Громовы Лозы

ПРОЛОГ

Райна Фотева

Громовы Лозы

Это художественное произведение. Имена, персонажи, места, названия и происшествия, а также сходство с реальными людьми являются случайными. Или нет:)

У вас есть младший брат? Вы росли рядом с таким человеком? Я вам сейчас расскажу, это особенный вид удовольствия!

У нас большая семья. Кроме меня и Ленки, у наших родителей никого не было, но у мамы есть своя сестра, у папы своя, каждая из них родила по паре детей, а ещё добавьте сюда двоюродных и троюродных кузенов, тётушек, дядюшек и прочих. Мы в детстве иногда путались, кто нам дед, кто брат деда, а кто просто его близкий друг, потому что людей вокруг всегда было много и каждый из них вёл себя так, словно он роднее всех, самый близкий. Все друг за друга стояли горой, вместе праздновали дни рождения, Новый год, Первомай и любой другой праздник, который подворачивался вместе со сменой листа в отрывном календаре. Особенно в деревне у бабушки с дедушкой.

Какие это были чудесные дни, даже целые годы! Я обожала это место и всё, что было в моей жизни вместе с ним.

Летом нас с сестрой отправляли не на море, а в небольшую деревню Лозы в соседней области, где жили папины родители. Сначала я ездила туда одна, а когда Лена чуток подросла, мы все каникулы проводили там вместе. А ещё с нами всегда был Павлик. Хорошенький такой, кареглазый, любимчик всей семьи — наш четвероюродный брат. Помню, как впервые увидела его. Мне было восемь, а ему только исполнилось три года, и он пришёл к нам один из дома своих родных через несколько дворов от нашего. Важный такой, в голубой футболке, которая натянулась на его маленьком круглом животике. На голове кудри почти рыжие, глаза круглые, и большую часть времени он сидел, поджав пухлые губки и рассматривая меня, как инопланетный объект, не вызывающий доверия. А потом вдруг начал разговаривать: о машинах, о собаках, о тракторах и моторных лодках. Его буквально прорвало! Сначала он раздражал меня, но отделаться от Павлика было невозможно, кроме того, бабушка велела за ним приглядывать. В итоге это «чудо света» ходило за мной по пятам следующие двенадцать лет.

Мы быстро нашли общий язык. Он искренне любил меня, верил каждому слову, даже когда я подшучивала над ним в подростковой манере, он делился переживаниями и рос на моих глазах. С Леной у Павлика почему-то не было таких близких отношений. Возможно, она просто пользовалась тем, что за этим дитём присматриваю я, а сама находила себе игры поинтереснее.

Павлик был моей зазнобушкой. С раннего утра и до позднего вечера мы были вместе, расставаясь только на обед, ужин и ночной сон.

Мы росли и менялись. Меняли игры, разговоры, компании, но выбирали друг друга каждое лето. Я так ждала, когда Пашка начнёт взрослеть и вытягиваться, превращаясь из мальчишки в юношу. Летом, когда ему исполнилось тринадцать, нежный красивый мальчик оказался уже почти с меня ростом, кудри к этому возрасту стали совсем черными, а глаза оставались такими же огромными. И я понимала, что совсем скоро мой пухлый малыш превратится в умопомрачительного мужчину, который будет покорять женские сердца без особых усилий. В пятнадцать он был за сто девяносто сантиметров ростом. Мне, двадцатилетней, тогда хотелось только удержать его от глупостей, потому что он казался таким доверчивым и открытым. Смеялся от всякой глупости, слушал, чуть не открыв рот, всё, что несли ему не самые адекватные личности, и обожал говорить со мной о чувствах. Как я любила этого мальчика тогда, просто до боли в груди! И ждала с нетерпением, каким он станет позже.

Но с того лета в пятнадцать Павлик в деревню уже не приезжал — повзрослел и выбрал для себя что-то новое, а потом и вовсе уехал учиться в столицу, куда переехала вся его семья. Общения стало мало, и больше информации я получала от наших родных: поступил в университет, защитил диплом, где-то работает, куда-то ездит, с кем-то встречается. Иногда он приезжал на новогодние праздники, и мы встречались за общим столом или случайно на улице. Мы уже не были так близки, как раньше, но я по-прежнему любила его всей душой. Такими нас воспитали: самое главное — это семья, и неважно, как часто вы видитесь или созваниваетесь, это навсегда родной человек.

А потом однажды посреди семейного торжества тридцатиоднолетний Павлик напился. Да до такой степени, что разбил несколько бокалов, едва не подрался с мужем моей сестры Лены и разругался с половиной родни. Тогда-то я и поняла, что мальчик вырос, а тот, кого я знала, навсегда исчез внутри этого снежного человека, быдла, который думает, что жизнь в Москве прощает ему всё, а родные отнесутся с пониманием к любым выходкам.

Все эти годы мы поддерживали контакт, но виделись крайне редко. Уже не было того влияния друг на друга, с которым мы взрослели и наполняли свои душевные сосуды. А теперь я смотрела на Павла и не узнавала. Мне кажется, его уже никто не узнавал, даже собственная мать. Я видела, с каким стыдом она наблюдала за его пьяными плясками и громким смехом, больше похожим на издёвку.

День спустя он звонил мне. Снова выпивший. Снова пытался говорить о том, как все неправы, и на этот раз упоминал имя моего мужа тоже, упрекая Мишку в том, что он не поддержал его когда-то много лет назад, а теперь всё это вот так ему аукнулось.

А потом, с трудом ворочая языком, он неожиданно произнёс:

— Мне так страшно, что я боюсь дальше… Лиля, помоги мне.

— Помочь в чём? — удивилась я.

— У меня проблемы, я не справляюсь…

— Позвони, когда будешь трезв, — спокойно сказала я. — Если ты повторишь свою просьбу трезвым, мы обсудим, чем я могу помочь.

Чтобы он перезвонил, потребовалось четыре года.

1

— Созвонимся? — написал однажды вечером Павел.

— Да, — почти сразу ответила я, вылезая из спальни, где только что заснула моя младшая дочь Даша.

Звук на телефоне был выключен, но любое неосторожное «алло» могло поднять мою неваляшку, и вечер сразу станет длиннее на полтора-два часа. Аккуратно и плотно закрыв за собой дверь, я проверила, улеглись ли мальчишки, и заглянула в гостиную, где за компьютером продолжал работу Миша. Отчетный

Мобильный зажужжал, когда я уже заварила себе чай. На дисплее появилась Пашкина улыбающаяся физиономия. Этот снимок он прислал мне после какого-то своего корпоратива на прошлой работе, а я увидела в изображении своего кудрявого когда-то Павлика.

— Ну, привет, — с улыбкой сказала я, усаживаясь с кружкой за стол.

— Привет, Лилёк-длинный носок, — произнёс Паша, заливаясь смехом, слегка наигранным, как мне кажется.

Это он вспомнил случай пятилетней давности, когда я, с большим трудом сняв резиновый сапог, осталась с длинным гольфом на ноге, свисающим почти на двадцать сантиметров дальше ступни. Меня уже давно не смешила эта история, и тем более я не испытывала удовольствия, что он называл меня таким дурацким прозвищем, как будто нам по семь лет. Ему тридцать пять, а мне сорок. И вообще я во всем этом увидела только весьма жалкую попытку изобразить из себя успешного мужика, при том, что нам обоим была известна истина.

— Как ты? — спросил он, закуривая сигарету.

Мы виделись несколько недель назад, сразу после Рождества, когда Павел приезжал вместе с родителями на юбилей нашей тёти. В начале вечера мы успели пообщаться о жизни: он рассказал про свою девушку, которая в те дни ездила на собственную родину, я немного послушала про его коллег, мы повспоминали детство и общих знакомых. Потом, примерно к середине торжества, уровень алкоголя в его крови поднялся до критических значений, и разговаривать стало совсем неинтересно. Еще больше я волновалась за старших, которые с тревогой поглядывали на огромного детину, веселящегося от всей своей пьяной души. Конец праздника увенчался мужским разговором между Пашей и моим мужем на улице, за углом ресторана, где Миша использовал всё своё влияние, чтобы удержать пьяную дурь внутри моего брата, кричащего своему отцу гадости, а потом перекинулся и на Мишку. Мне было стыдно за Павла, так стыдно! Помню даже, как громко велела ему закрыть рот, потому что он достал уже даже меня, но муж быстро вмешался.

На следующий день Павел извинился, но все мы понимали, что этим сожалениям небольшая цена. Завтра он снова будет пьян, и окружение снова увидит этого зверя.

Два года назад Михаил пригласил Пашу на работу в московский офис компании, где сам занимал должность уже несколько лет, работая в филиале. И теперь мои любимые мужчины были еще и коллегами. Несколько раз в год они съезжались для корпоративных мероприятий, а я имела все возможности узнавать подробности жизни младшего брата из самых достоверных источников.

— Всё хорошо, живём, — спокойно ответила я.

— Дети в порядке?

— Да. Сам как?

— Да тоже… — начал было Паша, а потом как будто сам себя прервал и произнёс: — Кажется, я дошёл до дна, Лиль.

Наконец-то.

— Помнишь, был у нас разговор однажды…

— Помню, — тут же сказала я, прижимая коленку к груди.

— Мне нужна помощь.

Мы говорили более двух часов, и по большей части это были Пашины рассказы о том, как несправедлива жизнь: как раздражают его коллеги и мешают делать бизнес; как родители докапываются до всего, раздавая взрослому сыну советы; как его девушка Алёна не слышит его просьб, и они с каждым днём всё сильнее погружаются в непонимание. Я задавала вопросы, водила его по кругу взаимоотношений снова и снова, словно заглядывая под простыни и покрывала, чтобы найти источник проблем, хотя источник был очевиден. Когда тебе тридцать пять, корень любой проблемы в тебе самом, что бы мы ни думали, желая переложить вину на других. Но Пашке потребуется время, чтобы дойти до этой мысли, а высказываться об этом вслух на данном этапе я воздержалась.

Мы попрощались, договорившись, что мне нужно время подумать. Я устроилась в кровати рядом со своим крупным мужем, который тут же накинул на меня руку, подминая под себя поудобнее, и ещё долго лежала без сна. Жуткое чувство потери сдавливало сильнее Мишиной крепкой руки. Как будто я упустила собственного ребенка, потеряв его в толпе московского метрополитена. Куда деться от ощущения своей вины? Пусть разница в возрасте у нас не была большой, но для меня Паша всегда был как первый ребенок, он — мой подопечный, я отвечала за него своей головой, когда мы росли, и знала, что бы ни случилось: подвернул ли он ногу сам, треснула ли его я от злости, упал ли он с дерева или велосипеда, порвал ли штаны или зацепился за гвоздь ладонью, прыгая с чердачного окна в стог сена — перед старшими за него отвечала я. И пусть мы давно не дети, пусть на самом деле отвечать за него никогда не было моей ответственностью и тем более не сейчас, но мне потребовалось много времени, чтобы отпустить едкое чувство вины и начать думать продуктивно.

Итак, что мы имели на момент этого телефонного разговора:

Паше тридцать пять. Он не женат и никогда не был. Живёт с родителями, хоть и большую часть времени они проводят на даче. Смысла съезжать не видит. Последние пару лет работает стабильно, а до этого прыгал с места на место, борясь с несправедливостью и нечистоплотностью работодателей. Друзей почти не осталось: несколько мужчин постарше (с которыми он выпивает), парень из нашего города (один остался из компании, остальных уже просто нет) и Алёна, которую, кстати, Паша вообще не причисляет к друзьям. Все его раздражают, он со всеми выясняет отношения, пьёт. Ничего не хочет, верит, что прорвётся, но пока единственное, куда он прорывается, — это всё ниже и ниже под пол. Как говорит мой Миша: «Я думал, мы уже на дне, когда вдруг снизу постучали».

Спала я мало и тревожно, а голова продолжала перегонять мысли, как пастушья собака гоняет овец, и рано утром, еще в состоянии полусна, я вдруг поняла, что надо делать.

Павлик перезвонил в ответ на моё сообщение ещё до семи утра.

— У меня есть идея, — бодро сказала я, добавляя в утренний кофе молока. — Надо сменить обстановку. Кардинально.

— Уехать?

— Уехать. Подальше. В Лозы.

— Что?

— Езжай в деревню, — уверенно произнесла я, игнорируя его сопротивление, которое ощущалось даже в дыхании. — Дом ваш стоит. Дорога есть. Зимой по-прежнему живут и в Лозах, и в Духовом, само собой.

— Что я там буду делать?

— Как минимум, отойдешь от столичной жизни с её ритмом и загруженностью. Посмотришь на жизнь под другим углом. Сменишь

Он согласился не сразу. Спрашивал про дорогу, отопление и о том, что будет делать целыми днями. Я отвечала коротко, оптимистично накидывая варианты. И только когда в трубке наконец стихли вопросы, добавила:

— Это идеальный план, Пашкин, просто поверь мне.

Паша в ответ лишь глубоко вздохнул, и я знала: он поедет.

А две недели спустя, когда я вернулась из магазина с пакетом продуктов к ужину, в кухне меня ждал младший брат и старшая дочь. Паша не выглядел здоровым: худее, чем прежде, под глазами темные круги, без прежнего блеска в глазах. Но при этом он активно демонстрировал напускной энтузиазм и радовался встрече. Мы обнимались, когда двадцатилетняя Нина с выражением шутливой брезгливости на лице произнесла:

— Этот снежный человек пытался со мной заигрывать.

— Не переживай, — рассмеялась я, — он со всеми заигрывает!

Наши с Пашей глаза встретились, и я на себе ощутила гулкую пустоту внутри него. Сколько бы он ни пытался её скрывать — она вот тут, голодной собакой смотрела на меня через него.

Он приехал за ключами от дома в Лозах. Ужинать не стал. Я проводила его до машины, набитой сумками и продуктами, обняла на прощанье и, когда серая «Тойота» тронулась с места, долго смотрела вслед.

2

Областные дороги в марте напоминали Паше о детстве куда сильнее, чем всё остальное вокруг. Несмотря на идеальный асфальт, ведущий его к родным местам, поля, холмы и леса были всё те же. Они не менялись на протяжении многих километров, лишь слегка изменяли порядок и окрас. Кое-где еще лежал снег, в низинах вода перемешивалась со льдом, на вершинах чернела голая почва. Раньше, в детстве, они ездили в Лозы на папиной машине, и, пока отец управлял автомобилем, Паша уходил в собственные мысли, рассматривая мир вокруг. Тогда ему нравилась эта дорога, нравилась её простота. Сейчас всё казалось пустым и неинтересным, хоть и по-прежнему по-отечески красивым.

Дождь начался незадолго до отворотки к Духовому, и значит до пункта назначения оставалось не более десяти километров. Паша снова подумал, что надо было остаться переночевать в городе и выезжать с утра пораньше, чтобы попасть на место засветло. Но нетерпение, с которым он жил в последние годы, с которым встречал каждые перемены и жизненные задачи, не дало здравомыслию ни единого шанса. А потому родные места встретили его темнотой, проливным дождём и весенней слякотью.

Духовое стояло в трёх километрах от Лоз. Село, казалось, выглядело так же, по крайней мере в том, что было видно с дороги в свете фонарей и дождя. Кое-где появились перила и ограждения, защищающие обычную жизнь от дороги. Новые остановки. У школы забор и огороженный стадион. Несколько магазинов и вывески пунктов выдачи. Духовое не было большим, а в детстве оно казалось Паше крупным из-за магазинов, клуба, нескольких линий домов вдоль дороги, скотофермы, школы, лесорубки и почты. Пройти Духовое пешком он никогда не пробовал, хотя на велосипеде и в дальнейшем даже на мотоцикле они изъездили его вдоль и поперёк.

А после Духового за холмом и лесом, между озером и рекой, стояли Лозы.

Паша съехал с асфальта на гравийную дорогу и сбавил скорость, покрышки издавали хрустящий звук, который он узнал бы и во сне через сотню лет. Летом папа просил закрывать окна, чтобы пыль от этих камней не наполняла машину, но сейчас в дождливый мартовский вечер никакой пыли не было и в помине, только чернота ночи и ни единого фонаря по пути, лишь деревья, наросшие вдоль дороги. Они были повсюду. Паша ещё помнил, как двадцать лет назад по бокам гравийной дороги, сделанной относительно недавно, лежал песок и кое-где среди этих дюн прорастали молодые сосенки и ивы. Годы превратили их в настоящие ельники, пряча песок. Лес сгущался, или так казалось от темноты, нагнетая обстановку. Паша сбавил скорость до минимума, почти ожидая, что на дорогу вырвется какое-нибудь животное. До точки назначения оставалось меньше километра. Навигатор уже предупредил о повороте направо через семьсот метров, когда лес прекратился и дорога повела вниз с холма, открывая справа темное пятно большого озера, а слева старый дом дяди Коли Попова с безжизненными черными окнами. Дядя Коля умер ещё в Пашином детстве: однажды по весне его нашли возле дороги в Духовое, говорили, что сердечный приступ. Паша помнил серо-коричневые валенки, в которых тот приходил к его дедушке. Слева между дорогой и озером стояли ещё два заброшенных дома, в одном раньше жил Строитель, его все так и звали, в другом — дедушкин троюродный брат.

На перекрестке, освещенном первым встреченным в Лозах фонарём, Паша повернул направо и оказался на асфальтированной дороге, впереди маячил другой фонарь. Он припарковался у забора одного из домов справа, заглушил двигатель, но не вытащил ключ из замка зажигания. Свет потух, и тишина обняла Павла со всех сторон. Он обхватил руками руль и долго смотрел через лобовое стекло, поливаемое дождём, на всё вокруг.

Голова разрывалась на части от массы вопросов, нерешенных и решенных тоже. Паша снова и снова спрашивал себя: зачем он здесь, зачем он делает это всё здесь, как оно может помочь изменить то, что он хотел бы изменить? Было почти девять вечера. Ехать обратно сегодня уже невозможно, и, приняв решение снова подумать об этом утром, Паша вышел из машины, включая на телефоне фонарик. Он открыл замок на калитке, тут же наступил во что-то жидкое и скользкое и, пытаясь больше не сходить с доски, ведущей к крыльцу, смелее двинулся к дому. Ключей на связке было немного, но подобрать с первого раза всё равно не получилось, сколько бы Лиля ни объясняла, какой к чему.

Паша отпер старую дверь и вошёл в крыльцо. Запахи детства атаковали сознание: дерево, земля, сено, резиновая обувь, солярка, а ещё пахло сыростью и старой шерстью. Из коридора он потянул на себя тяжёлую дверь и попал прямо в кухню.

— Тепло, — довольно произнес Павел, ощущая жар от русской печи, стоящей посреди помещения.

Всё как будто сразу стало светлее, добрее, гостеприимнее. Потянулся к выключателю и зажёг свет. Лампочка на потолке поморгала и загорелась жёлтым светом, который давил на глаза, но это была не та проблема, которую Паша собирался решать прямо сейчас или сегодня.

Потолки казались ниже, чем раньше, окна меньше, полы дощатые и грязные. Под двумя окнами скамья и обеденный стол, покрытый клеенкой, кажется, той же, что в детстве. Старый буфет с мутными стеклами в одном углу, крючки для одежды, занавешенные темно-зеленым полотном, в другом. Кухня, которая в детстве была просторной, сейчас как будто сжималась вокруг Павла, и он ощущал давление отовсюду. Шторой отделялся проход в маленькую комнату, где всегда спал дед. Печь из кухни одной стеной граничила с этой спальней, поэтому там тоже было тепло. Паша поднял вверх рычажок на круглом выключателе, чтобы включить свет и здесь. Лампочка, потрескивая, замигала, словно не верила, что кто-то снова её вызывает на работу, и зажглась тусклым светом. Металлическая кровать с пружинистым дном стояла всё там же. Паша точно знал, как высоко можно подпрыгнуть, если плюхнуться на неё с разбега, и с такой же уверенностью мог утверждать, что матрас, лежащий сверху на этом пружинистом дне, высокий и жесткий. Если закрыть глаза можно было услышать, как кричит его дед с кухни, чтобы дети перестали баловаться и скакать на постели, потому что кровать — святое место. «Святое место», — повторил Паша вслух, отворачиваясь и рассматривая остальные предметы обстановки: комод и две старые черно-белые фотографии родителей дедушки, письменный стол между окнами, покрытый грязно-белой клеенкой, платяной шкаф и кипятильник, висящий на гвозде за дверью, которая никогда не закрывалась из-за перекоса стен.

Постояв ещё пару минут, Павел прошёл к умывальнику и проверил, есть ли вода, — и она —о, чудо!— потекла из крана в металлическую раковину, а потом заколотила по ведру внизу, стекая через поржавевшие дырочки, вырезанные в форме цветка. Открыв маленькую деревянную дверцу умывальника, Паша увидел внутри пустое грязное ведро, принимающее отработанную воду.

Спустя двадцать минут и несколько очень мокрых ходок к машине, Павел занёс в дом всё, что привёз с собой: несколько вещевых сумок, большой чемодан, пакеты с продуктами, компьютерную сумку и картонную коробку с разной домашней утварью и бытовой химией. Сестра предупредила, что в доме есть электричество и вода, они даже попросили соседа поставить новый газовый баллон и протопить печь к приезду Паши. Несмотря на то, что уже много лет никто не приезжал в этот дом, — действительно очень много лет, — о нём не переставали заботиться, пусть и в полуспящем режиме, но дом поддерживали.

Дождь продолжал колотить по карнизам, когда Паша наконец улегся в постель на бельё, которое привез сам. После выключения света дом затих, как будто ничего вокруг не существовало. Работающая лампочка издавала легкое жужжание, а в темноте ночи не осталось и этого звука. Тишина оглушала. Лёжа в кровати посреди этой пустыни из воспоминаний и совершенно осиротевшей реальности, Паша лишь моргал и пытался почувствовать хоть что-нибудь: боль или утрату, ощущение, что наконец вернулся домой или что совершил ошибку, уехав из города, или что-то еще. Должно же было быть хоть что-то? Но среди этой тишины, темноты и запахов прошлой жизни он был совсем один.

Переведя взгляд на окна, Паша вдруг увидел, как зажегся свет в доме рядом. Там раньше жили Громовы: тётя Валя, дядя Вова и их внуки Дима и Катя, с которыми он дружил. Интересно, жив ли ещё хоть кто-нибудь из его детства? Все эти детские связи и дружба, как те дюны вдоль дороги в деревню, давно заросли. Всё изменилось так, что не найти и частички знакомого. «Завтра всё посмотрю и узнаю», — подумал Паша до того, как заснул.

3

На завтра всё, что он смог посмотреть, — это остальную часть дома изнутри. Дождь не переставал до самой пятницы следующей недели, еще девять дней, не давая возможности выйти за границы участка. А поскольку Паша продолжал работать: с раннего утра и до пяти вечера он просто не отрывал головы от ноутбука, прерываясь лишь на короткие перекуры, которые он проводил, сидя на высоком дверном пороге и глядя в собственный телефон. Окружающее пространство его сейчас как будто не интересовало. Он пару раз оглянулся по сторонам, но вокруг всё было серо-черным, мокрым и холодным. Однажды дождь должен будет прекратиться, и вот тогда он обойдёт владения и всё осмотрит по-хорошему. Пока же единственное, что его интересовало снаружи, это небольшое прямоугольное строение у заднего входа, куда он захаживал исключительно при необходимости.

Внутри же дома и при свете дня всё оказалось не так печально. Вторая комната, где он спал в детстве, выглядела не хуже, чем раньше, но воздух в ней был совсем затхлый, нужно проветривать, для чего Паша решил ждать тепла. Баня в дальнем конце участка требовала внимания, топить её было нельзя, поэтому Паша мылся в раковине. После рабочего дня он занимался обустройством быта: чистил и оттирал, раскладывал вещи в шкафу, перемывал посуду и снова и снова выливал полное ведро помоев в отхожее место за домом, как в его детстве делал дед, только теперь и там росли какие-то кусты, судя по торчащим из черной земли веткам.

Вечером на второй день ему позвонила мама. Она долго рассказывала, как они с отцом меняли обивку на диване в гостиной дачного дома, и про свою работу, а потом вдруг спросила, передал ли он показания счётчиков по квартире.

— Мам, я забыл, прости, — с сожалением ответил Павел, уже понимая, что больше не сможет скрывать от родителей свой отъезд.

— Значит, надо прямо сейчас подать данные, мы ещё успеваем.

— Я не смогу, меня нет в городе сейчас.

Мама замолчала на пару секунд, а потом продолжила:

— Ну как приедешь. Ты же скоро вернёшься? Далеко уехал-то?

— Мам, я в Лозах и пока не знаю, когда вернусь, — сказал он, рассматривая узор на алюминиевой вилке, которую держал в руке.

— Где? — Паша точно знал, что мама просто не верит своим ушам, поэтому и переспрашивает. — В каких Лозах? В наших Лозах?

— Да, мам, в наших.

Бомба сейчас взорвётся, маме нужно лишь пару секунд, чтобы осознать происходящее. Она не любила эту деревню: ни раньше, когда всё было цветным, ни после, когда стало черно-белым. Это всегда было из-за дедушки, Паша знал. Тот как будто недолюбливал свою невестку за что-то, словно считал, что если её не принимать, то сын найдёт себе другую. Даже при том, что у них уже был ребёнок. Даже спустя много лет. И мама жила со всем этим годами, пока не появилась объективная причина не ездить и

— Ясно, — только и ответила мама, вопреки всяким предположениям Паши о её реакции. Она будто сдалась или вдруг поняла, что никогда не победит в этой борьбе, и сражаться бессмысленно. Или нет.

Павел ещё долго думал о маминой реакции, периодически вспоминая эту интонацию, не похожую на неё ни в какие периоды жизни.

Он всегда очень любил маму. Переживал за её чувства и здоровье, никогда не хотел причинять ей боли. Но фактически именно её ранил сильнее остальных при каждом своём неправильном выборе. Иногда ему казалось, что мама — единственный человек, которому было не всё равно на него. С отцом отношения были сложнее, по крайней мере, ему так казалось.

Неделя в заточении, с одной стороны, сильно ограничивала Пашины возможности и истощала запасы, а с другой — давала время сосредоточиться на доме и участке. Будь у него сейчас доступ к реке, озеру или лесу, он бы забыл про дом. Иногда ему казалось, что он превращается в отшельника, ушедшего в лес, чтобы никого не видеть и ни с кем не общаться, но ведь он вообще не этого хотел. Он хотел сменить обстановку, оказаться далеко от всех соблазнов мегаполиса. Хотя алкоголь он с собой все-таки привез и по вечерам выпивал рюмочку-другую. Паша не хотел совсем отказываться от выпивки, по-прежнему считая, что нужно просто уменьшить количество, несмотря на все нравоучения Лили о том, что единственный способ победить зависимость — это бросить пить вообще.

На девятый день, когда около трёх часов дождь наконец перестал, небо прояснилось и появилось солнце, Паша даже не поверил своим глазам. С большим нетерпением завершив рабочий день, он первым делом вышел на улицу, чтобы вдохнуть этот воздух: свежий, с запахом чёрных полей и воды, освободившейся от льда. Облака проплывали над домами, остатки снега уже были не похожи на снег, с крыши весело капала вода. Это весна! И она потратила целую неделю на то, чтобы смыть зиму.

Среди голых деревьев в саду Паша увидел отблеск воды озера в отдалении и решил, что именно с этого места он начнёт свой обход окрестностей. Натянув дедушкины резиновые сапоги, заправив в них серые спортивки и накинув на плечи темно-синий пуховик, Паша сунул в карман куртки сигареты с телефоном и вышел. Огляделся, пытаясь понять, как лучше пройти по дороге, но потом всё-таки решил идти через сады. У дома, отделяющего его двор от озера, явно не было жильцов, поэтому он никому не помешает. Земля была скользкая, кое-где приходилось перешагивать старые ветви. Через свою ограду он перелез, у бывших соседей все ограждения сгнили и пали, трухлявые остатки столбов виднелись среди сливовых деревьев и элементов разрушенных хозяйственных построек. Паша наступал с опаской: под ногами иногда так хрустело, что он опасался оказаться в какой-нибудь выгребной яме, которыми по детству часто пугал дедушка. А озеро уже виднелось среди деревьев. По воде шла рябь, уводя взгляд дальше и дальше, где еще местами стоял лёд.

Неожиданно Паша вышел на протоптанную тропу и оказался возле небольшого коттеджа, который выглядел достаточно свежо по сравнению с его домом. Он помнил, что раньше в этом месте тоже стояла заброшенная изба, куда они неоднократно залезали во время игр. Обойдя его, Паша обнаружил небольшую дорожку, по которой мог бы проехать автомобиль, а дальше она переходила в широкий деревянный пирс, длиной не менее тридцати метров. В конце пирса у края стояло раскладное кресло, в котором кто-то сидел.

«Наконец-то люди!» — подумал Павел, и смело двинулся вперёд. Доски под ногами не выглядели свежими, но и старыми он бы их не назвал — два-три сезона, не больше. Кругом было так красиво, несмотря на холод, что Паша не мог поверить в происходящее. Что это Лозы из его детства, а это то самое озеро, в котором они купались и вокруг которого гоняли в казаков-разбойников, в которое он однажды упал, свалившись с дерева на том берегу.

Двигаясь по пирсу, Паша смотрел на спинку кресла, ожидая, что человек в темных резиновых сапогах услышит его приближение и повернётся.

— Здравствуйте? — громко произнёс он, дойдя почти до самого кресла.

Человек вскочил на ноги, явно не ожидая гостей, и оказался … молодой женщиной. Паша видел, как длинные белые волосы от резкого поворота головы сползли с плеча за спину, словно пытались спрятаться от него, а из-под вязаной бордовой шапочки на него уставились огромные светлые глаза.

— Здравствуйте, — спокойно ответила девушка, несмотря на то что явно была застигнута врасплох.

Что-то в этом взгляде показалось Паше знакомым, он уже знал его, и даже то, как располагались светлые брови на бледном лице, не удивило. Он же знает её!

— Сова, — довольно произнёс он, улыбаясь всё шире и шире. — Катя Громова!

— Привет, Паша, — сказала она, лишь слегка растянув губы. Кто-то бы, наверное, не засчитал это за улыбку вообще.

Да, это была Катя Громова. В детстве они часто проводили вместе время. Не сказать, чтобы постоянно, но вокруг Лили тогда было много детей, они стекались со всех концов деревни, и Катя в том числе. Её старший брат Дима ближе был к ним по возрасту, и ребята скорее дружили с ним, но и без Кати не обходилось.

Паша по отработанной годами привычке раскрыл объятья и притянул её к себе. Катя на его фоне казалась воробушком, хоть и доставала макушкой почти до подбородка. Тоненькая, белокожая, с длинными почти белыми волосами, она походила скорее на призрак, и единственное, что не давало ей улететь, — это несколько слоев одежды и тяжелые сапоги. Поразительно, как она вообще носила всё это. Её бледное лицо удивило Пашу, потому что на нём совсем не было косметики, что особенно выделяло светлые черты: брови и ресницы, делающие глаза как будто ещё больше.

— Громыч, Сова, — снова повторил он, рассматривая Катю с головы до ног. — Вот уж кого не ожидал увидеть, так это тебя!

— Почему?

— Не знаю, я тут совсем одичал с этим дождём! Я уже больше недели здесь и не видел ни одного человека.

Катя внимательно смотрела ему в глаза, пока Паша говорил, а затем отвернулась к воде.

— Я тут живу, — просто произнесла она, — здесь мой дом.

— Постоянно живешь? Круглый год?

— Постоянно.

— Может, как-нибудь покажешь мне тут всё? Я так давно не был, что не отказался бы от экскурсии.

— Да, хорошо.

Паша обрадовался и предложил обменяться телефонными номерами, договорившись созвониться завтра с утра. Затем Катя попрощалась и ушла сначала по пирсу, потом

4

Катя шла по пирсу, стараясь ничем не выдать своего состояния: ни ускоренным шагом, ни темпом, ни напряжением плеч. Руки дрожали, поэтому она сначала инстинктивно поправила шапку, а потом просто глубоко спрятала их в карманах отцовской куртки, чтобы перестать действовать бесконтрольно. Едва не споткнувшись на ровном месте, она сошла с деревянного настила и направилась по дороге к дому.

Это был настоящий шок! Воздух в лёгких будто заменили на воду.

Уже больше недели вся семья знала, что в доме Самсоновых появился жилец. Они видели свет в окнах, видели, как тёмная фигура периодически ходит по двору или курит под навесом крыльца, и понимали, что это Павел. Но поскольку в течение многих лет никто не видел его живьём и не общался, Громовы как будто оставляли небольшой процент вероятности, что это кто-то другой, а не единственный внук Ивана Степановича. Но Катя знала точно. И всё равно — увидеть его на пирсе рядом с собой оказалось подобно удару под дых.

За все те дни, что он снова замелькал в окнах, но не отходил дальше нескольких метров от стен своего дома, Катя успела успокоиться. Где-то на подсознании она продолжала верить, что их пути не пересекутся. Тем более в этот раз дождь шёл настолько долго, словно не собирался заканчиваться вообще.

И вот он тут.

Огромный. Бородатый. С этими тяжёлыми, чёрными глазищами. Когда он захватил её в свои медвежьи объятья, она почувствовала запах сигарет, которым была пропитана его одежда и, возможно, он сам.

Катерина шагала по размытой тропе, цепляя сапогами мелкий сор из старых листьев, палок и песка, мысленно снова и снова заходя в кольцо его огромных рук. Просто удивительно, как он вырос за двадцать лет. Тогда, в пятнадцать, когда они виделись в последний раз, он уже был высоким, но тощим, как велосипед. И несмотря на то, что она периодически заходила на его странички в соцсетях и видела последние фото, его реальные размеры поражали.

«И что дальше?» — спрашивала Катя сама себя, глядя под ноги. С этого момента ей уже не удастся делать вид, что его не существует или что они незнакомы. Он здесь. Прямо сейчас, сегодня. И всё это может закончиться, только когда он уедет. Если он уедет вообще. Но он, конечно, уедет! Таким новым москвичам, которые однажды вырвались из своих дальних областей, выучились и освоились в столице, никогда не захочется в деревне жить. В отпуск — да. На ретрит, как теперь модно, — да. А Павел что здесь забыл? Лечится? Зализывает раны? Сослан отцом «подумать над своим поведением»?

Тысячи мыслей крутились в голове, но одна из них звучала громче остальных, как набат: «Он здесь».

Он здесь.

Зайдя на общий двор, Катя окликнула Ромео. Золотистый ретривер поднял морду, отвлекаясь от рытья ямы под забором, и приветственно помахал хвостом.

— Он там позавчера закопал говяжьи кости, видимо, решил забрать, — смеясь, ответил пятнадцатилетний Ваня, стоя на высоком крыльце главного дома и упираясь руками в перила.

Катя посмотрела на брата и улыбнулась. Он был для неё опорой, источником душевного равновесия и гармонии, которой ей так не хватало. Ваня вырос буквально за считанные часы, как ей казалось. Он уже возвышался над всеми мужчинами в округе, его рост превышал сто девяносто сантиметров. Белые волосы, доставшиеся от матери, становились всё более вьющимися по мере того, как отрастали. Сейчас, после длинной зимы и затяжных дождей, когда он наконец скинул шапки и капюшоны, его кудри вырвались на свободу и нависали над бровями роскошными локонами.

— Куда ты, Ванчик? — ласково спросила Катерина с улыбкой, адресованной исключительно ему, потому что улыбаться сейчас было так неестественно.

Подняв выше пару ящиков с инструментами, он ответил, спускаясь по лестнице:

— В гараж отнесу. С января тут лежат, всё никак руки не доходили.

— Потому что руки… — начала Катя.

— …не ноги, — улыбаясь, закончил младший брат, понимающе кивнул головой и, перехватив поудобнее пластиковый ящик в правой руке, двинулся через двор.

Провожая юношу взглядом, Катерина задумчиво гладила поручень перил. Что увидит Паша в их дворе спустя двадцать лет? Столько всего изменилось с тех пор, а большой дом он не видел вообще. Она подняла глаза наверх: на широкое высокое крыльцо, большие окна первого и второго этажей и выше — к чердачному окну и скату крыши. Дом стоял как памятник папиной мечте. Одиннадцать лет назад, когда неожиданно скончалась бабушка Валя, на похоронах стало ясно: дедушку нельзя оставлять одного, а уезжать он никуда не хотел, упрямый был за семерых. Ваня маленький, старшие дети разъехались, и папа предложил маме вернуться к истокам: оставить город и жить на земле, помогая отцу.

Дедушка Вова умер через три года. Тогда папа уже построил рядом с отцовским большой новый дом, рассчитывая, что вся семья сможет в нём жить. А семья к тому моменту начала снова расти: старший сын Дима женился, а мамина племянница Светлана, незамужняя и бездетная женщина сорока шести лет, переехала жить к ним, чтобы не скучать.

Папа всегда интересовался домостроительством. Катя с детства помнила книги с картинками, журналы и вырезки о разных зданиях, а с появлением интернета его интерес вышел на новый уровень. Новый дом папа построил совсем не похожим на другие деревенские дома в округе. Это было смешение разных стилей: с широкой верандой по периметру, высокими потолками, большими окнами, многоскатной крышей и просторными комнатами. Папа гордился своим детищем!

А потом родня решила продавать свой дом по соседству, и Громовы приобрели его. Идея родилась мгновенно — сделать гостевой дом. Тем более что был спрос. К родителям часто приезжали друзья, иногда целыми семьями, и дать возможность всем разойтись на ночь по своим местам, чтобы отдыхать с комфортом, оказалось очень востребованным. А дальше, как говорится, понеслось: между Громовыми и озером было ещё несколько заброшенных домов, папа приобрёл и их, собираясь реконструировать. Семья расширяла свои владения не самым традиционным для деревни способом: в то время, как обычные люди покупали землю и использовали её для увеличения хозяйства — огороды, скотина

Спустя пару лет папа перенёс инсульт. Это стало переломным моментом для всех. Строить он больше не мог, большую часть времени лежал. Двигался с трудом, говорил с трудом. К тому моменту у семьи был старый дедушкин дом, большой новый, частично оборудованный под гостей: с большой столовой, кухней и ресепшн, гостевой дом «Январь» и гостевой дом «Июль» в состоянии ремонта. Дима, которого домашние называли Митя, и его жена Лена уже жили в Лозах, переехав почти сразу после того, как она получила диплом. Девушка устроилась в местную школу учителем русского и литературы, а он работал вахтами, поэтому для него не имело значения, откуда уезжать на них месяц через месяц.

Полная воспоминаний, Катя вошла в дом, стащила шапку и сунула в карман куртки, которую носила уже несколько лет, с тех пор как папы не стало. Тряхнула головой, освобождая волосы, и они волной рассыпались по плечам. Из прачечной вышла тётя Света со стопкой постельного белья. Как всегда улыбчивая, она выглядела слегка уставшей, но не подавала виду.

— Катюш, я с «Январём» разобралась, — произнесла она ласково, сдувая со лба прядь каштановых волос. — Порванное бельё зашью, там по шву разрыв. Свежее застелю, новое покупать не нужно.

— Спасибо, — улыбнулась ей Катя. — Мама на кухне?

— На кухне, — хихикнула тётя Света и, доверительно склоняясь к плечу племянницы, добавила: — У неё сегодня очень много дел.

Катя сняла сапоги, повесила куртку и, пройдя через столовую, заглянула на кухню. Мама готовила, пританцовывая под отечественную музыку из семидесятых, играющую по радио. Эти песни любила вся семья. Катя знала наизусть почти каждую, потому что с детства они звучали в их доме, где бы они ни жили. И какое счастье было слышать их сейчас, видеть, как мама танцует и подпевает, стряпая на кухне. На плите что-то булькало в двух кастрюлях и утятнице, в салатнике росла горка из овощей, а из духовки тянуло сладким ванильным ароматом. Анну Викторовну Громову ничто не могло остановить от творчества на кухне, она обожала это! Хотя нет, было кое-что, отвлекающее от плиты, — цветоводство. Как только природа позволит сажать цветы, мама будет пропадать в двух местах.

Не отвлекая маму, Катя пошла к себе. На втором этаже их большого дома располагались хозяйские спальни. Кроме Катерины и Ивана, здесь жили Митя с женой и их полуторагодовалая дочь Тамара. Мама по-прежнему спала в старом доме, куда они переехали одиннадцать лет назад, но в ближайшее время планировала поменяться с Митей местами, чтобы семья старшего сына имела отдельный угол. Он собирался отремонтировать и немного преобразить старый дом для удобства, вдохнув в него новую жизнь.

Катя вошла в комнату и плотно закрыла дверь. Всё, чего ей сейчас хотелось, — остаться в тишине. Мыслей было так много, что казалось, будто стая птиц набилась в небольшую комнату: они кружили, мешая друг другу, сталкиваясь, цепляясь крыльями и крича. И в Катиной голове всё кричало. Она давно не испытывала подобных эмоций.

Замерев перед зеркалом, она долго всматривалась в свои глаза. Эти строгие брови, всегда слегка нависающие над глазами, создавали впечатление, что она либо сердита, либо чрезмерно сосредоточена. А сейчас в своём взгляде она увидела и осуждение. Осуждение себя самой. За реакции. За побег. За отсутствие реакций. За то, что не ушла сразу. За то, что знала: рано или поздно он придёт на этот пирс, знала, что это будет после дождя, и… надеялась, что это произойдёт.

За её спиной на стене висел большой холст с изображением Исаакиевского собора в летний вечер, когда его золотые купола заливал закатный свет. Катя повернулась к картине и долго рассматривала массивные опоры и тёмные фигуры над входом. Волшебство этого архитектурного шедевра было неоспоримым, и каждый раз, глядя на него, память уносила Катю в Петербург: то в один период жизни, то в другой. Но чаще всего картина напоминала о дне, когда четыре с половиной года назад Катя поняла, что должна возвращаться домой.

Папа не вставал уже несколько дней. После инсульта восстановление шло медленно, но он продолжал активно участвовать в жизни семьи: давал советы, принимал важные решения. Катя понимала, что нужна родителям, как и братья, которые уже жили там. Но внутреннее сопротивление возвращению мешало просто собрать вещи, закрыть все вопросы и уехать. Долг звал её домой, а сердце не хотело связывать себя с Лозами.

Годы жизни в Питере во время учёбы на факультете иностранных языков и потом, с любимыми когда-то мужчинами, помогли создать правильный фасад милой девушки из культурной столицы. И Катя придерживалась этого фасада, пока отец не слёг окончательно. Оттягивать больше было нельзя. На нервной почве она спешно разорвала отношения с Никитой, уволилась с университетской кафедры и собрала вещи. Просто пришло время возвращаться домой.

А что привело домой Павла?

Она тогда не успела. Успел ли он?

Папа умер в день, когда она уже ехала к нему. Утром Катя выехала из Санкт-Петербурга, а в обед Митя повёз отца в областную больницу. Становилось хуже с каждым днём. Его только успели принять в реанимации, когда остановилось сердце. Она не успела. Тянула, чего-то ждала, хотя знала, что нужна именно здесь, в Лозах, где жила вся её семья.

Жизнь разделилась на до и после. Теперь каждое событие из прошлого, которое вспоминала Катя, сопровождалось отсчётом, когда она говорила сама себе: «До папиной смерти один год и семь месяцев» или «до папиной смерти четыре дня».

В день, когда она поняла, что больше никогда в жизни не хочет видеть Павла Самсонова, до папиной смерти оставалось шестнадцать лет, один месяц и восемь дней. А теперь он снова здесь.

Ему было одиннадцать. Чёрные кудри окружали его голову, а худощавое тело прикрывал оранжевый свитер. Они играли в мяч всей детской толпой на лугу возле дома тёти Зины-продавщицы. Паша смеялся и бросал мяч, выхватывая его с ловкостью, которой Катя раньше не замечала ни у кого. Красивый, улыбчивый, добрый мальчик с огромными карими глазами смотрел на неё с такой радостью, когда она ловила его подачи.

А потом она следила за ним из своего окна, видя, как он живёт в доме дедушки. Павлик переходил из комнаты в комнату и на кухню, ел, смотрел телевизор, читал, а Катя наблюдала за ним издали, чтобы он ни о чём не узнал. Откуда он взялся такой красивый? Даже столько лет спустя Катя могла сказать, где именно надо встать в старом доме, чтобы видеть

Старец на Исаакиевском соборе всё так же смотрел в небо, держа руку у груди. У него, наверное, было столько же вопросов к этому миру, сколько у Кати. И столько же молчания в ответ.

5

Когда на следующее утро Паша вышел из дома, Катя в куртке не по размеру и бордовой шапочке, надвинутой низко на лоб, двигалась вдоль своего забора. Вчера ближе к ночи он написал ей сообщение, уточняя время, и она ответила лишь спустя пару часов, что будет готова к половине десятого утра. Погода была неоднозначная. Паша уже несколько раз выскакивал на улицу, но так и не понял, ждать тепла или дождя или надо уже расслабиться и просто ничего не ждать. Он предусмотрительно надел резиновые сапоги и темно-синий зимний пуховик, в котором приехал из города, серая шапка и перчатки тоже пригодились.

— Доброе утро, — сказал он первым, приближаясь к калитке.

Сразу за забором стояла его серебристая «Тойота». Паша ни разу не садился за руль с тех пор, как приехал. «Надо бы прогреть двигатель», — подумал он, выходя за ограду.

— Доброе утро, — мягко ответила Катя, глядя на него снизу-вверх выразительными серыми глазами.

Пашу цепляли эти глаза: широко раскрытые, строгие и не подкрашенные. Они щекотали нервишки, как будто проверяли, чиста ли совесть. Это слегка походило на вызов, поэтому он без стеснения смотрел на Катю в ответ.

— Как спалось? — поинтересовался он, хотя ему было совершенно не важно, спала ли Катя вообще сегодня или в другие ночи. Сам он сегодня спал хорошо, потому что вчера за ужином выпил пару рюмок, даже вставать не хотелось.

— Спасибо, всё в порядке, — вежливо сказала соседка, натягивая на тонкие белые кисти бесформенные поношенные перчатки темно-серого цвета. — У тебя есть пожелания по маршруту? — Катя снова подняла на Пашу глаза и уставилась, сосредоточив на нём внимание.

Он хмыкнул, подумав, что она реальная сова, не зря в детстве все так её называли.

— Я бы до реки сходил для начала.

Неспеша ребята двинулись по деревне с намерением повернуть к реке. Пока Паша выбирал дорогу, стараясь не наступать в лужи и земляную кашу, потому что это было не только грязно, но и опасно — на чернозёме легко съехать в кювет, даже передвигаясь на своих двух, — Катя рассказывала о соседях, чьи дома они проходили.

— Этот дом заброшен, — указала она на бледно-голубую избу на перекрестке, краска на фасаде была уже такой старой, что шелушилась, словно сухая кожа, — я с детства не видела, чтобы тут кто-то появлялся. А раньше, помнишь, бабушка Дуся жила? Мы вечно бегали от её коровы. А тут Игнатьевы, — она показала на другой дом, — наши ровесники, сейчас они только летом приезжают с тремя детьми.

— Саня? Оля? — вдруг заговорил Паша, перебирая имена, всплывающие в его голове сами собой. — Оля, кажется, сильно младше была, а Сашка примерно как я…

— Да-да, как раз Саша и приезжает с семьёй. Каждое лето тут. — Катя указала на дом справа. — А этот дом купили. Сюда приезжают дети Кораблёвых, они тоже купили дом, через один от Лили.

— Круглый год многие живут?

— Нет, всего четыре двора. И два из них — это мы. Но нас много, — с улыбкой ответила Катя, и Паша впервые увидел её настоящую широкую улыбку, не похожую на ту, с которой она встретила его вчера.

— Сколько вас?

Ребята повернули к реке и шли по грунтовой дороге мимо чужого двора, огороженного круглыми тонкими палками, способными защитить только от крупного скота. Всё кругом было черным, коричневым и серым, но зато небо голубое-голубое, словно кто-то разлил воду, в которой споласкивал кисточку, рисуя акварелью.

— Мама, Митя с женой и дочкой, я, Ваня, мамина племянница тётя Света и дядя Витя Громов, ты должен его знать, он через дом от нас всегда жил.

— Он же пьяница был уже тогда?! — вдруг воскликнул Паша, словно удивляясь, что такой персонаж всё ещё жив.

— Да, раньше был пьяница, а потом перестал, — уверенно ответила Катя. — Он — хороший человек, смог остановиться. Очень помогает нам в хозяйстве: ремонты, техника и прочее. И твою печь, между прочим, именно он содержал в порядке всё это время.

— Спасибо ему, — впечатлённо ответил Паша. — А Ваня кто такой?

— Ваня — мой младший брат, ему сейчас пятнадцать.

Паша кивнул, разглядывая природу, прикидывая, что, наверное, именно этого мальчишку он несколько раз видел в окно — высокий блондин, за ним каждый раз брел ретривер.

— И вы живете здесь постоянно, я правильно понял?

— Да, мы все живём тут круглый год. У нас свой гостиничный комплекс «Громов».

Паша удивленно повернулся к соседке. Меньше всего он ожидал, что кто-то может из чего-то в Лозах сделать бизнес. Он даже не ожидал, что среди его ровесников могут найтись люди, осознанно выбирающие жизнь в деревне, тем более в этой.

— Я удивлен, честно, — задумчиво произнёс он. Потом снова обернулся к девушке: — То есть ты всю жизнь так тут и прожила?

— Нет. В детстве мы жили в городе, а сюда приезжали только на каникулы.

— Точно, — вдруг вспомнил Паша.

— После школы я училась в Питере и прожила там больше десяти лет. А потом родителям потребовалась моя помощь, и я переехала сюда.

— Бросила всё?

— И да, и нет, — хмыкнула Катя, поднимая на Пашу глаза, но лишь на долю секунды. — В общем-то, нечего было бросать. А ты? Живёшь в Москве?

Паша немного помолчал, перешагивая через огромную лужу, а затем подавая Кате руку, чтобы и она могла перескочить. Чем ближе подходили к реке, тем сильнее поднимался ветер. Весна пока была только в календаре и в растаявшем снеге, в целом же температура держалась около нуля, а по ощущениям и ещё ниже, особенно на ветру.

— Я живу в Москве. Закончил университет, работаю. Родители тоже в Москве.

— Что привело тебя в Лозы?

Паша посмотрел вниз на соседку, но она не поворачивала к нему головы.

— Захотелось сменить обстановку, — уклончиво произнёс он.

— То есть ты скоро уедешь?

— Думаю, да.

Интонация, с которой Катя задала свой последний вопрос, зацепила Пашу, словно он попался на рыболовный крючок, но что и почему, он был не в состоянии понять. Однако ему это не понравилось, и он спросил, стараясь отвлечься от неприятных ощущений:

— Ты занимаешься только отелем?

— Нет, не только, — лаконично ответила Катя, поправляя шапочку на голове. Её белые волосы всё сильнее выбивались из-под воротника темной куртки. — Ещё я работаю в школе

Увидев наконец темно-серую полосу воды за кустами, Паша приободрился. Путь к реке на ветру больше походил на бег с препятствиями, и он даже немного устал. Вода означала, что всё было не зря. Река Лозня, почти полностью освободившаяся от льда, под порывами ветра покрылась мелкой рябью. Другой берег из-за половодья сегодня казался далеким, а в детстве, бывало, в летние дни они с мальчишками переплывали Лозню на спор, соревнуясь в скорости. Преодолеть нужно было всего метров тридцать, но зато как пищали тогда девчонки, переживая, что кто-нибудь утонет. А дальше по берегу стояло огромное дерево, с которого дети прыгали прямо в воду.

— А дерево ещё тут? — спросил Паша, выныривая из воспоминаний, как из водной пучины.

— С которого прыгали? Да, тут. Мы его бережём, — улыбнулась Катя.

— Я помню, как один раз летел с него кубарем, споткнувшись о какой-то сучок. Хотел всё рассчитать и нырнуть на глубину, а в итоге зацепился и просто полетел кое-как, в воду вошёл плашмя. Больно было, но я даже пожаловаться не мог, потому что Лиля тогда так кричала! И ревела. Умудрилась увидеть это всё и думала, что я грохнусь на землю и убьюсь, — под конец Паша рассмеялся, вспоминая больше деталей, а Катя слушала его внимательно, глядя снизу вверх и следя глазами за каждым движением губ, ресниц, бровей. — Я и сам испугался.

— Мы с Митей часто оттуда падали, — добавила Катя, — мама до сих пор не знает, как часто, а я ни разу ей не говорила.

— Моя мама тоже не знает, сколько раз я мог убиться, — смеясь произнёс Паша, поднимая глаза вверх и рассматривая ясное небо, на котором, словно отзеркаливая воду, белой рябью проплывали облака. — Посмотри, какая красота, — восхищённо прошептал он, инстинктивно подняв указательный палец в перчатках.

Тридцатипятилетний Павел Самсонов, который сейчас строил бизнес-планы и считал маржу, в детстве увлекался совсем иным. Он ложился на траву и смотрел в небо, на облака, проплывающие мимо, представляя, на кого они похожи или что там у них внутри, следя глазами за каждым, пока другое интересное облако не привлечёт внимание. Он уходил в свои мечты настолько глубоко, что его буквально не могли дозваться.

Пройдя дальше по берегу, преодолевая холодный ветер и пряча руки в карманах, а Паша еще и высоко поднимал плечи с непривычки, ребята повернули к деревне на ближайшем перекрестке. От домов реку отделяло большое поле. Раньше, в советские времена, там сажали зерновые культуры и горох, но это закончилось у ребят на глазах, когда они еще были детьми. Паша оглядывал просторы, понимая, что теперь все эти бесконечные в детстве пространства уже не кажутся бескрайними. Например, этот луг слева от канавы, куда дед не разрешал ходить, потому что там были змеи. В пятнадцать он выглядел огромным, учитывая, что его нужно было преодолевать по узкой тропе среди высоченной травы, мча на велике со всех сил. Он был просто бесконечным! А сейчас как будто даже смешно: тут метров двести пятьдесят, не больше.

— Мне в детстве дед говорил там не кататься из-за змей, — задумчиво проговорил Паша, указывая на дальние луга. — Ты когда-нибудь встречала там змей?

Катя обернулась в указанном направлении, и хвост из завивающихся на концах белых волос наконец выскочил из-под воротника. Их тут же подхватил мартовский ветер, поднимая почти до Пашиного носа, отчего он стал отмахиваться и уворачиваться, смеясь. Услышав характерное для смеха дыхание, Катя снова повернулась к нему. В это самое светлое время суток её широко открытые глаза завораживали. Паша видел черные лучики вокруг зрачка и тёмно-серую лужицу радужки, обрамлённую белыми разводами, и это было красивее неба, решил он.

— Красивые глаза, — вдруг сказал он.

— Спасибо, — спокойно ответила Катя, словно регулярно получала подобные комплименты, а затем ответила на его вопрос: — Я змей не встречала ни разу: ни тут, ни где-либо ещё, хотя по детству нас тоже предупреждали.

Девушка уже не смотрела на него, что-то рассказывая о местности, указывая руками в безобразных перчатках, а Паша до сих пор стоял, глядя на неё, следя за каждым движением и словно ожидая, когда она снова обернётся и посмотрит. «Сова, — подумал он, — скучный человек». С ней не уйдёшь в ночной пьяный загул или не посмеёшься от души, сидя рядом на чьей-нибудь свадьбе, но эти её глаза околдовывали, и молчать рядом с ней казалось нормальным. Она не пыталась заполнить паузы, не забивала время рассказами о своей жизни (или не о своей). Она была как изящная бабочка, которая летит недалеко от тебя, когда идёшь через поле летом.

Пройдя по голым полям (о бабочках можно было только мечтать), Катя предложила продолжить путь через ельник, чтобы обойти деревню слева и выйти к озеру. В этих местах на самом деле было целых два озера — Большое и Малое Духовое. В Лозах — малое, несмотря на его обширные размеры. Большое располагалось с другой стороны от села Духовое, почти в восьми километрах от Лоз. Однажды Паша и Лиля гоняли туда на великах, чтобы просто посмотреть. Еле доехали, устали, проголодались. Последнюю треть пути вперёд восьмилетний Павлик ныл. Про обратную дорогу нечего и говорить. И что они увидели? Кажется, ребята тогда надеялись найти там море с дельфинами, не меньше. А оказалось, что это такое же озеро, что и в Лозах, только лес вокруг казался гуще, темнее и оттого пугал обоих.

А своё озеро дети любили! Деды ухаживали за ним: чистили дно от ила со стороны деревни, обновляли доски на пирсе, следили, чтобы не было мусора. Когда накануне Паша приходил туда, он обратил внимание на хорошее состояние досок и подход к воде, а ещё что с разных сторон стояли деревянные зоны отдыха со столами и скамейками. Он точно видел две таких, у одной — со стороны леса — даже имелась крыша, а неподалеку висели широкие качели.

Путь через ельник, где среди ветвей вдали виднелись дома, не занял много времени. По-весеннему голый лиственный лес начал разбавляться хвойными деревьями, и вскоре в небо устремились высоченные сосны. Заворожённо подняв глаза, Паша наслаждался удивительным зрелищем. Это был чистый космос! Его личный космос! Сколько бы лет ни прошло, это зрелище поражало и вдохновляло. Он чувствовал, как нечто необъяснимое наполняет его, начиная с ног и поднимаясь к макушке. Переступая через ветки и лужицы, он полной грудью вдыхал этот воздух и мечтал, чтобы

Алёна осталась в прошлом. По крайней мере сейчас ему так казалось. Он закончил всё, что они не достроили. Всё, что они строили, не сговариваясь. Всё, на что она надеялась, отдавая ему своё сердце в течение почти трёх лет. А закончить оказалось так легко! Просто дать ей возможность сделать собственные выводы, принять собственные решения. Женщины ждут от мужчин действий, а если он не двигается, то она какое-то время делает всё сама. А потом запал кончается, и заканчивается всё. Значит ли это, что отношения живут ровно столько, сколько ими движет женщина, пока она верховодит ими, как кукловод? Паша не знал ответа на этот вопрос.

Он должен был отпустить Алёну. Сначала этого очень хотелось — прекратить все эти драмы и выяснения. Потом стало стыдно. Потом больно. Больно, на самом деле, было до сих пор. От любви ли, или от вины, а может, отчего-то еще, что Павел был просто не в состоянии осознать, но он остро ощущал своё одиночество. Сейчас и всегда.

Катя шла, не привлекая к себе внимания, лишь иногда напоминая о чем-то из детства: заблудившейся корове бабы Дуни, которую они всем детским табором гоняли по лесу, пытаясь увести к дому (Паша смеялся, он забыл про этот случай); или про то, как она однажды чуть не вывалилась из чердачного окна дома дяди Вити, а Паша схватил её за хлястик на шортах.

— Вообще не помню такого, — серьезно сказал он, повернувшись к ней всем телом, — когда это было?

— Я уже не помню, когда точно, мне было лет десять, наверное.

— И что мы делали на чердаке у Витьки-пьяницы?

— Не называй его так, пожалуйста. Дядя Витя пустил нас поискать драгоценности, — улыбнулась Катя, — мы тогда часто на чердаках копались, искали что-нибудь интересное. Раньше же всё на чердак поднимали, а иногда просто бросали там ненужное и забывали. А мы ползали и собирали, что найдем: бутылочки маленькие, полные опилок тетради, прялки, новогодние игрушки. Там много всего было. Неужели ты совсем не помнишь? — Паша продолжал рассматривать Катю, внимательно слушая. Её широкий рот с четко очерченными губами, уже слегка побледневшими на холоде, двигался мягко, взгляд блуждал по разным точкам вокруг, возвращаясь к собеседнику лишь иногда. — И я, открывая какую-то книжонку, привалилась к чердачному окну, а оно возьми, да и откройся. Помню, как начала хвататься за воздух, даже закричать не успела, и уже завалилась наружу с головой, когда вдруг неожиданно повисла в воздухе. Это ты меня схватил, — Катя наконец остановила взгляд на Паше, и он тут же вспомнил испуганные серые глаза бледной худощавой девочки из детства, которую он втащил на чердак, спасая от падения.

— Точно.

Недалеко от озера ребята обошли небольшой дом, окрашенный в бледно-желтый цвет. Наличники на окнах и входной двери были белыми, всего этих окон было два с обоих сторон от входа. Он казался крошечным на фоне сосен и озера, но, безусловно, не был совсем маленьким.

— Кто здесь живёт? Похоже на кукольный дом.

— Это один из наших домов, «Июль», — ответила Катя, указав на красивую неброскую табличку над дверью, где были крупные резные буквы с названием месяца, а над ним размером поменьше написано «Громов».

— Почему июль?

— У нас все дома носят названия месяцев.

— Значит, у вас их двенадцать?

— Еще нет. Сейчас всего пять. Этот самый уединенный, в лесу, с выходом к озеру. Постояльцы, которые здесь останавливаются, ищут тишины и покоя. Мы не навязываемся. Если гости захотят, мы даже не будем с ними общаться. А некоторым я привожу продукты и оставляю у двери, чтобы совсем не тревожить.

Паша услышал гордость в её словах. Она любила это место: и конкретный дом, и, вероятно, весь гостевой комплекс. Он смутно помнил, что раньше здесь был заброшенный дом, закрытый от детей, но они активно играли вокруг.

— Мне нравится, как ты говоришь об этом, — сказал он, повернувшись, — моя коллега так говорит о своих детях, которых регулярно возит на танцевальные конкурсы.

— «Июль» и вон тот дом, — Катя указала на домик с другой стороны озера, мимо которого он вчера проходил, — мои любимые. Их строили уже при мне. Я занималась планировкой и обстановкой, у «Августа» я сама ухаживаю за цветами.

— Покажешь мне их когда-нибудь?

— Конечно, — легко согласилась она и обернулась на громкий лай, доносящийся из-за деревьев, пытаясь увидеть, что происходит. — Ты с Димой виделся уже?

— Еще нет.

— Тогда идём.

Когда, пройдя по лесной тропе вдоль озера, ребята вышли к пирсу, Паша увидел, что у воды стоит мужчина, а рядом с ним резвился ретривер, подкидывая вверх и снова подбирая с земли толстую палку. Незнакомец повернулся, и Паша его мгновенно узнал. Да, это действительно был Митя Громов. Он широко улыбнулся, показывая ответное узнавание.

— Поглядите-ка, кто тут у нас вырос! — восторженно произнёс Дима, пожимая руку и слегка приобнимая Павла.

— Ты, я смотрю, тоже успел поседеть, — рассмеялся тот в ответ, намекая на серебристую щетину на скулах соседа.

— Это иней, — гордо отмахнулся Митя с улыбкой.

Катя смотрела на брата с обожанием, в глазах появился неожиданный блеск, которого не было ни разу за всю прогулку. Она ловила каждое его слово, преданно сопровождала каждый вдох. И почему-то это наблюдение вызвало в Паше необъяснимое доверие к седеющему мужчине перед ним.

Подбежал ретривер, долго обнюхивал ноги чужака, подняв хвост трубой, потом посмотрел на Катю и как будто улыбнулся, широко открыв пасть, и только после получения молчаливого согласия хозяйки, как понял Паша, огромный пёс поднял к нему свою массивную, но красивую морду.

— Это наш Ромео, — ласково произнесла Катя, наклоняясь к собаке и гладя его по носу.

— Привет, парень!

— Чем вы занимались? — спросил Дима. — Осматривали владения?

— Прошлись до реки и обратно, Катя немного рассказала о вашей жизни здесь.

Не сговариваясь, ребята двинулись по широкой тропе в сторону дома Громовых, и Паша впервые во взрослой жизни видел лес и постройки с этой стороны. Слева узкая дорожка уводила в сторону «Августа». Его крыльцо с небольшой верандой смотрело на основную тропу, за парой окон с этой стороны дома стояла темнота, он пустовал. Дальше на протяжении почти ста метров росли деревья: дубы, осины, лиственницы, — затем начинался сад с плодовыми деревьями и пустые пространства, где, как решил Паша, по теплу появятся клумбы. По правую руку шли хозяйственные постройки. Паша увидел небольшой трактор, синий пассажирский уазик, мотоцикл и массу строительного инструмента вдоль одной из

Пока Паша смотрел по сторонам, Дима рассказал о том, что работает вахтами и раз в два месяца уезжает на север. Вероятно, подумал Павел, это помогает молодому мужчине вносить разнообразие в свою жизнь, потому что едва ли можно было представить, что человек в его возрасте с удовольствием мог жить безвылазно в этой глуши. Едва ли красота природы могла компенсировать ему блага цивилизации. Но, несмотря на эти мысли, он чувствовал уважение к Диминому выбору — продолжать дело своего отца на земле деда.

— А вот наш «Январь», — сказала Катя, указывая на дом справа.

Это был обычный деревенский дом из его детства, свежевыкрашенный, с чистыми окнами и нарядными белыми ставнями. Он соседствовал с новым большим домом Громовых, имел свой забор из частых зеленых вертикальных реек и две калитки: одна выходила на дорогу, вторая — во двор Громовых.

— А дальше дом дяди Вити, — продолжала Сова, и первое, куда посмотрел Паша, было прямоугольное чердачное окно.

— Здравствуйте, здравствуйте! — услышал он за спиной и обернулся. На высокой веранде главного дома стояла Анна Громова. — Сколько лет, сколько зим!

— Здравствуйте, тётя Аня! — весело крикнул Паша в ответ, двинувшись к ней, чтобы ответить на приглашение обняться. Она обхватила его плечи с двух сторон и внимательно вгляделась в лицо.

— Ну что за парень вырос! — ласково произнесла женщина. — А кудри где?

— Стригу, — улыбнулся Паша в ответ.

Светлые глаза, обрамленные лучиками возрастных морщинок, внимательно изучали его, глядя с восхищением. В детстве тётя Аня немного с ним общалась: «здравствуйте — здравствуйте», иногда спрашивала, не видел ли Паша её детей или как дела, но не больше, по крайней мере он не помнил ничего более близкого. Хотя, кажется, с мамой они иногда гуляли по вечерам, но эти воспоминания были совсем туманными.

— Ты, конечно, вылитый дед, Павлик! Смотрю на тебя, и как будто снова молодуха, приехала с мужем к его родне впервые, и Иван Степаныч передо мной. Он, конечно, постарше был тогда, но прям вижу его в тебе. Удивительное дело!

Паше всегда нравилось, как тепло его встречали люди. Проблема лишь в том, что это, как правило, было только в начале, пока он не покажет себя во всей красе. И, зная, как скоротечны эти восторги, он наслаждался каждой минутой внимания.

— Похож на дедушку, да?

Задавая вопрос, Паша нашёл глазами Катерину, которая смотрела на всё это со стороны, держа руки в карманах. Их взгляды на мгновенье встретились, а потом она снова посмотрела на мать.

— Похож! Ты надолго?

— Пока не знаю, по ситуации, — уклончиво ответил он.

— Ну тогда приходи к нам сегодня на ужин! — довольно произнесла тётя Аня, похлопав его по плечу в очередной раз.

— А я баню затоплю, — добавил Дима, снова бросая палку Ромео.

Предложение было принято с удовольствием: веселиться Паша всегда любил, и компания казалась ему для этого подходящей. Возвращаясь к себе вдоль забора, он посмотрел на главный и старый дома Громовых с улицы. Как «Январь» и два коттеджа на озере, эти здания выглядели идеально для своей местности — нарядные, ухоженные, привлекательные. Он спросил себя, захотел бы он приехать в подобное место, если бы выбирал, где отдохнуть на выходных или в отпуске, и решил, что да. — Это то место, которое бы он выбрал по фотографиям. Оно жило! Из труб шёл дым, на окнах висели занавески, во дворе игриво гавкала собака и даже где-то плакал ребёнок. Дом Громовых дышал. Паша тоже дышал, только совсем ничего не чувствовал при этом.

Стягивая резиновые сапоги у дверей кухни, он снова поймал себя на мысли, что всегда был одинок.

Всегда.

С тех пор, как перестал ездить в Лозы. Как умер дед.

Суровое лицо Ивана Степановича Самсонова смотрело на внука с портрета на стене: буравящие темные глаза, плотно сжатые губы среди темной бороды, белая рубаха, темные кудри торчали из-под кепи.

— Привет, дед, — прошептал Павел. — Я дома.

6

Катя была сама не своя последние несколько часов. Никак не могла найти себе места, хваталась то за одну работу, то за другую, пытаясь успокоить и руки, и голову. Больше всего помогало мытьё посуды, но мама уже давно решила этот вопрос посудомойкой, и сегодня, пока она готовила, а Катерина ловко принимала у неё использованные кастрюли и сковородки, всё это работало лишь до момента, когда Лена попросила побыть с малышкой Тамарой.

Тома играла на полу в спальне родителей, сидя на зелёном ковре. Заячьи ушки от её комбинезона свисали на маленькие плечики, и со спины девочка выглядела как настоящий зайчонок. После новогодних праздников снять с годовалой Тамары маскарадный костюм зайчика было просто невозможно, она требовала его каждый день. В дальнейшем в доме появилась различная другая атрибутика с подобной тематикой, но уши на Томе теперь были постоянно.

Катя легла рядом с племянницей на бок, помогая собирать пирамидку и башенку из кубиков, мыслями витая в облаках.

Этот ребёнок появился в семье словно чудо. После нескольких лет в браке Лена смогла забеременеть только в Лозах. А новость о будущем ребёнке вернула к полноценной жизни маму после смерти отца, она буквально расцвела. Тамара была всеобщей любимицей, а совершенно ангельский вид с белыми вихрями кудрей и круглыми голубыми глазками возвышал до небес.

Когда Катя смотрела на племянницу, она чаще всего думала о собственных детях: будут ли у неё когда-нибудь? Дни сменяли года. Она понимала, что в Питере устроить личную жизнь было бы просто, она и была у неё тогда, но здесь, в Лозах, среди лесов, довериться Вселенной и чего-то ждать, казалось глупым. Да и не ждала она ничего. Ещё и тётя Света, как пример женского одиночества, всегда неосознанно напоминала о правде жизни.

— Возьми голубой, — сказала Катя, предлагая девочке бублик от пирамидки.

— Дай, — ответила Тома, забирая деталь.

Какая ирония судьбы, снова думала Катя, найти своё место и не найти своего человека. А брать от жизни то, что плохо лежит, какого-нибудь одинокого мужчину, подходящего возраста, чуть красивее обезьяны, с привычками, с которыми можно смириться ради простого женского счастья, она тоже не хотела. И Паша, пусть даже и симпатичный, но явно проблемный, ей не был интересен. Даже когда прожигал насквозь своими глазами. Даже если её всю слегка лихорадило от его присутствия. Не интересен.

Сегодня он придёт в баню и потом на ужин. У мамы уже наготове несколько блюд. Павел даже не представляет, как ему повезло, потому что обычно,

Малютка Тома игриво кормила Катю кубиками. Она, смеясь, завалилась на спину, девочка залезла сверху, щекотала тётушку своими кудряшками, широко раскрывала рот, то ли целуясь, то ли пытаясь съесть, а заячьи уши свисали спереди, закрывая обзор.

— Томасик, — протяжно выдохнула Катя, довольно прижимая к себе племянницу, — любимая моя девочка!

Так они и лежали, прижимаясь щекой к щеке, Катя на спине, Тамара сверху. Обе смотрели в большое окно, в котором виднелся кусок голубого весеннего неба, и в таком освещении глаза обеих походили на драгоценные камни. Катя очень хотела однажды стать матерью и родить кого-то, похожего на Тамару. А пока всё, что она производила на этот свет, были дома в лесу и навыки общения на английском языке. Тоскливо? Да.

О том, что Павел уже у них, Катя узнала, когда мужчины уже парились. Банька у Громовых была настоящая, русская. Она топилась и настаивалась в закрытом виде несколько часов. Вода в ведрах, котёл, тазы, скамьи и полог. Само собой, веники на любой вкус из ветвей местных деревьев. Гости обожали местную баню, поэтому их теперь было две: старая, построенная еще прадедом, и новая, отцовская. Мужики сегодня парились в старой. Несколько раз проходя мимо к гаражу и обратно, Катя слышала их громкие разговоры, Пашин смех и характерное бряканье, когда металлический ковш касается металлического таза. Хотела ли она хоть одним глазком посмотреть на то, что там происходит? От этой мысли Катя неосознанно сморщилась, понимая, что невозможно будет посмотреть только на гостя, а кроме него там еще Митя, Иван и дядя Витя.

Стол накрыли на кухне. В главном доме была отдельная столовая, где принимали гостей, — просторное светлое помещение с большими окнами и выходом на широкую террасу, где в тёплые дни можно было устроиться для трапезы. Но в этот день решили посидеть по-домашнему, расположившись на кухне. На большом столе, за которым в хорошие времена усаживалось до двенадцати человек, расставили закуски, тарелки, бокалы и приборы. Придвинули детский стульчик для Тамары.

Первым в дом вошёл дядя Витя, распаренный и красный, с широкой улыбкой.

— Ох, девочки, хорошо как! — бодро произнес он. — Сейчас бы чайку крепкого с лимоном, сладкого!

— С лёгким паром! — почти хором ответили ему женщины с разных сторон дома, успевшие разойтись по другим делам после подготовки к застолью.

— Пойдём, я тебе налью, — сказала тётя Света, проходя мимо Кати, разбирающей бумаги в бюро в прихожей. Она вышла из небольшой боковой комнаты, которую использовали как гардеробную для верхней одежды, догнала Виктора, молча забрала у него сырое полотенце, и они вдвоём прошли на кухню. — Чайник как раз недавно кипел.

Катерина проводила парочку взглядом и снова сосредоточилась на стопке счетов, которую сортировала для архивации. Нужно было успеть закончить, пока не вернулись остальные, и времени, судя по всему, осталось мало. Это было её рабочее место в «Громове», нечто вроде ресепшн — то, куда приходили гости при заселении. По факту же небольшое старое бюро, похожее на кухонный островок, расположенное под лестницей на второй этаж. Там оставался небольшой закуток, и семья решила не терять метры, используя их для регистрации въезжающих и прочих подобных дел. Здесь всегда лежал резервный мобильный телефон, красивая брошюра с услугами, журналы с различными отметками, почтовый ящик для отправки писем, и открытки с видами Лоз также можно было приобрести тут. А в отсутствие гостей Громовы использовали это бюро для хранения ключей и прочей мелочи.

В дом вошёл пятнадцатилетний Иван. Скинув куртку и шапку в гардеробной, он подошёл к сестре и облокотился о тумбу, нависая сверху, чтобы видеть, чем она занимается. Катя подняла глаза и наткнулась на влажную серую футболку, которую он, видимо, нацепил, не вытираясь. Ещё более мокрые волосы торчали в разные стороны, голубые глаза горели весельем на пропаренном молодом лице.

— Ты чего тут, систер? — спросил он своим юным басом.

— Вот это ты напарился, дружочек! — воскликнула Катя, вставая с кресла, чтобы прикоснуться к его лицу. — Ты выглядишь, как стейк средней прожарки.

Громовы почти все были белокожими и светловолосыми, иногда мама из-за этого, смеясь, говорила про себя и своих младших детей «моль». Они легко краснели, при температуре, как правило, синели, а под прямыми солнечными лучами и после бани выглядели как вареные раки. Другими в семье были только отец и Митя — темноволосые и кареглазые.

— Где остальные? — спросила Катя у младшего брата.

— Докуривают, сейчас придут.

И вместе с этими словами Катя почувствовала, как тело снова заливает жар. Почему всегда было так волнительно ждать с ним встречи? Может быть, оттого, что он впервые войдет в большой дом, увидит результаты их общего труда и Катины интерьерные решения?

Больше не пытаясь занимать себя делом, она убрала бумаги в шкаф, быстро разложила вещи по своим местам, оставляя стол в порядке, поставила телефон на базу и отошла от бюро в тот же момент, когда открылась входная дверь и мужчины вошли в дом. Митя смеялся над чем-то, сказанным за пределами слышимости, снимая обувь и не обращая ни на кого внимания. Павел, закрыв за собой дверь, посмотрел прямо на Катю. Её сердце билось где-то в районе горла, сигналя о чрезвычайном положении дел. Он улыбнулся, она улыбнулась в ответ и снова посмотрела на брата, лишь бы не пялиться на влажную футболку под расстёгнутой тёплой рубашкой и румяные скулы.

— С лёгким паром, — сказала она.

Застолье удалось, как решила Катя по итогу. Гость был центром внимания и с удовольствием этим пользовался, рассказывая истории, выпивая, задавая тон всему вечеру, периодически выходя на перекур и утаскивая с собой некурящих мужчин. Мама с особым удовольствием старалась для «нашего мальчика», расспрашивала о родителях, сама с радостью поделилась семейной новостью о том, что у Лены и Димы скоро родится еще один малыш. Катя сидела рядом с Тамарой, помогая невестке, иногда вставала, чтобы разгрузить маму, приносила добавку и уносила лишние приборы. Павел сидел наискосок от неё, но за этим столом все друг друга видели хорошо, и не оставалось выбора, смотреть на него или нет, когда он говорил. А говорил он много и с каждым тостом становился всё развязнее, а глаза превращались в блестящие омуты, в которых, несмотря на обстоятельства, становилось всё больше тепла и даже флирта. Он смело отвешивал комплименты женщинам в самой ненавязчивой манере, не позволяя им самоуничижительно отзываться ни о себе, ни о своём вкладе в дело Громовых, ни о еде,

Елена и Дмитрий были супругами уже восемь лет, а познакомились и того раньше — когда ей было шестнадцать. Митя ждал её совершеннолетия, чтобы пригласить на полноценное свидание, до того довольствуясь посиделками в сквере на скамейке на виду у других людей, потому что разница в возрасте в одиннадцать лет со стороны выглядела двояко, и никого не интересовало, кто там в кого влюблён. А он был очень влюблён! Это Катина любимая часть в их истории, когда двадцатисемилетний парень в течение нескольких недель работал в детском лагере и познакомился с шестнадцатилетней студенткой педколледжа, которая была на летней практике в качестве помощника вожатого. Он влюбился в неё мгновенно, как признавался сам Митя. А с наступлением совершеннолетия за пару свиданий всё было решено — кольца, свадьба, совместная жизнь. Потом ждали, когда Лена закончит университет, и несколько лет в городе пытались забеременеть, а получилось всё только в Лозах, когда городские врачи уже успели поставить девушке бесплодие. А теперь ребята ожидали второго. Катя обещала себе не умереть от тоски, когда это произойдёт. Она искренне любила каждого в своей семье, а Тамару и Лену особенно, потому что они добавляли лёгкости и света каждому дню. Сегодня уже было просто невозможно представить жизнь без них обеих. Просто их счастье ослепляло, как солнце в зените, а собственные проблемы подсвечивало настолько ярко, что иногда становилось больно.

Катя убрала со стола лишние тарелки и помогла накрыть его для чаепития, пока мужчины курили. Невестка кружилась с Томой на руках, одетой в милое трикотажное платье и ободок с заячьими ушами, которые разлетались при быстром движении. Девочка мило хохотала, заставляя всех улыбаться.

— Думаешь, рюмки еще оставить на столе? — спросила мама с сомнением, выставляя чайные пары.

Катя подняла за горлышко бутылку из темного стекла, которую использовали мужчины, покачала.

— Тут почти ничего не осталось, оставь.

После перекура вернулись все, кроме Вани, который в этот раз тоже выходил. А когда мужчины расселись, младший появился с баяном в руках. Широко улыбаясь, он смотрел прямо на сестру, зная, как она любит, когда он играет, и часто просит об этом. Семья восторженно зашумела, Павел удивлённо охнул, а тётя Света молча отодвинула для Ивана стул, чтобы дать место размаху баяна, и он сел.

— Ванюшка всегда знает, когда пора! — счастливо смеясь, произнесла мама, поглаживая парня по плечу, а Катя видела, что брат продолжает смотреть на неё с хитринкой, как будто ждёт от неё особенной реакции.

— Я играю, ты — поёшь, — наконец произнес он.

Катя удивлённо раскрыла глаза и выпрямилась. Иногда они действительно проводили так время вдвоём: он играл, а она пела, но никогда прилюдно, тем более сегодня в гостях новый человек. Ей было неловко, но она пока не могла подобрать слов, чтобы корректно отказаться и не подвести любимого брата.

— Но это сюрприз, — добавил Ваня.

В стороне заёрзала малютка Тамара, и Митя взял её на руки. Лена разливала чай, остальные сидели в ожидании музыки. Что делал Павел, Катя не хотела знать, она так сильно разволновалась от необходимости петь, что не время было добавлять ещё и мысли о нём.

Как только Ваня взял первые аккорды на баяне, Катя тут же узнала песню и чуть не расплакалась от нежности. Брат разучил одну из её любимых песен, которую она никогда не афишировала: просто иногда мурлыкала себе под нос, занимаясь делами, или подпевала колонке.

— Готова? — улыбнулся Иван, заметив её реакцию.

Девушка кивнула, с трудом сглотнула и подняла глаза. Ваня начал играть мелодию сначала, мягко ведя мех и уверенно держа аккомпанемент, а Катя аккуратно запела:

Сердце понять, бывает непросто.

Словно найти затерянный остров.

Часто впотьмах мы ищем свою судьбу.

Странно…

Наши слова, развеются ветром.

Тени тревог, исчезнут с рассветом.

Только одно останется навсегда, там.

Это всё пройдет, бесконечен лишь Млечный Путь.

Ни одной минуты из прошлого не вернуть.

Люди расстаются и сходятся.

Любят и молятся, ждут и не могут заснуть.

Всё это пройдет, но останется Млечный Путь.

Любовь и Млечный Путь…

На последних словах Катя вскочила и крепко обняла брата, который иногда ей подпевал.

— Спасибо, — прошептала она, поцеловав его в румяную щёку, и повернулась к семье.

— Дети, — восторженно сказала мама, — какие же вы молодцы! Это было так красиво!

— Очень красиво, — вторили остальные.

Катины щёки горели, словно она сама только пришла из бани. Она вернулась за стол всё ещё в волнении, хотела сосредоточиться на чае, но решила сначала успокоиться, поэтому взялась нарезать торт, приготовленный Леной, потом разложила его по тарелкам. Ваня заиграл «Тонкую рябину», семья подпевала. Катя впервые взглянула на Павла. А он смотрел на неё. Чёрные глаза под действием алкоголя стали как будто масляными, и он словно слал ей какие-то новые сигналы. Это удивляло и настораживало.

Он улыбнулся.

Катя улыбнулась в ответ.

И что-то изменилось.

7

После вечера у Громовых деревенская жизнь Павла стала более размеренной и спокойной. Мало того, что всё вокруг начало потихоньку расцветать и после затяжных дождей в начале месяца флора и фауна активно отходили от зимней спячки, так еще и весьма неожиданно он нашёл в своей соседке Катерине приятного собеседника, хоть и весьма неоднозначного. Они общались каждый день.

Сначала случайно встречались у озера или одновременно оказывались в зоне видимости друг друга в собственных садах, затем договаривались вместе сходить куда-нибудь в деревне (по местам былой славы), и наконец периодически Паша просто выходил к Кате навстречу, видя, что она вернулась из школы, управляя семейным уазиком, или когда выходила за пределы территории Громовых гулять Ромео.

Встретить в этом богом забытом месте человека, с которым будет ненапряжно общаться без условностей и флирта, не читающего нотаций о правильной жизни или его дурных привычках и хамстве, стало приятным бонусом. От Кати исходило странное тепло, которое Павел ощущал нутром, а сознанием понимал только, что она — безопасная территория. Слишком в себе, чтобы грузить его какими-то личными проблемами. Слишком в себе, чтобы флиртовать и виснуть на его шее, ему бы этого сейчас совсем не

Днём он работал, а по вечерам пил, потому что работа раздражала, одиночество давило, а занимать всё Катино внимание он не хотел, чтобы она не подумала, что он заинтересован в ней как мужчина. Не заинтересован. Он уже неоднократно задавал себе этот вопрос, вспоминая её строгий взгляд и тонкие запястья на фоне руля от УАЗа. Но между нервной работой и алкоголем Сова вписывалась идеально, снимая напряжение трудового дня и оставляя его одного как раз вовремя, чтобы зашлифовать эффект спиртным. Он не пил много — всего пару рюмок крепкого. И не важно, что решение отправиться в Лозы было принято именно для того, чтобы остановить саморазрушение. Павел считал, он таким образом мягко выходит из минуса. Кроме того, по его мнению, расставание с Алёной, уход на удалёнку, самоизоляция в глуши — это уже значительный вклад с его стороны, а совсем бросать пить он и не собирался.

Когда за окном мелькнула бордовая вязаная шапочка, Паша закрыл крышку ноутбука и поспешил одеться для прогулки. Днём было солнечно, но с приближением заката после шести вечера небо заволокли густые тучи. По ночам частенько шёл дождь, поэтому дороги без асфальта, а это почти все дороги в Лозах, походили на кашу, за исключением некоторых мест, где когда-то насыпали гравий. Паша не вылезал из резиновых сапог, и с каждым днём в его столичном облике оставалось всё меньше лоска. Он перестал основательно бриться, зарастая чёрной бородой, мылся раз в два-три дня, подогревая воду в кастрюле и уходя в баню, лишь бы не вонять, но по большому счёту его и это не волновало.

Катя уже успела пройти мимо его забора, двигаясь в сторону холма, когда Павел вышел из дома. Он окликнул соседку и не спеша пошёл следом, а Ромео побежал к нему навстречу, виляя хвостом. Паше нравилось, что вокруг его новой подруги кипела жизнь, хоть и на маленьком огне: собака, подросток (она много времени проводила с ним), малышка-племянница, родня, школа (иногда она уходила домой со словами, что ей нужно готовиться к урокам), гости из «Громова». Катя, казалось, была его противоположностью: он черный, она — белая; он — единственный ребенок, она — из многодетной семьи; он уехал от всех, она же ко всем вернулась.

— Привет, Сова, — улыбнулся он, подойдя ближе.

— Привет, — спокойно ответила Катя, разглядывая Пашину густую щетину и хмуря брови. — Ты решил отпустить бороду? — Он пожал плечами, не понимая, успел ли решить хоть что-нибудь. — Откуда она вообще взялась тут сегодня? Вчера, кажется, здесь почти ничего не было, — добавила Катя, указывая на подбородок.

Встретившись с девушкой взглядом, Паша инстинктивно моментально отвёл глаза и криво улыбнулся в ответ на все её вопросы, затем молча кивнул вперёд, предлагая продолжить движение. Ромео бегал в паре метров от ребят, счастливо размахивая пушистым хвостом, словно обходил свои владения. Катя прятала руки в карманах, а подбородок в стоячем воротнике безразмерной тёмной куртки. Старая грунтовая дорога, ведущая в Духовое, поднималась на холм, обвивая озеро по правому берегу и уводя в лес. В этой части деревни ещё встречались спящие дома, куда хозяева наведывались только в летние месяцы. Паша задумался, стал бы он ездить сюда, если бы жил ближе, и решил, что это маловероятно: у него вечно не было времени, а в выходные всегда приходилось выбирать, чем заняться, тем более что в основном он в последнее время не хотел вообще ничего.

— Сходим до дерева? — спросила Катя, мельком взглянув на соседа.

На холме было открытое место, где возвышался огромный дуб. Ствол его был настолько толстым, что, чтобы его обхватить, в детстве приходилось впятером взяться за вытянутые руки, умудрившись устоять на кривых, торчащих из-под земли корнях, прижимаясь к грубой коре щеками. На нижних ветках часто сидели. Наверх тоже ползали с удовольствием, но не все, а только самые отважные, оставляя зарубки на стволе.

Катя бросила Ромео палку, которую он в очередной раз принёс, поправила шапку на голове и оглянулась назад, посмотреть на деревню сверху. Павел тоже повернулся. Это был отдельный мир! Вид с этой точки вдруг показался ему и знакомым, и незнакомым одновременно, словно портал в другое измерение. Невзрачные старые дома отсюда выглядели изящными и даже милыми, а заброшенные дворы — упорядоченными и структурными. Вдалеке виднелась река, а прямо под холмом озеро. Его темные воды сейчас вместе с лесом на фоне и наступающими сумерками создавали мистическую и тревожную атмосферу. Но Паша не чувствовал страха.

— Завораживает, — произнес он.

Катя кивнула.

Ему нравилась её немногословность. Она умела молчать и умела говорить, когда хотела что-то сказать, а ещё она пела так, что у него спирало дыхание. На том первом ужине в доме Громовых, когда Ваня взял первые аккорды на баяне, а Катя запела, стесняясь и глядя только на брата, от избытка эмоций Паша едва сдержал слёзы. Возможно, алкоголь сыграл свою роль, но ему хорошо запомнились те ощущения в теле, когда внутри всё словно сжималось. После этого он ещё несколько раз слышал её пение, пусть и не сольное.

Пройдя ещё полторы сотни метров, Павел увидел слева старый дуб. Он стоял, как отшельник, на краю обрыва, с дороги это так и выглядело — словно можно, разбежавшись, прыгнуть со скалы. Рядом с деревом теперь была бревенчатая скамья со спинкой. Ребята приблизились. Паша обошёл дуб, провёл рукой по коре, словно отдавая дань уважения и памяти, затем, смахнув с сидения весеннюю пыль, сел. Катя устроилась рядом, Ромео, сделав круг, развалился у её ног.

— Как твой день? — спросил Паша, вдруг поняв, что при встрече не задал ни одного вопроса, что посчитал невежливым.

— Спокойный. А твой?

— Полная противоположность, — пробухтел он, чувствуя облегчение, что можно с кем-то поговорить об этом. — Нервотрепка бесконечная! Согласований жду неделями, клиенты платят через раз, бухгалтерия опять вернула документы. Бьюсь для них за лучшие условия, а в ответ — игнор. Начальнику вообще плевать на всё, — на последних словах он поджал губы и даже слегка засопел от злости, явно сдерживая эмоции.

Хотелось говорить матом, но вчера, когда он выругался, Катя предупредила, что уйдет, если он продолжит, а когда у него случайно снова вырвалось, она и в самом деле пошла домой. Вечером, выпив вторую рюмку, Паша понял, что в

Она слушала его внимательно, иногда поднимая взгляд, переводя его с глаз на губы и подбородок, потом возвращаясь к глазам. Заметив, с каким усилием он сдерживает эмоции, улыбнулась — сначала слегка, потом открыто и широко. Паша опешил.

— Нечестно смеяться, когда я жалуюсь.

— Но ты же не жалуешься, согласись? — легко ответила она, и он знал, что это тоже подкол, потому что если бы Катя назвала его слова жалобой, он бы воспротивился.

— Но ты всё равно смеёшься надо мной.

— Нет, — произнесла соседка и отвернулась, глядя куда-то вдаль.

— Нет, — повторил Паша, поражаясь, как женщины умудряются одним словом прекратить всякий спор.

Он тоже погрузился в мысли и замолчал, рассматривая крышу своего скромного дома неподалеку от настоящего терема Громовых. А когда-то давно ему казалось, что дедов дом огромный! Ромео прервал Пашины размышления, ткнув в колени носом. Катя передала соседу палку и спокойно произнесла, пока он бросал её собаке:

— Всё проходит, и это пройдёт.

— Как детство, — добавил он.

Катя опустила глаза.

КАТЯ: 20 ЛЕТ НАЗАД

Я подняла глаза.

Мой лучший день из детства? Он был за пару месяцев до четырнадцатилетия.

Август, деревня и я, по уши влюбленная в Павлика Самсонова.

Он уже высоченный, носится на велике по дорогам, на глазах кепка, под кепкой — копна чёрных кудрей. Лиля в тот год больше времени проводила с подругами, но они регулярно вместе приходили на дискотеки в клуб и на реку. Так сложно было поймать его одного, без сестры и деревенских друзей. А мне очень хотелось побыть с ним наедине, и в то же время это очень пугало. Я часами смотрела за ним через окна: как он ест, как он читает, как по вечерам садится в углу, чтобы смотреть телевизор, и пропадает из видимости, и как он одевается, чтобы выйти на улицу. Иногда я присаживалась на подоконник в нашем доме, чтобы и он увидел меня, делала вид, что читаю или рисую. Он никогда не смотрел. Паша на улицу — я тоже на улицу через двор, хватала первое попадавшееся под руку: мяч, велосипед, сачок, корзинку для грибов — лишь бы сделать вид, что всё случайно совпало. Я сходила по нему с ума.

Шестнадцатого августа мы все ходили на речку: ловили рыбу, разводили костёр, жарили хлеб и сало, пели песни. Нас было человек двенадцать, и, возможно, я — самая младшая. Хотя нет, были еще дети Петровых — Оля и Рома, а Ромке было лет шесть, не больше, но при семнадцатилетней сестре это уже не шло в расчет. В общем, около девяти я поняла, что мне пора домой, если я не хочу пропустить завтрашние танцы в клубе. Попрощалась со всеми и пошла через поле. Время у меня еще оставалось, но лучше прийти пораньше. Митя тогда много катался на мотоцикле и за мной уже не присматривал, они с друзьями из Духового общались отдельной компанией, чаще всего ковыряясь в своих мотиках, доводя их до совершенства.

Мне очень хотелось посидеть ещё с ребятами, в одной компании с Пашей. Я весь вечер наблюдала за ним: как он улыбался, как громко смеялся, как восторженно кричал, когда вытащил огромного окуня. До сих пор помню его счастливое лицо в тот вечер на берегу. И он смотрел на меня. И помогал насаживать червей на крючок. И делился жареным салом. Но в августе солнце садилось рано, а бродить в одиночестве и темноте в полях мне не нравилось, поэтому домой я почти бежала.

Касаясь руками высокой травы, я слегка напевала себе под нос, пытаясь отвлечься от тревожных мыслей, что кто-то может подстеречь меня одну в чёрную ночь, когда услышала позади:

— Сова! Громыч!

Я обернулась и увидела, что за мной идёт Паша. Он походил на цаплю, вышагивающую на длинных ногах среди болотной осоки. Сердце тревожно стучало: это было чистое счастье — оказаться с ним наедине в такое время.

— Подожди, я тоже домой, — добавил он, когда мы были почти рядом и необходимость кричать пропала.

Мы поравнялись и из-за узкой тропы пошли очень близко друг к другу.

— Куда ты так резко побежала? Только что была и вдруг унеслась. Хоть бы сказала, что уходишь.

Я была в восторге от того количества слов, которые он адресовал мне, еще и упрекая, что я ушла без него. Как будто заботился. Как будто замечал меня в толпе. Как будто я для него тоже что-то значила. Я улыбнулась и опустила глаза.

— Обещала бабушке прийти до десяти, иначе завтра, она сказала, не отпустит меня на дискач.

— О, как! — Паша глянул на старые наручные часы с коричневым ремешком. — Ну, время еще есть! Целый час почти.

Он посмотрел на меня, я кивнула, продолжая идти. Трава касалась моей ладони, и я специально открыла её, чтобы цеплять еще больше. На тёмном небе рассыпались звёзды, и месяц ярко светил над крышами домов вдали. Я мысленно приставила палочку к серпу луны — получилась буква «Р». Значит, растущая. Растущая, как я, как моя любовь к Паше Самсонову.

— Чего молчишь, Сова?

— А ты? — спросила я в ответ, не зная, о чём можно поговорить, когда едва дышишь в его присутствии. Пусть лучше он говорит.

— Хочу сходить в сад Семёнова, — ответил он, кивнув подбородком в сторону, где чернели несколько заброшенных домов вдоль дороги к реке.

— Зачем?

— Сашка сказал, там рядом с амбаром в кустах валяется рама от финского велика. Надо проверить, интересно же.

— Сейчас?

— Пойдёшь? Одному как-то стрёмно, но если с тобой, то я бы и сейчас пошёл.

— Пошли, — только и сказала я, прежде чем мы повернули к домам.

Мы несколько минут кружили вокруг старого амбара. В темноте невозможно было ничего рассмотреть, поэтому мы шурудили ногами. Ветви каких-то кустов, полные ягод, висели низко над землёй.

— Думаешь, это смородина тут? — спросила я, слепо глядя на листья и держа на ладони ещё не сорванную гроздь ягод, пытаясь определить на ощупь.

— Да, смородина, я уже попробовал.

— А если бы волчьи?

Паша в ответ рассмеялся в голос. Я, кажется, в этот момент потеряла остатки здравомыслия, чувствуя себя на вершине счастья.

— Тогда бы ты спасла меня, я уверен! — гордо произнёс он.

— Мне кажется, я умерла бы тут от ужаса и никого бы не смогла спасти.

Он снова расхохотался.

— Громыч,

Паша продолжал возить ногами по высокой траве, обходя кругами амбар. Когда он начал удаляться от меня, я в ужасе побежала следом.

— Не оставляй меня, прошу, — взмолилась я, — мне страшно тут.

Он протянул руку и взял мою ладонь. Я почувствовала жар, идущий от него. Казалось, ещё минута, и я просто запекусь, как куриные крылышки в печи.

— Я буду тебя держать, — ласково произнёс Паша.

Я несколько раз споткнулась, пока ходила за ним, как ослик на верёвочке.

— Громыч? — позвал он, замерев в темноте.

Я видела его светло-голубую футболку и немного выделялись белые кеды, всё остальное размывалось в тени высоких деревьев заброшенного Семёновского сада. Паша рвал ягоды с куста свободной рукой, а я ждала, что же он ещё хочет мне сказать.

— Ты когда-нибудь целовалась?

Ой.

— Нет, — прошептала я чуть слышно.

— И я нет, — сказал он, а после паузы добавил: — Хочешь попробовать?

— Да.

Паша повернулся и встал передо мной, загородив светлым пятном футболки всё, что я и так не могла увидеть. Когда я, медленно поднимая взгляд, дошла до его лица, чёрные глаза буравили меня в сумраке. Я ждала, не смея двинуться с места. В кино такие сцены показывали по-разному: иногда мужчина кидался к избраннице с поцелуями, иногда они летели навстречу друг другу в страстных порывах, а иногда это было нерешительно и нежно. Я к тому моменту видела уже всякое, но никогда не представляла всерьёз, как кто-то целует меня. И вот он, момент, которого я даже не смела желать осознанно. Вот парень, в которого я была влюблена к тому моменту целых четыре года. Вот мы в чужом саду вдвоём в темноте держимся за руки.

Это был мой лучший день в детстве.

Паша отпустил мою ладонь и нерешительно приобнял за талию. Я положила руки ему на предплечья, потому что просто не знала, куда их теперь деть. Он наклонился и легко чмокнул меня в губы. Примерно так же тётя Галя-почтальон целовала свою овчарку Найду в длинный нос. Я успела подумать, что Найде, вероятно, достаётся больше поцелуев, чем мне, когда Паша обнял меня крепче и прижался к губам в более длительном прикосновении. Это снова было немного неловко, но мне понравилось прижиматься к нему, быть в его объятьях, быть в центре его внимания.

— Ты должна открыть губы, Сова, — прошептал он, снова заглядывая мне в глаза, — иначе мы ничего не поймём. И обними меня за шею.

Я кивнула, подняла руки выше, сомкнув их у него под волосами, и сосредоточилась на губах. Когда он прикоснулся ко мне, я подалась в ответ, и, кажется, на этот раз у нас все получилось.

Пашины глаза снова сосредоточились на мне, и я выпалила то, что так тщательно скрывала от всех:

— Я тебя люблю, — проговорила я полушёпотом.

Вместо ответного признания он жадно прижался ко мне снова, и этот поцелуй длился долго, доводя моё юное девичье сердце до состояния блинного теста. Ощущение, что он тоже любит меня, сразило.

— Тебе понравилось? — спросил он, выпуская меня из кольца своих рук.

— Да. А тебе?

— И мне, — легко ответил он. — Давай руку, надо уходить.

Я послушно протянула ладонь и снова оказалась под его защитой. Павел шёл впереди, я сразу за ним, переступая через всякий мусор заброшенного двора. Мы вылезли из дыры в заборе, вышли на дорогу и двинулись к дому. Он отпустил мою руку незадолго до перекрёстка перед их двором. Несмотря на то, что он больше не защищал меня и не проявлял свою любовь, держа за руку, я шла счастливая. Мы дурачились, по очереди хватая друг друга исподтишка, как будто это кто-то другой или словно вообще ничего не происходит. Мы толкались и щипались, по очереди отскакивая на сторону, чтобы предотвратить нападение второго, от этого становилось еще смешнее, потому что по бугристой грунтовой дороге и так невозможно идти ровно, а дурачась можно просто упасть.

Паша проводил меня до калитки, попрощался и убежал к себе, а я еще несколько минут стояла у забора счастливая, глядя туда, где он растаял во тьме.

8

Телефон издал сигнал, когда Катя убирала в сумку школьные тетради, которые только что закончила проверять. Сигнал повторился снова, а спустя пару секунд ещё раз и ещё. Обычно её не сильно тревожили входящие сообщения: рекламы всегда приходило много, и она научилась не кидаться к мобильнику, чтобы проверить, надеясь, что это клиенты. Но когда звуки повторились несколько раз, она удивлённо подняла на него глаза, потом перевела взгляд на своё отражение в зеркале. Волосы завязаны в конский хвост, глаза прозрачные, уставшие. Катя сегодня плохо спала: в комнате рядом долго плакала Тамара, потом снилось что-то тревожное, что она не смогла вспомнить с утра, а потом ещё и самый нагруженный за неделю день в школе.

Телефон снова издал сигнал, и Катя наконец подошла посмотреть, что там. Это были сообщения от Павла, которого она не видела уже два полных дня. Он обычно не писал ей, но мог изредка позвонить, чтобы договориться о чём-нибудь. В основном же они просто встречались на улице и гуляли, или сидели у воды.

Самсонов Павел:Привет

Самсонов Павел:Сова

Самсонов Павел:Что делаешь?

Самсонов Павел:Ты мне нужна срочно

Самсонов Павел:Срочно

Самсонов Павел:Сова?

Самсонов Павел:Ты спишь?

Катя удивлённо перечитала всё это ещё раз и уже начала набирать ответ, когда снова посыпались сообщения:

Самсонов Павел:Если сова будет спать в такое время, она останется без мышей

Самсонов Павел:Кааать

Самсонов Павел:Катя-Катерина, эх, душа…

Самсонов Павел:Выходи

Когда Катя вышла, двор был пуст. Паша иногда ждал её у крыльца или калитки, но не сегодня. Дядя Витя укреплял дровник у бани, Ваня возился в гараже, Ромео гнал к забору белую кошку соседки, но никакого московского гостя, с которым Катя умудрилась подружиться в последние недели.

Если бы ещё месяц назад ей сказали, что она снова встретится с Павлом Самсоновым, она подвергла бы эти слова максимуму сомнений: не было ни единого шанса из ста процентов, что такой день может когда-то наступить, ведь они не встречались двадцать лет. Но если бы этот кто-то хотя бы намекнул на возможную дружбу между ними, пусть хоть видимую, поверхностную, Катя рассмеялась бы ему в лицо. Никогда, ни в одной своей мысли об этом мужчине после того лета она не думала, что сможет с ним спокойно разговаривать, слушать, делиться чем-то личным хотя

Катерина прошла вдоль забора и наткнулась на соседа только у его калитки. Он стоял, привалившись к опорному столбу, что-то печатая в телефоне и поглядывая на старый дом Громовых.

— Что случилось? — спросила Катя.

Павел слегка дёрнулся, застигнутый врасплох.

— О, вот ты где! — смешливо проговорил он. — Я ждал, что ты выглянешь в окно, чтобы поговорить со мной. — Он слегка поднял руку, указывая на дом.

— Я не в этом доме, если что.

— Не в этом?

— Если однажды захочешь побросать камешки в мои окна, учти, что я в следующем доме живу, а тут — моя мама, — улыбнулась Катя.

Паша рассмеялся и одним широким движением притянул её к своей груди в объятья.

— Точно, я же знал!

— Что случилось? — снова спросила Катя, улавливая легкий запах алкоголя, идущий от мужчины.

— Кааать, — растянул он, явно собираясь о чем-то просить, — мне нужна твоя помощь.

Она внимательно смотрела на него снизу вверх, прижатая к груди большой рукой, спрятанной в воздушном пуховике, и старалась не дышать, чтобы не знать, как он пахнет сам по себе, — это была бы уже лишняя информация. Паша опустил взгляд и уставился на неё, в глазах было неожиданно много нежности и открытой уязвимости.

— В чём? — спросила она, поскольку он не вовремя замолчал, а продолжать смотреть в эти телячьи глаза было уже невозможно.

— У меня закончились сигареты, — жалобно произнёс Павел и выпятил нижнюю губу.

— У меня нет сигарет.

— Свози меня, пожалуйста, в магазин? Я выпил, за руль не хочу, а без сигарет очень плохо. Прокати меня, Катя?

Девушка вывернулась из медвежьих объятий и, уходя за забор, кинула через плечо:

— Собирайся.

Времени было почти восемь вечера, магазин в Духовом, скорее всего, еще работает, если не произошло чего-нибудь чрезвычайного. А если нет, то придётся ехать дальше еще на двенадцать километров. Катя шагала в свой двор с неопределенными мыслями в голове. Она будто пыталась удержать на привязи дикую лошадь, которая билась изо всех сил, желая вырваться. Этой лошадью была растущая привязанность между ними, пусть и такая вот странная, но и этот взгляд только что, и объятья в темноте сада были не просто так. Они были живыми. И дышали, как отдельно взятый организм, вне её желания.

Взяв с бюро в прихожей ключи, Катя предупредила родню, что едет в магазин, и села за руль. Павел залез на пассажирское сиденье, как только автомобиль остановился у его ворот. Всю дорогу вперед он говорил о коллегах, которые вытрепали ему все нервы, и он устал, и он в бешенстве, и он не понимает, как они могут столько лет работать в отрасли и не врубаться в такие элементарные вещи. Катя стащила с головы шапку и слушала молча, потому что ко всему, что он говорил, добавить было нечего и незачем. Ей были известны такие ситуации, когда твоя единственная задача — слушать, иногда кивать или показывать выражение тотального удивления. В данном случае, поскольку она управляла автомобилем в темноте по весенним дорогам, чем меньше будет отвлечений, тем безопаснее.

Раньше Катерина не любила водить, хотя права получила, как только достигла совершеннолетия, отец отправил в обязательном порядке. Полноценно сесть за руль заставили обстоятельства в Лозах. Отца не стало, Митя уехал на вахту, Ваня ещё мал, а кто-то должен был принять обязанность водить автомобиль, потому что в деревне без этого никак. Спокойствие сельских дорог, пусть и с особенностями, радовало её: никаких скоростных трасс, пробок и трафика. Колеса добавили ей свободы, и она полюбила ездить. Когда в «Громове» были гости, Катя регулярно выезжала за продуктами и по другим поручениям для дома. А теперь вот ещё такой бонус — молодой сосед с потребностью в услуге «пьяный водитель».

Магазин в Духовом оказался открыт, и, вылезая из машины, Паша повернулся спросить, хочет ли она чего-нибудь? Катя отказалась, молча покачав головой. А вернувшись обратно с пятью пачками сигарет, которые сосед старательно пытался рассовать по карманам пуховика, и двумя полторашками пива в пластиковых бутылках, Паша сказал:

— Я вдруг понял, что пока мы ехали вперед, ты не сказала мне ни единого слова, — он повернул голову и сосредоточенно посмотрел Кате прямо в глаза.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, а потом Павел улыбнулся и ласково произнес, растягивая звуки:

— Сова… Моя Сова, — он протянул свободную руку и, обхватив Катю за шею, потянул к себе.

Когда она осознала, что парень собирается сделать, до столкновения губ оставались считанные сантиметры, и Катя быстро наклонила голову, уворачиваясь. Поцелуй пришёлся в лоб. Она подняла глаза, Павел трогал её волосы, которые оказались под его рукой при этих странных объятьях. Перебирал пряди, рассматривая, как они падают, когда он пропускал их сквозь пальцы.

— Пиво будешь? — вдруг спросил он и икнул.

— Нет, — ответила Катя, снимая машину с ручника и включая поворотники.

— А я буду, — и с этими словами Павел открутил крышку и сделал большой глоток, затем закурил.

Он не был безобразен в своём легком опьянении, подумала Катя, глядя на дорогу. Вёл себя прилично (пока), говорил нежности. Переключая передачу, она снова вспомнила его неловкую попытку поцеловаться. Интересно, он действительно целился в губы или ей показалось? Хотела ли она, чтобы у него получилось? Нет, больше нет. Всё это однажды уже было и закончилось. Дальше дружбы — ни-ни.

Катя высадила Павла у дома, попрощалась и проехала к себе. Закрывая автомобиль, краем глаза она уловила блик с пассажирской стороны, обошла уазик и открыла дверь. На коврике лежала темная пачка сигарет, а рядом у сидения ещё и мобильный телефон. Видимо, борьба за место в карманах при посадке завершилась не без потерь.

Когда Катерина вошла во двор соседа, свет на крыльце еще горел. Она открыла первую дверь, поднялась по небольшой лестнице и толкнула следующую. В коридоре тоже светила тусклая лампочка. Катя подошла к основной двери, ведущей в жилые помещения, и, постучав, открыла. В теплой кухне беззвучно работал старый телевизор и горел свет, на тумбе под окном кипятился совершенно желтый от старости электрический чайник, на обеденном столе громоздилась посуда: сковорода с остатками жареной картошки с тушенкой, несколько чашек, рюмка и бутылка, в крошках прямо на столе лежало печенье. Кате не понравилось всё это видеть. Как будто она влезла не в своё дело, и при этом по законам совести не может проигнорировать увиденное. Это выглядело отвратительно. Самого Паши в кухне не было. А

Он сидел на высоком пороге задней двери, курил и смотрел на серп луны. Катя мысленно пририсовала палочку от «Р», как в детстве. Растущая, подумала она.

— Тук-тук! Паша, это я, — предусмотрительно сказала она, чтобы не напугать.

— О, — радостно констатировал сосед, — Сова, посмотри, какая луна! Самое время для охоты, — улыбнулся он.

— Я принесла тебе телефон и сигареты, ты забыл в машине.

— Спасибо, — принимая вещи, ответил Павел. — Посидишь со мной? — он по-свойски обнял рукой Катины ноги в широких джинсах и приложил голову к её бедру.

Катю удивляло, какой он сегодня оказался тактильный в выпившем состоянии, это были уже третьи объятья за вечер, и каждый жест выглядел как огромный лимит доверия с его стороны. Стоять истуканом как будто было невежливо, поэтому Катя положила руку на его плечо в лёгком поддерживающем жесте.

— Сова?

— Мм, — ответила она, пытаясь сосредоточиться на луне и паре звезд, которые висели на небе среди облаков.

— А тебе вообще мужчины нравятся?

Катя улыбнулась сама себе.

— Вообще нравятся.

— А я?

— А ты — нет.

Паша поднял голову и серьёзно посмотрел снизу на её улыбающееся лицо.

— У тебя есть кто-нибудь?

— Нет.

— Обожаю твою болтливость! Она так вдохновляет! — произнес он с наигранной радостью, а когда Катя рассмеялась, игриво ущипнул её под коленкой. — А был кто-нибудь? — Катя снова засмеялась. Вопрос странный, учитывая, что ей уже тридцать три.

— Был.

— Ты откусила ему голову после спаривания?

Они оба расхохотались.

— Ну правда, Сова, — сказал Паша, снова сжимая её колени, — скажи мне?

— Что именно? Говорю же: отношения были.

— Почему закончились?

— Я уехала в Лозы.

— Он не захотел ехать с тобой?

— Конечно, нет, — удивлённо ответила Катя, чувствуя, как он плотнее прижался к её ногам. Так иногда обнимала её Тамара, а мужчина — впервые. — С чего вдруг? Да я и не предлагала: никто не променяет карьеру в Питере на неизвестность в какой-то деревне, тем более я уезжала помогать больному отцу.

— Ты даже не предлагала?! — возмущённо пробурчал Паша снизу. — Сколько вы встречались?

— Почти три года. Мы вместе жили.

«Тела жили, а чувства — нет», — подумала Катя. Никита тоже тогда называл её эгоисткой. Упрекал, что она даже не подумала о том, что он мог хотеть быть с ней в любых обстоятельствах, и решила всё за двоих: додумала, дорешала. «Ты просто, видимо, сама этого не хочешь», — сказал он. И это обидело. А сегодня Катя вдруг подумала, что он был прав.

Шевеление в ногах вернуло её мысли из однушки на Пролетарской.

— А после? Был кто-нибудь?

— Нет.

— Четыре года никого?! — снова заерзал Паша, и Катя увидела, что он удивлённо смотрит снизу. — Как ты держишься? Я за два месяца уже крышей тронулся.

Павел отпустил Катины ноги и глотнул пива из бутылки, затем снова закурил. Зажигалка слегка подсвечивала потрескавшуюся грязно-жёлтую краску на наличнике двери. Зажав сигарету во рту, сосед с трудом поднялся на длинные ноги и, прислонившись к косяку, с прищуром курильщика уставился на Катерину, словно мысленно оценивал как женщину. Затем, неловко махнув рукой с сигаретой, указал на её плечи.

— Красивые волосы.

— Спасибо, — ответила Катя, сдерживая порывы поправить хвост после прикосновения его глаз.

Волосы спадали на спину, несколько прядей лежали на груди, привычно завиваясь на концах. Она всегда считала, что это «мышиный хвостик», но Павел уже не в первый раз обращал на них внимание.

— И глаза, — добавил он и улыбнулся, одновременно оступившись и слегка заваливаясь назад в кучу многолетнего хлама, сваленного в этой части дома.

Катя рванула вперёд, чтобы удержать его от падения. Паша ехидно рассмеялся, успев ухватиться за косяк, но всё же привалившись к стене.

— Думала, сможешь меня удержать? — смеясь, сказал он, снова наклоняясь за бутылкой и делая глоток.

— У тебя проблемы с этим, да? — спросила Катя, взмахом головы показывая на пиво.

— Есть немного, — согласился Паша. — Осуждаешь?

— Мне всё равно.

Катя отвернулась и смотрела на деревья в саду. Она не хотела решать его проблемы. Да, они заметно сблизились в последние недели, но это всё ещё была зона, где она не хотела пускать эмоциональные корни, если у неё еще оставался выбор. Пьющий будет пить, пока не захочет остановиться. Играть в эти игры не было никакого смысла.

— Осуждаешь, — снова произнёс Паша, продолжая рассматривать её. Катя видела боковым зрением, что он смотрит.

— Нет.

Паша затушил сигарету, бросил окурок в железную банку из-под тушёнки и одним движением притянул девушку к себе — обхватил рукой за плечи и словно укрыл, буквально уткнув в свою грудь. В этих объятиях было что-то горькое, подумала Катя. Она чувствовала в них отчаяние одиночества и боли, а ещё как будто он не только искал у неё поддержки, но и пытался дать её сам. Катя аккуратно высвободила руки и положила их Паше на спину, стараясь не сжимать слишком крепко, чтобы это не выглядело двусмысленно.

— Если бы ты позвала того парня с собой, он бы поехал.

— Зачем ему это? — глухо пробубнила Катя из подмышки.

— Чтобы быть с тобой? — предположил Павел. — Чтобы видеть тебя каждый день? Чтобы обниматься с тобой в пьяном состоянии, стоя где-нибудь на повети в темноте?

— Ну разве что для этого, — ухмыльнулась она.

Паша чуть отстранился и внимательно посмотрел девушке в глаза. Эти масляные глаза пронизывали насквозь, и интенсивность взгляда не оставляла сомнений, что сейчас он видит в ней женщину, а не Сову Громову — соседскую девочку из детства.

— Я бы поехал уже ради этого.

Катя в ответ только криво улыбнулась.

— Не веришь мне?

Отрицательное качание головой.

— Ну и не верь, — обиженно сказал Павел, выпустил её из объятий, закрыл большую дверь во двор, поднял бутылку с остатками пива и сигареты и просто пошёл внутрь дома.

Катя не чувствовала, что должна за что-то извиняться, но и оставаться стоять в темноте повети не собиралась, поэтому просто пошла следом, намереваясь выйти за дверь. Когда Паша выключил лампочку в задней части помещения и двинулся к кухне влево, она направилась направо к крыльцу.

— Спокойной ночи, — спокойно произнесла Катя, открывая тяжелую дверь.

На улице она снова натянула на голову шапку. Ночной ветер разыгрался и агрессивно задувал с реки, пролетая между старыми домами на другой стороне дороги. Деревья шумели. Навстречу выбежал Ромео, уши у него летали на ветру, как и Катины волосы. Смотрелось забавно, но сейчас ей совсем не хотелось улыбаться. Этот человек из дома за спиной забрал у неё всю

Разве есть хоть какие-то основания верить ему? Доверять ему?

Катя погладила любимого пса и подняла глаза на свет в окнах старого дома, где провела детство, глядя на кудрявого мальчика по соседству.

КАТЯ: 20 ЛЕТ НАЗАД

Я опустила глаза, вспоминая день, который был вторым по значимости для меня в детстве.

Семнадцатого августа у нас была дискотека в клубе. После вчерашней ночи и Пашиных поцелуев я не могла думать ни о чем другом, кроме него. Я хотела гулять с ним, обниматься с ним, держаться за его руку. Мне просто хотелось вернуть вчерашний день и прожить те минуты заново. Но это было уже невозможно, и я, преодолевая каждое мгновение нового дня без него, представляла себе вечерние танцы.

Утром приехали родители. На завтра уже был запланирован отъезд в город: приближался учебный год, и нас увозили домой. Это было отдельным поводом для тревоги, но я еще вчера, засыпая, решила, что подумаю об этом потом, а сегодняшний день проведу без печали. Мама, однако, не давала мне продыху, заставляя разговаривать и рассказывать о каникулах. Папа тоже с энтузиазмом взялся за нас с Митей: мы полдня провели в лесу, собирая ягоды и грибы, потом всё это чистили и перебирали. А я только и делала, что смотрела то на часы, то в окна на дом за забором.

Наконец я освободилась и могла собираться в клуб. Митя сразу сказал, что поедет с друзьями на мотиках, предлагал отвезти, но я так надеялась пройти эти три километра до Духового с Пашей за руку, что отказалась, сославшись на желание прогуляться. Брат, конечно, выпучил глаза, назвав меня странной, но спорить не стал. А мама попросила его проследить, чтобы я не возвращалась обратно одна в темноте.

Проходя мимо соседского забора, я увидела в саду деда Ваню и спросила, дома ли Павлик. Тот ответил, что он уже давно убежал. Я сначала расстроилась, но потом подумала, может, встречу его по пути, и снова воодушевилась. Я грезила нашей встречей. Представляла, как мы будем танцевать все медляки на этой дискотеке, а потом сбежим в темноте, чтобы побыть наедине.

Впервые в тот день я увидела его, когда он ржал с парнями на крыльце клуба. Музыка внутри уже играла, вокруг толпилась молодёжь. Кое-кто курил, по площадке бегали дети. Взрослых тоже было много: они не меньше нашего хотели танцевать и общаться. Продавщица, почтальонша, местные учителя и библиотекарь, фельдшер, мужики с лесопилки.

— Привет, Паша! — с улыбкой сказала я, подойдя ближе.

— Привет, — как ни в чём не бывало ответил он, лишь мельком бросив на меня взгляд и возвращая внимание к парням.

Я прошла внутрь, вытирая потные ладони о штанины джинсовых шорт и поправляя новый лиловый топ, который мама привезла из города. Он был такой модный, я чувствовала себя самой красивой, надев его впервые. В танцевальном зале оглянулась в поисках знакомых, помахала рукой паре девочек, которые вчера были на берегу, и встала к стене. Музыка играла, народ собирался. Паша вошёл, но двинулся вместе с ребятами ближе к сцене, где тусовалась Лиля с подружками. Они все были взрослыми для меня, слишком взрослыми, чтобы идти в их компанию, хотя Лиля приветственно помахала мне издалека.

Я немного потанцевала в кругу знакомых девочек и вернулась к стене, когда заиграл первый медляк. Толпа на танцполе разделилась на пары, многие вышли на перекур, и я снова смогла видеть Павла. В белой футболке и джинсах он продолжал стоять возле сестры, слегка пританцовывая и что-то увлечённо рассказывая Тоне, которая улыбалась ему, как тётя Света улыбается одному из лесорубов, когда они встречаются в магазине (мы неоднократно наблюдали эту картину в тот год). Тоне было девятнадцать. Её микрошорты даже не были видны из-под ярко-розовой футболки, а огромная грудь как раз торчала, почти втыкаясь в Пашин живот. Мне не нравилось в ней всё. Абсолютно всё! Ни улыбка, ни ярко накрашенные глаза, ни этот конский хвост из густых чёрных волос. Мой мальчик нравился ей, я видела это.

Мелодии сменялись одна за другой, медленные песни периодически звучали вновь, самые лучшие для танцев с любимым человеком. Но он даже не взглянул на меня. Ни разу за весь вечер. Его взгляд был прикован к ней, и он как будто не понимал, что она слишком стара для него. Зачем он ей, для неё он — ребёнок!

А потом начался кошмар, потому что на очередной медляк он вытянул её за руку в центр зала. Видеть, как его руки обнимают другую девочку, было физически больно. И они разговаривали, он всё время словно шептал ей на ухо. Что он ей говорит? О чём можно говорить, когда между вами такая пропасть из нескольких лет?

Я умирала. Жизнь буквально выходила из меня с каждой минутой, пока он танцевал с другой.

И вдруг они исчезли. Я отвернулась на мгновенье, а когда снова посмотрела на танцпол, Паши и Тони нигде не было.

Я обошла зал. Лиля и другие их друзья болтали в углу, как прежде. Парни, с которыми он был в начале вечера, ввалились внутрь спустя минуту, смеясь и громко обсуждая что-то увиденное. Я вышла. Прошлась по территории снаружи. Паши не было нигде.

Я не разрешала себе плакать и решила идти домой, пока ещё светло. Оставаться в этой камере пыток не было никакого желания, тем более что главное, из-за чего я пришла, уже не произойдёт. Я могла это понять даже своими влюблёнными тринадцатилетними мозгами.

По пути в Лозы мне встречались жители, которые шли на танцы, их вечер еще только начинался. Они смеялись, радовались прекрасному дню, тем более что сегодня Духовое отмечало день села. Каждому хотелось поговорить, что-нибудь узнать, особенно их интересовало, почему я иду в обратную сторону. Чтобы не видеть всех этих счастливых людей и не отвечать на их бесконечные вопросы, я решила идти через холм по старой дороге.

Я не дошла даже до старого дуба, когда шорох в кустах привлек моё внимание.

Когда-то очень давно там стоял дом, много лет назад он сгорел, причем так давно, что на его месте не просто не было пепелища, а уже росли молодые деревья.

Он был там. Мой Паша.

Он целовался с Тоней, тиская её, как тряпичную куклу. Иногда она хихикала, иногда шумно выдыхала, словно стонала. Водила руками по его спине, прижимая к себе, запускала пальцы в кудрявые волосы.

Меня чуть не стошнило от такого зрелища. Я была абсолютно уверена, что вся сегодняшняя еда прямо сейчас окажется на этой траве, где мой любимый мальчик принял решение быть с другой. Я зажала рот обеими руками и со всех ног побежала на дорогу, а потом мимо дуба вниз, в Лозы. К маме. Я рыдала и не могла остановиться. Где-то на середине холма споткнулась и упала на коленки, острые камни врезались в кожу, и боль отдалась по всему телу. Мне хотелось выть.

Я ненавижу его, твердила я тогда. Ненавижу! Я ненавидела и любила. Ненавидела и рыдала навзрыд. Мама успокаивала меня весь вечер, обрабатывая колени и ладони. Я икала и вздрагивала, не обращая внимания на кровавые раны. Они заживут, сердце — никогда.

Это было моё последнее лето в Лозах. Я перестала ездить туда на каникулы. Теперь проводила их в городе и наведывалась лишь в редкие выходные, когда родители настаивали. Я упустила своё время с бабушкой и дедушкой из-за этого, время, которое уже никогда не повторится.

Ненависть оказалась сильнее любви.

9

В апреле всё неожиданно позеленело. Вчера не было почти ничего, только — только завязывались первые листочки, а сегодня зеленые ветви уже лезли в окна, не просто постукивая на ветру, а как будто помахивая людям в домах мягкими ладошками.

Однажды поутру Павел очень удивился, выйдя с первой сигаретой и обнаружив, как изменился мир. В ранние часы температура воздуха была невысокой, но солнце и ясное небо вселяли в заплутавшие души новые неожиданные надежды. Паша отбросил пачку на донышко перевернутого эмалированного ведра у входа и затянулся, вглядываясь в пейзаж. Его дикий сад выглядел наряднее, чем раньше, скрывая неухоженность и разруху от отсутствия внимания хозяев. Вдруг стало немного совестно. Раньше у деда здесь плодоносили деревья, стволы обрабатывали от паразитов, полотна забора стояли ровно, он бы не потерпел ни единой лишней детали, его педантичный идеалист дед. А во времена бабушки было еще и много цветов вокруг дома, особенно в палисаднике спереди, с парадной стороны. Когда она неожиданно умерла, первое лето кое-где в саду еще росли её цветы, потом же всё исчезло. Интересно посмотреть, взойдет ли что-нибудь само в этом году, подумал Павел.

Он продолжал выпивать, несмотря на принятые решения. В основном один, если только Громовы не приглашали его к себе, тогда компанию составлял Дмитрий, но несколько дней назад сосед уехал на вахту, и Паше больше не на кого было рассчитывать. Его угнетало физическое одиночество, но совсем не напрягало в одиночестве пить. Разница с прежней жизнью заключалась лишь в том, что теперь он был в относительной изоляции от разрушительных приключений. Когда он периодически созванивался с сестрой и она понимала, что Павел снова не трезв, Лиля, конечно, сердилась. Потом снова повторяла себе, что он — не её ответственность. А он, смеясь, повторял её прежние слова, что он — своя собственная ответственность.

По вечерам он пил, а утром снова обещал себе прекратить. Однако, когда заканчивалась работа и на улице темнело, алкоголь оставался его единственным другом. А ещё была Сова. Рассудительная, спокойная, строгая, красивая Катерина. Иногда в пьяном бреду она снилась ему — молчаливая, сурово смотрящая прямо в глаза. Были и сны о детстве — в них она, совсем ещё девчонка, неслась от него со всех ног, а потом вдруг падала на колени, вжимаясь ладонями в землю, и плакала. По утру Паша долго не мог стряхнуть этот образ — боль от её падения отзывалась в нём, будто упал он сам. А ещё был сон, где она смотрела на него с безграничной преданностью и любовью, а прекрасные серые глаза лучились счастьем. И хуже всего было то, что Паша проснулся с ощущением острейшей тоски. Тоски по ней. Оттого, что это всё только сон. Он ещё помнил тот пьяный вечер, когда она несколько раз отвернулась от него, игнорируя ухаживания и не веря словам. Был ли он искренен тогда? Паша сказал бы да. Обидно было понимать, что тебе не верят и отвергают даже на таком ни к чему не обязывающем уровне. Но на следующий день они просто снова встретились, как ни в чем не бывало, снова пошли гулять, говорили обо всём и как будто ничего и не было.

Часто компанию в прогулках составлял пятнадцатилетний Иван. Он мог дойти с ними до определенного места, а потом убежать по своим делам, или, наоборот, неожиданно приехать на мотоцикле и провести с ребятами время. Павла удивляла привязанность между этими двумя людьми и открытость мальчишки, готового говорить сестре так много о своих делах; они обнимались и спокойно целовали друг друга в щеки, волосы, лбы. Ваня иногда смеялся и куксился, когда сестра зажимала его в тисках объятий, чтобы чмокнуть, но в другие дни сам накидывал руку ей на плечи, показывая, что все эти телячьи нежности для него не просто уместны, а востребованы. Павлу нравился этот мальчишка, такой же высокий, как он сам, тощий, как кузнечик, любитель баяна и разной дворовой техники. Ваня активно помогал не только по хозяйству в собственной семье, но и деревне в целом: зимой на тракторе расчищал дороги, летом косил траву для местных бабулек, чтобы те могли заготовить сено животным или очистить двор, играл на баяне на местных праздниках, аккомпанируя хору. Он смеялся открыто, говорил прямо, смело смотрел в глаза. А может быть, Паше так нравился этот парень, потому что он удивительным образом походил на свою сестру. Катя…

Паша достал вторую сигарету из пачки и снова прикурил, глядя на сад. Надо было составить план работ по обустройству территории. И дом, и двор требовали участия, которое мог дать только он. Это его имущество, его единоличная собственность, за которую только он нёс ответственность. Когда дедушка умер, папа вступил в наследство и в тот же день оформил дарственную на единственного сына. У шестнадцатилетнего подростка не возникло вопросов, почему отец принял такое решение, а в тридцать пять Павел неожиданно задумался о причинах. Может, из-за мамы? Может, она не хотела быть связанной с Лозами из-за воспоминаний? Но почему тогда они просто не продали дом тем же Громовым? Катя рассказывала, что когда они начали заниматься бизнесом, они связывались с владельцами домов, в которые давно никто не приезжал, предлагая продать собственность, и территория Самсоновых их особенно интересовала из-за близкого расположения. Но отец отказался. Павел не очень понимал, зачем дом ему, но почему-то не осмеливался даже подумать о расставании с ним. Какая-то очень тонкая нить связывала его сознание с этим местом, и продажа не принесла бы покоя.

У Громовых уже вторую неделю были постояльцы. По деревне разносились детские голоса, создавая ощущение возвращения в прошлое. У гостей, как понял Паша, было трое детей, все до десяти лет, родители много с ними гуляли, и периодически то с одной стороны дома, то с другой слышались звуки детских игр. Сейчас тоже кто-то из детей с визгом бежал по лесной дорожке в сторону озера, наполняя атмосферу буднего утра чем-то более живым, чем Паша с его вонючими сигаретами.

После обеда рабочий накал спал, а сонливость выросла в разы. Павел выпил уже четвертую чашку кофе за день, доел остатки вермишелевого супа с хлебной горбушкой и понял, что надо вывести себя на воздух, а ещё лучше съездить в магазин за партией продуктов. Почти всё, что он привез в самом начале: макароны, крупы, консервы, печенье, чай и кофе, закончились еще на прошлой неделе. Он по чуть-чуть покупал, когда что-то требовалось срочно, но серьёзно магазин еще ни разу не навещал, а надо бы заполнить кладовые. По необъяснимой причине ему совершенно не нравилось жить без продуктового запаса, как будто в любой момент может сойти лавина и завалить выход из дома, оставив его в полной изоляции. Пока же только ветви садовых деревьев грозили ему своими зелёными пальцами, заглядывая в окна, то ли упрекая за несдержанность в разрушительных привычках, то ли обещая кару, которая достанет его даже в этой глуши, даже если он запрётся в старом дедовом доме.

Паша натянул толстовку и вышел, чтобы сесть за руль серебристой «Тойоты». Конкретно ему машина в деревне требовалась редко, но он регулярно заводил её и проезжал хотя бы немного, чтобы быть уверенным в её исправности. В Духовом было два магазина в разных концах села, оба современные с самообслуживанием, и продукты в целом соответствовали его запросам, за исключением того, что некоторые марки не были ему известны — местные производители активно продавали свою продукцию, и это отличало сельские магазины от городских, в которых процветали сетевики с однотипными товарами. Закупившись большей частью того, что требовалось, Паша решил проехать и в дальний магазин в поисках свежеиспеченного местного хлеба. Двигаясь по асфальтированной дороге центральной улицы, Павел вспомнил, что впереди местная школа, и заблаговременно сбавил скорость, вглядываясь в людей вокруг. Синий уазик Громовых стоял на парковке, закрытый и без людей, значит, Сова учительствует. «Тичит чилдренов», — подумал Паша и улыбнулся. Из Катерины, вероятно, получилась хорошая учительница, которой достаточно посмотреть на детей своим фирменным взглядом, чтобы они успокоились и начали работать.

Купив желанный хлеб и проезжая в обратном направлении, Павел увидел, что дети высыпали на улицу, явно закончив учебу, значит, вероятно, и соседка сейчас появится. Он припарковался на обочине и не успел даже выключить двигатель, когда она вышла из здания двухэтажной сельской школы на пару со своей невесткой. Обе они выглядели как настоящие учительницы, и он ни за что не сказал бы, что они работают в деревне: элегантные, одетые пусть и скромно, но со вкусом, волосы убраны назад. Несмотря на миловидность Елены и более яркие черты внешности из-за тёмных волос и привлекательных форм, именно её из двух девушек Павел считал скучной и бесцветной. И поскольку она совсем его не интересовала, взгляд моментально переместился на блондинку рядом. Катерина сосредоточенно что-то рассказывала невестке, жестикулируя свободной рукой и поглядывая по сторонам на бегающих детей, как будто продолжала следить за порядком.

Паша вышел из машины и, облокотившись на открытую дверцу, ждал, когда подружка его заметит. Катя увидела соседа почти сразу — он поймал момент, когда плавающий дежурный взгляд сменился точным выстрелом. И это был именно выстрел. Паша улыбнулся, она улыбнулась в ответ и, отдав ключи от машины Лене, пошла к нему.

— Привет, — спокойно сказала Катя, внимательно вглядываясь в его лицо. — Всё в порядке?

— Привет, — Паша закрыл дверь и встал перед девушкой, словно отгораживаясь от всех, чтобы никто другой не попадал в поле её внимания. — Конечно, в порядке. Ездил за продуктами, увидел тебя.

— Едешь домой? — Павел кивнул в ответ, и, уже отворачиваясь, она спокойно произнесла: — Увидимся.

— А Лена водит? — вдруг спросил он. — Может, поедешь со мной?

Внезапно возникло острое желание затащить её в свой автомобиль, в своё жизненное поле. Он бы даже спрятал её в свою сумку, если бы это было возможно. Чтобы ни с кем не делить: ни с шумными школьниками, ни с Леной, ни с другими родственниками — ни с кем. Возможно, только с Лозами.

Катерина внимательно рассмотрела его, вероятно, сомневаясь в трезвости или адекватности, затем взглянула на уазик, где ждала невестка.

— Сейчас вернусь, — только и сказала она, уходя, чтобы договориться с Леной.

Пару минут спустя девушка села на пассажирское сидение «Тойоты» и пристегнулась. Бросила взгляд на многочисленные пакеты с продуктами, где сверху лежал ароматный свежеиспеченный хлеб.

— Ты ждёшь гостей?

— Не, это я собираюсь пережить одинокие дни и ночи в заточении деревенского дома!

Катя с недоверием взглянула на мужчину и приподняла левую бровь, что заставило Павла рассмеяться.

— Давно ли тебя заточили?

— Да уж почти полтора месяца назад. Ещё чуть-чуть, и это будет самый длинный период моего безвыездного нахождения в Лозах за всю жизнь! Я и раньше-то на всё лето,

— Разве? — удивилась Катерина. — Мне казалось, ты всегда был от и до, хотя нас самих увозили пораньше, а привозили не всегда сразу.

Павел медленно ехал по деревенской улице и несколько раз обернулся на Катю, пытаясь понять, что изменилось. Ему казалось, что она выглядит не так, как обычно, словно не похожа сама на себя.

— Что ты там увидел?

— Ты сегодня какая-то не такая.

Катя по-хозяйски опустила козырек и открыла зеркало. Внимательно себя оглядела, затем завела руки за голову и молча вытащила из причёски шпильки и заколку, распустив волосы. Когда белые волны легли на её плечи и грудь, она повернулась к Павлу, проверяя реакцию. Он довольно улыбнулся и почти промурчал:

— Точно, вот теперь это моя любимая соседка.

Девушка отвернулась, доставая из сумки расческу. Паша уже не впервые замечал, что она словно прячется в раковину, когда он переходит на флирт. Как будто совсем этого не любит, не одобряет, не хочет никоим образом это поддерживать, даже на уровне улыбки. Тем интереснее, подумал он. Хотя сам тоже не понимал, зачем ему это всё, и откуда вообще такие мысли.

— Какие планы на вечер? — спросил он, переключая передачу и выезжая на свободную дорогу между деревнями.

— Буду разбираться с домом. Наш постоянный клиент должен приехать через пару дней, он всегда останавливается в «Июле» у озера и живёт там отшельником несколько недель.

— В каком смысле «отшельником»?

— Он не ходит в магазин, не пользуется мобильным телефоном, почти не появляется в большом доме. И так уже третий год подряд.

— Привозит еду с собой? — недоумевал Павел.

— Нет, не думаю. Я забираю его с вокзала и обычно вещей немного, не похоже, что там может быть серьезный запас еды, — увлеченно рассказывала Катя. — Раз в несколько дней он опускает в почтовый ящик записку со списком покупок, а я потом оставляю их на его крыльце. Если вдруг нужно с кем-то связаться или он сам кому-то требуется срочно, использует наш телефон в большом доме.

— А мыться?

— В бане. Но у него за домом есть свой уличный душ.

— А чем он там занимается так долго?

— Не знаю. Сам не рассказывает, а я не влезаю, тётя Света думает, что он писатель, — Катя снова обернулась к заднему сиденью: — Кажется, я голодна: твой хлеб так аппетитно пахнет, что мозги отключаются.

Паша закинул руку назад и взял пакет с буханкой ещё тёплого белого хлеба, затем протянул его Катерине:

— Отрывай!

Катя взялась за корочку, но не смогла оторвать даже самую малость, поэтому попыталась ухватить буханку и второй рукой. Когда пальцы ребят соприкоснулись, Павел повернулся. Она как будто позвала его, прикоснувшись, скорее всего, случайно. А в следующую секунду он уже наблюдал, как девушка отрывает хрустящую корочку с уголка, глядя на него лучистыми серыми глазами. Она выглядела счастливой в этот момент.

— Хочешь, я буду каждый день привозить тебе горячий хлеб? — спросил Паша, сраженный её восторгом.

Катя с аппетитом уплетала воздушный пористый хлеб, в воздухе витал запах закваски, и у Павла тоже забурлило в животе. Оба засмеялись, и девушка оторвала кусок и для него.

— Ешь, он потрясающий! — жевала Катя.

— Помнишь, когда в детстве ходили в магазин, на обратном пути всегда ели хлеб? Бабушка, мне кажется, из-за этого просила меня купить на одну буханку больше, потому что знала: до дома от неё мало что останется.

— Бабушка Маня добрая была, — добавила Катя, — я помню её улыбку. И она угощала нас конфетами, такими с петушком. Что это были за конфеты? — вдруг сосредоточилась она. — Я хочу их, срочно.

— Давай найдём, — смеясь, ответил он.

По мнению Паши, они приехали к дому слишком быстро, но он же не мог сделать ещё круг, лишь бы она подольше посидела в его машине. Это выглядело бы странно, как будто он не хочет расставаться.

Катя захлопнула пассажирскую дверь и остановилась, глядя на соседа.

— Тебе помочь с продуктами?

— Так, дай-ка подумать… хлеб тебе доверять нельзя, но ты можешь отнести яйца.

К вечеру Павел снова заскучал. Пытался наводить порядки в доме, но хватило его не больше, чем на уборку кухни и смену постельного белья, которое ещё предстояло отнести к Громовым, где тётя Аня готова была принять его для стирки в машинке.

Войдя в большой дом с целым мешком вещей, Паша окликнул хозяев. На зов первой прибежала малышка Тамара. Её кудряшки подпрыгивали в воздухе, сдерживаемые лишь ободком с плюшевыми заячьими ушками, а трикотажное вишнёвое платье с длинными рукавами колыхалось от быстрого движения, открывая пухлые ножки в розовых колготках. Следом за девочкой выбежал Ромео, и лишь затем из дверей столовой появилась Елена.

— О, привет, ещё раз, — весело сказала она, поднимая дочку на руки. — Катя, кажется, где-то во дворе.

— Да нет, я тут вещи принёс, тётя Аня сказала, можно постираться, — ответил он, глядя на весёлую малышку, копию своей тёти.

— А, конечно! Пойдём.

Лена провела соседа в одну из дальних комнат на первом этаже, где обустроили мини-прачечную с парой стиральных машин, потолочной и раскладной сушилкой, гладильной доской и множеством полок. Ароматы чистого белья сразили с порога. Павел сложил вещи в стиралку, запустил цикл и был свободен. Перемолвившись парой фраз с тётей Аней, которая готовила ужин для многодетных гостей из «Января», он спустился по ступеням высокого крыльца и направился к озеру.

Как и ожидалось, подругу он нашёл в коттедже, где она перестилала постельное бельё и вешала свежие занавески на окна. Подготовка дома явно подходила к концу, если в ход уже пошёл текстиль. Когда Павел заглянул в приоткрытую дверь, Катя придавала форму подушкам, поставленным в виде пирамиды на широкой кровати, как раньше часто делали в деревнях. Пахло деревом и чистотой. Он оглянулся: небольшая кухонная зона под окном, на противоположном конце спальная группа, посередине стол. Всё компактно и скромно, но в то же время нарядно и комфортабельно. Паша поймал себя на мысли, что с удовольствием пожил бы в таком доме среди леса, где озеро в паре шагов, а из людей только Катерина.

Ой.

— Тук-тук, — произнёс он, чтобы не испугать соседку.

Катя повернулась и, широко открыв глаза, уставилась на мужчину.

— О, ты чего? Гулять пошёл?

— Пришёл тебя проведать.

— Я в порядке, — тут же ответила она, и Паша даже не понял, как реагировать.

— Тут красиво, я бы пожил.

— Спасибо, я обставляла этот дом после ремонта, — гордо добавила Катя и наконец-то улыбнулась, завершающим движением одергивая покрывало. — Всё! Осталось только протопить перед приездом и можно вселяться.

— Нет, любимый у меня «Август».

— Почему?

— Его и строили по моему проекту, и обстановка моя, — довольно произнесла она, остановившись рядом и подбоченившись.

— Покажешь?

— Однажды обязательно.

Паша смотрел на неё в упор сверху вниз и испытывал единственное, похожее на зуд, желание — обниматься. Руки буквально гудели, требуя действий. В последнее время он часто ощущал нечто подобное, кажется, на физическом уровне девушка привлекала его всё больше. Настолько, что прикосновения стали нормой, ощущение от её близости стало нормой. Когда она рядом — это хорошо, а когда её нет — некомфортно. А если она рядом, но вне зоны досягаемости — хочется подойти ближе, чтобы быть в этой зоне.

Катя подняла брови, задавая немой вопрос. Паша улыбнулся.

— Пойдем гулять, пока погода не испортилась? — спросила она. — К ночи обещали дождь.

— Пошли.

Катя обошла соседа и вышла на улицу, он пошёл следом.

ПАША: 20 ЛЕТ НАЗАД

Я шёл за ней, как щенок следует за любимым хозяином. Если вы когда-нибудь были влюблены, то, вероятно, поймёте, о чём я говорю. Семнадцатое августа навсегда осталось в моей памяти, причём по нескольким причинам. Но первой из них была Тоня Смирнова, моя первая любовь. Мне было почти шестнадцать, а ей девятнадцать. Она — подруга моей сестры Лили, я — по уши влюблённый в неё пацан. И странно ли, что голову мне снесло, когда она обратила на меня внимание?

За пару дней до этого я тусовался с ними у старой мельницы, все были совершеннолетние, кроме меня. Ребята открыто курили, выпивали, слушали музыку, жгли костёр. Это была такая взрослая тусовка, куда детям вход запрещен. Меня допустили только потому, что я уже был высоким и со стороны казался как все, хотя кого мы там могли обмануть, все же друг друга знали. Лиля тоже была, присматривала за мной вполглаза, хотя не очень внимательно, потому что я помню, как затянулся разок от чужой сигареты, лишь бы показать девушке своей мечты, что я не ребенок уже.

Тоня. Тоня. Тоня. Я повторял её имя, как молитву, днём и ночью. Она была великолепна, богиня просто. Высокая, фигуристая, с чёрными волосами и потрясающими карими глазами. Её длинные ноги сводили меня с ума, и ради одной улыбки я готов был расшибиться на месте, сделать всё, что угодно, лишь бы посмотрела на меня хотя бы ещё разок в моей жизни.

На той тусовке она была в коротких шортах и топике, на бедра повязана рубашка, но она не надевала её ни разу за вечер, даже несмотря на обилие комаров, которые мучили всех. Я устал отбиваться от них, а Тоня как будто и не замечала. Я думал, она совсем не видела и меня в толпе взрослых пацанов на мотоциклах, но вдруг посмотрела с другой стороны костра так, что я аж замер. Откуда это у женщин, я никогда не понимал, но один прямой взгляд, и всё — ты убит наповал. После этого Тоня не давала мне прохода, наблюдая отовсюду, улыбаясь и кокетничая. Потом подкараулила в стороне, поймав врасплох, и заговорила.

Она знала, что делает. Знала, как действует на меня. Наверное, со стороны я выглядел жалко, но это невозможно было контролировать. Хотелось только не облажаться. И я решил, что на дискотеке сделаю всё от меня зависящее, чтобы заинтересовать её и быть достойным.

И вот день икс настал. Я пришёл раньше, одетый во всё чистое и самое лучшее, что у меня было в пятнадцать, ждал её, и она пришла — сногсшибательно красивая, я устал поправлять джинсы, чтобы спокойно даже просто стоять рядом с ней. Мы болтали и танцевали, каждое прикосновение к ней как будто добавляло мне бонусных жизней. Она смеялась и шептала мне на ухо, понимая, как это на меня действует. А потом в один момент просто сказала «пошли», и я пошёл. Пошёл, как щенок за сладкой косточкой.

Не знаю, как мы умудрились уйти от клуба так далеко, но оказались почти на полпути к Лозам на «пепелище». Когда-то очень давно, еще до моего рождения, там стоял дом, а сейчас был лишь пустырь, поросший травой. Тоня прижалась к стволу, зажав руки между деревом и спиной, и посмотрела на меня. Я застыл, не веря, что наконец смогу прикоснуться к ней так, как мне хотелось.

— Подойдёшь? — промурлыкала она, игриво глядя на меня из-под густых ресниц.

Я подошёл. Встал вплотную так, что её грудь прижалась к моей. Как мне нравилось, что она была высокой, кто бы знал! Она как амазонка была среди всех остальных. Самая лучшая, самая яркая, невероятная просто.

Наклонился, задержал дыхание и поцеловал прямо в губы.

— Какой смелый малыш, — ласково прошептала Тоня.

Всё, что я видел, — это её губы и глаза. Сердце стучало прямо в голове и в джинсах. Я сходил с ума. На счёт три всё началось сначала, только я пустил в ход и руки, обняв девушку за талию и прижимая её к себе крепче и крепче. Мгновенье спустя Тоня повисла на мне, смело целуя в ответ и издавая такие звуки, какие я встречал только в кино для взрослых.

Голова кружилась, я уже боялся, что не выдержу, когда она остановилась и посмотрела на меня с интересом. Губы красные, глаза блестят, волосы растрепались от трения о кору дуба. Кажется, я сдвинул ей футболку набок, отчего ткань плотно натянулась на полной груди, прорисовывая силуэт так, словно девушка была обнажена.

Антонина поправила одежду и вытерла тонкими пальцами губы, не спуская глаз.

— Мне пора, — игриво сказала она, выскальзывая из кольца моих рук.

И только в этот момент мне словно разложило уши, и я услышал рокот мотоцикла на дороге.

— Куда ты? — спросил я, ещё как будто не понимая, что поцелуев больше не будет и тем более не будет ничего большего.

— Танцевать, — просто ответила она и пошла через траву и деревья к дороге.

Я слепо двинулся следом, надеясь, что истинная причина окончания сеанса поцелуев кроется в чём-то менее убивающем подростковую самооценку, но нет, всё было именно так, как оно и выглядело. Тоня вышла на дорогу, подошла к мотоциклу, на котором сидел Андрей Петров, затяжно поцеловала его в губы и лишь потом села за его спину, обняв за талию, чтобы вместе уехать.

Кажется, я полный идиот, но даже при этом хотел ещё.

10

Свет, идущий от настольной лампы, помигал и

— Катюшка, ты занята? — прощебетала она, с восторгом рассматривая свою единственную дочь, такую взрослую и красивую. — Может, добежишь до Павлика, надо ему белье отдать, и чтобы обязательно сразу повесил, — надо досушить, чтобы не задохнулось.

— Да, пару минут, мам.

В десять вечера ещё можно было прийти к соседу и не выглядеть невежливой, тем более свет в доме горел, значит, хозяин не спал. Лёгкая тревога, однако, терзала Катины мысли, потому что с каждым разом это всё больше походило на игры с тигром в клетке. Наружные двери были открыты, а в кухонную она постучала, чтобы не застать мужчину врасплох.

Павел сидел за столом над тарелкой с едой: какое-то мясо, овощной салат и варёная картошка, нарезанная крупными кусками. Рядом стояла рюмка, на столе среди крошек лежал хлеб. Отросшие волосы уже слегка кучерявились, но пока больше напоминали каракулевую шапку. Полинявшая бледно-красная футболка и тёмные спортивки завершали странный набор атрибутов тихого алкоголика. Услышав стук в дверь, Паша лениво оторвал взгляд от видео в телефоне и нажал на паузу жирными пальцами, вероятно, оставив след на экране, который вскоре высохнет.

— Сова, — довольно произнёс он, — проходи, я надеялся, что ты придёшь.

— Чего это вдруг? — удивилась она и подыграла, слыша по голосу, что московский друг уже в той стадии опьянения, когда говоришь больше, чем следовало бы.

— Потому что ты — моя любимая соседка, моя Сова Громова.

Катя улыбнулась, не в силах сдержать эмоции. Выпивший Павел становился нежным и более открытым, чем обычно, и, с одной стороны, это требовало усиления контроля над ситуацией, а с другой — подкупало, поскольку Катерина росла среди людей, которые считали, что у пьяного на языке то, что на уме у трезвого. Очень уж интересно было узнать, что на уме у конкретного человека.

— Я принесла твои вещи после стирки. Надо развесить, чтобы досохло.

Катя поставила мешок на пол, а когда увидела, что сосед, не поворачиваясь, поднял ближайшую к ней руку, словно открывая объятья и приглашая, пошла навстречу. Паша обнял девушку за талию сначала одной рукой, а затем и второй, прижимаясь щекой так крепко, что она неосознанно выпрямила спину.

— Сова, — пробубнил он в её свитер, сжимая ещё крепче и водя огромными ручищами по спине, — я тебя так люблю! Так бы и сидел с тобой в обнимку весь вечер.

Катя слушала это молча, плотно сжав губы и глядя на их слившиеся отражения в тёмном окне. Наверное, нужно было что-то сказать, но она совсем не знала, как правильно реагировать на это заявление. И в какой-то момент решила, что проще совсем не отвечать.

— Опять не веришь мне? — спросил Паша, подняв голову.

— Это просто слова…

— Ну и не верь, — произнес он, снова прижимаясь лицом, одна из рук уже перебирала её длинные волосы. — Разве я тебе когда-нибудь врал?

Катя задумалась на секунду и пришла к выводу, что ей не в чем его упрекнуть, лжи не было, но иногда ложь — это не то, что ты говоришь или делаешь. Иногда ложь — это заблуждение, искренняя вера в собственные мысли и ощущения, которые ты в решающий момент расценил неверно. Кате казалось, Павел запутался ещё где-то в самом начале, из-за чего терялся в терминах, и это касалось исключительно чувств и ничего более.

— Давай развесим бельё? — предложила она, чтобы уйти от скользкой темы, в которой они не найдут концов, сейчас уж точно.

— Сейчас, ещё чуть-чуть постой, — прожужжал он, прижимаясь к ней так крепко, что если бы кто-то увидел их в такой позе, не осталось бы сомнений ни в его словах, ни в помыслах. Но Катя знала, что он заблуждается.

Паша снова оторвал голову, но не разжал объятий. Катя опустила на него взгляд, он смотрел снизу вверх с преданностью влюблённого щенка. Тёмные глаза блестели, но в них ощущалась такая тоска, словно он думал, что его бросят, и взглядом молил не оставлять.

— Где твои руки? — спросил он.

— Вот, — Катя с улыбкой подняла обе руки вверх, чтобы продемонстрировать.

— Почему я тебя обнимаю, а ты меня — нет?

— Потому что это я здесь любимая соседка.

— Жучка, — произнес Паша, сначала игриво ущипнув девушку за спину, а затем прижимаясь и как будто даже глубоко вдыхая её запах. — Моя Сова. Прикоснись ко мне? — фактически попросил он.

Катя сначала положила ладонь ему на волосы, а затем обняла обеими руками голову. Энергии тела захватили её в ту же секунду. То, что минуту назад казалось неловким и невозможным, после первого прикосновения сработало как зыбучие пески, поглощая сильнее. И эти прикосновения казались такими естественными, как будто были всегда, как будто ничего странного не происходило, и это не тот выросший мальчишка, который однажды разорвал её сердце в клочья.

Паша довольно заурчал, но, когда начал водить носом в разные стороны, всё ближе подбираясь к груди, Катя поняла, что с объятиями надо заканчивать, иначе игра приобретёт последствия. Она почти с силой отняла его голову от себя и заставила посмотреть в глаза.

— Давай повесим твоё бельё, иначе оно начнёт вонять, — Катя вырвалась из его рук и вернулась к сумке. — Где ты вешаешь обычно?

— Да я ни разу ещё столько не стирал, чтобы знать, — рассеянно улыбнулся Паша, поднимаясь на ноги. — Бабушка раньше вешала на улице, а зимой, вроде, на повети иногда. Кажется, я видел там верёвки.

На повети он включил свет — маленькую лампочку, которая подсвечивала только ступени у входа. Для курения свет не требовался, а вот что-то искать в темноте и делать дела было сложновато.

— Где-то здесь, — сказал Паша, подняв руки в воздух, чтобы поймать верёвки на ощупь.

Катя вспомнила про фонарик, который так и не выложила, и выудила его из кармана, включая. Луч света, весьма мощный для такого компактного размера, осветил Пашино лицо, отчего тот сморщился, но улыбнулся.

— Боже, храни королеву, — шутя произнес он, — и соседей.

Верёвки были обнаружены чуть дальше, ребята сначала их протерли, потому что за двадцать полных лет там мог появиться целый паучий город. Вешали вдвоём, расправляя и встряхивая. Никто не разговаривал, но каждый знал своё дело без слов. Последние вещи пристраивали, уже обходя постельное бельё, расправленное как гардины, пригибаясь или обходя. И, держа в руках штаны, в очередной раз вынырнув из-под пододеяльника,

— Поймал.

Она удивлённо посмотрела на него, лишь частью сознания понимая, к чему всё идёт. Но, быть может, это кажется только так, мало ли что у выпившего на уме, просто, возможно, дурачится. Улыбнулась, показывая, что это милый жест с его стороны, но надо вернуться к белью.

— Там ещё пара футболок и носки.

Когда Павел ослабил объятья, Катя решила, что игра закончилась, но она не успела даже сделать вздох, как его руки оказались на её лице с двух сторон, притягивая к себе не иначе как для поцелуя.

— Тихо, тихо, — прошептала Катерина, изо всех сил склоняя голову, лишая его всякого шанса прикоснуться к её губам, и выворачиваясь. — Не сходи с ума. Вешай! — Вручив соседу его штаны, она вернулась к остаткам чистого белья.

— Катя? — позвал Паша из другого конца повети, открывая дверь на улицу, вероятно, собираясь закурить. — Я тебя люблю, слышишь?

— Слышу, — ответила она, появившись в его поле зрения с остатками одежды: две футболки были перекинуты через обнаженное предплечье ниже закатанного рукава, а в другой руке зажат целый букет из влажных носков.

Паша повернулся с сигаретой в зубах и взглянул, как раньше на неё смотрели коровы, когда она проходила мимо. Это мысленное сравнение насмешило её, и Катя не сдержала улыбки.

— Смеёшься надо мной, — проговорил он, констатируя факт.

Катя не спорила, потому что это не имело смысла, просто повернулась спиной и устраивала на верёвке вещи.

— Всё равно люблю тебя.

— Хорошо, — спокойно ответила она.

— Сейчас докурю и поцелую тебя. — Катя рассмеялась. — Спасибо за помощь.

— На здоровье.

Она сняла с гвоздя свой фонарик, выключила и убрала в карман. Поводов оставаться больше не было, поэтому она подошла к Паше попрощаться.

— Пойду домой, — сказала она, — до встречи.

Паша, стоя к девушке боком, на её слова только повернул голову и внимательно посмотрел. Затянулся, а затем обнял за плечи, притянув к себе, прижался головой к голове. Катя смотрела на тёмную улицу, где из-за облачности всё сливалось в единое тёмное пространство. Она приобняла Пашу за талию, помня, как ему было важно получать прикосновения в ответ. Несколько минут прошли в молчании, затем он затушил сигарету, закрыл дверь и побрёл на улицу вместе с Катей в чём был — футболка, спортивки и резиновые сланцы.

— Не ходи дальше, — остановила его Катерина в дверях крыльца. — Нет необходимости меня провожать.

— А если я хочу?

— Если разрешать тебе всё, что ты хочешь, у нас будут проблемы, — улыбнулась она.

Было что-то очень трогательное в его пьяных нежностях, но, возможно, всё дело лишь в её девичьем сердце, мечтающем забыть о боли и обидах.

Паша снова уставился на девушку.

— Почему нельзя целоваться? Ты же свободна, и я тоже.

— Ты пьян, — просто сказала она. — От тебя пахнет алкоголем и сигаретами, уверена, и на вкус будет также, — Катя терпеливо объяснила, не отводя глаз и выдерживая это эмоциональное давление не только снаружи, но и изнутри. — Просто это будет невкусно.

— То есть если я буду трезв, шансы будут?

Катя рассмеялась, приобняла друга на прощанье и ушла.

11

Спустя несколько дней Павел понял, что в лесном коттедже Громовых появился постоялец, а шумная многодетная семья уехала восвояси. На улице стало тише, но Катерина теперь чаще отсутствовала, и Паша это замечал. Он вообще теперь много всего замечал, чего раньше как будто не существовало в его жизни, и он не мог это объяснить. Если бы его спросили, а что, собственно говоря, изменилось, он бы не сказал ничего вразумительного, но по его личным ощущениям жизнь разделилась на «до» и «после», вот только он не осознавал, где проходила эта разделительная полоса.

Катя больше времени проводила в школе, заменяя одного из выбывших коллег, много ездила по разным делам гостевого дома, в том числе далеко и надолго. Ромео теперь чаще гулял с Ваней, и иногда Паша присоединялся к ним, но ему совсем не нравилось, что у него стало так мало Совы. И даже бывало, он переживал, вернулась ли Катерина домой к ночи, из-за чего выходил курить чаще, надеясь встретить её на улице или увидеть, как подъезжает автомобиль.

После вечера, когда они вместе вешали бельё, пришло беспощадное утро с головной болью и муками совести. Павел не сразу вспомнил, что происходило, хотя не был сильно пьян, просто по какой-то причине воспоминание ушло на задний план. А когда за кружкой утреннего кофе память прояснилась, он сначала закашлялся, шокированный собственным поведением, потом улыбнулся, уверенный, что Катерина не допустила ничего лишнего. А затем застыл над дымящейся чашкой, понимая, что, если бы был шанс повторить этот вечер, он повторил бы его с тем лишь исключением, что проявил бы большую настойчивость и не дал возможности увернуться от поцелуя. Взять эту вершину вдруг оказалось важным. И не потому, что нужна победа любой ценой — это отнюдь не было его целью. Просто в этой женщине сконцентрировалось столько света, что даже Павел осознавал: без него он никогда не выйдет из темноты. В её честности и простоте, и даже бесцветном облике было так много смысла, который он искал годами, что сейчас, в эти самые дни, он знал: Катя Громова — человек, ради которого нужно меняться, ради которой он поменяется, даже не ломая себя, не сопротивляясь и не мучаясь.

Он говорил ей о любви и не врал. Больше ни одно слово не подходило, чтобы описать тот кирпич тепла, что нагревался у него в области груди, когда он думал о Кате, говорил с ней, находился рядом, обнимал её.

Ему нужны её поцелуи, и он не сомневался, что они ему понравятся, потому что всё в Кате казалось родным, собственным, его личным. Он не пил ни дня с того вечера. Хотелось, конечно, но если это именно то, от чего нужно отказаться, чтобы получить желаемое, Павел готов.

И вот наконец почти неделю спустя рано утром, вытирая перед завтраком обеденный стол, он увидел, как уазик Громовых подъезжает к их дому. В эти дни за рулём ездила только Катя, поэтому не было сомнений, что если прямо сейчас пойти к ним, он встретит её во дворе. Так Павел и поступил.

Счастливый Ромео бегал вокруг автомобиля, припарковавшегося у забора, он крутил хвостом, словно лассо, и ждал своего прекрасного человека. А когда дверь открылась и Катя наконец вышла, Паша физически ощутил, насколько чистый воздух и как легко дышится в этой деревне. Девушка

— Доброе утро, — с улыбкой произнесла она. — Ты сегодня рано.

— Это ты сегодня рано, — пробурчал Павел в ответ, хотя хотел только радоваться подруге, но не смог удержать в себе привычный бухтёж. — Я уже забыл, как ты выглядишь.

Катя широко раскрыла глаза от неожиданных заявлений, затем, не говоря ни слова, покружилась, демонстрируя себя.

— Вспомнил теперь? — улыбнулась она. — Утро, я погляжу, не особо доброе?

Павел сгрёб её в объятья, ни о чём не предупреждая и не реагируя на провокационные реплики. Девушка ответно обняла его за талию, но тут же отстранилась.

— Так-то лучше, — сказал он и улыбнулся впервые за утро, хотя заметил, как быстро она разорвала физический контакт. — Куда ты ездила в такую рань в субботу?

— На станцию. Нашему гостю доставили кое-какие вещи, надо было забрать.

— Теперь он — твой лучший друг?

Катя рассмеялась, не сводя с Павла глаз. Она смотрела на него по-новому, отчего у него по спине бежали мурашки, а в руках был странный зуд.

— Я вообще с ним почти не разговаривала, если что, — пояснила Катя. — Но твоя версия развития событий весьма интересна.

Паша рассматривал её голубые джинсы и белые кроссовки, бежевый худи и тёмную стёганую дутую жилетку, чувствуя неловкость за свой внешний вид, потому что она выглядела как молодая красивая горожанка, а он — как сельский алкоголик, который очнулся, чтобы выпить ещё. Ему это не нравилось.

Катя, вероятно, почувствовала что-то, потому что снова улыбнулась и, заглядывая в глаза, спросила:

— Прогуляемся сегодня?

— Угу, — ответил Паша.

— Кстати, я сейчас проезжала мимо пекарни, там уже открыто.

Паша заметно воодушевился и снова расплылся в улыбке, вспоминая, как она ела хлеб в его машине.

— Готов ехать, — отрапортовал он.

— Мне надо сначала разгрузиться.

— Я помогу.

Когда Катя наконец закрыла себя в его машине, Паша облегченно выдохнул.

— Так-то лучше, — в очередной раз пробубнил он себе под нос и завёл автомобиль. Эти несколько минут, которые они носили нескончаемые коробки к домику гостя, казались часами. Паша старался забрать всё тяжёлое, а потом отправлял девушку идти впереди, потому что ему нужно было порадовать себя хоть чем-нибудь, например видом, — в Лозах встречались красивые виды, он был уверен. Постоялец на улицу так и не вышел, хотя ребята дважды делали ходки, чтобы всё перенести. Он, скорее всего, спал, что ещё делать горожанину в деревне, тем более в субботу рано утром? Катя велела оставить всё на крылечке, Паша с удовольствием повиновался, затем зашёл домой, переобулся в кроссовки, взял ключи от машины и был готов.

По дороге вперёд ему очень хотелось рассказать девушке, что он не пьёт уже шестой день, не пьёт вообще, даже когда никто не видит. Но если просто выложить это без повода, она решит, что он снова выпрашивает поцелуи. Кажется, он уже не мог думать ни о чём другом. Давненько Паша такого не чувствовал, может быть, уже лет двадцать. Он даже задумался, когда в последний раз его так переклинивало, и оказалось, как раз в пятнадцать, и тоже в Лозах. Заколдованное место, вероятно.

— Ты сегодня молчаливый, — сказала Катя, мельком взглянув на соседа. — Всё в порядке?

— Да, — улыбнулся Павел. — Сейчас хлебушка наемся и вообще буду счастливым.

Частная пекарня действительно уже работала, несмотря на ранний час. Ароматы шли восхитительные, у Паши моментально заурчало в животе, едва он вышел из автомобиля. Продавец, женщина чуть за пятьдесят, хозяйка, узнала обоих и тепло приветствовала, нахваливая свои ржаные пирожки и традиционный деревенский хлеб, только что из печи. Паша купил две буханки и четыре пирожка с ягодами, а когда узнал, что можно и кофе приобрести, добавил к покупкам и его.

Абсолютно счастливый, он уселся за руль, поставил кофе в подстаканники, невероятный запах заполнил пространство. Катя сегодня, кажется, тоже была в хорошем расположении духа.

— А уже можно накинуться на еду? Или это на Новый год? — весело спросила она.

— Я готов разорвать пакеты в клочья, — добавил Паша. — Поехали к реке?

— Поехали, — улыбнулась Катерина, пристёгивая ремень.

Выйдя из «Тойоты» на берегу Лозни, ребята поставили закуски на капот и первым делом повернулись к воде. В солнечное, пусть и не самое теплое утро, ребристый рисунок поверхности реки выглядел привлекательно, словно приглашал искупаться. Паша взял кофе, достал из пакета красивый румяный пирожок в форме лодочки и, блаженно прикрыв глаза, откусил. А когда снова открыл, Катя смотрела на него с восторгом и лёгкой улыбкой одобрения. Павел тщательно прожевал откушенное, запил, поставил всё на капот и, не прерывая зрительного контакта, пошёл прямо к Катерине.

— Конец, — проговорил он, запуская руки в её волосы, — терпению.

Он успел заметить, как девушка удивленно подняла брови, внимательно слушая и, видимо, не понимая, о чём он говорит. Но когда Павел наклонился и прислонился к её губам, она даже не дёрнулась, чтобы избежать необратимого. Больше не было никаких шансов предотвратить это. Если бы он выждал ещё хоть минуту, то задохнулся бы. Для Паши вдруг стала совершенно очевидна роль ингалятора в жизни астматика. Одно прикосновение, и внутри словно что-то отпустило.

Это был лёгкий поцелуй для установления первого контакта, просто чтобы прервать длительное голодание, когда он думал о ней, но не мог полноценно прикоснуться. Оторвавшись от губ, Паша, не открывая глаз, погрузил руки дальше в волосы и прижал голову девушки к своей груди. Он знал, что нарушил чужие границы, и расплата будет болезненной. Смелость, которой он бравировал минуту назад, канула в Лету, оставив зияющую дыру неуверенности. И тоски. Это было то самое чувство, когда ты понимаешь, что друга у тебя больше нет, а столкнуться с этим фактом лицом к лицу страшно. Паша продолжал легко массажировать Катину голову сквозь волосы, второй рукой сжимая плечи.

— Я могу высказать своё мнение, — заговорила Катя, — или сейчас лучше промолчать?

Паша ещё не был готов отпустить её, боясь столкнуться с последствиями. Девушка снова заговорила:

— Просто если бы ты дал мне чуть больше свободы в действиях, вместо того чтобы вжимать в себя, возможно, был бы удивлён.

Паша ослабил хватку и посмотрел на подругу.

— Наконец-то, — улыбнулась Катя.

Она не злилась и не плакала, даже близко ничего подобного не отображалось на её красивом лице. Может быть, ещё обойдётся, ведь он несколько дней предупреждал, что намеревается это сделать.

— Будешь ругаться? — осторожно спросил Паша.

— Я бы лучше поела, честно говоря.

Паша внимательно наблюдал за каждым взмахом её ресниц и не понимал, что

Катя взяла свой кофе, снова откусила от ягодного пирожка и задумчиво следила за водой, пока он мог только смотреть на неё.

Облака над их головами спешили уплыть подальше, до того как Катерина взорвётся. Ветер принёс с реки запахи водорослей и мокрых камней. Павел столько всего ощущал в моменте, но хотел только её внимания и прикосновений. А потом она повернулась, и мир снова остановился.

Всё внутри него кричало о любви, он хотел повторять эти слова снова и снова, но боялся перегнуть палку: сегодня девушка вела себя неоднозначно. Если раньше она чётко определяла границы, то сейчас, как будто упала одна из секций забора, разделяющего их, но слова любви в моменте были бы похожи на запуск коз в её сад.

— Я поела, — спокойно сказала Катя, глядя на соседа.

Паша был в замешательстве, вообще не понимая, что у неё на уме.

— Можем продолжать.

— Что? — переспросил он, как будто плохо расслышал слова.

Катя подошла к нему вплотную и подняла голову, чтобы не разрывать зрительный контакт. Думать больше не получалось, всё сосредоточилось на этих глазах. А потом она подняла руку и обняла Пашу за шею, вторая рука подтянулась следом, Катя встала на носочки.

— Чтобы ты понимал, — прошептала она, — я тоже стесняюсь. Мне страшно быть обманутой и отвергнутой. И мне страшно, что этот поцелуй с тобой будет последним. Но я хочу его. — Прикосновение её губ на секунду смазало картинку в Пашиных глазах. — Так что можем продолжать, — улыбнулась Катя, — возможно, я подумаю о своих страхах потом.

Паша на мгновенье закрыл глаза, чувствуя невероятное облегчение: она не отвергает его, она хочет его. Он крепко и нежно сжал девушку, разрешая себе расслабиться и показать через поцелуй, как много она для него значит.

Когда вечером он вспоминал это их совместное утро с хлебом, кофе и поцелуями, которые Катя назвала терапевтическими, Паша не верил сам себе, что он смог встретить в Лозах кого-то настолько важного для себя. Деревня всегда была для него смесью тепла и боли, когда одна рука гладит, а другая бьёт, или в одно мгновенье ты целуешь девушку своей мечты, а в следующее весь твой мир катится в тартарары. Для него Лозы были про то, с какой невероятной скоростью счастье сменяется пепелищем. Но когда сейчас он — одно сплошное пепелище, завис в Лозах, счастье неожиданно вышло из-за угла.

Как только Катерина дала ему возможность приблизиться к себе, Павел смог разглядеть, какой прекрасный цветок оказался в его руках. Он и раньше видел её удивительные черты внешности и характера, но теперь, с каждой минутой близости, она раскрывалась больше и больше, словно по одному опуская вниз свои лепестки, в которых пряталась. Паша держал её за руку, прижимал к груди, зарывался носом в мягкие волосы, которые щекотали его, и целовал, целовал снова и снова.

Несколько часов они гуляли по берегу и потом ещё сидели в машине, не в состоянии разойтись. Паша навсегда запомнил и эти облака, несущиеся вдаль над её головой, и ароматы свежего хлеба в его машине во время поцелуев, и Катин ласковый взгляд.

Вечером, засыпая после бани у Громовых, Павел вспоминал другие свои отношения. Были ли терапевтические поцелуи с Катей отношениями, он пока не готов был решать, отгоняя от себя эти мысли. Но, не осознавая, мысленно прошёлся по другим девушкам, к которым был близок. Лица некоторых из них уже стёрлись из памяти, оставив лишь смутные образы. И, с одной стороны, хотелось с кем-нибудь поговорить обо всём этом, а с другой — было важно оставить Катю только себе одному. Когда он отвернулся к стене и закрыл глаза, соседская сероглазая девочка с длинными белыми волосами снова целовала его в темноте.

12

Конец апреля радовал жаркими деньками. Всё вокруг буйно зацвело, зелень набрала цвета и роста, трава поднялась высоко над землёй, а сады превратились в настоящие произведения искусства, потому что так, как рисует природа, не умеет ни один человек. Паша вставал всё раньше и раньше, просто потому что солнце светило в окна, птицы пели, а на душе была настоящая весна, такая же, как на улице. Катя заполняла все его мысли, они почти не расставались, насколько это было в принципе возможно, учитывая, что оба работали, а спали в своих постелях. Иногда он думал, что они ведут себя как подростки, как могли бы вести, если бы начали встречаться детьми в то последнее лето: прогулки, посиделки, держания за руку, долгие нежные поцелуи и немного чисто подросткового тисканья с шуточками тридцать плюс. Они много времени проводили наедине, но по какой-то причине не переходили на следующий уровень, как будто всё ещё могут быть застигнуты взрослыми и отчитаны или даже наказаны.

Паше нравилось ездить с Катей по разным поручениям для гостевого дома, иногда он сидел у неё за спиной, пока она проверяла тетради в своей комнате, иногда забирал со школы — просто потому что хотелось. Они не скрывали своей дружбы с особенностями, но и не проявляли чувств на людях, даже не трогали друг друга при посторонних. Но Павел понимал, что для Громовых, например, всё и так, скорее всего, очевидно, ведь он буквально пас их Катерину. Он неоднократно признавался ей в любви, просто потому что ему хотелось говорить об этом, а она никогда не отвечала.

И вот однажды утром накануне первомайских праздников у Паши зазвонил телефон. Час был ранний, особенно для выходного дня, да и не ждал он ни от кого вестей, поэтому смартфон остался у кровати, когда он встал и пошёл греть чайник, наливать себе кофе, выкуривать первую сигарету. Жизнь была так прекрасна в этот солнечный день, так спокойна. Он вернулся на кухню и, еще подходя к дверям и услышав трель звонка, поспешил к телефону, но имя на экране заставило его остановиться.

Это была Алёна. Та, с которой он расстался, прежде чем приехать в Лозы, которой он несколько лет портил жизнь своим двояким отношением, по которой страдал в первые недели в деревне.

Часы тикали над головой у Паши, заставляя физически ощущать время, когда он стоял над звонящим телефоном и не двигался. Не отвечать совсем невежливо, а ответить как будто

— Алло, — спокойно ответил Паша, глядя на часы на стене и хмурясь.

— Привет, — раздался голос Алёны в самое ухо. Она всегда так держала телефон или это микрофон такой был, что, казалось, она шепчет тебе на ухо.

— Привет, что-то случилось?

— Нет, всё в порядке.

Паша смотрел в окно, ожидая, когда она объяснит причину своего звонка, но девушка молчала.

— Ты занят?

— Нет, только проснулся, — ответил он, указательным пальцем поглаживая потрескавшуюся белую краску на подоконнике.

— Сможешь уделить мне время?

— Смотря сколько.

— Ну, я на улице, выходи, — сказала Алёна и завершила вызов.

Пару секунд Паша сосредоточенно смотрел в экран телефона, пытаясь понять смысл этих слов. Не могла же девушка приехать в Лозы без предупреждения или приглашения: это больше шестисот километров от Москвы — кажется, многовато для поездки туда, где тебя никто не ждёт. Затем он выглянул в окно, пытаясь разглядеть сквозь листву хоть что-то из происходящего на дороге, но без толку. И вдруг накатила тревога: а что, если она действительно проехала все эти чёртовы километры и сейчас под его окнами?

Павел схватил сигареты и вышел. Во дворе никого не было, только слышались голоса у Громовых. Оглянувшись, понял, что и в зоне видимости никого нет. Прошёл к забору. Вышел за калитку. Со стороны Духового сразу за перекрестком у пустующего дома стоял бордовый «Субару», и, едва Паша успел сложить два и два, дверь со стороны водителя открылась, и девушка вышла на улицу.

Невысокая Алёна, сегодня одетая в тёмно-синий спортивный костюм с капюшоном, никогда не была худышкой, но про такую девушку Пашин дед сказал бы «ладненькая», это означало красивую фигуру с формами, и, возможно, внешность её была далека от модельной, но ни один здоровый мужчина не смог бы назвать её непривлекательной. Несколько лет назад она понравилась Павлу с первого взгляда: смешливая, лёгкая, интересно миниатюрная рядом с ним.

Закрыв машину с пульта, девушка пошла навстречу, Паша стоял не двигаясь. Он всё ещё пытался решить, какой стратегии придерживаться, и боялся, что в нужный момент просто слетит с катушек. Алёна улыбнулась и остановилась в метре от него. Ямочки на её щеках ударили прямо под дых. Где-то внутри Павел скучал: по ней, по их отношениям, по планам на будущее, по её умению многое решать за него, и не только. Он был уверен, что между ними была любовь, что бы ни говорили остальные.

Пара затянувшихся секунд, и Алёна нырнула к нему в объятья, которые создала сама, первой сделав шаг и обвив руками его талию. Он чувствовал себя закоченевшим и смог лишь приподнять руки, чтобы прикоснуться к её плечам.

— Как ты меня нашла? — это, наверное, единственное, что его действительно интересовало сейчас.

— В этом регионе других Лоз нет, — с улыбкой сказала Алёна. — Угостишь меня кофе?

— Пошли.

Выбора не было, не отправлять же её обратно, хотя ощущалось что-то неправильное в том, что он вёл свою бывшую в это убежище, где пытался скрыться от прошлого.

Алёна вошла в кухню, осмотрелась и села на крашеную в бледно-голубой скамью у стола, предусмотрительно несколько раз проведя по сидению ладонью, словно стряхивая грязь. Павел включил чайник и повернулся к девушке. Она ещё некоторое время переходила взглядом с одной детали интерьера на другую: по буфету, старому телевизору, сушилке для посуды, печке, задержалась на темных пятнах кое-где, где дед любил подержаться за стену, и перешла на занавески. Наконец вернулась к Паше.

Она молчала, и он молчал.

Щёлкнул чайник, громко бурля вскипевшей водой. Паша поставил перед девушкой старую кружку, которая была старше его самого, и банку с кофе, затем налил кипяток. Сел на стул с противоположной стороны стола.

Когда их глаза снова встретились, он спросил:

— Зачем ты здесь?

— Соскучилась.

— Это так не работает, — спокойно произнёс он, хотя где-то внутри как будто был рад её словам.

Но о чём он вообще говорил, ведь прекрасно знал, что Алёна и правила — вещи несовместимые. Она была ходячей провокацией для всего, что ожидали остальные, и именно это его в ней и привлекало. Раньше. Когда они веселились по полной: много путешествовали, гуляли по Москве, ходили в кино и на стадионы, а еще напивались, дрались, кайфовали и занимались сексом, где вздумается. Это всегда были две стороны медали: с одной — ярко и привлекательно, а с другой — всегда чувствовался запашок. Алёна — добрая, весёлая, жизнерадостная, и к ней тянуло с первой минуты, но лишь за пару месяцев до расставания Паша понял, что природа у этой тяги совсем иная. Словно наркотическая. И отношения эти, подобно наркотику, разрушали изнутри.

— Я не знаю, как это работает, — сказала Алёна. — Мне плохо без тебя. Я скучаю, хочу, чтобы мы дали нам ещё один шанс. — Паша молчал и даже не смотрел на неё, он смотрел в окно, где занимался очередной солнечный день и росла молодая трава. — Ведь если столько месяцев спустя чувства ещё не остыли, значит, это было не просто так? А вдруг пройдут годы, и мы всё равно будем думать друг о друге?

Накрыв ладонью лицо, Павел несколько раз провёл ею по кругу, словно пытаясь стереть налёт пыли с кожи. Потом посмотрел в голубые глаза. Как этот взгляд отличался от того серого, к которому он успел привязаться.

— Чувств больше нет, — сказал он неожиданно даже для самого себя.

— Значит, у тебя кто-то есть?

— Значит, мы расстались три месяца назад. — Он смотрел прямо, превозмогая внутреннюю боль, которая черным пеплом вины осела в его душе после расставания.

Она уходила спокойно и хладнокровно: аккуратно подвела разговор к тому, что ничего у них не получится, приняла решение, и это конец. Он не спорил. Казалось, в тот момент это было именно то, чего он желал, если он вообще мог чего-то желать. Неделю спустя она как будто бы передумала, сказала, что погорячилась, но для Паши уже всё было решено. Да, больно. Да, его мучила совесть. Да, хотелось назад, прижаться к ней, целовать эти губы, прикасаться к этому телу. Если бы можно было повторить, он повторил бы с ней всё. Какие-то из своих поступков постарался бы не совершать вновь, но то, что касалось Алёны, он прожил бы заново. Но всё прошло.

Это всё в прошлом. Паша всё ещё видел в ней тот

— Ты же не останешься здесь навсегда, — снова заговорила она, поставив кружку на стол. — Если тебе нужно больше времени, окей.

— Кажется, больше времени нужно тебе. — Павел чувствовал себя одиноким воином, который должен выстоять несмотря ни на что, вопреки всем обстоятельствам, во что бы то ни стало. Словно одетый в броню, он не позволял ни единому её слову попасть внутрь него. — Не важно, сколько времени я пробуду здесь. Когда я вернусь в Москву, это не будет иметь к тебе никакого отношения.

Его слова задели её, Паша видел это во взгляде. Они пережили столько разных ситуаций, что смена настроения ощущалась по любой мелочи. Раньше ему было всё равно, он как будто не замечал ничего, хотя замечал, а теперь уже не было повода притворяться.

— Мне жаль, что это причиняет тебе боль. Я пережил это. Ты тоже переживёшь.

— У тебя кто-то есть? — снова спросила Алёна, а затем засыпала его язвительными вопросами: — С кем ты тут гуляешь? Хорошо проводишь время?

Он не ответил. Даже отвернулся от неё, снова глядя в окно. Если долго смотреть Алёне в глаза, она как будто затаскивала тебя в свои сети. Что это, думал Паша, какая-то колдовская сила? Словно зыбучие пески, они затягивали внутрь. А что там дальше? Всё то же. Они плохо друг на друга влияли, это вечная игра с чертями. И в этом, безусловно, был свой кайф, но вместе они походили на сгусток чёрной энергии. Наркота.

Плечи Алёны поникли, ресницы опустились, ямочки исчезли. Она знала правду, а правда была проста: если они хотят быть счастливыми, надо быть порознь. Потому что он никогда не поведёт её в ЗАГС, никогда не встанет против родителей, сколько бы ни хорохорился, никогда не выберет её, чтобы встать и уйти. А ей нужно всё это, как любой другой. Она должна встретить нормального парня: зрелого и целого внутри, выйти замуж и стать матерью для своего ребёнка, а не для мужика. Вдвоём с Пашей они превращались в заигравшихся детей.

Павел как будто где-то внутри уже знал, в каком направлении двигаться, Алёне же ещё только предстояло это понять и принять. Раненое место долго ещё будет болеть.

— Спасибо, — просто сказал он, глядя, как она скребёт ногтем большого пальца по безымянному. Когда Алёна снова подняла глаза, продолжил: — За всё. Я желаю тебе счастья. И это буду не я.

Надо просто отрезать, возможно, даже быть грубым, но ведь и это не работало, они уже это проходили.

Старые электронные дедовы часы пикнули, когда один час сменился другим, а Паша осознал, что с Алёной всё кончено навсегда.

13

Маленькая ладошка племянницы сжимала Катин указательный палец, словно заземляя её, чтобы не перегреться от тревожных и разрушительных мыслей. Некоторое время назад Катя была у мамы в старом доме и видела, что Павел завёл к себе невысокую блондинку. Она могла бы посмотреть через окна и узнать, что там происходит, но решила, что подобные детские шалости уже неуместны, тем более в этих отношениях, какими бы они ни были. Конечно, ей было интересно, кто она, откуда взялась в Лозах, почему Паша не предупредил, что ожидает гостей, или чем они занимаются наедине, в конце концов. Вопросов много и ещё больше домыслов, которые лезли в голову без спроса и предупреждения, как незваные гости. Катя просто закрыла перед ними свои двери и ушла настолько далеко, насколько позволяли обстоятельства, а уж отвернуться от окон они точно позволяли. Как раз проснулась Тома, а Лена в последнее время с утра чувствовала себя не очень, поэтому Катерина просто приняла племянницу в руки и отпустила её мамочку отдыхать.

Девочки позавтракали, вместе убрали посуду, немного покружились по столовой, танцуя под песни из радио, и вместе с Ромео вышли гулять. Утро было солнечное, чудесное, даже в столь ранний час температура поднялась почти до двадцати градусов. Тамара надела на голову капюшон от кофточки с заячьими ушками и потянула тётю на улицу. Катя обожала этого ребёнка!

Во дворе курил дядя Витя, Ваня вытаскивал из гаража газонокосилку — травы поросло немерено, пришла пора приводить газоны в порядок. Мама копалась в палисаднике, первые цветы уже радовали всех. К вечеру в «Громове» ждали гостей: на майские праздники приезжала большая семья в «Январь» с друзьями, которых селили в «Августе». Кроме того, отовсюду по деревне шли звуки жизни — начали приезжать хозяева «летних» домов. Где-то работала косилка, где-то стучал топор, традиционно кричали петухи бабы Любы из крайнего дома. В общем, жизнь кипела. Катя особенно любила эти дни, потому что они всегда приносили ощущение нового начала, как весна. И это вдобавок означало, что будет работа и заработок, дом будет жить, деревня дышать, а у самой Катерины почти не останется времени, чтобы погружаться в деструктивные мысли.

Тома походила вокруг каждого из семьи, полепетала на своём, получила утреннюю дозу поцелуев и побежала к забору. Ромео, как обученный пастух, бегал вокруг неё, подставляя спину для страховки от падений. У калитки Катя протянула девочке руку, та ухватила её за палец, и они вышли за пределы двора. Улица была пустынна, лишь позади, за перекрестком, у заброшенного дома стоял незнакомый автомобиль. Солнце светило ярко, наполняя душу надеждами, но ощущение, будто что-то не так, не покидало Катю, как если бы она знала, что на прекрасном белом платье, которое она планировала надеть, уже есть пятно. Неприятное чувство съедало изнутри, снова и снова воскрешая в памяти вид вошедшей в соседний дом девушки. Всё это так напоминало историю с Тоней из детства.

У дома бабы Ани, через дорогу от Громовых, Тамара отпустила тётю и присела потрогать камушки, Ромео улегся рядом с ней, высунув язык и устроившись так, что если бы девочка начала падать с небольшого бугорка, она свалилась бы на собаку. Настоящий шерстяной нянь! Когда, выбрав позицию, чтобы в случае чего тоже подстраховать малышку, Катя остановилась и снова обернулась к бордовой иномарке за перекрестком, она увидела, что к машине подходит девушка в темном спортивном костюме. Это была она, та самая. Не подавая виду, Катерина наблюдала за незнакомкой, которая разблокировала двери с брелока (сигнализация издала

Катерина ощутила, как на душе стало легче, прямо физически легче, словно сняла с плеч тяжёлый рюкзак, который таскала целый день. Она присела к племяннице, которая пыталась кормить Ромео свежей травой, а он лишь отворачивал морду в сторону, чтобы снова открыть пасть и вытащить язык. Девочка смеялась и повторяла «на!». Потом они походили ещё немного: дошли до курочек бабы Любы на окраине, им Тома тоже побросала всякой травы за сетку, затем побегала по лугу, полежала на большом тёплом камне и пришла к тёте на ручки. Катя с удовольствием подняла её, пристроила на бедре и повернулась к дому. Тогда и увидела, что к ним широкими шагами идёт Павел. Лицо у него было серьёзное, брови нахмурены. Серую однотонную футболку лёгкий ветерок трепал по бокам.

— Привет, — слегка улыбнувшись, произнёс он, когда приблизился достаточно, чтобы его услышали. Тамара тут же повернулась к нему лицом, чуть не попав Кате в глаза своими плюшевыми ушами.

— Доброе утро, — ответила девушка, не спуская с Паши глаз, желая понять, что произошло или происходит, но он очевидно был не в порядке.

Он также пристально смотрел на неё несколько секунд, затем перевел взгляд на малышку и улыбнулся, Тома тут же протянула к нему ручки, и Паша принял её в объятья.

— Всё в порядке?

— Да, — спокойно ответил он. Тамара немного потрогала его отросшие волосы, затем обняла за шею и отвлеклась. — Бывшая приезжала.

Катя застыла изнутри от этих слов. Он немного рассказывал об Алёне раньше. Особых подробностей не было, но главное она поняла между строк: больше двух лет, много алкоголя, много секса, она любила — сто процентов, он говорит, что тоже любил, но, по мнению Кати, это больше похоже на что-то другое; расставание было для него болезненным, и, скорее всего, это ещё не пройденный этап (опять же по Катиным впечатлениям). И вот она приехала. Значит, он её позвал. Катя неосознанно прикоснулась к шее под волосами и опустила взгляд туда, где Ромео лежал в траве, разложив свой длинный пушистый хвост прямо на созревающие одуванчики. Это всё было больно. Больнее, чем просто увидеть через окно другую в его доме.

Когда Тамара заёрзала, желая встать на ноги, Павел опустил её вниз. Девочка тут же подбежала к собаке, а он переплёл свои пальцы с Катиными, приблизившись вплотную. Катя посмотрела на мужчину. Глаза были большими и грустными, губы слегка поджаты, но их соединённые руки не давали хода мыслям о конце их связи. Паша здесь и держит её за руку, а бывшая уехала: насовсем или временно, но уехала.

— Я не приглашал её, — произнес он. — И не звонил. И не писал. Я даже скрыл её статусы в мессенджерах.

Катя видела его страдания между слов: в интонациях и даже дыхании. Её друг переживал. Мужчина, который за последнюю неделю целовал её больше, чем бывший парень за последний год их отношений, переживал из-за приезда другой. Сострадание соперничало с ревностью в Катиной крови, но ведь большую часть только что сказанных слов он произнёс ради неё, для её спокойствия. Паша склонил голову, прижимаясь к Катиному плечу, глубоко вздохнул.

— Она застала меня врасплох, — прошептал он, — позвонила, когда уже была здесь.

Катя сжала его руку, показывая, что слышит и поддерживает, но малышка Тома требовала внимания, поэтому девушка освободила ладонь и подняла племянницу, которая уже явно устала. Тамара серьезно рассматривала соседского дядю, положив головку на Катино плечо, как только что делал он, словно показывая, кому на самом деле принадлежит это место. Паша улыбнулся.

После прогулки, когда племянница снова перешла под опеку своей мамы, Катя почти весь день занималась наведением порядка в «Августе». Там в целом всё было готово, но требовалось проветрить, потом протопить, обновить гигиенические наборы, принести свежие полотенца и немного «комплиментов», как говорят в этом бизнесе. Для Катерины сам этот коттедж уже был как комплимент — новый, красивый, уютный. Она создавала его, вдохновленная многочисленными фотографиями в сети, где сельские интерьеры превращали в произведения искусства, стараясь сохранить душу этого места, этой деревни, не опошляя прогрессом. Катя ещё раз проверила, работают ли основные электроприборы, убедилась, что на подоконниках чисто, и вышла. У озера тоже царили уют и порядок — деревянные шезлонги, беседка и зоны для пикника. Гости ожидались только через час, поэтому она с чистой совестью села у воды на доски пирса.

Мыслей было много. Чувств много. Она знала ещё двенадцать дней назад, что ступает на зыбкую почву, целуя человека, который однажды уже разбил её. И лучше не будет. Она будет разбита и в этот раз, и надо умудриться себя защитить. Как-нибудь.

Никак.

Катя распустила волосы и долго перебирала их, перекинув через плечо, потом, погрузившись в мысли, снова и снова накручивала пряди на палец, глядя на небо, деревья, воду. Главное — не влюбляться, решила она. Держать своё сердце подальше. Она так умеет, опыта уже достаточно.

Когда сработал будильник как напоминание о времени прибытия гостей, Катя поднялась и пошла к дому. Пару часов спустя, после заселения, ужина и долгого разговора с Ваней о его планах на будущее девушка наконец поднялась к себе. Она только успела сесть на кровать, когда звякнул телефон.

Самсонов Павел:Я забыл, какое окно твоё

Самсонов Павел:Выйдешь?

Катя накинула худи и вышла. Павел стоял за забором у дороги и смотрел в темноту в направлении реки. Когда она подошла, первое, что он сделал, — взял в ладони её лицо и нежно поцеловал несколько раз. Казалось, он пытается набраться воздуха между погружениями под воду. Он целовал и целовал, как будто откладывал прозапас. Катя обняла мужчину за спину и принимала каждый его вдох. Деревья и темнота позднего вечера скрывали их от посторонних глаз, хотя у гостей свет горел во всех окнах.

— Я соскучился, — прошептал Паша, сжимая девушку в объятьях и зарываясь носом в её волосы. — Как твой день? Пройдёмся?

Он взял Катю за руку, уже привычно переплетая пальцы, и они пошли по улице в сторону старого дуба на холме. Ромео,

— Сегодня приехали гости, ты, наверное, слышал. Девять человек, четверо детей, собачонка с ними ещё, — улыбнулась Катя. — Так что нам всем было чем заняться. А ты как?

— Я спал несколько часов, потом в магазин гонял. Честно, хотелось напиться, — проговорил он, глядя на собаку. — Даже налил себе в какой-то момент, потом пошёл и выбросил это всё.

— Куда?

— Куда выбросил? — удивился Паша, посмотрев на подругу. — Вылил в компостную яму. Не хочу пить от таких эмоций, хватит.

— Ты — молодец, — ответила она. — Контролируешь ситуацию, значит справляешься.

Ромео принёс обломок ветки, и Паша бросил его вдаль, а потом повернулся к Кате и положил руки на её плечи, собираясь снова обнять. Долго смотрел в глаза, а затем произнёс:

— Люблю тебя. Я тебе уже говорил?

— Да, говорил, — с улыбкой ответила она.

Он нежно поцеловал её в губы и снова уставился в глаза.

— А ты меня любишь?

— Нет.

— Всё ещё нет? — игриво возмутился Павел. — Но мы ведь так много целуемся прямо в губы, — и он снова поцеловал девушку.

— Это терапевтические поцелуи.

— Точно, ты меня просто лечишь, я забыл. А на самом деле ничего ко мне не чувствуешь, да? Понятно.

Катя видела, что Паша дурачится, но несмотря на это вдруг заговорила серьёзно:

— Мы же оба знаем, что это временно. — Он снова сосредоточился, устремив взгляд карих глаз на подругу, нежность сменилась внимательностью. — Ты скоро уедешь, а я не буду тебя ждать.

— Не будешь? — она помахала головой, подтверждая его слова. — Всё равно люблю тебя, — ответил Павел, снова целуя, а потом взяв её за руку.

Ромео сиганул в кусты, заметив птицу.

Паша закурил.

Катерина едва заметно вздохнула и подняла глаза к звёздному небу, надеясь, что всё, сказанное ею только что, — правда, а не самообман.

14

Май ввалился в календарь, заваливая Лозы цветущими деревьями. Все праздники и выходные вокруг цвели сады: яблони, сливы, вишни, груши, абрикосы, черёмуха, а гордый каштан уже поднял вверх свои брутальные стрелы. Катя обожала это время, и как можно его не любить, когда вокруг такая красота? В летние дома приехали жильцы: и возрастные супруги, которые проводили в Лозах все тёплые месяцы, и семьи помоложе с маленькими детьми — для отдыха на длинных выходных.

* * *

Тогда-то мы и увиделись все вместе, впервые с детства.

Как только Миша освободился от работы, мы погрузились в «Додж Караван» со всем нашим хозяйством, включающим четверых детей и старого ньюфаундленда Рони, а также парня старшей дочери Нины — Марка. Муж мой за глаза называет его исключительно «Карл», потому что после первого упоминания о нём единственное, что мог вспомнить Мишка, что у парня что-то от Карла Маркса. Позже к нам ещё должны были присоединиться друзья. Едва машина припарковалась, дети высыпали на улицу, за ними собака, а я едва успела поймать на выходе младшую Дарью, которую отстегнули мальчишки.

Наш большой семейный дом стоял вторым с конца деревни между хозяйствами двух активных бабуль-подружек: бабы Ани и бабы Любы, поэтому был под присмотром, тем более Громовы всегда на месте и при необходимости помогали с разными хозяйственными вопросами. Например, сейчас дядя Витя протопил дом к нашему приезду. Хорошие отношения с соседями — это очень важно, ещё раз подумала я, входя в большое тёплое помещение кухни с малышкой на руках. Даше год и девять месяцев, путешествие в триста двадцать километров ей порядком наскучило, так что теперь она хотела только двигаться, и удержать её было нелегко. Двадцатилетняя Нинель за ручку с «Карл Марксом» пошла показывать владения, погодки Лёша и Тёма рванули к загону с курицами у бабы Любы, а Миша разгружал вещи.

— Дочь! — крикнула я в открытое окно. Нина обернулась. — Надо или папе помочь с сумками, или взять Дашу, чтобы ему помогла я.

Нина кивнула, и они с Марком пошли к воротам. Следующий час мы разбирались с обустройством: убирали продукты, готовили постели, ополаскивали посуду, проверяли электрику и разные мелочи, вытаскивали на улицу садовую мебель. А к вечеру были готовы показаться на людях. Даша быстро вытянула меня на улицу, где я тут же наткнулась на идущего к нам вдоль заборов Павлика. Это, конечно, уже совсем не походило на то, что я видела в детстве, но избавиться от дежавю было сложно. Какой же он красивый, — снова подумала я. Высокий, по-мужски крепкий, хоть и не раскаченный, ноги не тощие, как у многих, и эти его отросшие кудрявые волосы — я почти рассмеялась.

— Эй, красавчик! — крикнула я, улыбаясь.

— Погоди, — откуда-то со двора раздался голос моего мужа, отчего я прыснула со смеху, — пока занят, зай.

— Не переживай, — ответила я, — тут другой красавчик идёт!

Пашка улыбался, и я видела искреннюю радость в его глазах и улыбке. Он выглядел в сотню раз лучше, чем в феврале, когда мы виделись. Хоть и без столичного лоска в облике или одежде, но и следов алкоголизма и нечистоплотности тоже не было — обычный здоровый областной мужик.

Мы обнялись. Крепко, как если бы не виделись несколько лет. Затем он присел перед моей дочерью и слегка пожал её маленькие пальчики. Даша серьезно рассматривала его лицо, потом ретировалась за мои ноги.

— Как добрались? Всё в порядке? — спросил брат, приобнимая меня за плечи, как в детстве, когда он наконец дорос до меня, а затем и перегнал.

— Да, всё отлично. А ты тут что? Не заскучал?

— Вообще нет, — тут же ответил он. — Вчера бывшая приезжала.

— О как! — только и смогла произнести я. — Из Москвы? Это ты её позвал?

— Из Москвы, но я её не звал.

— Какая целеустремленная девушка.

— Наверное, хотела остаться здесь на выходные. А я отправил её обратно. Сказал, чтобы не ждала. — Последние слова он говорил, глядя куда-то вдаль, или внутрь себя.

— И как ты после этого?

— Прикинь, даже не напился! Но очень хотелось, конечно.

— Так ты теперь совсем не пьёшь? — на всякий случай уточнила я, потому что, когда народ соберётся и начнутся шашлыки, без алкоголя не обойдётся.

— Пью, — почесав щетину, ответил он. — Просто тут был такой порыв, мне не понравилось. И я его остановил.

— Горжусь тобой! — прижимаясь к нему и обнимая за талию, произнесла я.

— Это ещё кто такое? — раздался грозный голос Михаила, выходящего из сада.

Пашка отклонился и выглянул навстречу.

— Ааа, — смешливо произнёс муж, протягивая руку, — этого лешего я знаю!

— Сильно

— Сильно, но мне нравится, — сказала я, потрепав его шевелюру.

— Ну как тут? — спросил Миша.

— По сравнению с прошлой неделей сегодня народу вообще много. Даже вчера вечером было не так! Почти в каждом доме кто-нибудь, и у Громовых постояльцы — человек двадцать, наверное, — ответил Паша с заметным оживлением, как будто для него эти темы нечто родное и интересное.

— Супер, — потирая руки, сказал Мишка, — значит, мяса надо много готовить. Ещё наши подъедут завтра, — глядя на меня, закончил он, потом поднял на руки нашу младшую, которая с удовольствием обняла его за шею. — О, Дашуля, смотри-ка, твоя подружка идёт!

Я обернулась и увидела, что из своего двора вышла Катерина с кудрявой малышкой на руках. Она улыбалась, двигаясь в нашу сторону, а длинные распущенные волосы мягко колыхались у неё за спиной. Поприветствовав друг друга и обнявшись, я с восторгом смотрела, как знакомятся заново наши подросшие с последней встречи девочки.

— Катя, ну Тамара у вас, конечно, вылитая ты, — восторженно произнесла я.

— У меня нет таких классных ушей, — ответила она с улыбкой.

— Решаемая проблема, — добавил Миша.

Когда к детям подбежал пёс Громовых, Катя присела к племяннице и отвлеклась на разговор с моим мужем на детские темы, а Павел стоял рядом и внимательно слушал. Положение его тела и увлеченность всем происходящим вдруг зародили в моих мыслях некие идеи. И как только я позволила себе подумать об этом, картина из разных элементов неожиданно сложилась: и наши с ним разговоры по телефону, и его рассказы о деревне, и комментарии о жизни Громовых, и вот это внимательное слушание сейчас. Между ними что-то есть, — решила я, но пока не стала выпускать это умозаключение на волю, желая ещё понаблюдать и убедиться. Паша слушал девушку с едва заметной улыбкой, так смотрят на человека, к которому испытывают нежные чувства. А потом Катя подняла на него глаза, и я увидела в её взгляде нечто даже ещё более явное, но потом она посмотрела на меня точно так же, и я снова засомневалась.

Придвинувшись к брату, я слегка толкнула его плечом, чтобы обратить на себя внимание. Он улыбнулся. Я кивком головы указала на соседку и приподняла брови. Он медленно кивнул в ответ. Значит, я права и что-то происходит.

* * *

Катя радовалась каждому, кто возвращался в деревню. А когда приехали Суворовы, показалось, Лозы ожили и стали похожи на то, что было в детстве, когда в каждом дворе жили дети, которые бегали по дорогам и лугам, ходили друг к другу в гости, играли в «казаки-разбойники», а их родители вместе проводили вечера. Весь день из сада соседей доносились разговоры, детский смех, ненавязчивая музыка и ароматы жареного мяса. Около семи часов Катя видела, как мимо дома прошёл Паша, направляясь к сестре, как в детстве. Её тоже приглашали присоединиться, но у Катерины были обязанности по дому, поэтому, если время и останется, чтобы воспользоваться приглашением, это произойдет не скоро.

Ещё больше смущал тот факт, что она не совсем понимала, как себя вести рядом с Пашиными родственниками. Они ничего не обсуждали, ни о чём не сговаривались, но поскольку её семья вроде как не знала об их отношениях, то, вероятно, и с его родными надо придерживаться тех же правил. А с другой стороны — как это скрыть? И сегодня Кате показалось, что Лиля всё поняла при первом же взгляде, хотя они вообще не прикасались друг к другу и не было никаких двояких ситуаций. А потом она решила, что просто оставит этот вопрос на усмотрение Павла. Вот как он себя поведет, так и будет.

Когда около десяти вечера все дела были закончены и дом затих, готовясь ко сну, Катя вышла на улицу. Под окнами и вдоль веранды уже радовали глаз первые цветы, добавляя саду красок, а в темное время их подсвечивали окна и ночные фонарики. У Суворовых всё как будто смолкло, по крайней мере на таком расстоянии не было слышно ничего. Катя дошла до калитки и остановилась, положив руки на верхние перекладины, а на них подбородок. Задумалась, слушая деревенскую ночь и вдыхая прохладный воздух. Постояв так несколько минут, поняла, что глаза, закрытые от наслаждения, не согласны открываться обратно, готовые ко сну. Она уже подходила к крыльцу, когда услышала короткое пшиканье со стороны дороги. Катя обернулась и увидела стоящего у калитки Пашу. Улыбка сама появилась на лице от одного его взгляда, от факта, что он пришёл к ней, стоит у её забора.

— Уже домой? — спросил он, когда девушка подошла к нему и встала с другой стороны ограждения.

— Глаза закрываются.

Паша протянул руку и ласково погладил её по волосам, а потом оставил ладонь на щеке, и Катя неосознанно потянулась к ней, чтобы сильнее прижаться. Они смотрели друг на друга в молчании. Катерина видела в его глазах нежность, и ей это нравилось. Видел ли он что-то в её взгляде? Может быть, он уже давно знал намного больше, чем она хотела показать, и даже больше, чем думала сама?

Паша улыбнулся, Катя улыбнулась в ответ.

— Любишь меня? — спросил он едва слышно.

Катя с улыбкой отрицательно покачала головой, мужчина демонстративно вздохнул и потянулся за поцелуем. Нежные прикосновения делали вечер ещё прекраснее, а позже, когда Катерина засыпала, ей всерьез казалось, что она счастлива.

На следующий день с самого утра повсюду кипела жизнь: гуляли гости, работали соседи, к Суворовым приехали друзья на синем микроавтобусе с кучей детей и собакой, у Громовых со дня на день ждали возвращения с вахты Мити. Ваня много времени проводил в клубе на репетициях праздничного концерта к Дню Победы, где он аккомпанировал хору, а в свободное время занимался домашними делами, которые, как ремонт, никогда не заканчивались. К вечеру всё подуспокоилось, и, когда Кате позвонили соседи, чтобы пригласить к своему огоньку, она согласилась.

Возле большого дома Рассказовых, а именно эту фамилию носили девочки Лиля и Лена до замужества, теперь стояло уже три автомобиля. Катя с интересом рассмотрела старый синий фургон с огромными окнами, проходя мимо, двигаясь на звуки музыки и разговоров где-то за углом. Перед домом была оформлена мангальная зона: выложенный из кирпича «колодец» для огня окружала площадка из камней, вокруг которой стояли скамьи и несколько раскладных кресел, рядом большой мангал, и всю эту зону украшала висящая между стойками гирлянда из лампочек.

Когда Катя обошла дом, Михаил и ещё один мужчина пониже, но такой же крепкий, стояли у мангала,

Катерину дружно приветствовали, Вика даже поднялась с кресла, чтобы приобняться, хотя впервые видела девушку. В дальнейшем стало понятно, что кроме Суворовых были их друзья-молодожены: Виктория и Георгий с двумя младшими девочками Вики от первого брака (это они приехали на синем фургоне) и Марина с Русланом. Катя вспомнила, что Руслан когда-то уже приезжал в Лозы, но так давно, что она и не узнала его сразу. При появлении соседки Паша подошёл и тоже приобнял её по-свойски. Это не были интимные объятия двух любовников, скорее дружеское приветствие, но именно они дали Кате понять, что он не будет делать вид, как будто их ничего не связывает, как бы это ни называлось.

Мужчины жарили мясо, женщины резали овощи и готовили закуски, играла музыка из нулевых, и все дружно подпевали, потому что это были песни, на которых они росли. Когда стемнело, фонарики над зоной отдыха зажглись, и атмосфера стала романтической. На каждой медленной композиции Геша выводил свою Вику покружиться в обнимку за креслами, и это было так мило, по мнению Кати, хотя бы потому, что в общем разговоре он почти не участвовал, а наедине с женой о чем-то говорил, улыбаясь, и она смеялась, а ещё стало известно, что они ждут ребенка. И когда общий радостный гул стих, Лиля упомянула сестру Руслана, которая недавно родила в сорок три, выйдя замуж во второй раз.

— Русик, как там Оля? — весело спросила она, перемешивая салат в большой стальной миске. — А малышка?

— Всё отлично, мы вчера к ним заезжали, — переворачивая мясо на огне, ответил мужчина. — Олег от них не отходит.

— Девки, вы с ума посходили?! — вдруг сказал Михаил, явно имея в виду рождение детей после сорока, за что тут же получил удар в плечо и рассмеялся. — Лиль, а ты…

— Даже не договаривай! — отрезала его супруга.

Все эти люди, за исключением Павла, были старше Кати, но они жили и вели себя так, как будто им всем лет по двадцать пять: они женились, они рожали детей, они строили планы и осуществляли их, а их реальные годы только подтверждали, что их слова и действия приносят плоды, а не только тревожат воздух. С ними было комфортно!

Катя погрузилась в удобное кресло — одно из тех, что Лиля велела оставить для девушек. Хозяйка и сама сидела в таком, после того как выгнала оттуда своего огромного мужа, вызвав всеобщий смех. На коленях у Кати была большая тарелка с запеченными овощами, мясом и жареным на костре хлебом. Все смеялись, болтали, дети немного посидели, пока ужинали, а потом умчались в дом. Нина и Марк ушли гулять по темной деревне наедине. Только Даша ещё какое-то время оставалась с родителями, а когда начала засыпать на маминых руках, Лиля зашла в дом, чтобы уложить дочку на ночь.

Паша почти весь вечер был рядом, а когда отходил к мангалу или покурить, смотрел на Катю издалека. Она видела, что он, несмотря на массу свидетелей, продолжает оказывать ей внимание. Пусть и без поцелуев и обниманий, но вот он здесь — рядом, заботится, чтобы у неё были и напитки, и закуски, и чтобы не замёрзла, и чтобы сидела удобно. А когда заиграл очередной медляк, Катя увидела рядом с собой протянутую руку ладонью вверх — он приглашал её на танец. Быстро оглядев остальных в компании, она поняла, что никто не придаёт этому значения, хотя Лиля по-матерински улыбалась, глядя на младшего брата. Катя положила свою ладонь в его и поднялась.

Объятия в танце были так похожи на их обычные, уединенные. Паша крепко держал её за талию одной рукой, а в другой была её рука. Он смотрел в глаза, улыбался и несколько раз прикасался к её лбу своим. Катя сначала смущалась, но потом поняла, что, помимо того, что они вне освещения, в темноте сада, так и остальные совсем не обращали на них внимания.

— Кажется, это моя компенсация за потерянные медляки в детстве, — улыбаясь, произнесла Катя.

— Ты о чём? — спросил он, снова заглядывая в глаза.

— О нашем последнем лете в деревне. — Видя, как мужчина сосредоточился, но как будто продолжал не понимать, она уточнила: — О поцелуе в темном саду дома Семёнова.

— Это который заброшенный был? — Паша будто собирал воспоминания по частям, а Катя смотрела на него с удивлением. — Так его уже нет сейчас, правильно? Он был по пути на реку.

— Да. Ты не помнишь, как мы искали там финский велик?

— После речки? Погоди-ка… Точно, мы ходили туда, да… Саня мне тогда рассказал, что он там в кустах нашёл старый финский велосипед, реально было интересно посмотреть на это. Значит, мы ходили туда с тобой!

Кате даже нечего было на это сказать, она только ухмыльнулась. Как могло получиться так, что событие, которое значило для неё настолько много, в его памяти даже не зафиксировалось? А ведь она тогда призналась ему в любви. Как такое возможно? Но он тогда сказал, что это был его первый поцелуй, с этого же все и началось.

— И мы целовались, — добавила она, ещё раз акцентируя на этом внимание.

Паша вытаращил глаза в ответ.

— Ты шутишь? Не может быть!

— Ты спросил меня, целовалась ли я когда-нибудь, — Катя говорила медленно, давая ему возможность осознать и вспомнить каждое действие, которое описывала. — Когда я ответила «нет», ты сказал, что и ты тоже «нет». И предложил попробовать.

Паша сложил полные губы в идеальную «О» и вытянул лицо, и наконец Катя увидела, что, кажется, память возвращает ему эти моменты из глубины памяти.

— Точно, — он смотрел куда-то мимо неё, как будто в себя, потом улыбнулся широко. — С ума сойти! Я совсем забыл! Громыч! — Паша неожиданно обнял её за плечи и притянул к себе. — Мой первый поцелуй был с тобой, а я совсем забыл.

Когда Катя снова смогла дышать после

— А на следующий день была дискотека в клубе, и я очень надеялась, что мы с тобой будем там танцевать медляки. Но ты весь вечер был с Тоней, а потом я и вовсе увидела вас в лесу вдвоём. — Паша в какой-то момент после упоминания имени Тони как будто помрачнел, тело словно окаменело, и танец быстро сошёл на нет. — Это было больно, — в заключение добавила Катерина, тоже останавливаясь, потому что парень уже не был похож на партнёра, желающего танцевать.

Паша опустил руки и, глядя мимо, начал искать сигареты в карманах, и всё было бы нормально, если бы не выглядело как желание поскорее избавиться от девушки. Она не поняла, что произошло, но внутренне уже насторожилась.

* * *

Я, честно говоря, ничего не замечала, пока Вика не указала на парочку кивком головы. У нас были собственные мысли о природе их взаимоотношений, и, когда Павлик в темноте обнял соседку, смеясь над чем-то сказанным, всё сложилось в замечательную картину, где двое друзей детства нашли друг друга. Но не прошло и минуты, мы даже не успели обсудить это по-свойски, как разгорелась какая-то драма: Паша убрал руки, словно ошпарился, засуетился, рыща по собственным карманам, потом умчал за дом, а Катя осталась стоять в одиночестве, глядя ему вслед и как будто не понимая причин.

Когда девушка снова села в кресло у огня, её огромные прозрачные глаза остановились на мне, затем она посмотрела на огонь и после ещё дважды оглянулась, проверяя, не идёт ли Павел. Выждав пару минут, чтобы не выглядеть встревающей не в своё дело, под предлогом проверки детей в доме, я встала. Брат стоял у ворот с сигаретой в зубах, нервно перебирая что-то в собственном телефоне, то ли искал нужное, то ли хаотично перелистывал.

— Ты чего тут один? — спросила я, будто невзначай, проходя мимо.

Паша обернулся, оглядел пространство за мной, снова затянулся.

— Нормально, — сухо ответил он и пошёл обратно к компании.

Я зашла к детям, убедилась, что всё в порядке, и уже двинулась к выходу, когда увидела через окно кухни, как мой высоченный младший брат подливает себе в бокал коньяк, который в течение вечера пили мужчины. А дальше начался уже привычный фестиваль — всё то, что мы неоднократно видели на семейных встречах. Как говорится, понеслась душа в рай!

Он подливал и подливал, почти не закусывая. Громкость разговора стала выше, речи развязнее, шутки грязнее. На Катерину — ноль внимания. Если до этого он почти не отходил от неё, хоть и не демонстрировал нежного отношения, но было заметно, что он весь вокруг неё и её комфорта, то сейчас она стала для него невидимкой. Вплоть до того, что, протягивая блюдо с закусками, он делал это для всех по кругу, но до неё не доводил. Или спрашивал, кому что налить, персонально по именам, но не её. Начал закусываться с Мишей на рабочие темы о том, какие все кругом придурки и как всё сгниет, если ничего не изменится. Мишаня у меня парень крупный, но на провокации не падкий.

— Ты чего завёлся-то, парень? — спокойно спросил он. — Мы отдыхаем или что? Хочешь говорить о работе, говори по делу, чего слюни распускать.

Паша в ответ выпил ещё и уселся на скамью в отдалении, где можно было курить, достал сигарету. Выражение лица, с которым он сидел, привело меня в состояние лёгкой тревоги. Вместо улыбчивого обаятельного мужчины, пришедшего ко мне утром, там был чужой человек с написанным на лице омерзением. Казалось, он ненавидел всех, и эта ненависть лезла из каждой его поры, как фарш из решётки мясорубки. Но что произошло? Я снова посмотрела на Катю. Она сидела у огня, подсвеченная тёплым светом, разговаривала с Мариной и либо не знала, в чём дело, либо мастерски делала вид, что её это никак не задевает.

— Да, леса здесь очень красивые! — восторженно произнесла Вика, продолжая разговор, начало которого я не слышала из-за погруженности в собственные мысли. — Мы же уже несколько раз приезжали раньше, это Геша у меня впервые. — Мужчина тут же протянул к ней свою большую руку, как будто с благодарностью. — Катя, сколько у вас сейчас гостевых домов?

— Сейчас три отдельно стоящих дома и одна комната внутри большого, — с мягкой улыбкой ответила соседка. — И ждём документов на ещё один участок.

— И как загруженность? — спросил Руслан, выбирая на большом блюде кусок мяса позажаристей. — Окупается?

— Да, вполне, — согласилась Катя, — уже есть постоянные клиенты, особенно на маленькие дома у озера.

— Слушай-ка, — вступил Миша, — а здесь на нашей стороне два дома пустых, не знаешь, что с ними? Есть хозяева? Не хотите их тоже взять под своё крыло?

— Не могу уверенно сказать, мы точно отправляли запросы по ним, но чем всё закончилось, не скажу. Документами Митя занимается.

— Он на вахте сейчас?

— Да, но уже едет домой. Ждём, может быть, даже завтра, — девушка широко улыбнулась, явно показывая своё отношение к старшему брату.

— Митя — муж? — уточнил Геша.

— Митя — брат, — ответила я, поднимая согнутую ногу, чтобы прижать коленку к груди.

— Я просто как будто слышал, что брат — Иван, баянист, — растерялся он. — Нам обещали его выступление.

— Ваня — младший брат.

— Ага, — послышался глумящийся комментарий Павла со стороны, — брат.

Все, кто сидел спиной, обернулись, потому что интонации были странными. Катя подняла на него взгляд и сдвинула брови в непонимании.

— Ты с чем-то не согласен? — уточнила она напрямую, чем весьма удивила меня, потому что всегда казалась мягкой и уходящей от конфликтов, но тут показала себя с другой стороны.

— Так ты правду-то скажи! — ответил он, провоцируя.

Я вдруг поняла, что никуда не делся тот монстр, которого мы периодически встречали на праздниках. Тот, от которого он пытался избавиться, уехав в Лозы. Я уже собиралась подойти к брату, чтобы отправить его домой, пока он не выдал что-нибудь, с чем будет сложнее справиться, когда он добавил, почти крича:

— Что он тебе не брат, а сын!

Мишка закашлялся, я замерла на месте, как суслик, вытянув лицо в удивлении, и перевела взгляд на Катю. Повисла тишина, только в стороне от нас негромко играла музыка из колонки. Катя смотрела на огонь, слегка приоткрыв губы, словно обдумывала, что делать дальше. А я на секунду подумала, может, он прав? Может, она поделилась с ним в моменте близости и доверия, а он сейчас вывалил это так

Катя глубоко вздохнула, плотно сжала губы и посмотрела на Павла в упор. В её лице не было ни паники, ни злости, она управляла любыми эмоциями, которые наполняли её, не показывая и толики. А я судорожно перемалывала теории в своей голове. Если Кате тридцать три, а Ване пятнадцать, она должна была родить его в восемнадцать лет — это возможно, и в этот период я не видела её много лет. Внешне они были очень похожи — это факт, но так же похожи, как Катя с малышкой Тамарой — это у них от мамы, так что Иван мог быть любым близким родственником по сути: хоть братом, хоть сыном, хоть племянником. Это как могло быть правдой, так и могло не иметь никаких оснований.

Катя посмотрела на меня и слегка улыбнулась:

— Спасибо за приглашение, было здорово, — спокойно произнесла она, переводя взгляд с меня на Мишу и обратно, — рада была всех видеть! — Она стала подниматься с кресла. — Думаю, ещё увидимся до вашего отъезда? Приходите к нам в гости.

— Мы завтра хотели на берег, — ответила я, — созвонимся, ладно?

— Конечно, спокойной ночи!

— Спокойной ночи!

Катя неспеша пошла к воротам и, не повышая скорости, скрылась за углом дома. Только после этого Миша сухо произнёс: «Идиот», и все поняли, кого он имеет в виду.

— Самсонов, ты совсем больной?! — воскликнула я на максимальной громкости, какая была возможна в этот час, чтобы не потревожить ни детей, ни соседей. — Просто пьяный дурак!

Он сидел, облокотившись о колени, и курил, глядя на нас всех со злобной ухмылкой, слегка покачиваясь на алкогольных волнах.

— Видала, как сбежала твоя любимая Катя?

Давно ли она стала моей любимой? Он, вероятно, путал моё отношение к ней со своим собственным.

— А ты, я смотрю, — вставил Миша, — катишься вниз, не оглядываясь?

Паша только ухмыльнулся в ответ. Я подошла к нему. Несколько секунд постояла рядом, подбирая слова, но никак не получалось, меня словно замкнуло где-то внутри. Сначала он был безобразен, а потом мать во мне увидела в этом идиоте маленькое дитя, брошенное посреди оживлённой трассы. И эта борьба внутри не давала вымолвить и слова.

Он поднял на меня пьяные глаза, на заросшем щетиной лице застыла неестественная улыбка.

— Что ты, sister?

— Я просто в шоке от тебя. В очередной раз, — обезоружено произнесла я.

— Привыкнешь, — ответил он, отворачиваясь и снова затягиваясь сигаретой.

Я смотрела на его пальцы с характерными морщинками на суставах, такими родными и знакомыми, и снова не понимала, где и когда моего мальчика так разломило на части.

— Что случилось?

— Ничего.

— Прекращай с ним нянчиться, — раздался голос Миши со стороны, — пусть проспится!

Я перевела взгляд на брата, он медленно поднялся.

— Пойду, — произнес он, слегка покачиваясь. — Всем пока!

— Проводить, может, надо? — спросила у меня Вика.

— Сам дойдет, — ответил муж.

Павел скрылся за углом, я немного отошла в сторону, чтобы проконтролировать, как он вышел за калитку и двинулся вдоль забора, склонив голову.

ПАША: 20 ЛЕТ НАЗАД

Когда Тоня уехала, я ещё несколько минут побродил по пустырю. На губах сохранялось легкое онемение от поцелуев, и джинсы слегка поджимали, но я уже понимал, что это конец, и пытался успокоить тело, вышагивая среди высокой травы. Часть меня как будто не понимала, что девчонка меня кинула, я всё ещё был в эйфории от прикосновений, поцелуев, физического контакта с девушкой в принципе. Это был мой первый опыт, и я не мог признать, что он закончился провалом. Побродив вокруг, я нашёл несколько спелых слив на старых деревьях, посидел на бревне и, поняв, что пришёл в норму, двинулся к дому.

При спуске с холма увидел отца, заходящего во двор Поповых. За всё лето я не замечал ни разу, чтобы в этом доме кто-то появлялся, по нашим общим наблюдениям, хозяева давно не приезжали, а мы знали в деревне всех. Я припустил на спуске, чтобы догнать папу. Не знаю, чего вдруг мне пришло это в голову, но я как будто боялся, что он сейчас войдет в секретную дверь, которая тут же исчезнет.

Когда я подбежал к забору, калитка была открыта, и я юркнул в гущу травяных зарослей заброшенного двора. К крыльцу дорожка давно заросла, и туда явно никто не заходил, поэтому я пошёл дальше к хозяйственным постройкам, но не прошёл и пары метров, потому что за углом веранды наткнулся на отца. В его объятиях была женщина. Я не сразу сообразил, что происходит, и успел окликнуть его, поэтому не имел ни одного шанса уйти незамеченным. От этого зрелища глаза лезли на лоб, и я на пару секунд просто забыл, как дышать. Это была молодая девица, я узнал её! Этим летом она несколько раз приходила к деду, Света её звали. Потом, уже при родителях, она тоже бывала у нас.

— Что ты тут делаешь? — только и сказал отец.

Я даже отвечать не стал, рванул с места и понесся домой, к матери. Как ноги не сломал, непонятно. Я не бежал, но мчался на такой бешеной скорости, что несколько раз буквально пролетал расстояния, запинаясь. А зайдя в дом, громко грохнул дверью, стёкла в старых рамах задрожали.

— Ты чего устроил?! — вскричал дед, выйдя из спальни, почти трясясь от злости, видимо, испугался грохота или что повылетают стёкла.

— Отстань! — крикнул я в ответ.

Мама забежала в дом из сада, в глазах стоял испуг.

— Павлик, что случилось?

— Он там с другой бабой! — прокричал я.

Я просто не мог себя контролировать, помню, как орал на всех, орал каждое слово, которое произносил, меня разрывало на куски изнутри. Это бомба, которая взорвалась внутри меня. Мама ошеломленно осела на ближайший стул, обе руки испачканы в земле, в одной она держала тяпку на длинной ручке. Глаза огромные. Мне было так её жаль, но я не мог остановить то, что происходило.

— С какой другой? — тихо спросила она.

— Которая шастала тут, высокая! — я посмотрел на деда, потому что знал, что он поймёт, о ком я говорю.

— Гад, — прошептала мама.

И в этот момент вбежал отец, красный и потный. Начал кричать, что я не так всё понял. Мать кричала ему в параллель, что он — гад, и замахивалась металлической тяпкой, а мы с дедом вдвоем пытались остановить её и отобрать оружие. Дедушка тоже кричал, что мама сама во всем виновата. И я кричал, чтобы не трогали мать. Это был

— Я просила тебя! — почти ревела она. — Я столько раз тебя просила! Зачем она приехала опять?!

Я застыл, вдруг поняв, что она знает обо всём. Помню, как стоял там со скрюченным лицом, поворачивая голову от одного к другому, пока они резали меня на части.

— Да это не она! Это Светка!

— Светка?! — возмутилась мама, глядя на меня, как будто это имеет принципиальное значение. Я только кивнул: уж не знаю, о ком говорили они, но та, которую видел я, точно — Света.

— Идиоты, — проворчал дед, выходя из кухни, — ох, идиоты!

— А она где?!

— Кто она? — простонал я со своего места.

У меня раскалывалась голова, болели ноги, и я почему-то не чувствовал рук, наверное, после борьбы за тяпку.

Отец клялся, что не знает, где другая (кто?). Мать кричала, что ему наплевать на её просьбы и мнение, чтобы собирал вещи и валил к ней. Он повторял, что не может это прекратить, что она не понимает и не хочет понимать. Потом он наконец посмотрел на меня и, вероятно, увидел выражение моего лица, потому что вдруг решил, что и я должен получить объяснения, а не только мама.

— Паш, у меня ничего не было с этой девушкой, — его голос звучал уверенно, как будто это правда, но ведь я видел, как они обнимались (как я сам миллион лет назад с Тоней).

— Потому что она его дочь! — снова выкрикнула мать, пребывая на грани нервного срыва.

Она снова и снова делала эти выстрелы в отца в попытках причинить боль, но попадала в меня. Опять и опять — только в меня.

Какая дочь? Откуда дочь? Что? Сколько ей лет, чтобы быть его дочерью?

Сквозь туман в голове я слышал, как отец говорил о юношеской любви и девушке, которая родила от него девочку. Он Свету не знал и не воспитывал, она росла с матерью. Посреди его рассказа мама снова кричала, размахивая руками, отчего крошки сухой земли разлетались по полу. Она была в бешенстве, считая, что он продолжает видеться с той женщиной, а ребёнок — лишь предлог.

Меня шатало, я думал, что упаду, пока слушал их разборки, пол уходил из-под ног. Вот была семья, счастливая, где папа любит маму, где родился я. И вдруг оказывается, что у папы есть другие дети, о которых он просто тебе не говорил. Или вот он знакомит тебя с какой-то девушкой, а потом вдруг оказывается, что она — его дочь. Дочь! Он врал мне про свою собственную дочь! И наверняка действительно гуляет к бывшей, кто же теперь поверит его слову?! Но хуже всего было то, что мои родители мне врут. Врали, врут и будут врать.

Я знал, что по лицу текут слёзы, чувствовал их на коже, но не мог ни вытереть, ни остановить их, потому что мне было плевать. Как жить после этого? Как можно после этого кому-то верить? Кому я могу верить? Да никому! Как после этого жить? Никак.

Мама уехала в тот же вечер. Дед причитал ей вслед и за глаза говорил, что она глупая баба и может ехать, куда ей вздумается. Папа нёс какую-то несуразицу, которую я даже не слушал. Я физически не мог его слушать, и мне было всё равно. А пару дней спустя я тоже уехал.

Лозы в одно мгновенье превратились в место, где вся жизнь полетела в тартарары, и возвращаться я туда больше не собирался. Отец ушёл из семьи и несколько месяцев жил отдельно от нас, а потом они как-то помирились, и однажды, придя домой, я застал его сидящим в кресле перед телевизором в домашних трениках и тапочках на босу ногу, как прежде. Всё как будто бы вернулось на круги своя, даже со Светланой восстановилось общение. Но уже тогда, в свои пятнадцать, я понимал, что чёрная дыра на месте крушения детского мира всегда будет там. Это место, где нет ответов на вопросы; где близкие врут; где люди выдают себя не за тех, кто они есть.

Как можно жить после этого?

Никак — единственный подходящий ответ.

Никак.

15

Не жалеть!

Я вошла в дом Самсоновых спустя много лет впервые тем утром. Хоть Миша и просил меня не тетёшкать этого двухметрового малыша, я не могла оставить своего брата без внимания, не могла отпустить ситуацию, чтобы он сам барахтался в своих водах, не ощущая ничьей поддержки. Я не собиралась тянуть его на себе или делать что-то за него, но постоять на берегу, чтобы он видел, что есть человек, который не отвернулся, кто-то, кому не все равно, я могу. И буду до последнего.

Запах в доме мне не понравился. И не понравилась незакрытая дверь, хотя в ином случае я просто не смогла бы попасть внутрь. Пахло прошлым, но с примесью мужичины. Потом я увидела на столе остатки еды с вечера или, может, даже раньше: какие-то колбасные огрызки, куски хлеба, всюду крошки (почему он не пользуется тарелками, когда подаёт на стол хлеб?), всё в разводах от кружки, какая-то засохшая картошка в салатнике. Я открыла окно, когда рама скрипнула, я думала, стёкла просто вывалятся от давления. Обе створки распахнулись, кружевная шторка тут же порхнула наружу, видимо, спасаясь от запаха. На скамейке рядом с окном лежал брошенным Пашин мобильный. Двигаясь к ближайшей комнате, я поймала своё отражение в старом зеркале, висящем на стене под наклоном: взгляд сосредоточенный (я все-таки переживала), губы плотно сжаты, затянутые в конский хвост волосы уже распушились вокруг лица от Дашиных шаловливых ручек. Мысленно приказав себе расслабиться и прекратить драматизировать, толкнула дверь в спальню, которая за много лет перестала нормально закрываться от усадки дома.

На пружинистой металлической кровати с высоким матрасом, зарывшись головой под подушку, спал мой Павлик. Торс голый, ноги обмотаны одеялом. Я положила руку ему на плечо и слегка потрясла.

— Пашкин, просыпайся, — шептала я, стараясь не напугать, но пугаться там, похоже, было некому, он продолжал слегка похрапывать. — Подъём! — сказала я смелее.

В общем, мне пришлось перейти на полную громкость своего обычного голоса и хорошенько потрясти его, чтобы впустить дух обратно в это спящее тело.

— А? — сначала спросил он, явно не понимая, где он, кто рядом и что в принципе происходит, потом глаза поймали солнечные лучи, и Павлик снова накрылся подушкой. — Ну зачем? — простонал он.

— Вставай, — спокойно произнесла я. — Давай, давай. Хватит спать.

— Ну, Лиля, — только и смог

Несколько секунд он лежал под подушкой, потом осмелился снова выйти на свет. Я увидела его красные глаза, он морщился. Немного полежал, посмотрел по сторонам, дал себе время проморгаться и наконец повернулся ко мне.

— Кажется, я вчера жару дал: голова сейчас треснет.

Я смотрела на него в упор, рассматривая черты мужчины, а не мальчика. Вдруг подумала, что слишком сконцентрировалась на своём отношении к нему, как в детстве, и не замечала в нём мужика. Этот конкретный уже начинал стареть: в щетине встречались седые волоски, на лице — первые морщинки, даже при явной отёчности после алкоголя. Он смотрел на меня уставшими от жизни глазами. «Хватит его жалеть!» — повторяла я себе снова и снова.

— Жару дал, это точно.

— Было чего? Накуролесил? — спросил он, аккуратно поднимаясь, чтобы сесть в кровати, затем спустил ноги вниз. Кровать была высокой, но Паша сразу поставил ступни на пол.

— Да, — просто ответила я и пошла ставить чайник. — У тебя тут совсем ничего не изменилось, я смотрю. Как было при дедушке Ване, так всё и стоит.

— Мне нравится, — сухо сказал он, явно чтобы не оправдываться.

— Правда? — съязвила я. — Мне, кстати, тоже нравится этот пожелтевший пластиковый чайник с почти расплавленным гнездом для шнура.

— Аха-ха, — кисло проговорил брат, даже не изображая смех.

Он вышел из комнаты в трусах-боксерах, оглядываясь по сторонам. Выглядел просто как жираф: худой, жилистый, на длинных ногах.

— Телефон на скамейке, — сказала я, указывая направление.

Он поднял его, понял, что устройство выключилось, и поставил на зарядку. Вышел, а когда вернулся, долго и тщательно умывался, ополаскивая голову и шею, приводя себя в порядок. Я подала полотенце. Паша протирал лицо, и, когда из-под ткани появились его глаза, он остановил взгляд на мне. Это был виноватый взгляд, с каким дети приходят с улицы абсолютно грязными в школьной одежде.

— Прости, — сказал он.

— За что?

— За всё. Я пьяный дурак, знаю.

Он повесил полотенце на гвоздь и натянул на себя шорты и футболку.

— Ты даже не знаешь, за что извиняешься, правда? — спросила я, отворачиваясь к окну. Там пели птицы, и в целом создавалось ощущение, что на дворе уже лето, а мне пятнадцать или ещё меньше.

— Мне всегда есть за что извиниться, если я пил в компании. — Он оглянулся. — Сколько времени вообще?

— Восемь.

— Боже, зачем, Лиля? — простонал Павлик, усаживаясь на скамью прямо под большой рамкой со снимками его предков, и потирая лицо.

— Не всё коту масленица, — ответила я и посмотрела на него так, как могла бы смотреть жена на мужа с головной болью от похмелья: ни жалости, ни сочувствия, только кармический бумеранг. — Бери полотенце, пойдем к нам, сходишь в душ.

— Только перекурю.

— По дороге перекуришь.

Мы вышли из дома, у крыльца в тени лежал мой Рони. В любое другое время он бы не отошёл от детей, не выбрал бы меня, если они не спят, но сегодня я обманом увела его за забор, якобы выгулять, а сама ушла дальше. Со стороны Громовых играла музыка, — я уже знала, что это тётя Аня занимается на кухне. Небо было чистое, только далеко впереди растянулись узкие белые облака с рваными краями. За оградой Паша оглянулся и на пару секунд задержал взгляд на фигурке вдали, на лугу, — это Катя гуляла своего ретривера, я видела их по пути сюда, мы только махнули друг другу издалека.

— Я всё-таки обидел её вчера, да?

— Да.

— Честно, не хотел, — виновато произнес Павел, глядя под ноги. — Пытался не подходить, понимая, что накрывает, но, видимо, не получилось.

— Из-за чего?

— Так и не объяснишь.

— Попытайся. Раньше ты умел говорить о том, что чувствуешь.

— Она напомнила мне кое о чём.

— О чём? — Я шла по тропинке вдоль дороги, молодая травка щекотала мои голые ноги в шлепанцах, не давая завалиться в жалость, сочувствие и прочую драму, чтобы не оценивать брата свысока.

— Об отце.

Паша замолчал, и я не стала продолжать допытываться. Это была больная тема для него, я знала. Однажды он будет готов говорить сколько потребуется, а пока это происходило по чуть-чуть, от случая к случаю, и то хорошо. У каждого из нас есть внутренние демоны, и каждому нужно своё время, чтобы приручить их. Открыть запертую комнату, включить свет и увидеть каждого.

Наш последующий день прошёл активно: в первой половине мы дружно наводили порядок в саду, косили и убирали траву, мужчины ремонтировали кое-что по мелочи, обихаживали деревья, успели даже подкрасить крыльцо с одной стороны, готовили еду. К обеду приехал Стёпа, Мишкин друг и наш кум. А потом мы всей толпой отправились на речку. Инвентарь, еду, детей и мужчин увез на фургоне Геша, остальные пошли пешком. По пути я заскочила к Громовым, где наконец встретилась с Димой, и позвала их с нами на берег. Семья обедала, поэтому я застала всех сразу.

— Приходите, как будете готовы, мы тут — по прямой, где плоты стояли.

— Баян брать? — спросил Ваня.

— Обязательно!

* * *

Красный поплавок попрыгал на поверхности воды и нырнул вглубь. Паша попробовал приподнять удочку вверх, чтобы оценить тяжесть, и понял, что ещё секунда — и можно тащить. Мальчишки носились рядом в ожидании улова, с ними Ириска, Викина младшая, которая руководила ребятами, словно войском. Когда Паша дёрнул удочку вверх, на конце длинной лески висел пузатенький язь. Детвора вскричала от радости, собаки залаяли, женщины аплодировали.

— Четыре — шесть в пользу команды Гавриков, — громко произнёс Миша, снимая с шампура запеченные перцы.

— Гавриков острозубых! — поправила Ира.

— Прошу прощения, сударыня!

Паша улыбнулся, мельком бросив взгляд наверх, где подальше от воды разбили лагерь: костёр, стол, кресла и походные табуретки, мангал, недалеко стоял сухим небольшой надувной бассейн для Даши, в котором она играла. Компания собралась большая: кроме тех, кто был на вечере вчера, пришли все дети Громовых. Дима не отходил от мужчин, держа на руках дочь, его супруга сидела в кресле у огня. Ваня бегал вдоль берега, проверяя донки и наживляя червей, а Катерина…

Паша старался не смотреть на неё, но даже боковым зрением безошибочно определял, где она и что делает. Ему было стыдно до безобразия, но внутренние барьеры мешали сделать шаг. Его тянуло к ней, очень. Он ведь не лгал, когда говорил о любви, хоть и не до конца понимал оттенков этого чувства. Он уже успел соскучиться по ощущениям, когда она в его объятиях; или когда её тонкие пальцы переплетаются с его; или по этим долям секунды

Его так тянуло! Кажется, даже сердце замирало от предвкушения. Но вчера она, сама того не понимая, открыла запертую на годы дверь, откуда теперь шла чернота, расползаясь по телу и пожирая всё, что попадалось на пути. Чтобы даже не думать о том, что сегодня он сможет поцеловать свою девочку, Паша снова пил, зная, что она точно не подпустит его пьяным.

Это была пытка: как будто часть души, светлой, той, что еще верила в добро, приковали в темнице, а другая, тёмная часть, царствовала. Паша держал себя на расстоянии, понимая, что не может не пить (чтобы не подойти к ней и не сделать хуже) и не может приблизиться, потому что в выпившем состоянии быстро терял контроль над языком. Специально выбрал удочку в стороне от своей Совы. Он до сих пор не мог поверить, что умудрился забыть о том, что его первый поцелуй был именно с ней, а не с Тоней. Как будто он забыл об этом в ту же ночь, заснув, потому что на следующий день думал исключительно об Антонине, заманивающей его в свои сети. И только сегодня к вечеру начал смутно припоминать, как в тот вечер водил Катю за собой в темноте, держа за руку, а её длинные распущенные волосы как будто светились.

Ребята несколько раз звали Павла подойти к огню, посидеть со всеми, но он продолжал рыбачить, увеличивая выигрышные баллы для Гавриков. Рядом с ним стояли металлические банки с пивом, которые он потихоньку опустошал, гоняя в голове одни и те же мысли. И это был не тот случай, когда семь раз подумаешь, прежде чем отрезать, потому что каждая новая мысль рыла яму всё глубже, ведь он ошибся где-то в самом начале, и теперь всё больше удалялся от истины. Если бы он присоединился к компании, это могло бы отвлечь его от саморазрушения. А если бы решился поговорить с кем-то, возможно, мнение со стороны помогло бы выровнять его эмоциональные качели, чтобы в конце концов остановить их.

Когда начали спускаться сумерки, Лиля сама подошла к нему с тарелкой, наполненной шашлыками и печёными овощами. Паша не протестовал, молча приняв еду.

— Хочешь, поджарю для тебя хлеба с салом?

— Нет, спасибо.

— Так и будешь тут один сидеть?

— Я не один, — просто ответил он, — у меня тут, вон, твои мальчишки и Ириска с Розой, — он указал на детей, которые носились по всему берегу и всё чаще подбегали к костру, чтобы съесть ещё чего-нибудь. — Гавнозавры, вперёд! — громко сказал он, словно проскандировал спортивную кричалку на стадионе.

— Гаврозавры, — рассмеялась Лиля, — Гаврики же!

— Ой, — Паша захихикал и уткнулся лбом в ноги сестры.

— Ты в порядке, бро? — спросила она, похлопывая его по плечу.

— Нет, — как будто с вопросом ответил Павел.

— Может, кофе?

— Да, пожалуйста.

Пока в котелке закипала вода, он успел поесть и вместе с тарелкой пришёл к огню. Встал поодаль, рядом с мангалом, боком к Катерине и вступил в беседу со Стёпой. Они сегодня отлично работали в паре на сенокосе и быстро нашли общий язык.

Наконец Ваня, усевшись на поваленное бревно, взялся за баян, и инструмент словно сам запел под его руками. Роза, чуткая к любой музыке, сразу пододвинулась поближе. Ваня сперва наиграл несколько озорных мелодий на свой вкус, поднимая всем настроение, а потом сказал:

— Что будем петь?

— А ты знаешь что-нибудь из Меладзе? — тут же спросила Роза, глядя на него широко раскрытыми серыми глазами.

— О да-а, — довольно ответил он, переводя взгляд на сестру, — что-нибудь из Меладзе я знаю.

Катерина посмотрела на Ваню с укором, как будто он пытается подставить её, а он только широко улыбался, не желая понимать её сигналов.

— Последнюю? — спросил он у сестры, она в ответ только обреченно кивнула и слегка откашлялась. — Три, четыре…

Растянув баян, Ваня выпустил из него мелодию — она лилась легко, будто сама искала дорогу. А вместе с ней запела и Катя. Голос её звучал негромко и бережно. Песня была нежная, и оттого даже тихий голос заполнял всё вокруг, а в припевах подпевали почти все, и от этого становилось особенно душевно.

В юности боль забывается скоро,

Слёзы смахнув, ты смеёшься опять.

Время пройдёт, и всегда лишь такою

Буду тебя вспоминать.

Счастье короткое Бог нам отмерил,

Непостоянна людская душа.

Я ведь не зря в эту сказку не верил—

Слишком она хороша.

Как ты красива сегодня,

Нет в моём сердце ни боли, ни зла.

Как ты красива сегодня,

Как ты сегодня светла…

Как только прозвучали первые слова, Паша почувствовал, как вверх по спине побежали мурашки, прячась под шапкой из кучерявых волос. Он выдержал не более двух секунд, прежде чем повернулся на её ласковый зов. Катя смотрела только на младшего брата, а Павел, словно загипнотизированный, не мог отвести от неё взгляд, как змея от дудочки своего заклинателя. И он слышал каждое слово, которое она произносила, — они попадали в самое сердце, заставляя задерживать дыхание и забывать моргать. Она была такая красивая во всём этом: в свете костра, в окружении музыки. Сердце замирало, и эти чувства причиняли боль.

Когда песня смолкла, Паша сглотнул и выпил ещё, пряча от всех глаза. На долю секунды он подумал, что расплачется. От тоски? От боли? От собственной трусости, не дающей переступить через внутренние барьеры и пасть ниц перед этой женщиной. Ниоткуда в никакой момент появилось внутри ощущение, что она могла бы его спасти.

Но Катя не смотрела на него совсем. В голове рождались дурацкие мысли: утащить её от всех, или сесть ей в ноги и обнимать колени, или кричать ей прямо со своего места, как она нужна ему, как ему без неё плохо. Паша уже набрал воздуха, когда Миша протянул ему шампур с мясом и шампиньонами, чем своевременно отвлёк.

— Не раскисай, — сказал он, строго глядя на выпившего брата своей жены.

Песни шли одна за другой. Перебирали разные мелодии: иногда пели хором, иногда соло брала Роза, а потом, при новых аккордах баяна, снова зазвучал Катин голос, и Павел, достав сигарету из пачки, пошёл подальше, чтобы изолировать себя хоть как-нибудь. За кустами ивы он уселся на большой камень, уставившись вдаль, где за широким лугом виднелись тёмные крыши домов в Лозах. Затянулся и снова услышал её слова:

…Я за нелюбовь тебя простил давно,

Ты же за любовь меня прости.

Я не могу без тебя,

Я не могу без тебя.

Видишь, куда ни беги,

Всё повторится опять.

Я не могу без тебя,

Я не могу без тебя.

Жить нелюбви вопреки

И от любви умирать…

— Всё повторится опять, — проговорил Паша и нехотя горько рассмеялся.

Докурив, он поднялся, когда баян уже смолк, и пошёл к лагерю. Лиля устроилась в кресле с Дашей на руках. Девочка спала, сидя к матери лицом, прижавшись всем телом и пристроив пухлую щёчку на её груди. Павел подошёл, поцеловал сестру в волосы и сказал:

— Я домой, — в ответ она подала ему свободную руку, чтобы прикоснуться в знак поддержки, — всем пока!

Паша одиноко уходил в сумерках, Катя с равнодушным видом подкидывала дрова в огонь, а Лиля, продолжая гладить дочку по голове и помогая ей крепче заснуть, рассматривала своих друзей, улыбалась и кивала в знак участия, пытаясь понять, что можно со всем этим сделать.

16

Катя проснулась от пения птиц прямо под окнами. Сегодня она спала в своём любимом коттедже — в «Августе». Иногда она с удовольствием уходила туда: официально — для понимания, всё ли хорошо работает с точки зрения гостя, ей требовались такие тесты для погружения; неофициально — Кате, как абсолютному интроверту, да и любому другому человеку, периодически требовалось уединение и тишина. Праздничные выходные закончились, большинство гостей разъехались, в деревне снова стало тихо без разговоров гуляющих по дороге людей, без музыки из дворов, и даже хозяйственные звуки стихли. В этой новой опустевшей реальности хотелось еще сильнее уйти в себя.

Вместе с большой компанией из дома Рассказовых, а может и раньше, уехал и Павел. После вечера на берегу Катя больше не ходила на общие встречи, отвечая на приглашения, что у неё много работы. Мама в эти дни уже несколько лет уезжала на встречу выпускников в город, а возвращалась с подругой Ольгой, которая проводила с Громовыми лето, помогая по хозяйству. В мамино отсутствие кухню частично принимала Катя. А ещё был сад и школа между праздниками. В общем, оправдание или нет, но никто не сомневался, что у Катерины действительно есть дела. Понимал ли кто-нибудь, что истинная причина в её соседе, Катя не знала. Дружба кончилась вместе с воспоминаниями о поцелуе, и она не могла никак это объяснить. И дружба, и общение, и тёплые слова, и его любовь, неважно, что он при этом имел в виду. Видеть его, думать о нём, переживать за него было физически больно. И если снаружи Катя могла себя сдерживать от проявления истинных эмоций, внутри всё полыхало, разрывая душу на части. А ещё эта тема с Ваней, похожая на предательскую провокацию. Зачем?

С того вечера Катя запрещала себе смотреть на его дом, в его окна, ходить по их обычным маршрутам в привычное время. Нужно было заново учиться жить без него. А когда однажды она поняла, что его машины больше нет возле дома, следовательно, он уехал, Катя решила, что так лучше. Для неё уж точно, а с собой он пусть сам разбирается.

Утро было раннее, стрелки часов едва достигли шести. Катя несколько минут смотрела на небо за окном, а затем с удовольствием вылезла из кровати. Это был её законный выходной, и все в доме знали: сегодня она не должна думать о порядках, звонках, продуктах или счетах и может вообще ни с кем не общаться. Катя открыла входную дверь, впуская прохладный утренний воздух, и сладко потянулась на солнышке. Погода в эти дни радовала летними температурами, можно было спокойно ходить босиком по настилу небольшой веранды, хотя с утра ещё было весьма свежо. Решив, что идеально начать с кофе, она вернулась в дом и заварила целый кофейник, потому что одной чашки не хватит и вскоре захочется ещё. Затем накинула на пижамные шорты и футболку тёмно-синий махровый халат, который раньше носил отец, и вышла на улицу. Она облокотилась о перила, обхватив кружку с дымящимся кофе обеими руками, и подставила лицо первым лучам солнца, периодически делая глотки.

Тишина.

Покой.

Одиночество.

Катя с наслаждением вздохнула и в тот же миг услышала, как в нескольких метрах от неё что-то упало в воду. Открыла глаза, поставила кружку на перила и босиком пробежала по нагретым доскам до ступенек, ведущих вниз, и замерла. Потому что к моменту, когда она оказалась в зоне видимости, из воды вынырнул Павел и, протерев глаза, первым делом уставился на неё. То, что кто-то готов нырять в пока ещё весьма холодную воду, особенно рано утром, Катю, в принципе, не очень удивляло, но разве конкретный кто-то не уехал? А с другой стороны, какая ей разница? Ей уже всё равно, нужно просто вернуться на другой конец веранды, тогда он пропадёт из видимости и перестанет существовать в её реальности.

Паша приветственно поднял руку. Катя моргнула, отвела глаза на другой берег озера, делая вид, что не смотрела на него, а затем ушла. Она снова и снова велела себе успокоиться и не портить выходной: если вышла пить кофе, продолжай. Но нет, это было уже невозможно. Этот человек ворвался в мысли с той же скоростью, с которой только что влетел в воду. Катя сделала глоток и снова услышала плеск воды, а спустя минуту мужчина стоял у её порога — мокрый, в одних плавках, на плечах какое-то обветшалое полотенце, явно времен его дедушки. Она не смотрела на него, просто знала, что он тут, сбоку от нее, застыл и выжидает, словно наконец добрался до своей жертвы, загнав её в угол. В детстве Катя слышала истории про озёрное чудище, которое в полнолуние выходило на берег. Она всегда считала это просто сказками для детей, чтобы они держались подальше от воды. Но жизнь оказалась страшнее сказки, потому что чудище вылезло посреди белого дня.

Не глядя на него и не говоря ни слова, Катя зашла в дом, а через минуту вынесла ещё одну кружку с кофе. Молча протянула её незваному гостю и наконец подняла на него глаза, внимательно рассматривая каждую деталь на его мокром лице, стараясь не выдавать эмоций и контролировать дыхание. Он не отводил взгляда, словно ждал разрешения. Но на что? Заговорить?

— Спасибо, — принимая дымящуюся кружку из её рук, сказал Паша.

Катя только поджала губы.

— Доброе утро, — ровно ответила Катя.

— Любишь меня? — задал он свой любимый вопрос, который был максимально неуместен после всего, что было, и особенно после того, чего не было.

— Нет.

Они по-прежнему смотрели друг другу в глаза. Катя думала о том, что должно произойти, чтобы всё между ними вернулось к прежней близости? Возможно ли это, или уже пора забыть обо всем, отставить его в сторону и никогда не возвращаться, как следовало сделать с самого начала еще тогда, двадцать лет назад? Он не сделал ничего, в чём она могла бы его обвинить, но ощущения, наполняющие её с момента, как он отпустил её посреди танца, с которыми она осталась стоять и прожила следующие дни, походили на насилие в чистом виде. Это был тот самый вид раны, когда ты даже прикоснуться к ней не можешь, в самом чувствительном месте. От первой любви нету средства.

— Пей кофе, — отрезала Катя, — и стой на солнце.

— Кать, я тебя люблю, — произнёс Паша с такой интонацией, словно вручал подарок в новогоднюю ночь. — Прости меня, дурака?

— За что я должна тебя простить?

— За грубые слова, — начал он.

— Которые ты не помнишь, — добавила Катя, перебивая.

— За то, что вёл себя как придурок.

— И больше не будешь так себя вести?

— Я буду стараться, честно.

Катя сначала решила, что не о чем тут говорить, потому что для него это всё просто слова. Он так привык говорить всем одно и то же, что уже не знает цены словам. А потом, уже отвернувшись, вдруг поняла, что она не согласна молчать.

— Говоришь, любишь меня? — спросила она, снова глядя на него.

Паша встал к перилам рядом с ней, отпил и поставил кружку на бортик. Его длинные жилистые ступни были в нескольких сантиметрах от её белых ног.

— Да.

— Тогда слушай сюда, Самсонов, — он поднял глаза, удивленно глядя на девушку, — ты понятия не имеешь, что такое любовь. Выучил слово, думаешь, что все взрослые его используют, и поэтому тоже так говоришь. А сам ничего не знаешь об этом. — Катя встряхнула волосами, чтобы они не мешали ей видеть его лицо. — Вся твоя любовь — слова. Красивая обёртка без содержания.

Ему не понравилось то, что она сказала, судя по искривленной линии губ.

— Почему?

— Потому что любить — значит выбирать другого, а не себя. Сколько раз ты выбрал меня за эти дни? Хотя ладно я, кто я в твоей жизни, встречный корабль — не больше. Сколько раз ты выбирал свою Алёну, когда был с ней? Уверена, ты сосчитаешь по пальцам, потому что если это и было, то пальцев хватит. Зачем ты вообще приехал? Притащил за собой эту чернь. Хотел сбежать? А оно ведь не гонится за тобой. Оно в тебе, внутри.

— Это жестко, — произнёс он, оглядываясь, вероятно, в поисках сигарет, но тут ведь не было его вещей.

Катя замолчала, а Паша повесил полотенце на перила веранды, быстрым шагом спустился по ступенькам и ушёл в сторону озера, где на досках пирса лежали его шорты, футболка и мелочи на резиновых шлёпках. Одежду он надел сразу, телефон сунул в карман, а из пачки достал сигарету и прикурил, пока шёл обратно. Вернувшись к коттеджу, он сел на верхней ступеньке спиной к Катерине.

— Если я буду выбирать другого, как ты говоришь, меня будут тупо пользовать, — пробубнил он, не оборачиваясь, держа сигарету в зубах, — а потом кинут.

Катя снова взяла кофейные кружки, одну подала Паше, со второй села рядом. Он повернулся, отставляя сигарету подальше, и посмотрел с нежностью, она видела это в его карих глазах — рядом с ней он снимал свои доспехи. Он хотел, чтобы Катя его пожалела. Просто привык так жить: косячить, извиняться, делать грустные глаза и начинать сначала.

— Тебя не будет это волновать. Даже не успеешь подумать ни о чём таком, потому что любовь ослепляет, — сказала Катя. — Но ты не знаешь, как это, правда?

— Я скучал по тебе.

— Ты не знал, где я?

— Знал, — пожав плечами, ответил Паша. — Честно, мне стыдно за своё поведение. И мне стыдно, что всё это задело и тебя тоже.

— Что именно? — Катя пила кофе и смотрела на воду за деревьями.

— Моя чернь, как ты выразилась.

— Где твоя машина, кстати? — вдруг вспомнила девушка, резко повернувшись к Павлу, он улыбнулся.

— Во дворе. Я сделал навес и загнал её во двор.

— Сам сделал? — удивилась она.

— Да, нечем было заняться. А ты что, потеряла меня?

— Нет, не потеряла, — спокойно сказала Катя. — Просто решила, что ты уехал.

— Не попрощавшись с тобой?

Паша удивленно смотрел на соседку, и она тоже широко раскрыла глаза, удивляясь его реакции.

— В самом деле решила, что я уехал и не попрощался? — Катя кивнула. — И не поцеловал на прощанье свою Сову?

— Ты мог поступить как угодно, а это был самый очевидный вариант.

— Я бы не поступил так, — уверенно ответил Паша, внимательно рассматривая её.

Катя чувствовала, что он уже готов обо всем забыть: сесть ближе, прикасаться, флиртовать, одним словом, перелистнуть страницу. Но у неё было слишком много вопросов, чтобы пропустить его через эту границу. Внутренние барьеры ещё стояли, а пограничники требовали документы.

— А я думаю, что ты бы именно так и поступил. Ты оставил меня после того, как я напомнила о нашей близости. Я открыла тебе сердце, вспомнив прошлое, а ты вылил туда помои. А потом игнорировал. — Катя снова посмотрела на него. — Поэтому, я думаю, что если бы ты мог уехать по-тихому, ты бы уехал.

— Я был под сильным впечатлением. Не справился с собой.

— Зато справился со мной.

— Извини, — снова повторил Павел и потянулся за новой сигаретой.

Он молча курил и смотрел на озеро, прищуривая глаза при затяжках, как будто пытался что-то решить в своих мыслях. Вокруг стояла утренняя тишина, сопровождаемая звуками природы, ярким, согревающим солнцем и легким ветерком, дующим с воды. Несмотря на многие неясности, Катя ощущала покой, и то, что этот мужчина сейчас сидел рядом с ней на ступеньках её любимого домика, имело значение.

У Кати заурчало в животе, напоминая о необходимости подкрепиться. Павел взглянул на неё с ухмылкой, тоже услышав эти звуки.

— Ты тут спала что ли? Или уже работать пришла? — А рассмотрев её с босых ног до ворота махрового халата, добавил: — В халате?

— Спала. У меня сегодня выходной. — Катя начала подниматься. — Ты завтракал?

— Нет, — ответил Паша,

— Тогда пойдём, поедим.

Катерина вошла в дом и направилась к кухонному уголку. Он был совсем небольшим, но имел всё самое необходимое, даже раковину под окном. Паша застыл на пороге, оглядываясь. Катя попробовала посмотреть на пространство его глазами: на большую разобранную двуспальную кровать под лоскутным одеялом, над которой поднимался вверх белый скат крыши с коричневыми балками, и окно тут же с цветастыми светлыми занавесками до пола, а за окном между деревьями виднелась гладь озера; и на голубой буфет, отделявший спальную зону от общей комнаты; и на тахту вдоль глухой стены с разноцветными подушками; и на небольшой круглый стол под окном, и саму зону кухни с голубыми шкафчиками; и балки под крышей; и стулья с округлыми спинками и ножками, расставленными в стороны. Она обожала здесь всё, каждую мелочь: от кухонных полотенец и посуды до кувшинов с цветами на столике и окнах, каждый гвоздик, каждую ручку. И, глядя на Пашу, она видела интерес в его глазах, он словно трогал всё, на что падал его взгляд. Когда, изучая пространство, мужчина добрался до самой Кати, она с улыбкой отвернулась.

— Мне всё нравится, кроме одной вещи, — наконец произнес он.

— Какой? — удивилась она, готовая защищать пространство, как саму себя.

— Этот халат.

— Халат неприкосновенен, он — папин.

Катя достала из шкафа хлеб и яйца, включила плиту, сняла с крючка чугунную сковородку и занялась яичницей.

— От чего он умер?

— Инсульт, — коротко произнесла она, — второй.

— Мне жаль. Я помню вашего отца.

— Спасибо.

Убавив огонь, Катя прошла к кровати и скинула халат на постель, оставшись в шортах и футболке винного цвета. Шорты, возможно, могли бы быть подлиннее, но какие есть, подумала она. Паша наблюдал за ней, рассматривая стройные ноги и очертания груди, и шею, и губы, а когда дошёл до глаз, Катя узнала этот взгляд. Он так смотрел, когда называл её «моя Сова».

Она прошла мимо него, достала из буфета две тарелки и хлебную корзинку, положила в неё столовые приборы и отнесла на стол. Снова поставила вариться кофе. Ополоснула кружки, достала из шкафчика малиновое варенье и печенье, а когда повернулась, Павел стоял прямо за её спиной, только и ждал момента. Дышать было сложно от его близости, пульс ускорился, словно шарик, запущенный в лабиринте из препятствий и скачущий из стороны в сторону. Катя сжала губы, но глаз не отвела. Привычка смотреть друг другу в глаза нравилась ей между ними, наверное, больше всего, потому что в эти мгновенья не было никого другого и ничего вокруг, только они двое. Он держал руки за спиной, как футболисты во избежание пенальти.

— Можно? — прошептал он.

— Нет.

— Спасибо тебе, — спустя мгновение снова произнёс Паша.

— За что? — они не отрывали глаз друг от друга и говорили тихо, словно их мог услышать кто-то ещё.

— За то, что ты есть.

— Тогда это к маме, — улыбнулась Катя.

— Когда ты рядом, я чувствую себя иначе: чище, светлее… Сложно объяснить. Даже чувствовать твой запах, смотреть на тебя и видеть ответный взгляд оказалось так важно…

Катя глубоко вздохнула и повернулась, чтобы выключить плиту. Павел сел за стол, рассмотрел узорчатую тарелочку, хмыкнул, отчего Катерина улыбнулась за его спиной. Яйца, хлеб, кофе, печенье и варенье — может, немного для завтрака, но она не ждала гостей. А он с удовольствием уплетал и прихлёбывал. Катя больше четырех лет не завтракала с мужчиной, как будто уже и не было этого никогда.

Когда он отодвинул пустую тарелку в сторону, она внимательно посмотрела на него и, решив, что пора, спросила:

— А что тебя так зацепило в моих словах в тот вечер, когда ты не справился с эмоциями?

Паша, который только что с оживлением смотрел на всё окружающее его, опустил взгляд вниз.

— Это долгая история.

— Это история, которую надо рассказать мне, чтобы сохранить доверие, — просто ответила она, поднимаясь, чтобы помыть тарелки. — И, кстати, у меня выходной, я свободна для длинных историй.

17

— День, который ты вспомнила тогда, вывалился из моей памяти, наверное, потому что следующий оказался настолько насыщенным на впечатления, что ни для чего уже не осталось места, — произнёс Павел, принимая у подруги тарелку, чтобы вытереть и убрать в шкаф.

Она взглянула на него с лёгким удивлением и протерла раковину сначала мыльной губкой, потом ополоснула водой и завершила процесс сухой одноразовой салфеткой.

— Я вся внимание, — сказала Катя, повернувшись, готовая слушать.

Страшно было начинать, столько грязи придётся достать на поверхность, но если это то, что она хочет услышать, если это поможет ему вернуть её доверие, он всё расскажет. Хотелось курить и обниматься с этой конкретной женщиной.

Паша позвал Катю на улицу, и они снова уселись на ступеньки. Она с очередной кружкой кофе, но уже без халата, только её острые белые коленки указывали на озеро, куда он сегодня занырнул, пытаясь отвлечься от мыслей об алкоголе, с которым увлеченно проводил время в последние дни.

— Я был влюблён в Лилину подружку Тоню из Духового, ты её помнишь. — Катя кивнула, глядя мимо него, словно в пустоту. — Она флиртовала со мной, и на дискотеке тогда мы с ней танцевали, а потом пошли уединиться.

— На пепелище, — добавила Катя, словно уже всё знала.

— Откуда ты знаешь? — удивился Паша.

— Видела вас там, — она посмотрела ему в глаза, кусая щёку изнутри. — Шла из клуба, услышала странные звуки и пошла посмотреть.

Павел на мгновенье закрыл руками лицо, не понимая, смеяться или плакать, потому что стало немного стыдно и неловко: меньше всего на свете он хотел бы, чтобы Катя видела что-то подобное. Особенно теперь, когда он снова помнил о поцелуях с ней за день до событий. Это было жестоко.

— Чёрт, прости. — Паша снова посмотрел на девушку. — И много ты увидела?

— Нет, — просто сказала она. — Ничего особенного: охи, вздохи, причмокивания, лобзания. — Павел рассмеялся от её описаний, но Катя не выглядела так, как будто её что-то смешило в этом. — Ты получал удовольствие, как мне запомнилось.

— Получал, ага, но недолго, — добавил он. — В общем, в какой-то момент на весьма безобидном этапе неподалеку зашумел мотоцикл, Тоня поправила одежду, вытерла губы и была такова. На дороге её ждал парень. Я видел, как она поцеловала его, — Катя возмущенно сосредоточила взгляд на Павле. — Да-да, и он знал, где она!

— Это был какой-то план?

— Я не знаю, но то, что меня обвели вокруг пальца, очевидно.

— Это расстроило тебя?

Пашу удивляло, с каким

— Честно говоря, не особо. Я как будто даже не понял, что это за прикол такой, и был слишком впечатлён «лобзанием», чтобы расстроиться. Да, обломилось, но и тот уровень, до которого мы дошли, был воспринят с восторгом. — Паша снова посмотрел на собеседницу и, глядя в глаза, пояснил ещё раз: — Я ведь был влюблён.

Затем он замолчал, понимая, что надо переходить к главному, а слова словно закончились. Катя смотрела на землю рядом с первой ступенькой, уйдя в собственные мысли, а потом словно захлопнула их в чуланах души и снова подняла глаза на соседа.

— Это ведь не конец твоей истории? — Паша помотал головой.

— После Тони я пошёл домой, — он достал новую сигарету, нуждаясь в поддержке хотя бы на таком уровне. — Издали увидел отца, он зашёл во двор дома Поповых.

— Разве он в те годы не был пустым?

— Был, да, поэтому я особенно заинтересовался. Побежал за ним, влетел во двор и, — Паша повернулся к Катерине, которая с интересом слушала и встретила его взгляд, — увидел его, обнимающего какую-то девушку.

Он дал подруге время осознать сказанное только что, не спуская глаз. Она сначала нахмурилась, потом возмущённо подняла брови.

— Я раньше встречал её несколько раз, она приходила и к деду, и к родителям. Молодая, высокая, чёрные волосы. И вот такая картина предстала передо мной. Я был в шоке и даже не мог скрыться, потому что отец увидел меня.

— О, чёрт, — прошептала Катя, убирая волосы с лица.

— Я был в ужасе. Умчался домой, к матери, и я сказал ей, что видел.

— Паша, зачем?

— Не знаю, зачем. Я тогда был вне себя.

— И что тётя Надя?

— А она повела себя так, как будто обо всём знала. Ворвался отец, она накинулась на него, кричала, что он обещал и не выполнил обещанного. Я помню, как мы с дедом пытались отобрать у неё тяпку, когда она замахивалась на отца.

Очередная сигарета была выкурена, и Паша затушил окурок, бросив его в маленькое ведёрко, специально поставленное для этого. Он посмотрел на Катю, ухмыльнулся, сам не понимая, почему. Она была самым красивым созданием, которое он встречал в своей жизни. Может, другие женщины и поярче с точки зрения внешности, но никакой их блеск уже не мог затмить света, который исходил от его Совы. Он только жалел, что столько раз промахнулся в отношении неё. Девушка поймала его взгляд на себе и, как будто прочитав мысли, сосредоточилась.

— Расскажи дальше, — спокойно сказала она.

— Оказалось, знаешь что? Ты даже не угадаешь. Никто бы не угадал.

— Что?

— Эта девица была его дочерью. — Увидев на лице Кати соответствующую реакцию, Паша продолжил: — Представляешь? Ты представляешь, Громыч? У него больше двадцати лет была дочь, о которой я узнал случайно. Они все молчали о ней. Все: мама, дед, отец, само собой. Я был в ужасе... — Снова достал сигарету.

— Притормози, — ласково сказала Катя, положив ладонь на его руку с пачкой, — это четвертая подряд.

Она снова прикоснулась к нему — впервые после ссоры. Паша убрал сигарету обратно и вручил девушке пачку.

— Мать думала, отец снова встречается с бывшей, от которой дочь, выгнала его из дома. Сама уехала в город. И он не жил с нами несколько месяцев.

— А что девочка?

— Что? — переспросил он, не сразу сообразив, о ком вообще вопрос.

— Что с сестрой твоей? Как её зовут? Откуда она вообще взялась?

— Её зовут Светлана. Она старше меня на шесть лет. Отец когда-то встречался с её матерью, потом уехал, а она, как выяснилось, родила. Он узнал, когда дочь была уже подростком. А в то лето они специально приехали в Духовое к родственникам, чтобы встретиться с ним. Мы почти не общаемся, но она замужем, живет в Краснодаре.

— Есть фотографии?

— Да, я в прошлом году ездил туда, встречались. Сейчас, — он поднялся и нашёл свой телефон на перилах веранды, выбрал нужный снимок и показал Катерине.

— А вы похожи, — сказала она очевидную вещь. Света действительно выглядела как его женский вариант, без бороды и густых бровей. — Она красивая. Ты сердишься на неё?

— Нет, — просто ответил Паша.

— А на родителей?

— Думал, что нет, но последние дни показали, что к отцу вопросы ещё есть, — задумчиво сказал он, облокотившись о перила. — Мы с ним всю жизнь слегка в контрах, но я забыл! Ты можешь себе представить? Я просто забыл, из-за чего! А когда ты напомнила те дни, воспоминания накрыли меня с головой! У меня аж в глазах тогда потемнело.

— Мне жаль, — произнесла Катя, стоя за его спиной.

— Можно ещё кофе? — обернувшись, спросил он, пытаясь не попросить сигареты назад.

Катя повернулась и направилась в дом, Павел зашёл следом, закрывая за собой дверь. Она только включила воду, чтобы наполнить блестящую гейзерную кофеварку, когда он встал сзади вплотную, забрал всё из её рук, выключил воду, развернул девушку к себе лицом и, прикоснувшись к её щекам, поцеловал в губы, ни о чём больше не спрашивая и не прося.

Рядом с ней был дом.

Рядом с ней небо было голубым, а солнце грело, даже в дни непогоды.

Катя обняла его за талию, смело отвечая на поцелуй. Потом он застыл, крепко прижимая её к себе, зарылся носом в мягкие светлые волосы. Он нуждался в ней, как в воздухе и воде.

— Прости меня, слышишь, прости, — шептал он, сжимая её в объятьях, затем снова, не опуская рук, поднял лицо девушки навстречу своим губам.

Паша чувствовал, как её руки сжимают его спину через футболку, комкая материю. Она больше не пряталась от него за обидой, она снова с ним. Это понимание взорвалось фейерверком в голове, и он уже не мог анализировать происходящее. Поцелуи должны были однажды перерасти в большее, потому что даже если двое утверждают, что они только друзья и при этом целуются в губы при каждой встрече, рано или поздно это уложит их по горизонтали. Катина футболка полетела вниз первой, затем его. Паша сперва подсадил девушку на столешницу, а потом просто унёс туда, где хранили свои тайны лоскутное одеяло и длинные цветастые занавески, за которыми пряталось озеро.

Паша проснулся первым спустя пару часов, на несколько секунд потеряв связь с реальностью, отчего не сразу сообразил, где он. Хотелось воды и курить, и даже поесть. Катя, обнаженная и прекрасная,

Это была любовь, он знал. Он был честен, когда говорил о любви, и в губы целовал не от скуки, а потому что она привлекала его как женщина, хотя, безусловно, он понял это не сразу. Она похожа на маяк посреди ночного океана. Сколько бы ни прошло времени, куда бы он ни плыл, все пути приведут к ней, все корабли придут к ней, он будет искать её во тьме, потому что она — это свет.

Думать о будущем было ещё рано. Хотя Паша знал, что надо спешить: ему уже тридцать пять, некогда откладывать то, что понравилось, чтобы походить и посмотреть еще и, если что, вернуться. Решив дать себе время до первого июня, чтобы снова обдумать все эти вопросы, он нежно поцеловал девушку в аккуратный носик, а когда она улыбнулась сквозь сон, прикоснулся к губам.

— Если Сова будет много спать, она останется без еды, — шёпотом произнёс он, с улыбкой наблюдая, как любимая просыпается.

18

Катя чувствовала себя счастливой. И, несмотря на абсолютное и полное понимание природы их отношений, сердце и душа пели, потому что Павел заполнил очень важную нишу в её жизни. А может быть, это просто был кусочек паззла, который наконец встал на место, и картина стала полной. Её детская любовь наконец материализовалась, покинув мечты и залечивая боль от его отказа тогда.

Катя бросила Ромео палку и оглянулась через луг на свой дом, потом перевела взгляд на дом Паши. С этой точки он смотрелся как небольшой грибок рядом с деревом. Катя пошла дальше, выбирая место на тропе, где не росли цветы, чтобы не раздавить. Раннее утро вдохновляло и успокаивало одновременно. Сегодня ожидали несколько заселений сразу: въезжала целая семья в «Январь» на полтора месяца и постоянный гость в «Август» — Николай, вдовец чуть за сорок, бездетный и необщительный, он приезжал каждый год примерно в эти дни. Катя думала, что это связано с датами, когда не стало его супруги, но сам он ничего об этом не рассказывал.

А ещё сегодня уезжал домой Павел. Наверное, это тот самый день, которого Катя так боялась и ждала одновременно, потому что она не была уверена, вернётся ли он. Этим летом или вообще.

После целого дня в «Августе», когда он открыл ей свои болевые точки и они стали близки, прошло одиннадцать дней. В то утро произошёл не просто секс, это было сближение на всех уровнях души и тела, и помимо нежных прикосновений рук были удивительно трогательные признания. Он шептал ей слова любви и благодарности, говорил комплименты о её красоте и что она для него родной человек, и он не знает, как это произошло, и мало что может объяснить, но чувствует, как она вернула его жизнь в правильное положение.

Катя перешагнула лужу на тропе после вчерашнего дождя и снова закинула палку вдаль, чтобы мохнатый любитель вкусно поесть активнее пробежался.

Она верила в искренность Пашиных слов, но при этом так же хорошо знала, что это недолговечно. Он однажды вернётся в свой мир, а она не станет его ждать. У них и об этом уже были разговоры несколько вечеров назад, когда они гуляли по берегу Лозни, рука в руке, с долгими поцелуями и нежностями. Паша по привычке (игра у них такая) спрашивал Катю, любит ли она его, «а теперь?», «а сейчас?», а потом ещё минуту спустя мог спросить ещё раз, на случай если что-то изменилось. Она каждый раз отвечала «нет», потому что это был правильный и честный ответ, чтобы сберечь их обоих.

— Но ты же целуешься со мной, — весело сказал Паша, который в эти дни был как солнечный лучик, как теплый блинчик, открытый и довольный, — и не только. Ты спишь в моей постели иногда, — довольно добавил он. — Разве это не означает, что ты любишь меня?

— Нет, — с улыбкой ответила Катя.

— То есть ты могла бы делать всё это, не испытывая любви?

— Нет.

Паша рассмеялся.

— Осталось только добавить, что ты — просто женщина и логика для тебя — нечто абстрактное, придуманное мужчинами.

Теперь и Катерина рассмеялась.

— Наши поцелуи были терапевтическими, ты помнишь? — произнесла она, прижимаясь головой к его плечу. — И то, что сейчас есть между нами, — нежная ложь.

— Нежная ложь? — удивился Паша в ответ.

— Искусный самообман. Не потому, что мы обманываем друг друга, а потому что оба понимаем, что к чему, но живём в моменте. Мы целуемся сегодня, а завтра я отпущу тебя, и ничего не останется. Ты знаешь лучше меня эту нежную ложь. Это временно.

— А если всё не так? — задал он свой вопрос, глядя на противоположный берег реки.

— Чтобы всё было не так, хотя бы одному из нас нужно измениться.

— Я изменюсь.

Катя нежно коснулась его плеча и крепче сжала переплетённые кисти.

— Я слишком давно тебя знаю. Никто не изменится. А я слишком рациональна, чтобы поверить в слова.

— А если это вовсе не ложь? — Паша не прекращал попыток, и Катя понимала, что ходит по тонкой грани, когда очень легко обидеть человека, но честность была важнее всего остального, потому что на кону стояло склеенное из осколков сердце её и наполненное огненным дымом, почерневшее от десятилетий пожаров сердце его.

— Я верю твоим словам. Просто срок жизни у них короткий.

— Что мне тогда делать: никогда ни с кем не быть и остаться одному?

— Тебе нужен тот, кто не знает тебя совсем, — улыбнулась Катя, подняв к нему голову. — Найти, очаровать и максимально быстро жениться, пока она не успела опомниться от любовной эйфории. — Паша посмотрел девушке в лицо и с сомнением сдвинул брови. — А дальше крутись, Самсонов! Do your best, чтобы удержать то, что имеешь.

Они прошли еще несколько метров в молчании. Он, вероятно, думал о том, что она сказала, а Катя пыталась представить день, когда он скажет своё «прощай». От этого волна эмоций поднялась снизу и хлынула в нос так, что она чуть не захлебнулась от слёз. Собрав все свои силы, она сглотнула и произнесла:

— Однажды я выпью текилы, поцелую тебя

Паша в ответ крепко обнял её за плечи, притягивая к себе и целуя. Нежно, с обещанием будущего и в то же время с нотками отчаяния. Она слишком плотно стояла на ногах, чтобы уплывать с ним в эти мечтательные путешествия, где бы он мог ночи напролёт говорить о совместном будущем, полноценных отношениях и любви на всю жизнь.

Вчера они были вместе до четырёх утра, а потом Катя ушла, понимая, что, возможно, они были близки в последний раз. Паша просил её остаться, но Катя считала это лишним, слишком похожим на настоящие отношения. Она почти не спала, а около шести вышла с Ромео. Он резвился, гоняя насекомых и поднимая с полей птиц. Наблюдение за его беспечной радостной жизнью приносило успокоение. Катя очень сожалела иногда, что не может отключить голову и жить одним лишь сердцем. Тогда, возможно, она ехала бы сегодня с мужчиной, на котором свет сошёлся клином ещё двадцать лет назад. Возможно, она говорила бы ему о любви в ответ. И вся жизнь сейчас имела бы другой вектор.

Катя обернулась к дому и увидела, что Павел идёт ей навстречу через цветущий луг. Весна в этом году удалась на славу, подумала она, глядя, как красиво весь мир выстроился вокруг этого высокого мужчины с копной кудрявых волос, которые не могла удержать под собой даже кепка. Паша раскрыл объятия, подходя ближе, и улыбнулся так тепло и нежно, что Кате захотелось плакать, рыдать навзрыд и кричать, чтобы он никогда не уезжал. Но она только улыбнулась и пошла навстречу. Если бы она была девочкой, то бежала бы к нему, раскинув в стороны руки, а потом с разбега прыгнула в его объятья, обвив руками шею, а ногами талию.

— Ну же, Сова, — крикнул Паша издали, — давай, лети ко мне!

Катя ускорила шаг, а на последних метрах всё же разбежалась и прыгнула прямо в его руки, целуя и сжимая в тисках. Тело не слушалось её, когда она хотела ослабить хватку. Обхватив ногами его талию, она разомкнула губы и посмотрела Паше в глаза. Он улыбался, довольный и счастливый.

— Ты чего так рано проснулась, котёнок?

— Само, — тихонько ответила она. — А ты?

— Надо ехать. Проводишь меня? — Катя кивнула. — Сейчас, только постоим так ещё немного.

Они снова целовались, и целовались, и целовались. А потом Паша несколько метров нёс её на себе к дому, пока чуть не поехал на влажном чернозёме. Катя спустилась на землю, они взялись за руки и дошли до дома, прижимаясь друг к другу.

— Поехал, — произнёс Паша, поцеловав девушку перед машиной. — Скоро вернусь.

Катя кивнула и улыбнулась через силу.

— Шершавой дорожки. Береги себя.

— Я вернусь, — снова повторил он, видя, что Катя оставляет без внимания его слова.

— Возвращайся.

Просигналив дважды короткими гудками, серебристая «Тойота» двинулась в сторону Духового и исчезла за поворотом.

— Прощай, — прошептала Катя, поджимая губы и гладя по большой голове сидящего рядом пса.

Он просил её помочь ему справиться со своими слабостями, и она была рядом все эти дни, а теперь он едет в Москву. Ориентировочно на пару недель, чтобы подменить родителей, уезжающих в отпуск, и присмотреть за домашними животными: двумя кошками и одним кокер-спаниелем по кличке Жук. При Кате он действительно не пил ни дня. Справится ли он теперь, покажет только время, но, возможно, Катя никогда и не узнает, как было на самом деле.

Вскоре закончилась школа, и дни потянулись, как кисель. В «Громове» жизнь кипела: все домики были заняты, гости приходили в большой дом трапезничать, поэтому мама с тётей Олей дни проводили на кухне, а вечерами занимались садом, тётя Света хозяйничала по быту. Кате постоянная занятость помогала отвлекаться от ожидания. Павел оставался на связи: они каждый день созванивались в разное время, всегда желали друг другу доброго утра и спокойной ночи, кроме этого он постоянно пересылал какие-то посты, которые казались интересными ему, но не Кате. И с каждым днём, проходящим в разлуке, общение теряло насыщенность. В деревне время идёт иначе, чем в городе, ей это было известно. Катя скучала, но не могла быть с телефоном постоянно. Вдобавок, когда несколько раз она позвонила Паше сама, попадала в неудачные моменты — он оказывался занят или не в духе, а один раз разговор в целом прошёл как-то странно, как будто она навязывается. Поэтому, как бы ни было тяжело, Катя решила отпустить эту ситуацию. Всё временное когда-то заканчивается, у неё же останутся воспоминания. Кроме того, вернувшийся с вахты Митя привёз документы на новый участок, и теперь она могла заниматься планированием, создавая новый проект.

В один из дней Катя, Митя и его девочки пошли туда, чтобы ещё раз оглядеться на местности. К ним уже приезжал кадастровый инженер, который отметил колышками границы. Ребята обошли территорию, обсудили планы на постройку, примерно прикинули, как поставят новый дом и какие сосны нужно обязательно сохранить, несмотря на то, что они растут не в самом удобном месте. Этот коттедж будет называться «Июнь».

Пока Тамара ходила по поваленному дереву, держа маму за руку, а Катя любовалась озером, думая о своём, брат подошёл к ней и встал рядом. Катя мельком обернулась и снова посмотрела на воду.

— Это..., — нерешительно заговорил Митя, Катя снова оглянулась на него, — я понимаю, что ты — взрослый человек уже, у тебя своя жизнь.

Он перекатывался с носков на пятки, явно с трудом подбирая слова, что не очень походило на целеустремленного Дмитрия Громова, который всегда имел не только цель, но и чёткий план. Катя слушала его внимательно и, не отрываясь, смотрела в дорогие карие глаза на смуглом лице.

— Что там Паша?

— Конкретнее? — попросила Катя, следя за ярко-голубой стрекозой, пролетающей мимо.

— Он тебе что-то обещал?

— Нет. — Она сначала хотела прятать всё это в себе, но теперь, раз Митя посчитал, что скрывать тут нечего, повернулась к нему всем корпусом и, глядя прямо в глаза, сказала: — Он ничего не обещал, потому что мне были не нужны его обещания. Мы с ним сблизились, когда он был здесь, но никаких планов на отношения с ним у меня нет, потому что моя жизнь здесь, а его — в Москве.

— Есть необходимость в моём вмешательстве?

— Никакой, — спокойно ответила Катя. — Спасибо, Митя, — потрепав его по плечу, улыбнулась.

— Извини, что я влезаю.

На обратном пути к дому он поднял на руки дочку, и они втроем пошли чуть впереди, а Катерина не спеша

На тропе к озеру ребята встретили Николая. Сначала разговаривал Митя, а потом, когда речь зашла об обстановке в «Августе», подключилась и Катерина, которая до этого игралась с племянницей.

— Здравствуйте, Катя, — с улыбкой произнёс гость, протягивая ей руку ладонью вверх.

— Здравствуйте, — сказала она и подала руку в ответ, мужчина едва заметно сжал её кисть и отпустил.

— Я спросил у Дмитрия, кто ваш дизайнер, а он ответил, что это вы, — он улыбнулся, смущаясь. — А я хотел контакты взять, чтобы пригласить потом к себе и предложить заняться моей квартирой, а теперь и не знаю.

— Ну да, — с пониманием и неким сочувствием ответила Катя, — пригласить будет сложно.

— А если я покажу вам фотографии, может быть, вы что-то сможете посоветовать?

— Давайте попробуем, — согласилась Катя.

Митя с семьей пошли к дому, а Николай предложил Катерине устроиться на пирсе. Пока гость ходил за телефоном в коттедж, она медленно прошла по доскам и села в кресло спиной к берегу, поэтому, когда подошёл Николай, немного испугалась, успев уйти в собственные мысли. — Паша сегодня совсем не отвечал на сообщения и не звонил сам, поэтому было немного тревожно. Но, возможно, это просто такой конец. Спичка догорела дотла.

Николай уселся в кресло рядом, пододвинул его ближе, чтобы удобно было показывать снимки, и склонился к девушке. От его приближения в воздухе появился характерный аромат мужского геля для душа, с одной стороны, запах приятный, а с другой — как будто совершенно лишний сейчас, когда вокруг лес, вода, и в целом Катя не хотела знать, как пахнет от этого человека. У него в городе стояла новая, совершенно пустая квартира, только от застройщика, необходимо принимать решения по ремонту и обстановке, а идей никаких, и вот вдруг Николай обратил внимание на «Август» и заинтересовался. Катя внимательно рассмотрела снимки, спросила, где солнечная сторона и какие у него есть пожелания, и начала предлагать разные идеи. Мужчина сосредоточился на вбивании заметок в телефон, слушая почти с восторгом. Потом Катя показала ему примеры в интернете, рассказала, где можно черпать идеи.

В очередной раз вернув в руки Николая его телефон, она вежливо улыбнулась, а мужчина в знак благодарности второй раз за день взял её за руку.

— Спасибо вам, Катя, — в его отнюдь не крепком рукопожатии чувствовался дружеский жест, поэтому девушка не разорвала его сразу, не желая выглядеть грубо.

И в этот самый момент из-за спины раздался разгневанный мужской возглас:

— Руки убрал от неё!

Это больше походило на медвежий рык, чем на слова человека. Катя пораженно обернулась и увидела Павла, который двигался к ним, не сбавляя шага, в синих джинсах и черной футболке с нашивками на груди. Вместо кудрявых волос короткая стрижка, абсолютно гладкое и абсолютно злое лицо, и он не спускал глаз с Николая. Дальше начался небольшой локальный ад: Паша выдернул гостя из кресла, повалил на доски и собирался нанести удар, только явно неправильно оценил свои возможности, потому что как только Николай понял, что происходит, и оказал сопротивление, инициатива перешла — пусть и не легко — в его руки. Но он не бил, только перевернул Павла лицом к доскам и скрутил, придавив коленом.

— Успокоился?! — тяжело дыша, спросил гость.

Как только Паша прекратил борьбу, мужчина освободил его и помог подняться. Павел вытер тыльной стороной ладони губы и остановил свой дикий, взбешенный взгляд на Кате. Она всё это время стояла с открытым ртом и просто не могла поверить в происходящее. Ни в то, что Паша снова здесь, ни в то, что кто-то из-за неё устроил сцену ревности с дракой.

— Ты всем даёшь, да? — язвительно спросил он, едва справляясь с дыханием.

Катя захлопнула рот, сжала челюсти и со всей силы своей ярости толкнула его в грудь, скидывая в воду.

19

Паша вынырнул из воды, глотнул воздуха и, вытирая лицо, увидел, как его девушка марширует по пирсу в сторону берега, а подол легкого голубого платья чуть ниже колен колышется от яростных движений. Гром грянул, Сова была в ярости, а сам Павел, кажется, наконец пришёл в себя, оказавшись в воде. Мужчина с прозрачными глазами и седыми волосами, на которого он только что налетел, видя, как тот прикасается к Катерине, протянул ему руку с пирса, предлагая помощь.

— Справлюсь, — пробубнил Павел и подтянулся на руках, вылезая на доски.

— Остыл? — с ухмылкой спросил незнакомец.

Его, похоже, забавляла вся эта ситуация.

— Ты кто вообще?

Паша снял футболку и отжал её, затем прикоснулся к джинсам и только теперь понял, что у него полные карманы: ключи от машины, телефон, сигареты. Поджав губы, он засунул руку за телефоном, боясь сказать лишнего. Остаться без связи здесь — значит выпасть из рабочего процесса, а если выпасть, то полетят головы, причём не только его собственная, но и тех, кто помог убедить руководство согласовать ему карт-бланш на удалённую работу.

Телефон не включался.

— Дома положи в рис, — снова заговорил мужчина, а когда Паша поднял на него суровый взгляд, добавил: — Меня Николай зовут, я тут арендую дом, — и он указал в направлении коттеджа, который значил для Павла слишком многое. Мысль о том, что этот хмырь спит в постели под лоскутным одеялом, где его девочка впервые доверилась ему, тоже не понравилась.

— Павел, — почти рявкнул он, залезая за ключами.

— Не подумай, что я вмешиваюсь, но твои мысли написаны на лице, — улыбнулся Николай. — Ревность — плохая привычка, но тут, видимо, тот самый случай, когда, обжёгшись на молоке, дуешь на воду.

Паша снова глянул на него из-под бровей.

— Для понимания, — продолжил мужчина, — с Екатериной нас ничего не связывает,

— Прости, мужик, — ровно произнёс Павел и протянул к нему мокрую руку, тот с охотой подал свою. — И за руки мокрые прости.

Первый день в Лозах — комом. Хуже не придумаешь, и Павел понимал, что виноват во всем только он один. Мог бы предупредить, что едет или подъезжает, но нет — хотелось сделать сюрприз. И он ведь даже цветы ей привез — букет из огромных малиновых и белых пионовидных роз, и нёс его, чтобы вручить, когда Митя указал, где искать сестру. Но ещё подходя к озеру, Паша увидел, как её белая головка склонилась к чьей-то чужой голове, а когда мужчина прикоснулся к её руке, в глазах просто почернело, и он отшвырнул букет вместе с приказом убрать руки. Паша поднял цветы, когда пошёл домой, бутон одной из роз грустно повис на стебле, и это полностью соответствовало тому, как чувствовал себя сейчас он сам.

Павел открыл дом, потом распахнул окна, чтобы впустить свежий воздух. Стянул джинсы, вытряхивая сигареты, зажигалку и ключи от машины — хорошо, что он её не закрыл, когда приехал! Достал из дедова шкафа большую упаковку риса, положил в кастрюльку телефон, ключи и засыпал их крупой. Вытащил из машины сумки и напялил на себя первые попавшиеся шорты. Выполняя какие-то рядовые действия, он продолжал проигрывать в голове произошедшую сцену. Паша раздражался и чертыхался от всего, его буквально трясло от гнева на себя самого. Надо было снова с ней увидеться, но без телефона оставалось только два варианта: идти в дом или караулить на улице.

С букетом в руках, но держа его слегка небрежно, как будто это веник, Павел появился во дворе у Громовых. Навстречу тут же выбежал Ромео, у амбара работал дядя Витя, в бане занимались братья, Паша успел увидеть, как они вошли в помещение. Какие-то чужие дети резвились возле «Января». Павел потрепал пса за ушами и огляделся ещё раз, рассчитывая заметить Катю, но, поскольку никого не увидел, быстро взбежал по ступенькам веранды и вошёл. Холл пустовал, и он прошёл через столовую на кухню, где увидел тётю Аню с подругой, они кашеварили, активно болтая под работающее радио. Ничем не выдавая себя, Паша ретировался и решил, что самый короткий путь — искать Катерину в её комнате. Поскольку он уже неоднократно бывал там, дойти до нужной двери не вызвало затруднения. Он постучал и нажал на ручку.

Просторная светлая комната была пуста. На кровати небрежно лежало голубое платье, в котором она была у озера. Всё кругом пахло ею, и Паше хотелось задержаться, надышаться этим ароматом впрок. На комоде — фотография, где юная Катя сидит на высоком пне возле озера, подобрав к груди ноги, а длинные волосы рассыпаны по плечам. Она спиной к фотографу, лишь чуть обернулась — и в этом кадре было что-то от русалки, выбравшейся на берег и застигнутой врасплох. Когда однажды Паша впервые увидел это фото и стал восхищаться, Катя отмахнулась, сказав, что ей тут тринадцать и она сама на себя не похожа. Но она ошибалась. Паше нравилось, потому что он видел в этом кадре именно ту девушку, с которой общался каждый день. А теперь каждый раз, глядя на снимок, вспоминал ещё и о том, что именно эту девчонку он целовал впервые.

На столе россыпью лежали вырезки с изображением деревянных домов, какие-то карточки, множество ручек и текстовыделителей. Паша вспомнил, как в прошлый раз, когда был здесь, сидел в жёлтом кресле в углу и ждал, пока Катя закончит работу. Он рассматривал её обнажённые лопатки над резинкой летнего сарафана и точёный переход от плеча к шее, с трудом удерживаясь на месте. Если он сейчас сядет там же и дождётся её прихода, это будет адекватное решение? — думал Паша и в итоге решил, что нет. Он положил цветы на кровать, глубоко вздохнул и вышел.

Незамеченным выйдя из дома, он снова оглянулся и пошёл к себе. Катя пряталась. Он обидел её. Но сегодня Паша слишком устал, чтобы искать, он проехал больше восьмисот километров и хотел только залечь в кровать. Он злился на себя, злился на обстоятельства, на мужика на пирсе и на Катю тоже, что не дала ему возможности восстановить мир между ними. Засыпал тяжело: подушка была неудобной, матрас с какими-то шишками внутри, душно, а отключаясь, несколько раз просыпался от того, что его словно дёргало током, и всё начиналось по-новому.

* * *

Паша позвонил мне вечером следующего дня. Я гуляла с Дашей на детской площадке, благо ей быстро надоело играть в песке и она охотно пошла к коляске, куда я и усадила её во время разговора.

— Ну что ты, — заботливо спросила я, приглашая брата к рассказу о чём-нибудь интересном, а не просто помолоть языком, — как дела у тебя?

— Да накосячил опять, — едва слышно произнёс он.

— Когда ты успел, ты же только приехал?! — я аж выпрямилась, хотя сидела на корточках, вытирая дочери ручки влажными салфетками.

— А я прям сразу по приезде, не стал ждать удобного случая, просто обделался в первые минуты.

— Так, я жду подробностей, — ответила я, снова сосредоточившись на маленьких пальчиках.

Паша в мельчайших деталях изложил ситуацию.

— Ой-ёй-ёй-ёй-ёй…. — приговаривала я, словно ушиблась, когда узнала, что именно он сказал Кате, меня аж всю перекосило, как от зубной боли. — Я надеюсь, ты уже сто раз извинился?

— Я ни разу не извинился, Лиль, она избегает меня. Прихожу — её нет. Звоню — не отвечает, а когда пишу, она даже не вскрывает сообщения.

— Согласись, её можно понять? — я шла по улице, толкая прогулочную коляску, пока моя красивая девочка созерцала окружающий мир.

— Мне не нравится, что я не могу её достать.

— Ну почему же, достать её у тебя, кажется, уже получилось, —чёрный юмор — моё всё.— Ну а если серьезно, Паш, чего ты хочешь?

— В смысле?

— Да в прямом смысле, — строже произнесла я. — Тебе что, двенадцать, что ты не в состоянии справиться с эмоциями? Или не можешь держать язык за зубами, как будто не понимаешь, что не всё, что приходит тебе на ум, должно быть произнесено?

— Я стараюсь, — грустно сказал он в ответ на мою отповедь. — Просто иногда не получается.

— Значит, надо стараться сильнее. — Паша молчал. Я поправила панамку на голове дочери, проверила, не повесил ли брат трубку, и снова заговорила, опять испытывая необъяснимую жалость к взрослому мужику: — У тебя чувства к ней? — спросила я

— Да.

— Насколько серьезные? — Паша не спешил с ответом, вероятно, взвешивая что-то в своей голове. — Попробуй честно ответить себе, что ты чувствуешь к этой девушке. Не может ли быть так, что ты просто утоляешь свою тоску по женскому вниманию? Или, возможно, просто нашёл того, кто готов тебя гладить по голове, несмотря на все твои выходки?

— Да уж, конечно! — возмутился наконец Павел. — Она вообще не прогибается ни под что! — Парень явно оживился от этих мыслей, даже громче говорить стал. — Она отказывалась со мной целоваться, когда я был выпившим, и сразу после перекура тоже, потому что «невкусно».

Я рассмеялась от души. Мне понравилось, что Катя так мило ставит его на место.

— А знаешь, сколько раз она ответила мне «нет», когда я спрашивал, любит ли она меня?

— Сколько?

— Много, — буркнул он. — Она вообще ни разу не сказала, что любит меня.

— А ты сам говорил?

Я немного напряглась: было весьма неожиданно слышать про любовь. Не просто про симпатию, а прямо любовь. Как будто попахивало излишней драмой.

— Да постоянно!

— Ого, — задумчиво проговорила я, глядя, как на другой стороне дороги белая бездомная собака ждёт зеленого сигнала светофора, сидя на краю тротуара. — Я удивлена.

— Думаешь, я не способен на такие чувства?

— Нет, не думаю, что не способен. Скорее наоборот. Просто звучит немного громко что ли…

— Почему?

Я нажала на ручку коляски, чтобы аккуратно съехать задними колесами с тротуара, и, переходя дорогу, стала говорить с младшим братом начистоту, раз уж он спросил:

— Три месяца назад ты был похож на выброшенный в окно телевизор. Ты дошёл до дна и даже искал помощи. Уехал, — я снова нажала на ручку, чтобы подняться на бордюр, отчего голос немного дрогнул, — и вместо того, чтобы искать себя, искать ответы на свои вопросы, ты закрутил роман. По сути получается, что вместо того, чтобы почистить рану и дать ей нормально зажить, ты снова налепил пластырь и делаешь вид, что всё в порядке, хотя ничего не изменилось.

— А если изменилось? — вспылил Павел. — Катя тоже считает, что я не смогу измениться и это только вопрос времени, когда натура вылезет наружу.

— Ну, мы с ней — женщины, — с улыбкой добавила я.

— Лиля, я хочу с ней быть. Меня трясёт всего оттого, что я не могу к ней подойти. — Я уставилась на цветущий жасмин, пока он говорил. — Мне Лозы не нужны вообще, плевать на них и на всё, что с ними связано, я вернулся к моей Сове.

— Сова, — вспомнила я Катино детское прозвище и улыбнулась, так называла её бабушка за большие глаза и серьезное лицо.

— Я люблю её.

* * *

Несколько дней спустя Павел решил пройтись после рабочего дня и, поразмыслив, отправился на холм. Проходя мимо дома Поповых, он посмотрел во двор, туда, где много лет назад увидел своего отца. Почему это так засело в его голове и до сих пор болезненно отзывалось? Ведь ничего же не случилось на самом деле. Но те мгновенные мысли, что у отца другая, или какие-то первые реакции на увиденное, а потом и всё остальное: обман, тайная жизнь, скандалы — мешали жить. Паша поморщился от воспоминаний, неосознанно ускоряя шаг, и был удивлен и обрадован, заметив, что скамейка возле дуба занята. Один только вид Катиных голых плеч и распущенных волос сделал его в разы счастливее, чем пару секунд назад. Он любил её. Обожал. Каждый жест, каждый взгляд, даже тот, что она подарила ему, поняв, кто именно приближается.

Катя не сдвинулась с места и не убежала. С прямой спиной она продолжала сидеть на деревянной скамье в платье в мелкую клеточку из зелёных и белых квадратов. Паша молча уселся на другом конце. Какое-то дежавю посетило его, словно они уже проходили это, наверное, на крыльце «Августа», когда он также приполз извиняться за свои слова и поступки.

— Прости меня, — сказал он наконец, почти неделю спустя после самого события.

20

Иногда Катя вспоминала те первые дни, когда он только приехал весной, и между ними не было ничего, кроме вежливости. Тогда ему было всё равно на неё, а Катя точно знала, что с этим человеком лучше не связываться, потому что он научил её многому ещё в начале их жизненного пути. Катя ведь знала, какой он. Знала, чего от него можно ожидать. Но нет, она снова в этой точке круга жизни, где он сначала причиняет боль, а затем просит прощения.

Сегодня Павел сидел в метре от неё, но казалось, что расстояние между ними намного больше — он с таким же успехом мог находиться в своей Москве, и не было бы никакой разницы. Ромео рядом пытался поймать назойливую муху, клацая челюстью впустую. Катя посмотрела на деревню, с холма вид открывался красивый, не зря они ещё в первый её год здесь поставили эту скамью. Сегодня идея особенно пришлась к месту, поскольку созерцание родных мест одновременно и успокаивало, и вселяло уверенность, помогая справиться с эмоциями в непростой момент.

Паша хотел говорить, но, кажется, уже было не о чем. Он мастерски владел словом и совсем не пользовался выдержкой, уважением к другим людям, и до сих пор не понимал разницу между «любить» и «хотеть». Его отношение к ней только пахло любовью, это был фантик без конфеты внутри. Красивый фантик, но и его уже успели смять.

Катя прижала колени к груди, поставив голые ступни на скамейку, и крепче прижалась к спинке. Сандалии остались пустовать внизу. Она поправила подол платья и молча смотрела вдаль. Когда у Павла зазвонил телефон, он, не глядя, выключил его и убрал обратно в карман.

— Бесят, — пробурчал едва слышно.

Да, Пашу бесили все, и однажды она сама тоже начнёт его бесить, потому что так устроен его мир. Оттого и бессмысленны все эти разговоры об извинениях и прощении. Сегодня он сожалеет, а завтра делает тот же выбор снова.

В первый день справиться с эмоциями было сложнее всего. Уйдя от озера, Катя влетела в собственную комнату, трясясь от злости. Она не понимала, чем заслужила такие слова и это отношение к себе, или как можно так сильно скучать, что, встретившись, причинить боль. Она сдёрнула с себя платье, частично промокшее от брызг, поднятых падением Паши в воду, нацепила джинсовые шорты и свободную чёрную футболку с логотипом группы Iron Maiden, скрутила волосы в узел на

Когда в коридоре на её пути возник человек, Катя растерялась и запаниковала, не сразу сообразив, что это Лена вышла из своей спальни. Той, однако, хватило одного взгляда, чтобы понять, что с невесткой не всё в порядке, поэтому, просто взяв её за руку, завела к себе. Посадила на кровать, присела рядом и заглянула в лицо.

— Кать? — аккуратно позвала Лена. — Что случилось? Ты в порядке?

— Нет, — глядя в пустоту, ответила она. Потом словно очнулась и, подняв глаза за подругу, спросила: — Можно я посижу тут?

— Конечно. Хочешь поговорить? Я видела, Паша вернулся.

— Пока ничего не хочу. Просто побуду здесь.

Лена посидела рядом ещё пару минут и вышла, но вскоре вернулась, неся термокувшин, кружку и печенье.

— Тут мятный чай с лимоном, — спокойно сказала она, — мне обычно помогает. В основном от тошноты, конечно, но ты вроде в порядке, — девушки обе ухмыльнулись.

— Спасибо.

Потом несколько часов Катерина сидела у дальней стены в кресле, глядя на кусок неба за окном, как закат гнал облака, а солнце растворялось в синеве. Она слышала, как приходил Павел. Знала, что это он постучал в её дверь.

Дни бежали. Она видела его пропущенные, но не перезванивала. Видела, что что-то пишет, но смахивала сообщения, не вскрывая. И вот, столько дней спустя, ему удалось её подкараулить. Хотела ли она убежать? Нет. Эмоции улеглись, пыль осела, а Катя уже точно знала, что дело вообще не в ней.

— Я хотел бы объяснить, — снова заговорил Павел, облокотившись на колени и глядя вперед. — Я приревновал, Кать.

Как будто она не знала это! Она снова посмотрела на Ромео, который тут же лениво повернул к ней голову и повилял хвостом.

— Я мечтал о тебе все дни в Москве, мне адски тебя не хватало. Мечтал, что приеду и обниму крепко-крепко. А увидел, как какой-то неизвестный хмырь держит тебя за руку, как я. Боже, меня даже сейчас трясёт от этого! — проговорил он, доставая сигареты из кармана шорт. — А дальше я просто ослеп от отчаянья.

Катя не двигалась: не кивала, как обычно делала, когда слушала кого-то; не смотрела на него; не шевелила губами, только моргала и переводила взгляд с одного объекта природы на другой.

— Я не должен был говорить того, что сказал. Я не считаю так на самом деле. — Паша откинулся на спинку скамьи и положил руку на сидение между ними ладонью вверх. — Не справился с эмоциями.

А потом он вдруг поднялся и сел на корточки прямо перед Катей, так что у неё уже не осталось выбора, куда смотреть. Потянул за голые ноги, опуская их вниз, а сам оказался между ними, вставая на колени. Когда их взгляды встретились, Катя хотела только рыдать, кажется, он уже вытрепал ей всю душу. Она тяжело вздохнула, переводя взгляд с одного его глаза на другой.

— Я тебя люблю, слышишь? — он смотрел с выражением ласкового теленка. — Прости меня. — Потянулся и освободил волосинку, запутавшуюся в её ресницах, Катя и не замечала, что там что-то есть. — Прости.

— Опять? — шёпотом произнесла Катя, после чего прочистила горло, чтобы вернуть голос. — Это у тебя игра такая?

— Ну какая игра, Кать? Я тебя люблю.

— А я тебя — нет.

Паша сжал губы и отвернул голову вбок, слегка повиснув на её коленях.

— Как будто я не знаю. Честно, это так обидно, — заговорил он, — слышать каждый раз от тебя, что любви нет. На каждое моё «люблю» ты говоришь мне только «нет». — Паша поднял на неё тяжёлый окаменевший взгляд.

— Тебе нужен вежливый или честный ответ?

— Мне не нужен вежливый ответ, но тебе как будто за радость каждый раз давать мне от ворот поворот.

Катя слушала с высоко поднятой головой. Она никогда не собиралась делать ему больно осознанно, поэтому его упрёки не могли задеть её за живое, но ей совершенно чуждо было это его желание потыкать носом, как будто и она тоже в чём-то виновата.

— Мне не за радость, — спокойно ответила Катя. — Просто дело в том, что в моей системе ценностей о любви можно говорить, когда уверен в чувствах на все сто процентов. — Она посмотрела на его ладони, обнимающие её колени, потом снова в глаза и продолжила: — А если есть хоть малая доля сомнения, ответ будет «нет».

— Ты сомневаешься во мне? — уточнил Паша, глядя снизу вверх из-под нахмуренных бровей.

— Я сейчас говорила о своих чувствах, не о тебе. И если бы ты смог быть со мной так же честен, я была бы признательна.

— Я честен с тобой. Ты — единственная, с кем я могу говорить обо всем.

— Ты путаешь честность с доверием, — снова притормозила его Катя.

Павел положил голову на её колени, прижавшись щетинистой щекой к коже. Катя не прикасалась к нему, держа руки по сторонам.

— Встань, пожалуйста, мне некомфортно в такой позе.

Он взглянул на Катю и медленно поднялся. На скамейку снова не сел, стоял в стороне. Достал сигареты. Катя расправила подол и сложила руки на груди. Это был бессмысленный разговор: Паша хотел лишь прощения и чтобы всё вернулось на круги своя, а Кате важнее было понимание. Он должен понять, что так, как он привык, у них больше не будет ничего, даже временно.

— Знаешь, что я поняла за эти дни? — заговорила она, поднимая одно колено к груди и глядя на него. — Я не готова тебя жалеть. — Паша повернул голову с выраженным возмущением на лице, но Катя не отреагировала и не забрала назад ни одного слова, продолжая: — У меня такое ощущение, что ты застрял там, в своих пятнадцати, прям бросил якорь и встал. Может быть, это произошло, когда ты узнал тайны отца, или позже, но ты смотришь на всё с того возраста, через все эти эмоциональные потрясения. — Катя опять поправила подол и вернулась взглядом к Павлу, который был мрачнее тучи. — И я на самом деле хорошо понимаю тебя, как мне кажется, но тебе уже тридцать пять, Паша. Ты уже вырос и в состоянии решить все свои проблемы, даже такие болезненные. — Почти полную минуту ребята смотрели друг на друга молча, затем она снова заговорила: — Только тебе удобно быть сломанным. Ты не хочешь ничего решать или менять. Тебе удобно, чтобы тебя жалели: можно продолжать причинять другим боль, а потом просто извиняться и начинать сначала, — она криво улыбнулась, показывая своё отношение к этому. — Но

Паша в очередной раз нервно затянулся, явно готовый отражать удар. Катя уже считала всё по его напряженным плечам, по тому, как он погрузил в них голову, по взгляду и даже тому, как он держал свою сигарету большим и указательным пальцами, как будто готов отшвырнуть её и кинуться в бой.

— То есть проблема во мне? — спросил он, но ответа не требовалось. Он был ему не нужен. — Это же я держался с кем-то за руку, пока тебя не было, — каждое слово звучало ядовитее предыдущего. — А как насчет тебя, а? Может, ты говоришь мне «нет» каждый раз, потому что просто не способна чувствовать? — он наконец посмотрел на Катю, и всё, что она увидела в его карих глазах — это черноту, холод и мрак пустоты. Она не отвела взгляд, потому что надо было довести до конца это прощание. — Или боишься потерять контроль и стать похожей на меня, жалкого и одинокого, который не в состоянии держать себя в руках? Но я-то хотя бы живу! А ты?

Он молча уставился на неё, продолжая курить, на лице зависла гримаса неприязни, как будто она жаба, запрыгнувшая ему в тарелку посреди трапезы.

— Разговор окончен, — спокойно сказала Катя, не отводя глаз.

— Кто бы сомневался, — ехидно рассмеялся он.

— И знаешь что, уезжай. Я думаю, тебе самое место там, где ты жил все эти годы: в Москве никто и не обратит внимание на твои особенности, а здесь слишком мало людей, чтобы раствориться в толпе.

— Особенности, — с насмешкой повторил Павел.

— Уезжай. Живи свою жизнь, как тебе хочется, по твоим собственным правилам. С людьми, которые готовы в это играть.

— Во что «в это»?

— В твои манипуляции.

Катя замолчала, но не отвела глаз.

Бывали ситуации и похуже, подумала она, а разбитое сердце сложно сломать ещё раз. Но, кажется, ему удалось.

21

Паша влетел в дом, грохая дверями, пиная стулья, скидывая с поверхностей всё, что попадалось на пути. В стену сначала летела посуда, потом в ход пошли бутылки, которые он покупал ещё весной, до того, как начал встречаться с Катей. По дому распространялся запах спирта, на старых обоях расцветали желто-оранжевые пятна, стекающие вниз, словно инсталляция художника, а пол был усеян стеклом. Он ненавидел это всё! Грёбаные Лозы! Зачем только он вернулся сюда?! Чтобы попасть во всё это?!

Словно дикий зверь, пойманный в ловушку, он метался по дому, не находя себе места. Потому что не было там для него места! Надо уезжать, сваливать к чёрту! Лучше сгнить в Москве, чем сидеть здесь, видеть её, слышать, как она поёт или смеётся. Паша достал из-под кровати сумку, побросал туда кое-что из важного, что попадалось на пути: какие-то тряпки из одежды, ноут, зарядка, застегнул и, не сбавляя шага, вышел из дома, не удосуживаясь закрыть дверь, просто отшвырнув её от себя обратно.

Сначала сумка влетела в багажник. Затем дверь «Тойоты» захлопнулась с таким грохотом, что где-то вдалеке залаяла собака. Паша впихнул в замок зажигания ключ. Окаменевшие руки дрожали, пальцы впились в пластик руля так, что побелели костяшки.

Машина рванула с места, поднимая клубы пыли из-под колес. Он вылетел на дорогу, не глядя по сторонам. Деревня мелькала в боковых окнах размытыми пятнами: серые заборы, зеленые верхушки яблонь, чьё-то белье на верёвке, но он не видел ничего вокруг. Хотелось кричать, только он не мог разомкнуть губ, сжимая челюсти и с выпученными глазами глядя на дорогу. «Твои особенности», особенности, бл@ть! Глупая женщина! Отшвырнула его от себя, как котенка, прошлась по жизни асфальтовым катком, разметав в клочья. Деревья проносились мимо, знакомые и любимые когда-то места оставались позади, а Паша не мог расслабиться ни на толику. Велела ему уезжать. «И уеду! Уеду!». Он ударил ладонью по рулю. Звук глухо отозвался в салоне. Ударил ещё раз, сильнее, пока в запястье не прострелило.

В горле стоял ком, такой плотный и горячий, что больно было глотать. Слёзы не шли, вместо них под веками жгло, как от едкого дыма. Она попала. Чёрт возьми, она попала прямо в цель, разорвав его пополам. «Тебе удобно быть сломанным». Он стиснул зубы так, что заложило уши. Нет. Он не сломанный. Это она... не умеет чувствовать. Она боится жизни.

Асфальт закончился, начался грунтовый перегон до Духового. Машина подпрыгивала на кочках, подвеска стонала, но Паша вдавил педаль газа в пол. Спидометр пополз вверх. Пыль била в лобовое стекло, грязными брызгами разлетаясь по сторонам. Когда его тряхнуло на переезде дорожного бугра при въезде в Духовое, он вернулся в реальность и сбавил скорость. «Довольная теперь? Я уехал! Сделал, как ты хотела!»

Паша проехал мимо школы, откуда неоднократно забирал её. Проехал мимо клуба, где на День Победы Ваня играл на баяне, а он до этого так сильно обидел её, упрекнув в материнстве, которого у неё никогда не было. И не будет, потому что она никого к себе не подпустит, холодная равнодушная женщина!

На выезде из села Пашу снова тряхнуло, он выматерился вслух, слыша, как после прыжка все его вещи со звоном приземлились в багажнике. Снова втопил педаль в пол. Не любит его. Зачем тогда целовала?! Зачем прижималась, зачем спала с ним?! К чему было тогда всё это?! К чему?!

Внутри вдруг что-то оборвалось с тихим, тошнотворным щелчком, похожим на звук ломающейся ветки. Воздух в легких внезапно закончился. Паша резко нажал на тормоз и со всей мощи ударил по рулю, потом еще раз и ещё. Он кричал, как раненый, но недобитый зверь. Положил голову на руль. Его всего трясло изнутри, и было очень-очень больно. Потом он сморщился, словно от омерзения, нажал на газ и развернулся, визжа шинами по гравию и разбрасывая камни.

Он ехал обратно. Пыль оседала на стеклах. Он больше не кричал. Ярость ушла так же внезапно, как и пришла, оставив после себя звенящую, невыносимую пустоту и тяжесть в груди, от которой хотелось выть. Достал из кармана смятую пачку сигарет, закурил.

Он возвращался.

Уже стемнело, когда Павел подъехал к дому. Чёрные окна, словно пустые глазницы, немного пугали, но при том уровне опустошённости, в какой пребывал Паша, не имело значения уже практически ничего. Он несколько минут сидел в машине, глядя на старый дом Громовых, где также не было света, вспоминая детство, и откуда-то пришло воспоминание, как девочка с длинными белыми волосами сидит на подоконнике и читает книгу. Затем Паша посмотрел

— Кать! — вдруг выкрикнул Паша, как будто даже неожиданно для самого себя.

Это был зов души. Сердце бухало, словно он пробежал несколько километров без остановки, а воздух поступал урывками. Закрыл глаза. Сил больше не было. Уговорив себя на последний рывок, чтобы добраться до постели, Паша вышел из машины и достал из багажника сумку.

В доме его ждало печальное зрелище и отвратный запах спиртного. Распахивая окна по ходу движения к спальне, он старался не смотреть на то, что творилось вокруг. Осознание приходило без зрения: он помнил, как скинул с обеденного стола всё, что там было, включая кастрюлю с борщом; как перевернул сушилку для посуды, зацепившись за шторку возле двери в спальню; как распахнул шкаф и, не глядя, вышвыривал из него бутылки, которые летели прямо в стену. Хорошо, что было темно. За открытыми окнами стрекотали кузнечики. Дойдя до кровати, Паша пристроил у ножки сумку, скинул шорты и футболку и нырнул под одеяло.

Вместе с опустившимися усталыми веками вернулись все прошедшие события дня и её слова: сегодняшние и сказанные раньше. Он любил её, а она его — нет, и он не имеет права ничего от неё требовать. Алёна когда-то предупреждала, что однажды его сломают так же, как сломал её он. Тогда это казалось просто словами, сказанными на эмоциях обиженной женщиной, но сегодня выглядело уже иначе. Это оно и есть?

Паша вспомнил, как Катя сидела на скамье под дубом, глядя на него сверху вниз, пока он стоял на коленях между её ног. Самая красивая женщина, какую он когда-либо видел. Она была всем, о чём он только мог мечтать, пока эмоции не победили сердечную привязанность и разум. Очень хотелось, чтобы Сова снова лежала тут, на этой кровати у стены. Пусть бы она просто спала, он не стал бы её будить. Или пусть ругается, называя его пустозвоном, он не стал бы с ней спорить. Паша уткнулся лицом в подушку, заглушая эмоции, и тяжело вздохнул.

Утро наступило, и проникающее в распахнутые окна летнее солнце безжалостно подсветило всё, что вчера удалось обойти по темноте. Паша открыл глаза. Голова гудела, как после пьянки, но он не пил уже больше месяца. Запах, витавший в воздухе, быстро восстановил память. Он лежал неподвижно, глядя в потолок. Где-то на задворках сознания витала мысль, что надо сваливать отсюда, здесь всё кончено, но тело не слушалось, оно просто лежало пустое и тяжёлое.

Павел сел, чувствуя, что спина затекла так, словно он спал на камнях. Спустил ноги вниз, почти наступив на сумку, брошенную в ночи. Осмотрел состояние комнаты и ту часть кухни, что была видна с кровати: осколки всех мастей, подтеки на стенах, залитый пол и какие-то тряпки, а за окном цвело и пело лето, особенно контрастируя с его реальностью внутри дома и в душе. Некуда ехать, вдруг понял Паша, и не потому, что его никто нигде не ждёт, а потому, что толку от этого никакого не будет. Вчера он уже попробовал.

Нащупав ступнями сланцы, Паша поднялся.

— Так, — хрипло произнес он в пустоту. Голос прозвучал чужим, но в нём уже не было вчерашней истерики, только глухая, тяжелая решимость. — Кофе, перекур и поехали.

Он начал с осколков. Сметая стёкла, выметая их из каждого уголка и слушая, как они неприятно хрустят и скрипят под ворсом веника, Паша испытывал только стыд, но не останавливался. Нашёл на повети старый мешок, скидывал в него всё сломанное и побитое, что нельзя сжечь, чтобы потом отвезти в мусорный бак. Остатки еды, раскиданные по кухне, пошли в ведро. Сломанную мебель он выносил в сад, планируя потом разобраться, что с ней делать и есть ли смысл чинить. Дальше были липкие лужи. Наполнив ведро теплой водой, Паша, сидя на корточках, драил пол, преодолевая режущий глаза запах спирта. Голова полнилась мыслями настолько, что он и не понимал, что работал в тишине, вся жизнь была снаружи. Когда дело дошло до стен и спасения обоев, стало понятно, что оттереть тут не получится, старые обои просто сползали вслед за движением влажной тряпки.

Паша застыл посреди комнаты, уперев руки в бедра, критически глядя на пространство и решая, как поступить. Вчера он уничтожил мир своего умершего двадцать лет назад деда, почти всё старое, что было старым ещё при Иване Степановиче Самсонове, разрушено, а то малое, что осталось, падёт, когда «рука чистоты» достигнет этих мест.

Из-за открытых дверей и окон по дому гулял сквозняк, и, несмотря на ещё держащийся запах и лёгкую убитость помещения, Паша почувствовал, что дом как будто начал дышать. К ночи он уже снимал обои в кухне, подцепляя края тупым ножиком. Бумага не всегда шла охотно, рвалась кусками, часто вместе со штукатуркой. Паша работал механически, мышцы уже горели, ныли плечи, он устал, но не останавливался, потому что этот физический труд был его единственным лекарством.

Весь следующий день он дочищал стены, в том числе в главной спальне. Нетронутой оставалась пока только вторая комната, которой он совсем не пользовался, только иногда искал там что-нибудь для хозяйства. Раньше в ней спали родители, когда приезжали, а когда их не было, там жил Павлик. Вечером стены были уже голыми. Пыльными, грязными, но это был настоящий сруб, красивый своей естественностью. Паша сидел посреди комнаты на корточках, вытирая лицо тыльной стороной ладони, и смотрел на результат. Впервые за долгое время он видел не запустение с громким эхом прошлого, а чистый лист.

Ещё день ушёл на очистку помещений от пыли, паутин и старых проводов. Паша снял весь текстиль: занавески с окон, шторы с дверей, кухонные полотенца, покрывала с кровати и дивана. Всё это было уже изношено до крайней степени и не представляло никакой исторической ценности, поэтому он просто сложил их на выброс в мешок. С кроватью тоже надо было что-то решать, неудобный матрас скрипел при смене положения, а в некоторых местах откровенно причинял боль. Ложась спать в тот день, Паша решил, что утром поедет в районный центр и выберет себе что-нибудь подходящее

Утром, сразу после пробуждения, не давая себе возможности передумать, Паша прыгнул в автомобиль и уехал за шестьдесят километров в ближайший город. В гипермаркете он провел несколько часов, выбирая новую кровать, матрас, постельные принадлежности (подушки, одеяло) и бельё, заодно купил комплект новой посуды, в том числе кухонной утвари, кое-что для клумбы перед домом, где мама раньше сажала цветы, краску для забора и ещё одну для обновления оконных рам, и разные мелочи, которые он давно собирался приобрести в дом. Договорился о доставке на следующий день, хоть расстояние и вышло ему в копеечку, но вариантов не было.

После этого он не покидал дом в течение трёх дней, если не считать бесконечные перекуры. Он покрывал стены антисептиком, глядя, как кисть скользит по дереву, оставляя за собой ровную влажную полосу, которая медленно высыхала, превращаясь в кожу дома. Паша повесил новую сушилку на старом месте, смазал петли на дверях, вычистил каждый угол и вымыл каждое окно так, что мир за стеклом казался ещё сочнее и ярче, открывая взору заросший сад (до него он ещё доберётся). В спальне он собрал крепкую двуспальную кровать, застелил её новым белым бельём с полевыми цветочками на принте, взбил подушки и накрыл бело-серым пледом в рубчик с изящными кисточками по длине всего края. Это был новый мир. Больше не берлога, не пещера для отшельника, которому нужно скрыться от мира. Комната выглядела светлее, чем при прежних голубых обоях, её наполняли воздух, чистота и простор.

Паша стоял посередине спальни, держа в руках мокрую тряпку. Он устал, кости ломило, под ногтями забилась грязь. Но голова была ясной. Впервые за много лет в голове не было шума. Не было ни злости, ни страха, ни тяги заглушить одиночество алкоголем. Только тишина чистого начала. Как пустой лист с мигающим курсором, готовым бежать по строчке, наполняя её словами.

В тот же вечер он увидел пропущенный от отца. Папа нечасто ему звонил, предпочитая решать вопросы через мать, потому что они с Павлом в основном не могли найти общего языка. Пашка откровенно пытался конфронтировать, бойкотируя любые нравоучения, отец, в свою очередь, считал необходимым учить сына жизни, сколько бы тому ни было лет.

Устроившись на пороге двери с повети в сад и закуривая сигарету, Паша перезвонил отцу. Тот ответил сразу, тоже курил, судя по тому, как произносил слова, спрашивал о жизни, какие новости, когда ждать его обратно. Паша отвечал неохотно, ему, как и всегда, хотелось закрыться от папы, не говорить лишнего. Он любил отца, ценил многие его качества, уважал жизненную позицию, но не хотел его вмешательства ни на каком уровне. Сегодня Паша уже знал, что корни всех этих проблемных отношений происходили из того конфликта, в котором его — юного, незрелого, оставили без объяснений, считая, что парень всё поймёт, когда вырастет. Парень вырос, и недоверие выросло вместе с ним, а ложь, вылитую в лицо, словно ведро помоев, так никто и не убрал за собой. Прежний Паша требовал бы от отца извинений, объяснений и провоцировал на конфликт, но человек, сидящий тем вечером на пороге дедова дома, не нуждался во всём этом.

— Знаешь, что я понял, пап? — сказал Паша, затягиваясь сигаретой, глядя в звездное небо. — Помнишь тот день, когда ты сказал мне о Свете, когда я застал вас на улице, и потом скандал был дома, а ты уходил из семьи?

— Припоминаю, — ответил отец.

Паша мысленно посмеялся над тем, как отец продемонстрировал, что этот день не имел для него особого значения.

— Я понял, почему у меня всё так с женщинами, — тихо сказал он, выпуская дым в темноту. — Почему я пью, когда мне хорошо, и когда плохо. Почему я всё ломаю, как только кто-то подходит слишком близко.

В трубке повисла тишина, только слышно было, как отец тяжело вздохнул и щёлкнул зажигалкой, вероятно, закуривая вторую сигарету подряд, он всегда курил по две сразу.

— Паш, я ведь объяснял тогда...

— Нет, пап, не перебивай, — мягко, но твердо остановил его Паша. — Я не говорю это, чтобы ты оправдывался. Просто хочу, чтобы ты знал. Я тогда понял одну вещь: тот, кто тебя любит, обязательно что-то скрывает. И чем сильнее любовь, тем более пугающей окажется правда, когда она откроется.

Он замолчал, глядя на тлеющий уголёк сигареты.

— Кажется, я вырос с мыслью, что доверие — это ловушка. Что в любой момент пол может уйти из-под ног. Представляешь? Поэтому я сводил все свои отношения на нет. И напивался, не желая чувствовать, как всё меняется.

Отец молчал. Долго. Паша слышал его дыхание, прерывистое и тяжелое, и понимал, что для него эти слова сейчас тоже откровения.

— Я не виню тебя, — добавил он, и сегодня это было абсолютной правдой. Злость ушла, осталась только пусть и усталая, но кристально чистая ясность. — Вы оба боялись. Мама боялась потерять семью, ты — потерять прошлое и ребёнка, которого не мог воспитывать. А я был просто пацаном, который узнал, что взрослые врут. И что даже если они не совершают плохих поступков, они всё равно врут.

— Сын... — голос отца дрогнул, стал глухим, совсем не таким, как в начале разговора. — Прости. Правда... я не знал, как тебе это сказать. Думал, время всё расставит, что ты поймешь, когда вырастешь.

— Время расставило, пап, — криво улыбнулся Паша в темноту. — Просто это заняло двадцать лет.

Он затянулся последний раз и затушил окурок о стенку металлической банки из-под консервов.

— Я не уеду, пап. Я останусь здесь.

— В Лозах? — удивился отец, и в его голосе проскользнуло искреннее недоумение.

— Да. У меня тут... — Паша запнулся, но решил не прятаться за привычными отговорками. — У меня тут человек есть. И я больше не хочу от неё убегать. Даже если пол будет рушиться подо мной каждый день.

В трубке снова повисла тишина, но теперь она была другой. Не натянутой, как струна, а живой, дышащей. Той самой тишиной, которая бывает между людьми, когда они наконец перестают играть в сильных и независимых.

— Тогда приезжайте в гости, — наконец сказал отец, и в его голосе пробилась, знакомая с детства, теплая хрипотца. — Мама беляшей нажарит, как ты любишь.

— Приедем, — пообещал Паша, чувствуя, как внутри что-то очень старое и тяжелое наконец-то отпустило. — Пока, пап.

— Пока, сын. Береги себя.

Паша убрал телефон в карман. Звёздное небо над Лозами казалось огромным и абсолютно

22

Ночью после ссоры Кате приснился кошмар. Она плавала в озере, наглоталась воды и начала тонуть. Волосы цеплялись за водоросли, не давая выплыть, а берег вдруг оказался так далеко, что она не могла даже докричаться до человека, который махал ей с пирса. Почти задыхаясь, она проснулась и, открыв глаза, непонимающе уставилась в открытое окно, где только занимался рассвет. Хотелось плакать, как она плакала весь вечер, пока наконец не заснула. Катя сделала вдох и поняла, что не может полноценно и глубоко вдохнуть — что-то мешало в груди. Перевернув подушку и понимая, что вставать ещё слишком рано, она снова заснула, а проснулась ещё более разбитой. Болело всё тело от головы до ног: ломило кости, крутило живот, заложило нос и раскалывалась голова.

Удивилась ли Катя такой реакции организма? Конечно, нет. Тело должно было дать реакцию на эту масштабную эмоциональную атаку, которую она пережила вчера, прощаясь с близким человеком. Она слышала, как он уехал, словно ошпаренный, с визгом шин покидая Лозы. Она велела ему уехать, и он уехал. Катя еще не знала, что Павел вернулся почти сразу, и тело, что так самоотверженно её поддержало в этих страданиях, тоже ничего не знало.

Встать сил не было, поэтому девушка некоторое время продолжала лежать словно в забытьи, периодически проваливаясь в сон, пока в комнату не заглянула встревоженная Лена. Она тихонько постучала и приоткрыла дверь.

— Ты не спишь? — ласково спросила невестка, входя и с опаской рассматривая подругу. — Мы заволновались, ты обычно раньше просыпаешься. Всё в порядке?

Катя едва заметно помотала головой, без слов отвечая «нет», и перевела глаза на окно, пытаясь удержать слёзы внутри.

— Что-то болит или просто нужно поплакать? — Лена присела на кровать.

— Всё болит, — прошептала Катя.

Невестка положила прохладную ладонь тыльной стороной ей на лоб, затем к щекам, проверяя температуру.

— Кажется, жара нет, — она поднялась и, выскальзывая в коридор, добавила: — Я сейчас.

Несколько минут спустя Лена вошла, открывая дверь пошире, чтобы пропустить внутрь маму с подносом.

— Где тут моя девочка? — освободив руки, мама тут же зацеловала дочери лоб и скулы. — Да, температуры нет, но смотри, — двинув поднос поближе к Кате по тумбочке, — чай с ромашкой и лимоном, ибупрофен и свежая булочка от тёти Оли, с черешней, — словно по секрету уточнила мама. — Выпить и съесть, — безапелляционно добавила она, как будто только что не была похожа на ласковую кошку, вылизывающую своих котят.

Катя послушно села, опираясь спиной на изголовье кровати, Лена тут же подхватила подушку, чтобы поставить ей под плечи. Голова закружилась, но Катя сжала губы, дожидаясь, пока комната перестанет раскачиваться.

— Спасибо, — тихо сказала она, проглатывая таблетку.

Мама прошлась по комнате, забирая скомканные фантики и пустую кружку, задвигая стул, а поправляя шторы вокруг открытого настежь окна, будто невзначай сказала почти с усмешкой:

— Пашка-то наш, видали, что учинил? — Катя застыла с чашкой в руках, не успев сделать глотка. — Мешки какие-то таскает всё утро, у машины складывает. Мусор что ли какой собрал на выброс?

— Он разве не уехал? — удивилась Лена, переводя взгляд со свекрови на невестку, ожидая, что кто-то из них пояснит, что к чему.

— Так, девоньки, у меня суп на плите, — и мама выскользнула из спальни так быстро, что Катя даже не успела проследить за ней глазами.

— Я тоже пойду, Тома хотела на качели, — Лена улыбнулась. — Если что-то потребуется, только скажи.

Катя осталась одна, чувствуя, как к горлу снова подступает ком. Он мешал пить чай, а откусанная булочка так и лежала на языке, её невозможно было проглотить. Значит, он не уехал. Но почему? Она уставилась в дальний угол пола, тяжёлые веки мешали брать точки выше, причиняя боль. Значит, опять придётся жить так, словно его нет, хотя он вот тут, в десяти метрах: хлопает дверями, заводит машину, говорит по телефону. Снова придётся перестраивать режим, чтобы не встречаться. И делать вид, что она не чувствует кожей каждого его шага.

К вечеру Катя решила, что нет повода продолжать лежать в кровати, если это всё связано с Павлом, и встала, хотя голова по-прежнему кружилась, а желудок бунтовал. Она заплела волосы в косу и спустилась вниз на семейный ужин. Мама почти кудахтала вокруг неё, переживая, что не стоило вставать, но при этом открыто радовалась, что дочь пришла к столу.

Ещё пару дней сохранялась общая слабость, особенно по утрам, когда нужно вставать, а привычного энтузиазма и легкости не было. Катя подолгу сидела в кровати, проснувшись, восстанавливая равновесие и силы, чтобы встать. Иногда ей казалось, что весь мир сопротивляется ей, но не понимала, в чём реально не права. Она не обманывала, не причиняла вреда другим — жила в спокойствии и мире с природой, восстанавливала утраченное в округе, помогая деревне жить. Просто маленькая жизнь маленького человека во вселенной, песчинка в пустыне, капля в море — она делала свою часть работы. Но почему тело так восстало против, как будто Катя была неправа. Может, жёстко говорила с Пашей? Может. Решив, что можно выждать ещё пару дней, чтобы дать возможность организму восстановиться, Катя оставила себя в покое, не пытаясь искать причину поломки в себе.

* * *

Несколько дней спустя мне пришло от Кати сообщение. Она спрашивала, как у нас дела, не планируем ли приехать летом. Я как раз успела проводить Мишку со Стёпой и пацанами на ночную рыбалку и устроилась в кровати, чтобы уложить спать младшую. Даша дурачилась, ворочалась и тайком смотрела на меня с улыбкой вместо того, чтобы засыпать, а экран телефона снова и снова загорался от новых сообщений, благо я отключила звук.

Мы с Катей нечасто переписывались. В основном по делу: по вопросам нашего дома или если что-то важное решалось по самим Лозам. По душам не болтали — как-то не складывалось, не было поводов «залезть под кожу», а сама она не слишком открытая. Но в тот вечер, когда я несколько раз обратила внимание, как она долго набирает текст, а потом останавливается, словно стирает всё написанное, а потом снова что-то печатает, поняла: Катя хочет поговорить о личном и просто не знает, с чего начать.

Я повернулась к дочке спиной, чтобы она перестала цепляться за меня глазами, надеясь раскачать на игру, и взяла в

— Что у вас новенького? — спросила я, нарочито бодро, слегка подсаживаясь на подоконник. — Как там мой кудрявый малыш? Он небось снова успел обрасти?

— Есть немного, — спокойно ответила Катя без особого энтузиазма, я бы даже сказала, что голос её был слишком безэмоциональным. — Вроде в порядке.

— Вроде? — я нахмурилась. — Что-то случилось?

— Мы не общаемся.

Я замерла с наклоненным чайником в руке, не успев налить себе кипяток в кружку.

— Это ещё с той ссоры? Когда он вернулся из Москвы и устроил цирк на берегу?

В последние дни мы с Павликом не списывались и не созванивались. Я старалась не вмешиваться, потому что слишком люблю это дело, а парню в его возрасте надо дать даже не возможность жить своей жизнью, а скорее подзатыльник, чтобы ни за кого не держался и действовал по собственному усмотрению. В общем, я решила стоять в стороне и смотреть издали, как растёт этот упрямый цветочек, покуда сам не обратится за помощью. А он не обращался.

— Можно и так сказать, — сухо произнесла Катя. — После этого мы один раз поговорили и разошлись восвояси.

— В смысле? Вы больше не встречаетесь? — мне вообще не понравилась эта эмоциональная отчужденность в её голосе. Потом я решила, что недостаточно ясно выразилась и уточнила ещё раз: — Как мужчина и женщина.

— Нет. Я, честно говоря, думала, что он после того разговора уедет. И он даже уехал, но потом… Оказалось, нет. — Катя помолчала, а потом я услышала, как она тихо выдыхает в трубку. — Но у него всё в порядке. Я каждый день вижу его то там, то сям. Хозяйничает.

Мы обе замолчали. Мне было всё равно, чем он там занимается, важнее отношения: очень надеялась, что у них всё сложится. Я смотрела на детскую площадку во дворе, где в сгущающихся сумерках всё ещё бегали ребята, и мучилась одной мыслью. А потом вспомнила, что самый простой способ получить ответ — это задать вопрос.

— Кать, — я снова сделала глоток чая, — я знаю, он говорил тебе о любви.

— Говорил, да.

— А ты что? Не веришь ему?

— Ему верю, — ответила Катя. — А громким словам — не очень. — А потом она почти затараторила, что было совсем непривычно слышать от неё, я даже подумала, что она что-то нервно теребит в руках. — Я верю, что он говорит это искренне. Я же вижу, как он смотрит, как прикасается… Он правда так думает. Просто у его слов очень короткий век, понимаешь? Ты же знаешь его не хуже меня. Сегодня он искренне любит, а завтра будет так же искренне злиться и кричать, что я его «задолбала», как говорит другим. А все эти его эмоциональные вспышки, он же заводится по щелчку! Буквально с ровного места.

— Погоди, — мягко вмешалась я. — Он говорил, что кинулся на мужика, потому что тот держал тебя за руку?

— Да, держал. Прикоснулся в знак благодарности. Что, теперь никому нельзя меня трогать? Я сама могу контролировать такие вопросы, мне не нужен цербер, — безапелляционно произнесла Катя.

— Конечно, нет, — согласилась я, и это было чистой правдой. Мой Миша тоже поначалу облаивал низколетящие самолеты. — Церберов по будкам. Мы и сами с усами. Но, Кать… Ты ведь не просишь у меня совета, правда? Просто хочешь выговориться.

— Да не прошу, — выдохнула она. — Но если тебе есть что сказать по этому поводу, скажи. Наверное, мне полезно посмотреть на всё это со стороны.

Я помолчала, глядя вдаль на гаснущий розовый закат.

— Мне кажется, — сказала я наконец, — ты пытаешься удержать воду в кулаке, когда думаешь о долговечности его слов и чувств. Вот ты учишь детей в школе и знаешь, что базовые знания — самые важные, стараешься максимальное внимание им уделить, контролируя процесс. Или когда вы строите новый дом в «Громове», ты знаешь, что фундамент — самое главное, потому что на нём потом встанет всё остальное, что можно будет подправить, если потребуется. — Я снова замолчала, подбирая слова и трогая свои льняные занавески с кружевными оборками. — Но в этом вопросе ты как будто пытаешься контролировать погоду. Его срывы, его эмоции… И даже свои собственные чувства.

Я слышала, как Катя вздохнула, протяжно набирая и выпуская воздух через нос.

— Сложно, — тихо ответила она, и в этом единственном слове было столько усталости, что я печально склонила голову набок. — Отпустить контроль сложно.

— Тут как везде, Кать, — ухватилась я за юмор и намеренно бодро добавила: — навык приходит через практику! — Она хмыкнула в ответ. — Ты не одна, Кать, слышишь? Я всегда на связи. И он… Он тоже там, рядом. Просто нужно больше времени.

— Спасибо, Лиль.

— Давай, — сказала я. — И знаешь что?

— Мм?

— Ложись спать. В любой непонятной ситуации надо ложиться спать.

Катя искренне рассмеялась. А я, повесив трубку, наконец-то села спокойно поужинать.

* * *

В один из дней Катя выехала в Духовое в магазин. Как только она припарковала уазик и вышла, её облепили ученики младшей школы, которые играли тут же, на площадке.

— Екатерина Андреевна, здравствуйте! — кричали они вразнобой, словно чайки на набережной.

— Здравствуйте, ребята! — рассмеялась она в ответ, и этот смех прозвучал неожиданно легко даже для её собственных ушей. — Здравствуй, Соня! Ты уже вернулась из лагеря?

Дети тараторили, перебивая друг друга, пытаясь вывалить на неё все свои новости разом: про убежавшего кота, про новорождённого братика, про моторную лодку и новый велосипед. Катя слушала, кивала, задавала вопросы, медленно продвигаясь к стеклянным дверям. В детском щебете было столько энергии, целительной и заземляющей, что здесь, в этом шуме, она чувствовала себя просто любимой учительницей, от которой не требовалось ничего, кроме внимания.

— А как ваш Ромео? — слегка шепеляво спросила рыжая Варя из 1В, у которой, похоже, наконец, выпали передние зубки, позже всех остальных детей.

— Ромео в порядке, — с улыбкой ответила Катя, дёргая тяжёлую дверь.

— Передавайте ему привет!

— До свидания! — кричали ребята вслед.

— До свидания!

Катя шагнула в прохладный, пахнущий выпечкой воздух супермаркета — и замерла.

Тут же, у кассы, стоял Павел. На голове кепка, на ногах шлепки.

— Здравствуйте! — громко сказала она, потому что помимо него, в торговом зале были продавцы и несколько жителей села.

— Привет, — ровно ответил Паша, не отводя взгляд.

— Привет, — почти прошептала Катя, чувствуя, как по спине пробежала мелкая дрожь.

Она выкатила тележку из угла, стараясь не смотреть в его сторону, и прошла к

Катя набрала почти полную тележку по маминым заметкам, расплатилась и, попрощавшись с продавщицами, покатила тачку к выходу. Паша стоял возле уазика. Он не прятался, не караулил, просто ждал, а увидев, что она движется к машине, оттолкнулся от капота и пошёл навстречу, чтобы открыть двери из магазина.

— Спасибо, — спокойно сказала Катя, не глядя проскальзывая мимо него.

Она разблокировала двери, и Паша тут же снова без слов помог ей: подошёл и открыл багажник. Катя остановилась в растерянности, а спустя секунды всё-таки подняла на него глаза, но он не стал тратить на это время и принялся перекладывать продукты в специальные ящики, которые она использовала под покупки. Катя замерла, держась за гладкую красную ручку металлической тележки и глядя на его загорелые руки. Он действовал быстро, уверенно и точно знал, куда она кладёт мясо, куда крупы, где молочка, а в каком ящике перевозит напитки, чтобы они не разбились и стояли плотно друг к другу. Он помнил её систему. Уважал заведённый порядок и следовал ему. И это было интимнее поцелуя и больнее разлуки.

Закрыв багажник, Паша повернулся. Они стояли в метре друг от друга, и между ними повисла густая, тягучая тишина, за пределами которой чирикали птички и играли дети, но Катя не слышала ничего из этого, когда смотрела в родные глаза. Ей казалось, он проверяет её, сканирует: как она себя поведёт после того ада, что они устроили друг другу на холме.

— Поговорим? — вдруг произнёс он. Голос был низким и ровным, без знакомых ноток вызова или мольбы.

Катя прикусила щёку изнутри, но кивнула, хоть и не была уверена, что это правильное решение.

— Как ты, всё в порядке? — спросил он.

— Да, всё хорошо, спасибо.

— Я тут подумал... — Он сунул руки в карманы шорт, но тут же, словно спохватившись, вытащил их обратно. Скрестил на груди и снова опустил. — Мы ведь взрослые люди, Кать. Давай не будем избегать друг друга? Просто общаться. Как соседи.

Катя смотрела на него, впитывая каждую деталь, словно пытаясь напиться на несколько дней вперёд. Бледно-розовая футболка с растянутым воротом была испачкана белой краской — капля застыла на плече, ещё несколько на рукаве. Тёмно-синие шорты выцвели на бедрах. Он выглядел уставшим, но таким настоящим. И родным. Он не улыбался и не хмурился. В карих глазах не было привычного заискивания, как если бы он хотел прощения после ссоры, и не было огня завоевателя, который намеревался любым путём получить желаемое.

Паша чуть приподнял брови, не отводя взгляда. Катя неосознанно отзеркалила его жест, точно так же вскинув брови. И в этом мимолетном движении было столько их старого немого языка, что на секунду Катя подумала, что сейчас разревётся.

— Ты слушала меня? — спокойно спросил он, а в уголке его губ дрогнула тень улыбки.

— Думаю, да, — выдохнула Катя. — Просто общаться, без избеганий.

— Да. Мы соседи, друзья детства. Давай останемся ими?

— Это возможно? — с сомнением спросила она, потому что не могла поверить, что можно просто забыть обо всём.

— Давай попробуем, — Паша смотрел на неё серьезно, ожидая ответа. — Ты согласна?

Катя помолчала, глядя на каплю белой краски на его плече, потом медленно кивнула.

— Давай попробуем.

Паша криво улыбнулся в ответ.

Уже садясь в машину, Катя задержалась в открытых дверях и окликнула Павла:

— Спасибо за помощь с продуктами.

— Обращайся! — крикнул он в ответ так естественно и легко, что у Катерины защипало в носу.

Она возвращалась домой, периодически глядя в зеркало заднего вида, где отражалась серебристая «Тойота», следующая за ней, не обгоняя и не отставая. На душе было такое удивительное спокойствие, как будто закончился еще один долгий, изматывающий учебный год. Или как будто она свела дебет с кредитом и увидела, что они снова в плюсе. Или как если бы дом, который она так долго проектировала и обставляла, наконец был готов принять гостей. Она не знала, удастся ли им с Пашей преодолеть ту эмоциональную гравитацию, которая возникла между ними и разрослась за последние месяцы, но впервые за долгое время ей не было страшно это проверить.

Энтузиазм её продлился ровно сутки. Утром ей снова стало нехорошо, вплоть до того, что она еле успела добежать до уборной, а потом ещё некоторое время сидела на полу ванной, обхватив колени и глядя на свои трясущиеся руки. Когда она готова была встать и умыться, и холодная вода попала на горящую от недомоганий кожу, Катерина вдруг поняла, что у неё уже одиннадцать дней задержки. Она застыла над раковиной и в шоке уставилась в свои серые глаза в отражении.

К вечеру перед ней лежал тест на беременность. Катя, не двигаясь, сидела за своим столом, где в паре сантиметров от многочисленных чертежей нового участка и вырезок с идеями лежала тонкая пластиковая палочка с двумя красными полосками. Катя едва дышала, гипнотизируя тест. По щекам текли слёзы. Она не могла ни объяснить их, ни остановить. И впервые за последние годы ощущала, что совершенно не знает, что делать дальше. Контроль, который она выстраивала годами, рухнул в одну секунду, и это пугало больше всего.

Дверь тихонько открылась, и вошла босая Лена, в одной руке она держала радионяню, в другой — пустую кружку. Она знала про тест, потому что лично всунула его невестке в руки, достав его из своих запасов, когда увидела, как та рылась в шкафчике их ванной на втором этаже. Лена и сама была уже на девятнадцатой неделе беременности, поэтому пары слов о симптомах хватило для описания ситуации.

— Ну чего там, Котя? — спросила она, используя имя так же, как делала её маленькая дочка.

Катя медленно подняла на неё глаза. Лена шагнула ближе, посмотрела на стол.

— Ой… — выдохнула она, поставив кружку и прикрыв рот ладонью.

В её глазах тоже заблестели слёзы, но она старательно их смаргивала, боясь нарушить этот хрупкий момент. Катя прикусила обе губы сразу, пытаясь успокоиться, но слёзы только полились сильнее, перехватывая дыхание.

— Ты почему плачешь?

Лена сначала нахмурилась от непонимания, затем бросила на кровать радионяню и, не говоря ни слова, обняла подругу за плечи, прижимаясь щекой к её макушке и ритмично поглаживая

— Я не знаю, — мотая головой из стороны в сторону, ответила Катерина, не в состоянии сдерживать слёзы, — не знаю...

— Кааать, ты будешь мамой, — сквозь собственные слёзы рассмеялась Лена, крепче прижимая невестку к себе. — Слышишь? Ты будешь мамой, Катя.

Она кивала и плакала, и упрямая улыбка осветила её лицо. Это был обрыв, с которого очень хотелось прыгнуть с разбега, и она прошептала:

— Я счастлива, — голос дрогнул и окреп, когда Катя добавила: — Я очень счастлива.

Позже, когда Лена ушла, а жители «Громова» уединились в своих мирах, Катя лежала в кровати. Через открытое окно доносились звуки деревенской ночи, в соседней комнате Ваня перебирал клавиши баяна, наигрывая что-то грустное и светлое, а в тёмном небе висел яркий, острый серп молодой луны.

Катя смотрела в потолок, где плясали тени от веток, и пыталась осознать всё, что с ней произошло за последние месяцы. Как на месте абсолютной, выжженной пустоты вдруг зародилась жизнь.

Она уже начала понимать некоторые вещи, но сейчас, в этой тишине, Катя боялась даже думать в ту сторону: если назвать это вслух, придётся что-то решать. А она ещё не была готова. Столько всего предстояло обсудить, в стольком разобраться.

Катя прикоснулась к животу. Она ещё ничего не чувствовала, но знала, что всё уже изменилось.

23

Следующий день Катя полностью посвятила подготовке «Июля» к приезду новых гостей. Было жарко, она быстро уставала и по-прежнему чувствовала себя немного ослабленной, но не прекращала работу, периодически присаживаясь и вытирая пот со лба или перевязывая пучок на голове, потому что это позволяло ей быть в одиночестве и хорошенько обдумать всё, к чему её подвела жизнь. Снимая использованное бельё, собирая полотенца и скатерти, вынося на крыльцо лоскутные дорожки для выбивания пыли, Катя пыталась разложить мысли по полочкам, чтобы выработать план, а лучше не один, потому что, если что-то пойдет иначе, нужно быть готовой.

Одно она знала точно — малыш родится вне зависимости от того, какие отношения будут с его отцом и захочет ли он принимать в этом участие. Любая мысль о будущем ребёнке вызывала в Кате такую бурю восторженных эмоций, что она сразу начинала улыбаться. Она несла тряпки в прачечную, задрав голову к небу, мечтательно глядя на синеву и белые акварельные разводы облаков, не веря сама себе. И после загрузки стиральной машины вдруг поняла, что ей надо подумать о том, как сказать обо всем Паше. Она подняла с земли гаечный ключ, вероятно, выпавший, когда мужики пытались починить газонокосилку, и, в задумчивости поглаживая прохладный металл, пролежавший в траве и оттого не нагретый солнцем, перебирала разные варианты реакции своего соседа на предстоящее отцовство.

Навязчивая мысль, словно птица, стучащая клювом в окно, тревожила Катерину весь день. О том, что она не была честна с Пашей, говоря о чувствах. И была неправа, пусть и искренне заблуждалась, но по сути оказалась сама именно такой, каким считала его.

День прошёл на одном дыхании, и, когда вечером дом был готов для гостей, уже стемнело. Катя закрыла двери, медленно пошла по тропе, встречая бегущего к ней Ромео, потрепала его по голове и, проходя мимо бани, услышала, что внутри идёт оживленный разговор между дядей Витей и Иваном. Она устало улыбнулась, снова чувствуя гордость за своего младшего и такого любимого брата, которого обожали все. В большом доме уже все стихло, в кухне горел дежурный ночник, и у основания лестницы в холле светила настольная лампа в форме керосинового фонаря. Катя приняла душ, тщательно промывая длинные волосы, немного посидела в кресле, подсушивая их полотенцем, а потом встала к окну. Часть Пашиного дома, что попадала в зону видимости, стояла тёмной, и Катя перевела взгляд на старый дедушкин дом, где сейчас жили мама и её подруга тётя Оля. У них свет горел, и Катя увидела через окно мамины скрещенные ступни на ковре, значит, она или смотрит телевизор, или решает сканворды, а может, читает или вяжет.

Катя вошла в старый дом, где провела много лет, приезжая на каникулы.

— Кто там? — игриво спросила мама, радуясь, что кто-то из её детей пожаловал к ней в гости.

— Это я, мам.

Мама действительно сидела на своём любимом месте у подлокотника большого мягкого дивана с ручкой в руках и толстым журналом на коленях. На носу надеты очки, на хрупком миниатюрном теле летний домашний сарафан, пустующие тапочки стояли сбоку от голых ступней, а большие пальцы ног как будто танцевали вальс с невидимыми партнерами под неслышимую музыку.

— Котёнок пришёл, — улыбнулась мама, поднимая глаза над оправой очков. — Ты поужинала, моя девочка? — лицо стало серьезней. — Я тебе оставляла на столе в кухне.

— Ещё нет, только душ приняла.

— Так, — мама отложила журнал и ручку, на ощупь ища ногами тапочки, — сейчас я тебя покормлю.

— Не надо, мам, я позже поем. Давай лучше выпьем чаю?

Поднявшаяся с дивана мама подошла ближе и внимательно вгляделась в лицо взрослой дочери. Поджала губы.

— Нужно подогреть. Оля уже спит, так что будем вдвоём, — и она прошла к кухонным шкафам, где в углу стоял небольшой электрический чайник.

Нажала на кнопку, достала из шкафа фруктовую тарелку на высокой ножке из зеленого стекла с выпуклыми травяными узорами, полную сладостей, потом сливовое варенье, пару чашек с блюдцами и ложечки. Расставив всё это на небольшом столе, мама села сбоку лицом к Кате и снова стала её рассматривать в своей привычной манере, не имея ничего в виду: просто мама очень любила смотреть на своих детей и всегда делала это с умилением и едва скрываемым обожанием.

— Моя взрослая девочка, — ласково произнесла она, и Кате показалось, что мама уже всё знает: и об истинных отношениях с их соседом, и о беременности.

Катя налила им обеим заварки из миниатюрного керамического чайника с изображением влюбленных в саду, затем встала за кипятком, используя это как предлог, чтобы отвлечься. Но приём работал считанные минуты, а сразу после того, как они обсудили вопросы гостевого дома и нового заезда завтра с утра, мама переключилась на дочь.

— Грустишь? — спросила она, и в её голосе было столько женского понимания.

Катя натянуто улыбнулась только для Анны Викторовны Громовой, и это была та самая улыбка, которая позволяла успокоить родителя, но никого не обманывать.

Мама положила свою мягкую прохладную ладонь на руку дочери и в жесте поддержки пару раз сжала её кисть.

— Мне нравится,

Катя прикусила щёку и стала перебирать конфеты в вазе, словно не знала, какую выбрать, а потом снова посмотрела на маму.

— Почему не открываю? — спокойно спросила она.

— Не знаю, почему, — ответила Анна Викторовна и тоже потянулась за конфетой, моментально выбрав ту, что кольнула её в палец уголком сложенного в конвертик фантика. — Ты у нас крепкий орешек, похлеще Мити, — она прямо посмотрела дочери в глаза, продолжая: — А сердце твоё в скорлупе.

На этот раз Катя искренне улыбнулась.

— Ну, ма-а-ам, — протянула она.

— Что «ма-а-ам»? Почему ты сейчас тут со мной, а не с ним? — Анна Викторовна откусила от шоколадной конфеты с вафельной начинкой и, важно пережевывая, продолжала смотреть на Катю. — Я в твоем возрасте с родителями виделась только по праздникам.

— У тебя в моем возрасте было уже двое детей, и ты жила от них за несколько сотен километров, — смеялась Катя в ответ, сжимая в руках широкую чашку и делая осторожные глотки.

Мама рассмеялась. Она откусила еще кусочек от конфеты и, слегка прищурившись, посмотрела на дочь поверх очков.

— Ну, допустим, в моё время интернетов не было и машин было меньше, — с улыбкой произнесла она, а потом её лицо стало серьёзнее. Мама сняла очки, протирая их краем сарафана. — Я, может, и древняя, но не слепая, Коть. Я вижу, как он на тебя смотрит и как ищет тебя глазами, когда заходит, — она демонстративно подняла брови, глядя на дочь. — И как ты от него нынче шарахаешься, словно от шаровой молнии.

Катя замерла с чашкой на полпути к губам. Она ожидала чего угодно: расспросов, предупреждений, традиционного материнского «будь осторожна», но не этого тихого и спокойного принятия.

— Ты... знаешь?

— А что тут надо знать? Я мать, — просто ответила Анна Викторовна, надевая очки обратно. — Я всё знаю. И что он обидел тебя уже не в первый раз — я помню, как ты пришла ко мне с разбитыми коленями в тринадцать, и сейчас вижу то же самое. И как ты теперь ходишь унылая, словно по битому стеклу заставляют ступать голыми ногами. Но я не лезу. Потому что это твоя жизнь, и разбираться в ней тебе самой. Но я рядом.

Катя опустила красивую чашку из бабушкиного сервиза на стол. Фарфор слегка звякнул о блюдце. В кухне было так тихо, что старые настенные часы звучали оглушительно громко. Как отсчёт времени, которого оставалось всё меньше.

— Мам, — выдохнула она, и голос предательски дрогнул, — я боюсь…

Мама подняла на Катю встревоженный взгляд, полный бесконечного понимания и поддержки.

— Чего ты боишься, котёнок?

— Что всё это временно, — Катя водила большим пальцем по гладкому краю блюдца вперёд и назад, глядя на стирающуюся от времени позолоченную линию узора. — Он такой… Непостоянный. Сегодня любит, а завтра может взорваться и просто уйти. А я не умею так жить, мам. Я, кажется, вообще жить не умею, — она взялась за ручку чашки. — Просчитываю ходы наперёд, чтобы, когда всё рухнет, не оказаться застигнутой врасплох. — Катя подняла глаза и произнесла: — Чтобы было не так больно. Как отпустить контроль и перестать бояться, мам?

Анна Викторовна молчала, хотя, пока дочь говорила, на её лице было много разных эмоций: от недовольства до сочувствия. Она медленно, почти ритуально развернула фантик от новой конфетки, но есть её не стала. Посмотрела в окно, где за стеклом в темноте отдыхал её сад, потом перевела взгляд на большую раму с фотографиями на стене, где среди семейных предков висел портрет её мужа Андрея Громова. Ему исполнилось бы шестьдесят лет в этом году.

— Все они жили когда-то: строили, учили, болели и любили. А теперь лишь фотокарточки на стене, и мой Андрюша тоже. Почти пять лет, — тихо сказала мама, и Катя понимала, о чем речь. — Когда успело пройти это время без него? Кажется, ещё вчера бухтел на меня из-за картошки с укропом, а я шипела в ответ, что вся кухня в его распоряжении, если я не справляюсь. — Они обе улыбнулись, вспоминая отца.

Мама сделала новый глоток чая, а Катя сидела, не шевелясь, потому что разговоры об отце всегда были слишком близко к слезам.

— Утром он недовольный пьёт свой кофе, ругаясь, что я не разрешаю курить, а в обед его уже нет. Просто совсем нет. — Мама смотрела в сад. — Как Митя гнал тогда в больницу, я думала, мы все разобьемся.

Потом она перевела взгляд на свои испещренные мелкими морщинками руки и сказала:

— Знаешь, о чём я думала тогда, сидя в вестибюле приёмного покоя, пока он был в реанимации? — мама медленно сняла очки, в очередной раз протирая их краем платья. — О том, как мы ругались до этого из-за ерунды. Да мы даже и не ругались всерьёз, это как будто была игра такая. И я знала, что впереди ещё масса времени всё исправить, помириться, сказать ему, как я его люблю. Сказать ему спасибо за всю нашу жизнь. А времени не оказалось.

Катя слушала маму молча, сжав дрожащие губы, чтобы не разрыдаться, но глаза уже давно были полны слёз, а в горле скапливался тяжёлый горький ком. Она так понимала свою мать, потому что и сама не успела к отцу. В день, когда умер папа, она была на пути домой.

— Ты боишься, что он разлюбит или уйдёт, — мама снова посмотрела на неё, и в глазах блестели слёзы. — Ты думаешь, если держать дистанцию, контролировать каждый шаг, тебе не будет так больно, когда всё закончится. Но послушай меня: слёзы будут в любом случае. — Она протянула руку и накрыла ладонь дочери. — Если он уйдёт — ты будешь плакать. Если он останется и вы поссоритесь — ты будешь плакать. Боли не избежать, сколько бы ты ни пряталась от любви.

Катя наконец не выдержала: первая слеза скатилась по щеке и, сорвавшись со скулы, оставила темную точку на красивой льняной скатерти.

— Я просто боюсь, мам, — прошептала она, вытирая подбородок основанием ладони.

— Я знаю, девочка моя, — мама крепко сжала её руку ещё раз. — Слёзы будут, и боль будет, но важно успевать быть счастливой между этими моментами. Жизнь — она ведь не в будущем, а прямо сейчас. Этот чай. Этот вечер. Конфета, — мама пододвинула к Катерине развернутую ранее конфету. — А ещё он, — она махнула в сторону дома Самсоновых, —

Катя сидела, глядя на их переплетенные руки. Мамины слова ложились на душу тяжёлым, но целительным бальзамом, словно тёплое одеяло в холодную зимнюю ночь. Она вспомнила, как Паша раскладывал продукты по ящикам в багажнике. Как забирал у неё школьные тетради, когда встречал с работы. Как без слов брался за другой край покрывала, помогая сложить бельё.

Она медленно выдохнула и, кажется, это был первый глубокий полноценный вдох за долгие недели.

— Спасибо, мама, — тихо сказала Катя, переворачивая руку и крепко сжимая мамины тонкие пальцы в ответ.

— Да ладно тебе, — мама улыбнулась, и морщинки вокруг ее глаз собрались в добрые лучики. Она убрала руку и пододвинула к дочери вазу с пряниками и печеньем, внимательно оглядывая её лицо. — Ты совсем на себя не похожа, Котя. Бледная, худая. Ешь давай, — она кивнула на сладости. — Тебе теперь за двоих кушать надо, силы набираться, а то ветром сдует.

Катя замерла. Сердце пропустило удар. Она медленно подняла глаза на маму, но Анна Викторовна уже снова надевала очки, совершенно не подозревая, насколько буквально только что прозвучали её слова. И Катя вдруг рассмеялась — тихо, сквозь слёзы, выбирая шоколадный пряник среди разносортных печенюшек. И впервые за долгое время она не думала о том, что будет завтра. Она просто пила чай с мамой в старой деревенской кухне, где кашеварили несколько поколений женщин её семьи, слушала тиканье часов и всем своим нутром ощущала, как внутри неё зреет маленькое зёрнышко.

24

Выйдя от мамы, Катя в нерешительности застыла на крыльце. Какая-то часть её души, та, что ещё помнила детскую влюблённость и ощущения в ладонях от предвкушения скорой встречи, хотела прямо сейчас пойти в дом за забором. Просто войти и лечь рядом с Пашей на узкой кровати с неудобным матрасом, главное — прижаться к нему поближе, обнять покрепче, чтобы сердце успокоилось и стих внутренний голос, повторяющий мамины слова о времени, которого не осталось.

Не спеша она шла к забору, желая лишь посмотреть, есть ли в его окнах свет. Вышла за калитку, повернула голову и увидела едва заметный красный уголёк тлеющей сигареты. Проследив за его движением, Катя разглядела и тёмный силуэт под кроной старой черёмухи. Паша стоял в своём дворе, облокотившись о перекладины ворот, и смотрел в её сторону. Это походило на мираж, Катя даже не была уверена, что ей не привиделось всё это вследствие всех разговоров и новостей. Но тут мираж произнёс хриплым и ласковым голосом:

— Привет.

— Привет, — едва слышно ответила она, не двигаясь с места.

— Не спится?

— Ещё не пробовала.

Паша продолжал курить, а Катя, выйдя из минутного ступора и поняв, что вселенная, вероятно, услышала её, раз они встретились в это время, решила приблизиться и посмотреть, что из этого выйдет.

Вблизи Пашино лицо можно было рассмотреть, особенно тёмные глаза, которые внимательно изучали её саму.

— Как ты? — прищурившись при затяжке, спросил Паша.

— Была у мамы. Всё в порядке. А ты?

— И я.

Катя прикоснулась к забору в нескольких сантиметрах от его рук. Старая древесина, частично покрытая кудрявым серым мхом, щекотала пальцы. Она снова подняла взгляд на мужчину. Он приблизился, остановившись на расстоянии дуновения, как будто пытался лучше разглядеть ее в темноте ночи.

— Ты ужинал? — Паша неоднозначно помахал головой, что Катерина расценила скорее как «нет». — Хочешь?

— Да, — легко ответил он и тут же отпер калитку, чтобы выйти.

В молчании они дошли до большого дома, зашли внутрь. В холле по-прежнему горел ночник, и, судя по обуви, все уже были дома, даже Ваня вернулся из бани. Катя провела гостя через тёмную столовую на кухню, где под навесными шкафами работала мягкая подсветка, а на столе под крышками стояли несколько глубоких блюд. Паша сразу сел, а Катя, ополоснув руки, достала пару тарелок и приборы. Она подняла крышки и отложила в сторону.

— Богатый улов, — довольно произнёс Павел, глядя на пюре, свинину с грибами в сливочном соусе, овощной салат и корзинку домашнего хлеба.

— Да, сегодня нам повезло, — с улыбкой согласилась Катя.

Паша тоже улыбнулся, не сводя с неё глаз. Она точно знала, что причина его внимания — произнесенное ею местоимение «нам». Катя не отвела взгляда, без страха встречая все его догадки на этот счёт.

Следующие десять минут они с аппетитом ели, сначала из своих тарелок, а потом доедая салат из блюда, стукаясь вилками и смеясь. Они обсуждали события дня, как могли бы делать малознакомые люди за обедом, не переходя на личности и не вспоминая прошлое. А потом, когда Катя налила в стаканы домашний лимонад и снова села на стул, подогнув под себя левую ногу, Паша вдруг произнёс:

— Я решил остаться. — Она непонимающе посмотрела на него, ошарашенная сменой темы и самой новостью, если, конечно, правильно всё поняла. — В Лозах.

— Из-за еды? — удивилась Катя.

Паша расхохотался, отчего она сначала зашипела на него, чтобы не шумел, а потом была вынуждена вскочить, оглядываясь на тёмные пространства за кухней, чтобы закрыть ему рот рукой, хотя сама смеялась не меньше, просто не так громко.

— Тихо, иначе разбудишь всех, — прошептала она, глядя в его огромные глаза, а он в ответ обвил руками её талию и поцеловал ладонь изнутри.

Катя склонила голову, пытаясь понять, как себя вести, делает ли он это, дурачась, или это его способ сказать о чувствах. Паша снова поцеловал её и, закрыв глаза, прижался лбом к её плечу.

— Почему ты снова целуешь меня? — едва слышно спросила Катерина.

Как страшно было сделать этот шаг! Она по-прежнему боялась решиться, и сколько бы раз ни приходила к выводам, этот самый первый шаг — как первый прыжок с ветки дерева в воду. Хотя вот он, её Паша, она почти сидит у него на коленях в ночи, и он шлёт сигналы на её планету со своей космической станции, говоря: «Я здесь».

— Потому что люблю, — проговорил он за её ладонью.

Катя убрала руку и внимательно посмотрела на него.

— Мой дом — там, где ты, Сова, — тут же добавил Павел, — даже если ты меня не любишь. — Он сжал губы, но не отводил глаз. — Поэтому я остаюсь. И каждый раз, когда ты будешь терять бдительность, я буду тебя целовать. А если ты не согласна меня ждать, значит

Это походило на упрямство. На вызов. Он смотрел на неё снизу вверх с высоко поднятым подбородком, всей своей позой демонстрируя, что на этот корабль пленных не берут.

— Поговорим? — повторила Катя его фразу, сказанную недавно у магазина.

— Пойдём ко мне, хочу показать тебе кое-что, — поднимаясь с диванчика, но не отпуская её талию, сказал Паша.

— Дай мне пару минут убрать здесь всё?

Павел собрал со стола тарелки, отнёс к раковине, а Катя, убрав остатки еды в холодильник, стала ополаскивать посуду и ставить в уже загруженную посудомойку, чтобы запустить цикл мытья.

— По сравнению с вашим современным домом я как будто живу в сарае, — улыбнулся Паша, вернувшись с влажной тряпкой после протирания стола и глядя, как подруга выбирает режим на панели моющей машины.

Катерина хмыкнула, понимая, о чём речь.

— Папа позаботился, чтобы у нас тут было всё для маминого комфорта.

Закончив с уборкой, Катя оглянулась, осматривая пространство, чтобы убедиться, что ничего не упущено, затем посмотрела на мужчину, который ждал её, уперевшись бедром о столешницу. Он подал ей руку ладонью вверх, приглашая дать свою и следовать за ним.

Это была любовь.

Это точно была любовь, на все сто процентов, без единого сомнения.

Катя на секунду прикрыла глаза, боясь, что эмоции вырвутся наружу и она расплачется в очередной раз за этот длинный день. Сначала им надо серьёзно поговорить. Ещё столько предстояло сказать!

Она протянула руку и вложила свою ладонь в его. Пальцы привычно переплелись. Паша тут же притянул к губам этот клубок и поцеловал тыльную сторону её ладони.

Выключая везде свет, ребята вышли на улицу и в молчании дошли до соседского дома. Павел придерживал каждую дверь, пропуская девушку вперёд, но не разъединяя рук. А когда они вошли в кухню, Катерина громко вздохнула от удивления, увидев голые стены. Она отпустила его ладонь и смелее прошла дальше, оглядывая пространство.

— Пашка… — восторженно произнесла она, прикасаясь к бревенчатым стенам, — ты откопал дом!

— Ага, сначала, правда, пришлось его посильнее закопать, — рассмеялся он в ответ.

— И окна покрасил, и шторки новые, — она кружила по комнате, прикасаясь ко всему, что вызывало интерес. — А как теперь заиграло зеркало на этом фоне!

Паша прошёл дальше, включая свет в спальне, без слов приглашая посмотреть ещё и там. И едва разгорелся обновлённый потолочный светильник, а Катя увидела, что из комнаты исходит не жёлтый неестественный свет, а приятный нейтральный, всё её внимание перешло туда. Снова охи и вздохи от изменений заполнили пространство. Красивая большая кровать стояла изголовьем к стене, давая возможность подойти к ней с любой стороны. Покрывало, подушки, минималистичная дорожка на полу. Голые, свободные от всего стены, чистые окна, отшкуренный и готовый к перекрашиванию огромный старый комод. В спальне не было ничего лишнего, ничего, что хоть как-то указывало на других людей, которым принадлежала или до сих пор принадлежит эта комната.

— Как ты решился? — почти с восторгом спросила Катя. — Это смело! — Она повернулась к нему, желая знать ответ, и добавила: — И очень красиво, Паш.

— Я остаюсь, — просто произнес он, стоя в дверях и глядя на девушку.

В его взгляде больше не было вызова и борьбы. Он теперь смотрел совсем по-другому: мягко и с теплом, открыто, и больше не было ощущения, что его слова — результат секундных эмоций. Каждый звук укреплял фундамент того, что он собирается строить.

— Мне нужно сказать тебе кое-что, — произнесла Катя, взявшись за металлическую собачку молнии на боковом кармане шорт. Будущее уже не казалось ей туманным после всех его заявлений сегодня, но она переживала, потому что предстояло вывернуть себя наизнанку.

— Скажи, — просто ответил Павел, не сводя глаз.

— Я была нечестна с тобой и должна извиниться, — она на секунду поджала губы, собираясь с мыслями, видя, как он нахмурил брови.

— Что-то я волнуюсь, — пробормотал он, оглядываясь по сторонам. — Может, сначала перекурить? Или хотя бы сесть, — он махнул на диван в кухне. — А лучше сидя перекурить.

Катя хмыкнула, улыбнувшись его словам, но внутри у неё бушевала собственная буря, в которой нужно было не только не потерять близкого человека, но и выстоять самой. Она нерешительно обошла Павла и села на старый диван с выпуклой сидушкой и такой же выпуклой высокой спинкой в деревянном обрамлении. Когда Паша устроился рядом, Катя слегка повернулась навстречу, зажимая кисти между коленями. Тревога была написана на его лице, и, чтобы прочитать это, не требовались никакие навыки.

— Не томи, умоляю, — прошептал он, плотно сжимая губы.

— Во время нашего последнего разговора… Там, у дуба, — начала Катя, ещё крепче сжимая руки, — я сказала тебе неприятные вещи. Про то, что ты в своём возрасте держишься за старые травмы, отказываясь взрослеть и решать проблемы. Помнишь? — Она подняла тревожный взгляд на Павла.

— Помню, — подтвердил он, буравя её глазами из-под сдвинутых друг к другу бровей.

— Я сказала, что тебе так удобно, и не понимала тогда, что сама такая же.

— А с тобой что?

— Я застряла в том вечере, когда мы целовались в саду в детстве, — Катя старательно подбирала каждое слово, — я тогда сказала, что люблю тебя.

Паша замер.

— Ты… Серьезно? — прошептал он, и в его глазах мелькнуло что-то похоже на ужас от осознания.

Катя несколько раз кивнула головой, как игрушечная собачка на приборной панели их уазика.

— Ты ничего не сказал мне, но после этого мы ещё целовались, и я решила, что всё взаимно. А потом были те события…

— Чёрт, — Павел протянул руки и вытащил Катины ладони из тисков голых коленок. — Прости, прости меня, я тогда ничего не соображал!

— Да, я понимаю, — ласково ответила она, ответно сжимая его пальцы. — Просто это всё изменило меня тогда. Думаешь, после этого я сказала хоть одному мужчине, что люблю?

Паша удивленно уставился на неё.

— Никому, — призналась Катя. — Я застряла в этом, словно пойманная в капкан. Но другие мужчины не особенно хотели от меня любви, всё как-то шло само, без громких признаний. А тебе я соврала, — добавила она, снова на несколько секунд опуская взгляд.

— В чём? — прошептал он, и, когда Катерина не отреагировала на его вопрос, прикоснулся к её подбородку, чтобы поднять лицо и заставить посмотреть на него.

— Что не люблю, — тихо ответила она.

На секунду в кухне повисла такая тишина, что было слышно, как в конце деревни лает собака. А в следующее мгновенье Паша потянул Катю на себя, и она оказалась на его коленях, лицом к лицу. Он поднял её так легко,

— Повтори, — ровно произнёс Павел.

— Я тебя люблю, — прошептала Катя прямо в его губы.

Он закрыл глаза и тяжело дышал через приоткрытый рот, словно пытался сделать так, чтобы эти слова улеглись внутри него, а они не слушались, балуясь, как Тамара перед сном. Когда Паша снова открыл глаза, в них стояли слёзы. Он смотрел, и в этом неравномерном освещении казалось, его взгляд направлен прямо в душу. Катя дрожала, а то, что раньше ощущалось как легкое волнение, перешло в состояние, при котором уже невозможно контролировать дрожащие челюсти. Его крупные руки на её спине не двигались, и места, где он прикасался, горели под его ладонями. Затем он поднял их и распустил скрученный в узел пучок волос, белые локоны рассыпались по Катиным плечам, закрывая плечи. Паша запустил в них руки и наконец прикоснулся к губам в нежном, едва физически ощутимом поцелуе, который для Кати значил больше, чем вся её жизнь до этого.

Она стиснула Павла в объятьях, обвив шею и впиваясь в губы. По её щекам снова текли слезы, но она даже не осознавала этого. Эмоции зашкаливали, и, кажется, она уже не принадлежала сама себе, потому что не в силах была контролировать ничего.

— Я так скучал, — шептал Паша, снова и снова проводя ладонями по её волосам, — думал, умру от тоски.

— И я, — с нежностью ответила Катя.

Она прижалась к нему, уткнувшись лицом в шею. Там пахло древесной корой, немного сигаретами и чем-то совершенно родным, что она узнала бы из тысячи запахов. Катя чувствовала его сердцебиение — частое, сбивчивое и такое настоящее, и он тут, с ней.

Катерина закрыла глаза. Впервые за долгие годы она позволила себе просто быть. Не думать, не планировать, не выстраивать стены. Вся её скорлупа, о которой недавно говорила мама, разлетелась в пух и прах, а вместо этого осталось только это тепло.

Паша медленно поднялся с дивана, не разжимая объятий. Катя инстинктивно обвила его ногами, чувствуя себя в абсолютной безопасности. Он выключил свет и по тёмной кухне прошёл в спальню, а каждый его шаг был уверенным и бережным, словно в его руках была не просто женщина, а самое хрупкое и дорогое, что он когда-либо имел..

Он опустил её на новую кровать, и матрас мягко прогнулся под их весом. Паша выключил свет и здесь, а потом лёг рядом, нависая над Катей, и во мраке комнаты она видела только его очертания.

Павел склонился и поцеловал её веки, солёные от слёз скулы, кончик носа и, наконец, снова губы. На этот раз поцелуй был глубже, увереннее, и в нём читалось обещание и всепоглощающая благодарность.

— Сова… Родная моя девочка…

Катя улыбнулась, чувствуя, как его руки двигаются по её телу, сминая ткань футболки.

— Любишь меня? — едва слышно спросил Паша.

— Да, — тихо ответила она, — очень.

— И я тебя люблю, — ласково прошептал он, глядя в её глаза, рассматривая с такой нежностью, словно не мог наглядеться, и снова и снова гладил по волосам. — Ты однажды сказала мне, что любовь — это выбирать другого. Помнишь?

— Да, — сказала Катя, описывая пальцами мягкие изгибы его ушей и шеи, впитывая глазами каждый миллиметр его лица, который могла рассмотреть в темноте комнаты.

— Я, кажется, понял. — Он снова поцеловал её долго и нежно. — Ты важнее всего, Кать, важнее всех. Важнее меня самого. — Паша шептал, проводя тёплыми ладонями по её телу, касаясь в разных местах, словно не верил сам себе, что она здесь, в его объятьях.

— Паш? — позвала она его, чтобы снова привлечь внимание к разговору.

— Мм? — их глаза встретились в темноте.

— Дашь мне свою руку?

Паша мгновенно протянул ладонь, и Катя бережно положила её на свой живот, чуть ниже пупка, не сводя глаз с возлюбленного, который напряжённо смотрел, ожидая продолжения. Но она молчала, лишь слегка улыбаясь в предвкушении.

— Мы очень рады, что ты хочешь остаться в Лозах, — прошептала Катерина.

Павел замер, сосредоточенно глядя на девушку.

— Поясни, — спокойно произнёс он, но Катя была уверена, что он уже всё понял, и его сдержанность сейчас немного пугала.

— У нас будет ребёнок, — и на этих словах она чуть не задохнулась от резкой вспышки осознания и счастья. Именно в моменте, когда она произнесла это вслух, всё величие момента накрыло Катю с головой, слезы и восторг рвались наружу.

Тёплая мужская рука, что замерла на её животе минуту назад, ощущалась как грелка в холодную ночь, но она лежала неподвижно: тяжёлая, неживая. Катя не отрывала взгляда от его лица, понимая, что парень в шоке и нужно дать чуть больше времени, потому что даже она сама не сразу поняла, как с этим жить дальше.

Паша опустил голову, прижавшись лбом к её шее, словно занырнул в безопасное место. Глубоко вдохнул, затем медленно выдохнул, и тело его обмякло рядом с ней. А секунду спустя снова зашевелился, и Катя увидела, как он смотрит на неё, плотно стиснув губы, но за этим выражением чётко проступала улыбка. Брови прогнулись, рука ожила, с нежностью поглаживая Катин живот.

— У нас будет ребёнок, — повторил Павел едва слышно, словно боялся разбить что-то хрупкое, оказавшееся в его руках.

Катя чувствовала, как слеза, вырвавшаяся на свободу, скатилась по щеке.

— Я хочу, чтобы ты знал… — борясь с эмоциями, заговорила она, несмотря на бегущие слёзы, — даже если ты уедешь, я буду тебя ждать. Мы будем тебя ждать.

Паша вытер слёзы на её лице, бережно смахнув их большими пальцами.

— Спасибо тебе, — хрипло проговорил он. — Кажется, меня сейчас разорвёт от эмоций, просто не могу поверить, что всё это происходит со мной, — Паша широко улыбнулся и опустил голову. — Аж голова кружится.

— Дыши, — легко ответила Катя.

— Когда ты узнала? — он снова поднял глаза.

— Вчера.

— На целый день раньше меня, — насупился Паша. — Так не честно!

Катя от души рассмеялась, крепко прижимая его к себе, целуя в глаза, виски, лоб и спускаясь ниже — к губам.

— Сова хочет меня съесть.

— Очень.

Эпилог

В мягких тапках на войлочной подошве я вышла из спальни, аккуратно закрыв за собой дверь. Даша сегодня долго не засыпала: сначала ей было весело, потом реагировала на каждый посторонний звук, будь то лай за окном или хохот наших мальчишек в соседней комнате, а у меня уже заканчивалось терпение. Благо, к

Сыновья уже спали, Нина у себя в комнате говорила с кем-то по телефону, рассказывая, как они с Марком ездили к его бабушке в область (я уже слушала сегодня эту историю за ужином). В темноте коридора я чуть не наступила на Рони, поэтому в комнату, где сидел Мишка, буквально влетела, пытаясь удержать равновесие. Муж, развалившись в углу дивана, читал электронную книгу, положив ногу на ногу. Я села к нему под бочок, прижавшись и положив голову на плечо.

— Мышка? — ласково позвала его я.

— Мм?

— У меня новости.

— Мм? — с новой интонацией промычал он.

— Нас пригласили на свадьбу в Лозы, — ровно сказала я, глядя на цветные корешки книг на полке шкафа.

Почувствовав движение его плеча под своей щекой, я подняла взгляд. Большие серо-зелёные глаза супруга скептически смотрели на меня сверху, потом в них появилась привычная усмешка, и наконец он произнёс, едва сдерживая улыбку:

— Опять?

— Что «опять»? — невинно отводя глаза к потолку, спросила я.

Миша отложил книгу и, развернувшись ко мне, сгрёб в свои крепкие объятья.

— У тебя опять получилось?

— Да я вообще тут ни при чём, — улыбаясь, ответила я, убирая волосинку с его футболки. — Они всё сами.

И вдруг мне стало так хорошо! Я положила руки мужу на плечи и весело спросила:

— Ну что, теперь очередь кого-нибудь из твоих холостых друзей.

— Забирай любого! — весело ответил Миша.

— Знаешь, — задумчиво произнесла я, водя пальцем по его предплечью, — я уже кое-кого присмотрела.

Миша поднял брови и смиренно покачал головой.

— Если что, я умываю руки.

— Договорились, — кивнула я, чувствуя уже знакомое предвкушение внутри.