилась она, поднявшись мне навстречу и протянув руку. – Рада знакомству, Рудольф.

Мне представляться было не нужно, поэтому я неловко, немного смущенно пожал плечами и схватил с кровати отцовскую сумку.

– Я могу подождать в машине, подгоню ее ближе к входу, – начал было я, но Василиса покачала головой. Она протянула мне визитку, где тонкими буквами, шрифтом без засечек было выведено: «Василиса Воронова, психотерапевт». Засунув карточку в карман пальто, я вежливо улыбнулся.

– И все-таки, если вы еще не закончили.

– Мы закончили. – Она улыбнулась. – Правда, Всеволод Андреевич?

– Да, да. – Отец резво подскочил, и я укоряюще посмотрел на него. Он сразу стал двигаться медленнее, тяжело дыша. Даже от маленькой активности у него начиналась одышка, и я осторожно придержал его за пояс.

– Рецепт, Всеволод Андреевич. – Василиса протянула ему бумагу с печатью, но ее я тоже перехватил, отправив в карман к визитке.

– Спасибо, Василиса, – улыбнулся я. – Мы на месяц уезжаем, но вы же можете, в случае необходимости, проводить онлайн-терапию?

– Да, да, конечно. – Она кивнула, слегка растерявшись. – Вы мне звоните в любое время. Особенно если вновь почувствуете себя некомфортно.

Василиса положила ежедневник в большую кожаную сумку и вышла из палаты. Дверь скрипнула и прикрылась от слабого сквозняка. Я помедлил несколько секунд, а потом все-таки выскочил за терапевтом, нагоняя ее в три больших шага.

– Подождите!

– Да, Рудольф? Что-то еще?

– А что с ним? Он будет в порядке? Вы можете мне рассказать?! – Я нервно заломил пальцы, смотря на нее испытывающим, почти молящим взглядом. – Почему это с ним… Это из-за деда, да?

– Я не могу, Рудольф, помилуйте. Это врачебная профессиональная тайна. Но ваш отец будет в порядке. Он очень вас любит, – тихо сказала она, потрепав меня по плечу. – Удачи.

И пошла по коридору дальше, а я, чуть запыхавшись, не мог ее остановить. Это было тайной отца, и мне оставалось только смириться, мучая себя домыслами и догадками. Но я точно знал, Экзюпери писал правильно: мы все родом из детства.

Отец вышел из палаты сам, повесив сумку на плечо.

– Ты готов? – окликнул он меня.

– Да, пап, – вздохнув, произнес я, – поехали. Отдохнешь дома пару дней, а потом поедем в санаторий.

Он чуть поморщился, на миг приложив руку, сжатую в кулак, к грудной клетке, и я нахмурился.

– Болит?

– Жить буду, Рудь, не нервничай, – улыбнулся отец. – Хочу домой. Ира наверняка приготовила что-нибудь вкусное.

* * *

Когда мы поехали в санаторий, за руль сел я – отец разрешил. Мы давно не отдыхали вместе: все наши совместные поездки на моря можно было пересчитать по пальцам одной руки. Обычно папа отправлял меня на отдых с Ирой, а теперь мы ехали вместе, забронировав однокомнатный уютный люкс. Я не представлял, как мы уживемся в таком тесном пространстве, но настрой папы был благосклонным: он напевал себе под нос песни, льющиеся из магнитолы, и читал программу предстоящего отдыха.

Оплачивая ее, я заказал отцу все, что там было для людей с больным сердцем. Правда, не знал, насколько интересно ему будет пить кислородные коктейли и принимать водные процедуры, но свежий воздух и отдых от утомительной нервной работы точно должны были пойти папе на пользу.

– Знакомый санаторий, – задумчиво сказал отец.

– Ты отправлял меня сюда, когда мне было четырнадцать, помнишь? – Я улыбнулся. – Когда медсестра тебя припугнула.

Он невесело усмехнулся и отвел взгляд.

– Прости, пап, не хотел тебя задеть. – Я покосился на него. – Мы живем дальше. И если оба приложим усилия, то все получится.

Папа согласно промычал что-то невнятное и уставился в окно. Мимо нас проносились осенние пейзажи, и на

Кубок мира был только через полтора года, и я никуда не спешил. Шахматы отошли на второй план: полное выздоровление отца было превыше всего. Я знал, что и без постоянных тренировок не потеряю форму. Кроме того, казалось, мне и самому нужна была реабилитация: у меня только начала проходить бессонница и излишняя тревожность уже не брала так плотно за горло.

Отец достал из бардачка сигареты и, взяв себе одну, предложил мне. Открыв окна и пустив внутрь автомобиля морозный, почти ноябрьский воздух, мы закурили одновременно от одной зажигалки. Машин на трассе почти не было, поэтому внимание на дороге я концентрировал слабо, выдерживая полосу, но постоянно отвлекаясь то на папу, то на радио, то на сигареты.

– Я, кстати, отдать тебе кое-что хотел. – Он достал из кармана пальто подвеску-ладью. – Если она тебе, конечно, нужна.

Я знал, где Ира ее нашла – ровно там же, на окровавленном ковре. Цепочка была новой: старую я порвал тогда. Подцепив ее пальцами с отцовской руки, я бережно сунул подвеску в карман.

– Спасибо, – поблагодарил я. – Надену, когда доедем.

Отец закашлялся от сигаретного дыма, и я невольно затормозил у обочины. Нашарив на заднем сиденье бутылку негазированной воды, я открутил пробку и протянул ему. Тот, едва не облившись, сделал пару глотков.

– После инфаркта курить явно вредно, – пожурил я и, выудив из его пальцев сигарету, выкинул в окно. Свою отправил туда же. – И я дымить не буду.

У него на глазах аж слезы от кашля выступили, и, кое-как выровняв дыхание, он выпил одним махом почти половину бутылки. И я понял, что за отцовским режимом придется следить усерднее, чем за своим.

Ни на парковке, ни в холле санатория ничего не изменилось. Та же мебель в стиле хай-тек и минимализм, приветливая девушка на ресепшен, быстрое оформление. Отец сразу пошел в душ после долгой дороги, а я развалился на своей кровати, выбрав ту, что стояла поближе к окошку. Я уже начал проваливаться в сон, когда телефон, валявшийся на тумбочке, громко завибрировал. Нашарив его рукой, я кое-как разлепил глаза, но окончательно проснулся в тот миг, когда увидел имя Ульянки на экране.

– Алло. – Я резко сел на кровати.

– Рудь, привет.

Она явно улыбалась в трубку, и голос ее звучал гораздо бодрее, чем при прошлой нашей встрече. У меня радостно екнуло сердце – и не потому, что она мне позвонила, а потому, что говорила так, будто снова вернулась к жизни.

– Я согласна, – с ходу выпалила она. – Мы подготовимся к Кубку мира вместе и поедем туда тоже вместе.

– Ничего себе…

Я покрепче перехватил трубку и отошел к окну, достав пачку «Мальборо». Пока отец мылся, может, дым и успел бы выветриться. Хотя, по-хорошему, стоило выйти на улицу.

– Я удивлен, – пробормотал я, зажав сигарету между зубами и щелкая зажигалкой. – Не думал, что ты захочешь меня видеть.

– В шахматах нет обид, – резонно сказала Ульяна. – Я не встречала раньше такого сильного игрока, как ты. Считай, что это меркантильный интерес – мне будет почетно привести тебя к победе.

Я рассмеялся, чуть не подавившись дымом.

– Договорились. Смогу начать тренировки, когда вернусь из санатория. Здесь я с отцом, даже шахмат нет.

Выезжая из дома, я и маленькую шахматную доску не взял с собой, решив посвятить весь месяц отцу и отдыху. Было непривычно оставлять шахматы на столе, не брать с собой шахматные журналы. Я разве что приложение с онлайн-шахматами в телефоне оставил, но играть с компьютерными ботами на маленьком экране мне не нравилось – слишком уж неживые получались партии.

Я не умел жить без шахмат, но решил, что за этот месяц попытаюсь разобраться в себе, а не в движениях фигур по доске. Мне отчаянно не хотелось делать перерыв, но и прятаться в игре я больше не мог, я выбирал настоящую жизнь.

Отец за спиной появился неожиданно: я не услышал, как в душевой перестала литься вода и приоткрылась дверь. Папа ходил по-прежнему неслышно, по-кошачьи крадучись.

– Ты не хочешь тренироваться? – поинтересовался он, положив ладонь мне на плечо. – И не взял доску?

– Пап. – Я испуганно вжался в подоконник. – Я все наверстаю, как приеду. Кубок мира только через полтора года, а на международных турнирах…

Он крепче сжал мое плечо, а потом привлек к себе и крепко обнял.

– Не важно, выиграешь ты этот кубок или нет. Я горжусь тобой в любом случае.

Эпилог

18 апреля 2022 года

– Магуайр будет играть защиту Блэкмара – Димера[52], – Ульяна затушила уже третью сигарету о дно стеклянной пепельницы, листая шахматный учебник, – или сицилианский гамбит[53]. Он играет белыми, поэтому у него есть преимущество, и эти два дебюта помогут его реализовать. Чем ты будешь отвечать?

Я лежал головой на шахматной доске, устало прикрыв глаза, и в моей руке тоже тлела сигарета, пепел которой падал прямо на пол. Кубок мира на этот раз проходил в Брюсселе, поэтому нам удалось избежать долгих перелетов и смены часовых поясов. Сам турнир длился почти четыре недели. Завтра мы встречались в финале с Шелдоном Магуайром, и он уже дал европейской прессе несколько интервью, в которых снова упомянул мою молодость и недостаточный шахматный опыт.

С каждой партией соперники становились все серьезнее, а игры все труднее и дольше. Последние три мы играли каждую в два дня: один раз отложил я и два раза соперники, но каждый раз мои противники сдавались за несколько ходов до мата.

– Попробую навязать гамбит Нахмансона?[54] – предложил я. – Или Стаффорда?[55]

– Последний – хороший гамбит, и вряд ли Магуайр ожидает увидеть его в твоем исполнении, – согласилась Ульяна. – Только сложный, Рудь, там ловушек и для черных много. Раз ошибешься – и Магуайр тебя сожрет.

– Подавится, – хмыкнул я, расставляя фигуры. – Давай ходи.

Это стало традицией, что на всех финальных партиях важных турниров жеребьевка определяла для меня черные фигуры. Но я с ними сроднился, и в этот раз счел за преимущество: я до того знал удачные защиты для черных, что даже получить право первого хода не хотелось. Магуайр чаще всего играл за белых, так что мы с ним оба нырнули в свою стихию.

Ульяна вздохнула и выдвинула на два поля вперед королевскую пешку.

– Все-таки предлагаю остановиться на сицилианском гамбите. Блэкмар – Димер считается обоюдоострым,

– Да полно дебютов, которые он может сыграть, – вздохнул я, окинув взглядом доску. – Главное, понять, чем ответить. Я бы рискнул: отказал ему в его игре и попробовал навязать свою. Тот же гамбит Стаффорда – отличный шанс реализовать удачные позиции.

Я, не задумываясь, ответил Ульяне королевской пешкой, она вывела слона, я следом тоже, и перед третьим ходом я замялся.

– Вот здесь слон на с6, смотри, какая хорошая атакующая позиция, особенно в том случае, если Магуайр разменяет коней. Я хоть двух готов ему отдать.

Ульяна рассмеялась.

– Попридержи коней, Руденька, они тебе пригодятся. Ладно, что-то ты совсем бледный, – протянула она, а я покосился на нее и затушил окурок о пепельницу, почти к сигарете и не прикоснувшись. – Ложись спать.

Она провела рукой по моим волосам, растрепав отросшие волосы. Партию назначили на одиннадцать утра, а это значило, что можно было с утра пробежаться по учебникам, хотя Ульяна настоятельно просила меня этого не делать. Я пошел к выходу, когда она меня окликнула, и губы ее тронула слабая улыбка.

– Просто помни, что ты лучший. И Магуайру ты точно не по зубам.

* * *

Вспышки фотокамер ослепляли. В турнирном зале было не протолкнуться: повсюду толпились зрители, выбывшие шахматисты, журналисты, операторы с камерами. В передней части зала стоял стол с шахматной доской, от него на расстоянии нескольких метров – стулья для пришедших. Первый ряд занимала пресса, второй – игроки, и только потом рассаживались зрители. Ульяна шла рядом. Мы остановились, едва успев войти, и она поправила мне галстук.

– Готов?

– Ни шагу назад, – усмехнулся я, а потом притянул ее к себе и смазанно поцеловал в щеку. – На удачу.

Фотокамеры защелкали с новой силой, когда я, оторвавшись от Ульяны, двинулся к шахматному столу. Магуайр уже сидел на месте, арбитр проверял шахматные часы. Подойдя к своей половине доски, не садясь, я протянул американцу руку, и он будто бы с неохотой ее пожал. Я все равно улыбнулся и кивком поприветствовал арбитра.

Пешки стояли в ряд, одна к одной, но я все равно поправил каждую, а потом перешел ко второму ряду фигур, еле ощутимо скользнув пальцами от ладей до короля. Магуайр крутился на стуле, почесывая то нос, то затылок. Как только на больших часах в конце зала стрелки указали на одиннадцать ровно, получив кивок от судьи, я включил шахматные часы противника.

Магуайр тут же пошел королевской пешкой на е4, и я ответил ему в тон – пешкой на е5. Он сделал пометки на листке и следующим ходом вывел ферзя. Я прокашлялся, пытаясь держать лицо, но так крепко сжал карандаш в пальцах, что он едва не сломался. Магуайр удовлетворенно улыбнулся, а я, обернувшись, поймал Ульянин взгляд в толпе. Она сидела на четвертом ряду, выжидающе смотря только на меня. Я еле заметно качнул головой и снова уставился на доску.

Я походил конем и тем самым пожертвовал пешкой на е5, чтобы развить легкие фигуры [56]. Магуайр плотно взял в оборот ферзя: съев пешку, он вернулся на исходную позицию, чтобы атаковать и без того слабое поле. Я пошел еще одним конем, а Магуайр продолжал развивать ферзя. Передо мной стояла матовая угроза через пять ходов, будто я был начинающим шахматистом, а не международным мастером и победителем международных турниров.

Поставив коня на d4, я поднялся, пока противник не успел сделать ход, и пошел прочь из зала. Мне надо было умыться и выпить холодной воды. Я почти бежал, и только стук чьих-то каблуков позади заставил меня остановиться. За мной, чудом не подворачивая ноги в неудобных туфлях, быстрым шагом шла Ульяна. Мы вместе молча зашли в мужской туалет, где было пусто, и только вода мерно капала из плохо закрытого крана.

– Успокойся, – мягко протянула она.

– Он играет атаку Парэма[57]. – Я в ярости стукнул ладонью по раковине. – Чертов Магуайр! Сицилианский гамбит, будет развивать фланги… А он, мразь, сразу ферзем. Я не могу понять, он так самонадеян или охереть как глуп.

Ульяна замерла за спиной, а потом плавно положила обе ладони мне на плечи и прижалась щекой к основанию шеи.

– Ты помнишь, что многие считают быстрое развитие ферзя в начале партии провальной ошибкой? Он с легкостью мог бы выиграть у новичка, но ты – чемпион, – прошептала она, и слова ее звучали убедительно и жестко. – Никакой Магуайр не может вывести тебя из равновесия, когда ты за доской. Когда вернешься, посмотри на поле повнимательнее – уверена, ты найдешь лазейку.

Обернувшись, я крепко стиснул Ульяну в объятиях, но почти сразу отстранился. Выкрутив кран с холодной водой, я умылся и мельком взглянул на себя в зеркало. На влажное лицо я постарался натянуть угрожающе решительное выражение, но только рассмеялся.

– Уже лучше, – улыбнулась Ульяна. – Иди и порви его.

Когда я зашел в зал снова, то услышал аплодисменты, а от вида ехидной морды американца за столом стало неуютно и опять тошно. По совету Ульяны, несмотря на потраченное впустую время, я внимательно окинул взглядом доску. Холодная вода отрезвила: ходы я стал видеть гораздо четче, чем раньше.

Магуайр вывел одного из коней, и я знал, что следующим ходом он решит усилить давление на стратегически важное поле f7: именно там он хотел подловить меня на мате. Только сейчас я понял, что мой ход, который я сделал конем на d4, был самым правильным: сейчас противнику стоило бы опять ходить ферзем, но он зачем-то начал развивать легкие фигуры.

Его ферзь остался совсем беззащитным, и на десятом ходу я на него напал сквозным ударом.

«Гарде», – объявил я про себя, смотря на Магуайра с молчаливым ликованием.

Белый ферзь занимал одну из крайних клеток и поэтому оказался в черной западне, умело расставленной мной ловушке. Я вытянулся на стуле, чуть покачиваясь вперед-назад, пока Магуайр думал уже больше десяти минут. Карандаш я крутил в пальцах от скуки и иногда разглядывал зрительный зал, приветливо улыбаясь журналистам. Противник мрачнел с каждой длившейся минутой затяжного раздумья.

Смотря на доску, я видел три возможные вилки, две связки и одну матовую атаку. Магуайр сделал правильно: увел ферзя на единственное безопасное для него поле h4, и тогда я быстрым движением руки пустил в ход фланговую пешку на f3, вновь отгоняя белого ферзя. На месте Магуайра я сдался бы сейчас, но он продолжал смотреть на поле, а в руке у него

Он отвел ферзя обратно, и следующим ходом я взял его слоном, лишив белых самой сильной на поле фигуры. С неразвитыми слонами противник вряд ли мог претендовать на победу. Особенно когда я вывел на открытую вертикаль ладью. От предвкушения победы я едва ли не подпрыгивал в кресле и постоянно облизывал пересохшие от нервов губы. Мне хотелось пить, в горле першило от жажды, но руки дрожали так, что я боялся наливать воду – графин стоял у нас на столе.

Магуайр опять пошел конем, попытавшись напасть на моего чернопольного слона, но я увел его в безопасное место. Еще ход, а за ним – снова матовая угроза. Шах. И следом мат через два хода.

– Партия окончена победой Рудольфа Грозовского, – объявил арбитр на английском, и я протянул Магуайру руку, спрятав самодовольную улыбку за дежурной вежливой.

Он стиснул мои пальцы потной широкой ладонью так, что на мгновение показалось – сломает. Но нет. Противник отпрянул, пожал руку судье и еще раз окинул взглядом расстановку фигур на доске.

– Cool victory[58], – кивнул Магуайр.

– Thanks [59], – с улыбкой отозвался я.

Церемония награждения закончилась быстро. Я даже не понял, как меня уже попросили сказать пару слов – брякнул что-то невнятное: слишком сосредоточился на игре, а не на подготовке праздничной речи. Журналисты списали все на шок от нового звания – победителя Кубка мира и теперь уже наверняка гроссмейстера.

Кругом щелкали фотокамеры, меня тянули в разные стороны с просьбой дать комментарий об игре, но я взглядом искал Ульяну, которая будто испарилась из зала. Ее нигде не было: ни среди журналистов, ни на ее месте, ни у выхода.

– Извините, – я попытался отцепиться от назойливого российского журналиста, – я дам комментарий позже.

С трудом выцарапавшись из звериной хватки прессы, я вышел в коридор, крутя головой в разные стороны. Ульяна стояла у подоконника в одиночестве, и я побежал к ней, замерев в нескольких шагах.

– Ты был великолепен, – тепло, но грустно улыбнувшись, произнесла она. – Я знала, что ты пойдешь конем.

– Я пошел им перед тем, как выйти, – негромко сказал я. – Видишь, как мы мыслим в одном направлении.

– Мы просто оба сильно любим игру и представляем ее одинаково.

– А я люблю тебя, – внезапно выпалил я, сделав ей навстречу осторожный шаг.

Ульяна замерла, чуть нахмурившись, а ее пальцы сжали край подоконника. Голова слабо качнулась, будто Ульяна небрежно отмахивалась от моих слов.

– У тебя просто эйфория от победы.

– Я б навеки пошел за тобой, хоть в свои, хоть в чужие дали, – пробормотал я невесть откуда всплывшие в памяти строки Есенина. – В первый раз я запел про любовь, в первый раз отрекаюсь скандалить[60].

Ульяна уткнулась лбом мне в плечо.

– Ты выучил.

– Оно само, – прошептал я, погладив ее по волосам, которые теперь спадали аккуратными светлыми локонами ниже плеч. – Давай переиграем нашу партию?

– Пожалуй, я опять сыграю за белых.

Конец

Атмосферный плейлист к книге здесь

Благодарности

Выражаю огромную благодарностьДарье Мещеряковойза веру в меня и «Ход до цугцванга».Елизавете Корнеевойза неоценимый вклад в книгу,Елене Клишинойза литературную редактуру – спасибо, с вашей помощью текст стал лучше. Благодарю всю команду издательства «Обложка», без вас ничего бы этого не было.

Особенная благодарностьмоей маме.Именно она поддерживала меня и мотивировала на каждом этапе написания романа, а еще стала первым и самым честным читателем. Мама, я тебя люблю.

Моей бабушке, которая наверняка мной гордится.

СпасибоАнастасии Дробиной,моему самому первому редактору, которая поверила в роман и не дала сдаться еще в самом начале.

Отдельно хочу поблагодаритьПолину Сидорову —она внесла неоценимый вклад в «Ход». Полина, я готова тысячу раз говорить тебе «спасибо» за все, что ты сделала для меня и книги.

Софе и Яшме Вернер.Вы стали моим оплотом спокойствия во время всей работы над книгой. Ваша поддержка незаменима и неоценима, я очень сильно вас люблю.

Горячую благодарность выражаю всем своим коллегам-писательницам, поддерживавшим меня. Вы замечательные, и я счастлива, что знакома с вами. Спасибо за все теплые слова, отзывы и мотивацию.

СпасибоПолине,которая не давала мне опустить руки.

От всей души благодарю своих друзей, верящих в меня и готовых читать все, что я пишу.

Благодарю себя из прошлого: спасибо,Саша,что не сдалась.

Но больше всего я благодарю каждого читателя, который берет в руки эту книгу, листает страницы и вместе с Рудольфом проживает эту историю.

С любовью

Саша Мельцер

Примечания

Защита Грюнфельда – шахматный полузакрытый дебют, в котором черные допускают образование белыми пешечного центра и пытаются сделать его объектом фигурного давления.

Здесь и далее даны шахматные термины. См. в конце книги. –Примеч. ред.

Миттельшпиль – середина партии, где противники реализуют основные тактические моменты игры.

Гарде – ход, который предполагает нападение ферзя противника.

Запечатанный ход – термин в шахматах, складывающийся в ситуации, когда игрок откладывает партию и запечатывает в конверт свой следующий ход.

Я хочу отложить партию(англ.).

Королевский гамбит – шахматный дебют, который считается одним из самых острых в начале шахматной партии. Гамбит в целом предполагает жертву фигуры. Чаще всего жертвуют одну из пешек, чтобы занять выгодные позиции в центре.

Речь идет о Букефалии, античном городе, основанном Александром Македонским в память о его любимом коне Буцефале. Ныне это пакистанский город Джалалпур.

Гамбит слона – одно из возможных продолжений королевского гамбита.

Бессмертная партия – шахматная партия, сыгранная в 1851 году между А. Андерсеном и Л. Кизерицким. Была примечательна серьезными жертвами белых для достижения победы.

Испанская партия – открытый дебют с богатой историей развития, который начинается с хода королевской пешкой.

Здесь и далее на этой странице: стихотворение А. С. Пушкина «К***».

Защита Каро – Канн – полуоткрытый шахматный дебют, названный

Славянская защита – шахматный дебют, разновидность отказанного ферзевого гамбита.

Сицилианская защита – шахматный дебют, относящийся к полуоткрытым началам, в котором белые ходят королевской пешкой на е4, а черные – фланговой на с5.

Великолепная игра(англ.).

Спасибо(англ.).

В холле (англ.).

Площадь Вёрёшмарти – знаменитая пешеходная площадь в центре Будапешта.

Михай Вёрёшмарти – венгерский поэт, писатель и переводчик.

Сильно холодно!(Англ.)

Удачи!(Англ.)

Вы согласны на ничью?(Англ.)

Нет(англ.).

Пат – положение в шахматной игре, когда один из игроков не может сделать ход, не подставив под удар своего короля.

Сколько тебе лет?(Англ.)

Восемнадцать(англ.).

Проходи (англ.).

Атака Маршалла (или гамбит Маршалла) – разновидность отказанного ферзевого гамбита, начинается с хода ферзевой пешкой.

Вариант Дракона – разновидность сицилианской защиты, когда черные развивают королевский фланг, оказывая давление на белых и вынуждая их активно защищаться.

Гамбит Муцио – разновидность королевского гамбита, одно из самых острых его продолжений.

Шотландский гамбит – относится к открытым началам, начинается ходом королевской пешки на е4. Белые жертвуют пешку в обмен на возможность быстрого захвата инициативы.

Северный гамбит – вариант центрального дебюта, начинающийся с хода королевской пешкой. Этот гамбит также называют датским или нордическим.

Дебют черных коней – открытое начало, типичный «запасной» дебют. Считается, что развитие коней в начале партии – весьма логичное решение.

Дебют Понциани – относится к открытым началам. Основная идея сводится к тому, что белые намереваются создать пешечный центр. Назван в честь итальянского теоретика Д. Понциани.

Я хочу отложить партию(англ.).

Вы в порядке?(Англ.)

ФИДЕ – международная шахматная федерация.

«Волна» – норвежский триллер-катастрофа режиссера Роара Утхауга 2015 года.

Здесь и далее: текст песни «Гаснут, как фонарики» из фильма «Человек родился». Муз. В. Баснера, сл. В. Попова.

Дональд Бирн – американский шахматист, международный мастер. Роберт Фишер – американский гроссмейстер и одиннадцатый чемпион мира по шахматам.

Ладейный эндшпиль – окончание шахматной партии, когда остаются только ладьи, короли и пешки.

Позиция Филидора – типичная ничейная позиция в эндшпиле «ладья с пешкой против ладьи».

Вскрытое нападение – тактический прием в шахматах: в результате ухода фигуры или пешки открывается линия действия другой фигуры этого же цвета, создающей угрозу неприятельскому объекту.

Шахматная нотация – это условные обозначения, применяемые для записи шахматной партии или положения фигур.

Ферзевый гамбит – один из самых распространенных дебютов в шахматах, заключающийся в сознательном жертвовании ферзевой пешки ради быстрого развития фигур.

Я хочу отложить партию(англ.).

Партия будет доиграна завтра, в двенадцать часов дня (англ.).

Наглец(англ.).

Рене Летелье – чилийский шахматист, международный мастер.

Здесь: цитата из песни «Город, которого нет». Муз. и сл. И. Корнелюка.

Защита Блэкмара – Димера – шахматный дебют, разновидность дебюта ферзевых пешек.

Сицилианский гамбит – относится к полуоткрытым дебютам, заключается в жертве пешки в сицилианской защите.

Гамбит Нахмансона – продолжение шотландского гамбита, где белые жертвуют две пешки и ставят под угрозу коня в обмен на инициативу.

Гамбит Стаффорда – гамбит начинается с русской партии и жертвы центральной черной пешки в обмен на развитие остальных фигур. Один из самых агрессивных гамбитов за черных.

В шахматах конь и слон.

Атака Парэма – шахматный дебют. Характеризуется быстрым выводом ферзя, при умелой игре черных белые быстро отстают в развитии фигур.

Отличная победа(англ.).

Спасибо(англ.).

Здесь стихотворение С. Есенина «Заметался пожар голубой…».

Спасибо за чтение

Вернуться к книге