Мария Георгиевна Сараджишвили

Это Тбилиси, детка!

Глава семейства

Мария Сараджишвили

Это Тбилиси, детка!

В оформлении обложки использована иллюстрация Маши Пряничниковой

Это Тбилиси, детка!

Старые соседи

Эта история произошла в конце 90-х годов, и началась она так:

– Мам, возьми трубку.

– Не буду брать. Это сто процентов опять Эмзар звонит. Деньги за подъезд хочет. А что я ему дам?

Нина, знойная дама бальзаковского возраста, села измерять давление. Нервы сегодня потрепали все кому не лень. Соседка Цицо пришла с утра пораньше рассказывать свой сон, немного фривольного содержания; боржомщик Лексо кричал со двора, требовал долг за взятые неделю назад две бутылки; дворовый кот Пират повадился гадить именно на ее, Нинин, половик. А тут еще вишенка на торте – звонки Эмзара, соседа по старому дому. Нина давно там не жила, сдавала квартиру, благодаря чему сводила концы с концами. Так вот, по мнению соседей, она должна была платить подъездные деньги наравне со всеми. Нина спорила до хрипоты, доказывая, что квартиранты у нее бывают временами, а платить за целый год – верх глупости и расточительства. Она не Ротшильд и не Рокфеллер. Эмзар, председатель товарищества, имел на этот счет противоположную точку зрения и раз в месяц трезвонил Нине по телефону и требовал пять лари с мелочью. В таких случаях Нина во всеуслышание объявляла себя безвременно погибшей и целый день охраняла телефон, чтоб никто по привычке не поднял трубку.

Ее дочка Лиана послушно смотрела на звонивший телефон. Прошло минут десять, и, снова услышав звонок, Лиана сплоховала – автоматически взяла трубку.

Оттуда донесся крик Эмзара:

– Э, постой, не бросай! Нина, твою квартиру воруют, тьфу, продают!

Нина как была с фонендоскопом в ушах, так и подскочила к кричащей трубке, тут же забыв про меры предосторожности.

– Эмзар, дорогой, что ты сказал?

– Нина, приезжай скорей, тут твою квартиру какой-то позорный тип продает! Уже клиентам показывает планировку. Да, и пять лари с собой захвати. Имей совесть.

Трудно передать, что сделалось с бедной Ниной. Давление наверняка подскочило на двадцать единиц, но кто бы о нем вспомнил. Нина в спешке натянула юбку, блузку и уже голосовала у подъезда – ловила такси.

Успела вовремя. Трое чужаков выходили из подъезда и вели между собой разговор:

– Ничего себе квартира. Если скинет пару тысяч, можно брать.

– Жалко, ремонт старый.

– И сантехнику придется менять. Очень уж страшная.

Нина кинулась к ним разъяренной пантерой.

– Раковина чуть битая сбоку, так?

Чужаки оторопели, но кивнули на автомате:

– Так. А что?

– А то, что это моя квартира! И она не продается! Кто вас туда пустил?

Они удивленно переглянулись и ответили не очень уверенно:

– Хозяин. Кажется, Нодари зовут.

Нина распалилась еще больше:

– Я ему покажу, как чужие квартиры продавать! Где он?

– Вроде за нами шел. Лысый такой. В кепке.

Нина издала вопль индейцев шауни, выходящих на тропу войны, и помчалась к лифту, на ходу пообещав:

– Сейчас я ему эту кепку…

Птицей влетела в свою квартиру, а там никого. Обошла комнаты – чисто и тихо. Через пять минут раздался звонок. На пороге стоял бессменный сборщик общественных денег Эмзар. Спросил по-деловому:

– Ну что, поймала?

– Нет.

– Сто процентов по лестнице смылся, пока ты на лифте поднималась. Я тебе скажу, этот тип мне сразу не понравился, пока он вокруг твоей квартиры отирался. Глаза у него нехорошие.

– Бегающие? – уточнила Нина, насмотревшаяся на своем веку детективов.

– Под кепкой не поймешь. Но я печенкой почувствовал, не наш это человек. Не наш. Он еще на первом этаже у Ламары выяснял, кто в доме квартиру сдает. Эта старая курица и назвала твою фамилию, этаж и квартиру. Хотела как лучше. Кто же знал, что лысый жулик разведку проводит.

– Язви его в душу, – уточнила Нина. – И как он, интересно, в квартиру попал?

– Я тебя умоляю, пластилином сделай слепок, попробуй варианты и заходи. Мой дед Гедеван говорил, что замок – только от честных людей. Аферист всегда найдет способ зайти, куда не просят.

Полная грудь Нины ходила ходуном от перенесенного стресса и бури невысказанных мыслей.

Прокричавшись и указав точное местоположение гроба для типа с кепкой, Нина немного успокоилась и буднично поинтересовалась:

– Эмзар, генацвале, а на чем он прокололся?

– На твоей фамилии. Я, когда увидел, что он людей в дом запустил, сперва подумал, твой знакомый клиентам квартиру показывает. Помнишь, ты одноклассника присылала с иранцами? Они еще у тебя медный таз утащили, антикварный.

– Не говори, везет мне на босяков-квартирантов. То таз утащат, то краны пооткручивают и врут, что так и было. – Слышу, он твою фамилию называет с ошибкой. Видимо, не расслышал, что Ламара говорила. Я сразу понял, не наш это человек. Сто процентов не наш. И побежал тебе звонить.

Нина обняла его от избытка чувств.

– Пропала бы я без тебя, Эмзар!

Он смущенно улыбнулся.

– Обижаешь. Помнишь, еще наши бабушки ореховое варенье варили на одном балконе. На то мы и есть старые соседи. Друг для друга стена и опора. Иначе нельзя… – Потом тихо добавил: – А пять лари не надо. Я за тебя положу. У тебя и так стресс.

Это Тбилиси, детка!

Покупаю мандарины по 50 тетри. Продавщица спрашивает:

– У тебя сумка есть?

– Есть.

– О, хорошая. Много влезет. Возьми – ну еще пять кило. Варенье сваришь.

– Да я не хочу.

– Вай, что сказать… Тогда бери хоть еще кило. Просто так. Меня обманули, гнилые кульки подсунули. Рвутся. А мандарины, смотри, некуда девать. Жаль такую сумку прочную напрасно упускать.

И сыплет мне добавку на глаз несчетно.

Потом благословляет дежурно:

– Кушай на здоровье.

* * *

Сына в школу отвела и иду себе в библиотеку. Тут кто-то меня тормозит:

– Как ты? Ребенок где?

Не сразу поняла, что это та самая бабушка у тополя возле магазина «Спар», мимо которого мы ходим каждый день. Да и не бабушка это вовсе, оказывается, а примерно моего возраста женщина в черном. Судя по акценту, из Западной Грузии. Лицо у нее светлое, улыбается. Кстати, постоянно в хорошем настроении, что для меня высший пилотаж.

Отвечаю на автомате:

– В школе.

Она меня по щеке потрепала и дальше пошла к своему тополю с кружкой сидеть.

Помахала рукой:

– Будь здорова. Ребенку привет.

* * *

Многие говорят, что город уже не тот. Дух изменился и прочее. Ничего подобного. Иду вчера на урок, со мной заходит в лифт молодая девушка. Видная такая, светлые волосы спиральками, мини-юбка. Короче, не из прошлого столетия. Смотрит на меня, опускает в щель 10 тетри, улыбается и нажимает нужный мне этаж.

– Ва! Откуда знаете, куда мне надо?

А корпус[1], учтите, громадный.

Она отвечает:

– Ехали мы как-то, я запомнила. Вы, наверное, учительница, к Дачи ходите. Поцелуйте его от меня.

Улыбнулась и вышла.

* * *

Захожу в обувной магазин. За столом сидит продавщица. Здороваюсь с ней и, осмотрев полки, спрашиваю, нет ли вот таких туфель другого размера.

– Нет, только этот остался, – отвечает. – Точно такую пару вы брали в прошлом году. Ведь так?

– Откуда знаете?!

– Помню. Была моя смена. Вы пришли с маленьким мальчиком…

– Я не помню, что ела вчера.

– О, склероз – плохая штука. А я помню всех, кто заходит в магазин, у кого какой размер ноги.

Вышла оттуда удивленная. Этот крошечный магазинчик довольно далеко от моего дома, примерно в четырех остановках.

Хотя чему удивляться. Это Тбилиси, детка!

Матрас

Лето у Васико, сколько он себя помнил, ассоциировалось с обезлюдевшим двориком на Клары Цеткин и его бабушкой Ламарой, стиравшей овечью шерсть из старых матрасов.

Стирка матрасов была для Ламары-бебо коронным ритуалом, основой основ, на которой базировалось мироздание. Начинался ритуал с того, что старушка долго вглядывалась в чистое, без единого облачка, голубое небо, приставив к глазам узловатую сморщенную ладонь. И по ведомым ей одной приметам определяла, что в ближайшую неделю дождя не будет, даже если его обещала вечерняя информационная программа «Моамбе».

Потом поднимала дикую суматоху в комнатах на втором этаже.

Распарывала все матрасы, вынимала аккуратнейшим образом из недр чехлов шерсть до последнего завитка и занимала все ведра – шерсть отмокала в мыльном растворе. Потом зигзагами курсировала между ведрами со специальной метровой палкой – мешала однородную массу, чтоб лучше отстиралось.

Несколько раз промывала под проточной водой уже чистую шерсть и складывала в огромный марлевый мешок – стекать. Следующий этап был не менее важным. Ламара-бебо оккупировала деревянный балкон, оставив для прохода узенькую тропинку сбоку, и ровными пирамидками раскладывала шерсть на чистых тряпках. Дня два-три шерсть сохла под палящим солнцем, и десять человек соседей вынуждены были ее обходить. Ламара-бебо периодически выходила на балкон зорким глазом проконтролировать сохранность пирамидок, не сдуло ли их ветром.

Удостоверившись, что шерсть почти высохла (если шерсть пересохнет, ее потом не распушить), бабушка приносила крохотную скамеечку и кизиловый прут, который бережно хранился в подвале. Как-то Васико попытался использовать его в качестве меча в бою с соседскими мальчишками. Итог был печальный: в пылу сражения прут сломался, и у Ламары чуть не случился сердечный приступ.

– Ну где я еще найду такую палку для шерсти? Вай, вай, вай. Уже десять лет она у меня. Так хранила, так хранила, и вот…

С трудом нашли замену. Потому что стегать шерсть – еще тот тонкий процесс, не каждый прут годится.

В итоге к концу недели Ламара-бебо набивала матрасы чистой шерстью, не в пример пушистее и воздушнее, чем прежде.

Уговорить бабушку отдать матрасы в стирку было невозможно. Она боялась, что в процессе мытья какой-нибудь злопыхатель подложит джадо[2] в кучу завитков, и все, пиши пропало. Конец выстраданному семейному благополучию, которое удалось пронести сквозь бурный XX век без особых потерь.

С тех пор много воды утекло. Васико вырос, женился, сам стал отцом троих детей и уже отпраздновал 40-летие. Ламара-бебо уменьшалась в размерах, худела и сбавляла скорость передвижения, но не сдавалась. Она отпраздновала 92-летие и если о чем переживала, то о том, что невестка потихоньку ликвидировала все старые матрасы с шерстью, заменив их современными ортопедическими. В распоряжении бабушки остался единственный, ее собственный.

На очередной день рождения Васико решил купить Ламаре современный матрас. Да, он, зараза, дорого стоит, но на Ламаре-бебо экономить – себя не уважать.

И вот накануне Васико привез на машине громоздкое ложе, предварительно проверив пружины на прочность, и в назначенный час подал дочке сигнал – выманить бабушку к телевизору, пока он подменит старый матрас на новый. Должен был сработать фактор внезапности. Потом планировалось войти с шоколадным тортом и горящими на нем восковыми цифрами, девяткой и тройкой. Дальше по ходу сценария шел детский хор, исполняющий грузинский аналогHappy birthday.

Все прошло относительно благополучно: и замена, и торт, и песня правнуков.

Потом Ламару-бебо торжественно подвели к белоснежному подарку.

Старушка посмотрела на это великолепие и вдруг заплакала.

– Васико, что ты сделал?

– А что не так? Посмотри, бебо, какая вещь. У Людовика такого не было!

– Не знаю я твоего Людовика. А где мой зеленый? В полосочку?

Васико не решился сказать, что вынес его к ближайшему мусорному баку, печенкой чувствуя, что лучше не уточнять, а попытался подчеркнуть достоинства нового приобретения:

– Бебо, ты посмотри, какие пружины! Как на батуте можно прыгать. Ничего с ним не сделается.

– Вот сам и прыгай. У меня ревматизм. Я хочу мой старый. Еще с твоим дедом покупали в шестьдесят седьмом году.

Васико вконец запутался.

– Бебо, я хотел тебя порадовать. Хотел как лучше.

– Э, шен шемогевле, лучше еще не значит хорошо. Этот, с пружинами невозможно стирать. Чем же я буду заниматься летом? С ума сойду от безделья. Так и умереть недолго.

Васико бросился разруливать ситуацию:

– Бебо, не волнуйся, живи сто лет и еще столько! Я все поправлю. Хочешь, как в старину, – будет тебе стиль ретро!

Развернулся, сел в машину и поехал в сторону Дезертирки – выяснять, где можно купить новую шерсть на развес.

Иногда старое бывает лучше навороченного нового. А новое не приносит радости, к какой привыкли руки.

Нарды

Гоча, вконец окосев от второго локдауна, решил заняться полезным и, возможно, прибыльным делом – разгрести подвал и продать более или менее функциональные образчики ретро в интернете. На пару-тройку литров пива накапает, и то неплохо.

Встал часов в одиннадцать, соорудил себе холостяцкий завтрак и спустился в подвал. Последний раз Гоча был в его недрах лет 30 назад, тоже искал, что можно загнать. Кажется, тогда, в 90-е, выгреб все по максимуму.

И все же, покопавшись пару часов в хламе, Гоча нашел кое-что:

– старую швейную машинку в наполовину раскуроченном состоянии;

– кофейную мельницу без ручки;

– часы настенные

– стабилизатор;

– нарды с облупившимся лаком

и мелочи типа ножниц, машинки для закрутки и прочее позорно-барахольское, не стоящее упоминания.

Из всего перечисленного Гоча сделал ставку на нарды. Набрал на компьютере текст:

«Продаются антикварные нарды, имеющие позитивную энергетику от многих поколений коренных тбилисцев. Спешите успокоить не до конца покалеченные нервы и купите нарды за чисто символическую цену – 20 лари. Самовывоз, Дидубе».

Сфоткал раритет и запостил в одной из фейсбучных групп, где участники продавали все подряд: от недвижимости и старого хлама до породистых котят и банок с вареньем собственного производства.

Буквально через пять минут пошли первые комменты:

– Ауф, какие нарды! А сбавить нельзя? 20 лари – это чересчур!

– И как вам не стыдно продавать такую облезлую гадость!

– Я за такое и пяти лари бы не дала.

– Не давайте и идите мимо!

– Вай ме, какие нарды! Точно из моего детства! Помню, мой дед часами сидел во дворе под инжирным деревом и то проигрывал, то выигрывал. Один раз проиграл сапоги и босиком пришел домой. А какие потрясающие у него были сапоги! Настоящая кожа! Кроил Самвел. Вы помните на Авлабаре сапожника Самвела?

Эта маленькая зарисовка тут же собирает сердечки и лайки.

– Идите в баню со своим Самвелом и сапогами! Не пишите чушь. Здесь продают нарды. Не флудьте пост!

– Вот что за люди! Понаедут и потом портят коренным тбилисцам настроение своими замечаниями. Нету у вас настоящего понятия. Рожденный ползать летать не может!

Участник, невзлюбивший Самвела и плоды его рук, впадает в истерику:

– Админ! Админ! Тут наезд на национальной почве!

Параллельно растет ветка заинтересовавшихся старыми нардами.

– Автор поста, я беру ваши нарды не глядя. Просто шикарная вещь. И еще там сбоку гравировка имеется. Вот чувствую, девятнадцатый век, не меньше.

Гоча перестал читать и бросился к нардам. Ничего себе, и правда, гравировка. А что он знает про них? Может, действительно старинная вещь. Покрутил туда-сюда. Прямо скажем, нарды не юного возраста. Тогда надо цену поднимать. Что такое 20 лари за нашу историю… Отредактировал пост. Приписал к изначальной цене нолик. Потому как известное дело: чем больше цена, тем загадочней содержание.

Не успел запостить по новой, комменты стали множиться в геометрической прогрессии, как наскипидаренные.

– Автор поста, полегче на поворотах! Наглость – второе счастье. Только что цена была другая!

– А что такое в этих нардах? Они что, из слоновой кости?

– Имейте совесть, прибавьте фоток. Аж интересно стало, что изменилось в нардах за пять минут.

– У моего соседа такие же нарды. Один в один. Ничего особенного. Это развод для лохов.

– Оставьте мне ваш антиквариат. Только чуть сбавьте цену.

– Я вам в личку написала выгодное предложение. Можете попробовать свои силы в «Орифлейме».

Затренькал мобильный, и Гоча отошел от компа. Звонил его друг Лаша.

– Хорошо, что я успел! Мне скинули твой пост. Нарды продаешь! Как тебе не стыдно? Почему мимо меня это прошло? Ты не первый раз ведешь двойную игру. Давай, по-братски, уступи мне. Я всегда хотел их иметь. Помнишь, как наши отцы играли, а мы смотрели? Это память о нашем детстве.

Гоча растерялся. Вот уж никогда бы не подумал, что Лаше небезразличны такие мелочи жизни.

– Давай, не тормози, – наседал друг детства. – А помнишь, мой отец твоему сто рублей проиграл? Еще от наших матерей скрыли, чтобы скандала не было…

Гоча уплыл мыслями в прошлое. Увидел загорелого смеющегося отца, улыбающуюся маму, возившуюся на шушабанде[3], старый ковер, перекинутый через резные деревянные перила. И раскрытые нарды на низенькой трехногой табуретке.

– Только не продавай никому! Слышишь! – неслось из мобильника. – Убери пост!

– Да, хорошо, – успокоил он друга и вернулся к монитору.

В глаза бросилось 45 новых комментариев. Страсти кипели нешуточные, комментаторы бились стенка на стенку. Каким-то образом прения переместились в политическую плоскость, начали с теории заговора, вакцинации, потом плавно перешли на плюсы и минусы актуальных политиков. Пять человек оказались друг у друга в бане. Кто-то с профилем летящего ангела на аватарке капслоком кричал: «АДМИН!!!!»

Гоча написал:

– Люди, я передумал продавать.

И сразу получил штук пять гневных бурых смайликов. – Что за безобразие?

– Посмотрите на него, скольким людям нервы потрепал!

– Я уже настроился на эти нарды. Они очень подходят по стилю к моему роялю, цвет один в один.

– Это чисто местное: замутить пост и потом не продавать! В других странах так не поступают.

– Чемодан, вокзал, прямой наводкой домой, раз вам тут не нравится! Оккупанты!

Тот самый летящий ангел требовал индивидуальной экзекуции:

– Гнать его из группы и бан на вечные времена!

Гоча дрожащей рукой нажал на кнопку «Удалить пост». Еще раз внимательно осмотрел нарды. Пусть лежат, есть не просят. Может, лет через десять их за большую цену с руками оторвут. А пиво и так не проблема.

Гоча поводил пальцем по экрану мобильника.

– Лаша, по-братски, возьми пива, двухлитровку «Натахтари». Надо посидеть, вспомнить старые времена. А то, понимаешь, с этим коронавирусом скоро весь тбилисский дух выветрится. Надо снять стресс. С утра на нервах.

Нашла коса на камень

От 40-градусной жары размягчался асфальт. Но людей на улице все равно было много: туристский сезон в разгаре. По улице Леселидзе спускалась неторопливо, внимательно слушая исторический обзор, небольшая группка светловолосых приезжих под предводительством не умолкавшей брюнетки-экскурсовода. Они шли мимо магазинов с сувенирами, с церковными облачениями и иконами, мимо закусочных и кафе самого разного калибра и ранга. В воздухе витал запах свежеиспеченных хачапури, перемешиваясь с выхлопными газами и раздавленной шелковицей. Кто-то из группы обернулся поглазеть на связки разноцветных чурчхел в витрине крошечного магазинчика: уж очень заманчивая картина.

Экскурсовод заученно докладывала исторические факты, которые от частого повторения знала наизусть:

– Сейчас мы с вами идем к Сионскому собору. В нем хранится крест святой Нины, череп апостола Фомы и другие святыни. В 1226 году на Грузию напала армия хорезмийцев во главе с хорезмшахом Джелал ад-Дином. Очень скоро мужественное сопротивление грузин было смято и Тбилиси взят. В городе начались убийства и кровавые бесчинства…

Лица слушателей серьезны и полны сопереживания. Они смотрят на купол Сионского собора и степенно крестятся. Экскурсовод Лия тоже осеняет себя крестным знамением. Группка остановилась полукругом перед входом, все слушают, что было дальше.

– Завоевав город, Джелал ад-Дин приказал снести купол кафедрального Сионского собора и поставить вместо него свой трон. По его приказу из собора вынесли иконы Спасителя и Богородицы и положили на середину Метехского моста. Всех горожан согнали туда и под страхом смерти приказали идти по мосту, попирая святые иконы…

– Христиане целовали иконы. Палачи тут же отрубали им головы и обезглавленные тела бросали в реку. Долгое время воды Куры были красными от крови мучеников, – звенит голос Лии. – Сто тысяч грузин засвидетельствовали свою верность Христу и пожертвовали жизнью ради поклонения святым иконам.

Нина опять крестится и всплескивает руками:

– Страсти какие! Спаси, Господи! – потом оборачивается к своим спутникам: – Вы представляете, от чего Россия спасла Грузию! Если б не наш царь, вас бы, бедных, и на карте не было. Начисто. А была б одна Турция поганая, прости, Господи.

Лия смотрит на Нину, как в детской игре «замри», потом выдает:

– Это еще вопрос! Нас бы Господь за православие помиловал. Сколько набегов пережила моя многострадальная родина, но мы были, есть и будем!

Нина, нахмурившись, слушает, потом идет в атаку:

– Вот вы меня извините, Лия, за правду. Я человек прямой, вилять не буду. И Господь не велит лукавить. Хоть и хорошо у вас тут, в Грузии, а все ж вы, как люди, неблагодарные. Вы должны нам в ноги кланяться. А вместо этого америкосам продались, в НАТО вступить хотите. Американцы – они хитрые. Используют вас и фигу покажут, – для убедительности Нина моментально складывает упомянутую комбинацию из пальцев и тычет в нос Лии.

Лия, оторопев, тяжело дышит, пышная грудь ходит ходуном от эмоций. Наконец лава выплескивается наружу, сметая остатки приличий:

– Этого еще не хватало – в ноги кланяться! А кто у нас Абхазию и Самачабло[4] отнял? Триста тысяч беженцев в своей же стране! А война 2008 года? Кто нас бомбил?

Дальше шла непереводимая тирада по-грузински, после чего в голове у Лии вновь включился русский блок:

– Кланяться? Нет, ишо пехеби[5].

Нина ответила встречным залпом:

– Нечего было абхазов и осетин обижать! Мы правильно сделали, что заступились. А вы какие после этого верующие? Церквей понастроили, а духа евангельского на пять копеек нету. Прости, Господи, вот у вас татуировка на ноге! – и ткнула пальцем в змейку на икре Лии.

– Вах, я сейчас не знаю, что с вами сделаю! – Лия раскраснелась, и видно было, как она из последних сил пытается сдержаться. – Да мы самые древние православные!

– А Москва – Третий Рим! Без нас православие бы не устояло. Мы сербов и болгар защищали. Болгары, кстати, свиньи еще те, между нами говоря, тоже не в ту сторону смотрят.

– Сделали доброе дело и попрекаете! Это у вас нет евангельского духа, духа кротости…

– Можно подумать, у вас он в избытке.

– Да что с вами спорить? Когда у нас Евангелие переводили, ваши предки по деревьям лазили.

– А ты моих предков не трожь!

– Это ты не трожь!

На шум подошли несколько зевак из местных.

– Звоните в 112, – посоветовал кто-то. – Они сейчас друг дружке в волосы вцепятся. Аба, где патруль?

Как ни странно, упоминание о стражах порядка охладило страсти. Женщины понизили голос.

– А вы не начинайте.

– Нет, это вы не начинайте.

– И как вам не стыдно? У святого места ругаться! Грех один.

– Вот и уважайте святое место и ведите себя прилично! Не искушайте меня.

Тут вмешался единственный в группе мужчина:

– Вы это, Лия… не отвлекайтесь. Давайте закругляйтесь про Сионский собор. Все ясно, капец полный с этим хмырем Аладдином. Иначе мы на дегустацию вина опоздаем. И ресторан уже забронирован. Политика – вещь темная. Я, к примеру, откуда куда ехал, чтоб тут оттянуться по полной, а вы, понимаешь, развели резину, кто кого. Ну честное слово!..

Его спутницы загомонили:

– И то правда!

– Пошли внутрь зайдем, сфоткаем по-быстрому – и на дегустацию. Оно приятнее, чем по жаре мотаться. И так уже в голове каша из этих дат.

– Сколько воды утекло, чего старое поминать…

Лия взяла себя в руки и повела группу в собор, по дороге повязывая косынку, которую всегда носила в сумочке. Гиду без этого никак, за день несколько церквей надо обойти. И везде искушения. Работа вредная.

Ремонтные страсти

В распахнутые окна, выходившие в глухой закуток общего двора, доносились надсадные выкрики:

– Аба, давай!

– Вах, справа бери!

– Майна, я кому сказал!

А дальше и вовсе не для дамских нежных ушей, витиевато-неприличное. Что-то с шумом обвалилось, затрещали доски.

Ольга поморщилась, закрыла окно и сосредоточилась на письме в мейл. ру. Письмо было к подруге, у которой по причине нелюбви к технике не было ни ватсапа, ни вайбера, только почта. Ольга иногда любила потешить себя эпистолярным жанром, это помогало разобраться в собственном мироощущении и сформулировать, чего именно ей хочется в жизни.

За закрытым окном кто-то что есть силы шмякнул мешок с мусором – возле древнего забора, без сомнения, помнившего рождение XIX века.

Ольга приоткрыла створку и сказала культурно, но строго:

– Пожалуйста, не кладите эти мешки около меня. Сразу вызовите машину и вывозите.

Перепачканный в известке мужик ощерился щербатым ртом и отбрил, не задумываясь:

– Ва, как будто что случится… Пусть тут полежит. Через месяц или два ремонт кончим, тогда и машину хозяин пригонит.

Ольга поджала тонкие губы и захлопнула окно в знак протеста. Говори с этим неандертальцем об элементарной культуре ведения ремонта.

Вернулась к прерванному письму.

«…Эх, милая Танечка, ты помнишь мои восторги в первые месяцы после переезда в Тбилиси. Климат мягкий, теплый, обилие фруктов, настоящих, запах ни с чем не сравнится. А вино! Таня, это сказка. Пьешь – и непередаваемые ощущения. У меня капризная поджелудочная, но и с ней не было проблем. Здесь можно вообще не готовить, настолько развита сфера мелких закусочных со всевозможными лобиани, выпечкой, десятью сортами хачапури и еще какими-то экзотическими названиями, которые я до сих пор не запомнила из-за трудного произношения. Что никак не умаляет их вкусовых качеств.

И люди меня приятно удивили своим дружелюбием. Представляешь, мне даже несколько раз уступили место в транспорте, а я и не просила, и никак не намекала. Сперва я перепугалась, подумав, что постарела, хотя тщательно слежу за собой, но понаблюдала и поняла, что это такая манера у местной молодежи. И была несколько удивлена своим открытием.

Потом, помню, меня удивила соседка сверху, которая постучалась и принесла на тарелке еще дымящееся гоми[6] с плавающим в масле кусочком сулугуни. Представилась Ией. Гоми было восхитительным, а сулугуни выше всяких похвал.

За стенкой включили перфоратор, и мерзкая долбежка нарушила стройный порядок Ольгиных размышлений. Она опять прервала свое занятие и довольно громко постучала в стену. Реакции не последовало. Пришлось выйти во двор и позвонить к соседям. Ей открыла хозяйка с внешностью типичной для пятидесятилетней дамы, любительницы хорошо покушать.

Ольга сухо поздоровалась и пояснила причину своего визита:

– Ваш шум мне мешает. Ваши рабочие замусорили весь двор. Уже три дня лежит песок около моих дверей, и я не обязана его убирать.

– Вот нечего было приезжать, раз все так не нравится! Столько соседей во дворе, все входят в положение. Никто не воняет. Одну тебя все раздражает. Кончим ремонт, и все уберем.

– А когда? У вас есть примерный график работ?

Соседка уставилась на нее совиными непонимающими глазами:

– Чего? Какой график? Здесь у меня что, вокзал или аэропорт? Как деньги достанем, так и закончим. Не вписались в сумму. Большое дело. Ну месяц, два, а может, три. Вон у Тенго десять лет ремонт делали частями, и никто не умер.

– И я три месяца обязана жить в этом ужасе?

Соседка пожала плечами:

– Вай, не делай мне проблему из ничего. Не хочешь, не живи.

– Я буду жаловаться!

Соседка закатила глаза к потолку:

– Жалуйся! – и захлопнула дверь.

Ольге пришлось вернуться несолоно хлебавши. Насилу успокоилась и вернулась к письму.

«Танечка, я думала, что проведу здесь свои последние годы. После нашего холода это действительно райское место, но тут столько минусов, связанных с общением с местным населением. Это какая-то удивительная смесь общительности и беспардонности. Иногда я просто оказываюсь в тупике, не знаю, как реагировать. Например, сейчас на меня свалилось испытание. В нашем дворе одна семья делает ремонт. Просто кошмар. Целый день шум, стук, грязь, наглые рабочие перед глазами. Представляешь, они даже не имеют представления о том, когда закончат свое стихийное бедствие. Полная анархия с совершенной юридической безграмотностью. А я специально выбирала для жилья тихое обиталище с минимумом соседей, хотела насытиться колоритом тбилисского двора, что воспевал Нодар Думбадзе. Представляешь, в углу настоящее инжирное дерево, а рядом куст сирени. Когда он цветет, кажется, вот-вот войдет кинто[7] с шарманкой. Но я даже не представляла, что это такое в реальности. Сейчас подумываю обменять жилье на обычный, как тут говорят, корпус. Хотя не уверена, что и там меня не достанет пресловутый местный менталитет. Кстати, еще один шокирующий момент, тут многие незнакомым людям говорят „ты“. Я сперва пыталась вносить коррективы, но потом поняла, что это не лечится».

В дверь кто-то постучал кулаком. Ольга пошла открывать.

На пороге стоял тот самый рабочий.

– Зачем вы ломаете дверь? У меня работает звонок, – сухо встретила его Ольга.

– Вах, что ты мне сказала. Я думал, у тебя тоже не работает, как у Тасико. По привычке вышло. Я извиняюсь.

– Что вы хотели?

– У тебя воды запаса нету? Я тут слегка болгаркой трубу задел. Пришлось перекрыть во всем дворе. А руки вымыть нечем. Воду Тасико, что в бутылках была, Бадри уже использовал. Вот я к тебе и постучал.

И ткнул Ольге под нос свои жуткие лапищи с въевшейся несмываемой грязью.

– И что вы хотите сказать? Что у нас теперь по вашей милости нет воды? – изумилась Ольга, с ужасом осознавая масштаб грядущей катастрофы.

– Вай, какая ты непонятливая. Я ж говорю, слегка трубу зацепил, вода хлынула. Пришлось закрыть. Здесь Базалетское озеро никому не надо.

– И когда почините?

– А кто знает? День, два. Как Тасико сантехника найдет. Сейчас транспорта нет, трудно с сантехниками. На улице не валяются! – еще и осклабился, с юмором ответил. Ольга захлопнула дверь и пошла накапать себе валерьянки.

Вернулась к прерванному письму и дрожащими пальцами набрала заключительную фразу:

«Теперь, Танечка, я вполне осознала мудрость фразы: не надо путать туризм с эмиграцией».

Фотосессия лифчиков

– Ты просто обязана со мной поехать! Никаких «потом». Ты мне подруга или нет?

– Я подумаю.

– Нечего думать. Живем один раз. Надо проработать все плывущие навстречу варианты. Это у программистов как-то называется… Черт, для памяти уже надо таблетки пить. Замнем для ясности. Все, на эту субботу заказываю тачку, и мы едем на ту гору.

Таким вот немилосердным наскоком Таня Гришина убедила свою подругу Лали поехать на фотосессию лифчиков в незнакомую обеим местность.

Таня приехала в Грузию из ближнего зарубежья с вполне конкретной целью – выйти замуж за грузина. А ведь жила себе тихо-спокойно в провинциальном городишке, трудилась в районной больнице медсестрой, не покладая умелых цепких рук. Пару раз сходила замуж, но как-то неудачно. Жизнь ее ни шатко ни валко катилась к тридцатипятилетию, и надо ж было такому случиться… На фейсбуке ей лентой принесло стихотворение с фоткой красавца грузина в умопомрачительном одеянии и при кинжале, харизматичной внешности – мускулы, скулы и глаза. Божечки, что это был за взгляд, просто умереть не встать… Стихи Таня себе перепостила, потому как они того стоили.

Вакцина от грузина

Доктор, я люблю грузина!

Что мне делать? Как мне быть?

Пропадает ведь дивчина,

доктор, нужно подсобить!

Я не спала и не ела

целый месяц, даже два…

Как услышу «Сакартвело» —

так кружится голова,

пульс как бешеный стучится,

и огонь в груди горит…

«Что-то с девкою творится!» —

мама папе говорит…

Знаю, я ему не пара,

но обидно – как же так?

Пропишите мне отвары

и таблетки натощак…

Ведь всесильна медицина:

вон – клонируют овец…

Вы вколите мне вакцину,

помогите, наконец!

Есть ли, доктор, панацея?

Мне забыть его пора!

Отвечает вдруг краснея

молодая медсестра:

«Тут бессильна медицина,

нет вакцины от грузина!»

И все, Таня поняла, что ей надо ехать в Грузию. Иначе просто перестанет себя уважать.

Дело сладилось не сразу и с должным количеством палок в колесах. Но через пару-тройку лет Таня вышла из тбилисского аэропорта, катя за собой синий чемодан на колесиках. Она предусмотрительно заранее подготовила себе рабочее место: писала сама про себя хвалебные посты в русскоязычных группах на фейсбуке, какая, мол, у нее легкая рука

Так Лали неожиданно вошла в Танину жизнь. Стоило Тане заболеть подозрительной пакостью, похожей на коронавирус, Лали оказалась тут как тут с арсеналом варений и проверенных рецептов от бабушки Маквалы. Она смачивала носки в уксусе, потом заваривала чай с айвовыми косточками, чтоб добить душивший Таню кашель. Таня не ожидала такой прыти от соседки, которая, в ее понимании, должна была возникать пару раз в год, да и то на три минуты.

Выздоровев, Таня устроила мини-вечеринку с шикарным салом и салатами, и первый ее тост был за дружбу народов на постсоветском пространстве. Лали достала свои заготовки, и великовозрастные девочки душевно посидели до утра, изливая друг другу души.

Как только Таня слегка оклемалась от коронавирусной заразы, ее осенила гениальная идея. Пакостную хворь поборола – пора заняться личной жизнью. Тем более что в горячечном бреду она шерстила свой фейсбук и наткнулась на крайне важную информацию. Дескать, где-то около города Хашури есть место, где знойные дамы вешают на проволоку лифчики, и место сие столь чудодейственно, что дамы в скором времени сочетаются законным браком, причем не абы как, а с гарантированно счастливым результатом на энное количество лет. У Тани на момент описываемых событий было немало знакомств и приключений, но почему-то все они кончались позорнейшим пшиком и зря потраченными нервами. А тут из недр интернета всплыла инфа про село Осиаури; Таня погуглила и выяснила, что их целых два: Нижнее и Верхнее. И где-то, возможно посерединочке, и есть то самое место силы.

Лали помялась и уступила натиску подруги. Все-таки Таня приезжая, значит, гипотетически, гость. А желание гостя – это святое.

И в ближайшие выходные, угадав с прекрасной солнечной погодой, соседки отправились в Хашурский муниципалитет. В сумке у каждой был приготовлен новенький лифчик. Таня предусмотрительно вложила бумажки со своим телефоном в каждую из чашек, а чтобы именно ее лифчик резал глаз возможному и долгожданному жениху, прилепила на белый атлас этикетку с цветком кактуса. Прочла где-то, что кактус очень эротичный. Лали не стала ломать голову и заморачиваться с притягательными картинками. Вообще она скептически отнеслась к самой идее и поехала только за компанию.

Шофер им попался на редкость непонятливый. Долго не мог взять в толк, где это место с лифчиками. Потом, к счастью, встретили пастуха с отарой овец и кое-как выяснили, куда ехать.

Вышли из машины, Таня осмотрела ряд вывешенных лифчиков и присвистнула:

– Ни фига себе коллекция! Да тут выбор больше, чем на этом вашем Лило[8]. Смотри, какой оригинальный фасон у того розового, надо будет поискать в интернете…

Лали молчала. Она смотрела куда-то в сторону и думала о своем. Таня, не теряя времени даром, быстренько пристроила свой эксклюзивный лифчик и даже на всякий случай сфоткала. Мало ли, пригодится. Современный человек везде стремится зачекиниться: во время завтрака, в лифте, на море или просто на улице. А тут такая экзотика…

Через месяц после поездки Лали, смущаясь и отводя глаза, поделилась с Таней эпохальной новостью:

– Кажется, я замуж выхожу. За Амирана.

– Круто! Поздравляю! Вот видишь, не зря мы с лифчиками ездили в Осиаури, – обрадовалась Таня. И тут же пожаловалась: – А у меня что-то не клеится. Один мусор к моему берегу плывет. Ни в дугу, ни в Красную армию, как моя бабка говорила.

Лали задумчиво пожала плечами.

– Наверное, не в лифчике дело. Я, когда увидела этот огромный ряд, вспомнила про Амирана. Он еще в школе за мной бегал, но я не реагировала. И нос не нравился, и джинсы вечно мешком сидели. А возле лифчиков подумала: ведь Амиран очень даже ничего. Созвонилась с ним, поболтали, старое вспомнили. Дальше как-то само пошло. Вот посмотришь иногда под другим углом…

Моя соседка Зина

Страсти по кошкам

Зина, 70-летняя пенсионерка, шла по улице к остановке автобуса решительной поступью римского легионера. Только на лбу вместо шлема с красным обрамлением была туго натянутая косынка с узлом сзади, а в руке вместо копья – сумка с запасными пакетами, хлебом для панихиды и кошачьим кормом «Вискас». Впереди ее ждала великая миссия – накормить пятерых котят, которые обитали во дворе Богословской церкви без всякого на то юридического права.

Миссия была архисложной и требовала определенной стратегии и тактики. Котят надо было обеспечить продовольствием до службы и тут же скрыть их от лишних глаз в близлежащей местности с помощью подсобных средств. Цель маскировки – сделать их невидимыми для злых глаз свечницы Этери – врагини кошачьего рода и Зины лично.

Этери уже не раз засекала Зину во время преступно-тайного кормления и орала на весь двор на смеси грузинского с мегрельским:

– Не кормите их! Завтра опять расплодятся и загадят весь двор, а я убирай! Вах, чтоб вы сдохли, негодные твари! А ты ходишь молиться – молись, а не засоряй территорию. Еще смотрит на меня, как будто не поняла! Все нервы мои покушали и ты, и твои поганые кошки. Все, иду в патруль звонить! Пусть отловят их немедленно!

Прихожане, спешащие на службу, оборачивались на крик, некоторые укоризненно качали головами, разделяя точку зрения разъяренной свечницы.

Зина краснела, бледнела, потом хватала трясущимися руками мяукающую братию в охапку и уносила к спасительному кусту ежевики за церковью. Запихивала их в самые заросли и просила «негодных тварей»:

– Имейте совесть, сидите тихо. Не вылезайте наружу, а я вам водички принесу.

Потом спешила к крану во дворе церкви, набирала воды в принесенную из дома пластмассовую коробку из-под хинкали и пристраивала ее у куста.

После службы Зина снова проверяла котят и просила не показываться во дворе.

В этот день, дойдя до церкви, Зина первым делом осмотрела все закоулки в радиусе десяти метров. Котят нигде не было. Заглянула под скамейки, облазила спасительный куст ежевики – нет и нет их, как корова языком слизнула.

Зина, вне себя от волнения, поспешила в притвор, наспех положив крестное знамение на входе. Поднялась по винтообразной лестнице на хоры к своей соратнице и единомышленнице певчей

– Нино, котят не видела?

– Этери их куда-то ликвидировала, – печально ответила та.

За царскими вратами уже слышалось:

– Благословен Бог наш…

Зина с посеревшим лицом спустилась с клироса и заняла свое место у целителя Пантелеимона.

В голове разгорался пожар:

«Как? Как она могла?.. Слабых, беззащитных котят с очаровательными зелеными глазками-пуговками… И это верующие люди, постаревшие в церкви…»

Внешне Зина сохраняла спокойствие, крестилась, где нужно, и кланялась по ходу службы.

Внутренняя волна негодования поднималась все выше и выше.

«Правильно ее из Абхазии поперли. У, наглая… Не растерялась, в церкви пристроилась. Как будто верующая… Небось при коммунистах и понятия не имела, с какой стороны креститься… А беженцы все наглые, как саранча, хорошие места в городе захватили… Вот подойду после службы и скажу ей в лицо: „Таких, как ты, давно пора ликвидировать!“»

Хор уже пел «Иже херувимы».

У Зины перед глазами снова закрутились мордочки безвинных страдальцев, и она заплакала.

Сбоку послышался шепот. Две девушки, явно новенькие, обменивались впечатлениями.

– Смотри, смотри, это как раз то, о чем я в книжке читала, дар слезной молитвы называется…

Зина цыкнула на бестолковую молодежь:

– Пришли молиться – молитесь, по сторонам не глазейте.

Девчонки испуганно шарахнулись от нее назад, за чьи-то спины.

Зина вернулась к обдумыванию планов мести. Про ликвидацию, конечно, говорить было не с руки. Надо было придумать что-нибудь этакое, тонко-психологическое.

Еле дождалась она конца службы, подошла к свечному ящику и, выждав момент, когда никого рядом не было, веско сказала:

– Тебя, Этери, за котят Бог накажет. Готовься! И трепещи!

И вышла стремительно в открытые двери.

За спиной слышался возмущенный крик Этери:

– Смотри на нее! Совсем обнаглели! Есть же такие противные люди. Специально сюда ходят мне последние нервы трепать…

Зина деловито шла к автобусной остановке, довольная тем, что хоть как-то, но преградила путь злу на этой земле.

Придя домой, она еще долго не могла успокоиться. Занялась домашней возней – проверенным средством для борьбы с унынием и раздражительностью. Помогло, но ненадолго. Перед глазами упорно стояли кошачьи мордочки.

В итоге взмолилась:

– Помоги мне, Господи! Вот-вот давление подскочит, опять мне химию глотать.

Заснула со снотворным и увидела себя как бы со стороны.

Это было месяц назад. Ее личная Муська в который раз окотилась, и Зина утопила одного за другим крошечные комочки в ведре с водой. Раздавать и пристраивать их в надежные руки не было ни сил, ни возможности, а избавление от ожидавших их жизненных мучений виделось только одним способом – в сомкнувшейся водной глади. Для этого приходилось стискивать любящее сердце в кулак и действовать быстро и хладнокровно. Потом их, бездыханных, она подкладывала обратно к кошке, чтобы мать не искала своих детей.

Странный сон принес долгожданный покой. Напрашивался очень простой вывод. Между любительницей кошек и их ненавистницей Этери – жирный и увесистый знак равенства.

Зина и матрас

Подарили Зине как-то деревенские родственники матрас из хорошей овечьей шерсти. Большой, широкий, с ладонь высотой. Просто персик, а не матрас. И начался у нее зуд:

– Кому его подарить? На кой мне два матраса.

– Подарите, – говорю, – моей подруге. У нее ни матраса, ни подушки нет. На ноль сошла.

Созвонились, подруга забрала подарок.

На другой день звонит соседка, на взводе:

– Скажи честно, эта твоя негодяйка небось выкинула мой прекрасный матрас на свалку? Я сердцем чувствую, что выкинула!

Перезваниваю подруге. Все ок. Молится и благословляет Зину и спит на царском матрасе.

– Никак нет, – докладываю. – Матрас у нее.

Та не верит и орет в трубку:

– Знаю я вас! Выкинули на помойку и врут нагло!

– Да она мамой клянется. Все на месте.

Целый месяц Зина выносила мне мозг своей знаменитой интуицией. Потом ей это надоело, и она припечатала:

– Больше ничего вам не дам! Две аферистки. Лучше б я кому-то другому дала. Босячки!

Так и верит до сих пор, что ее сердечный дар нагло выкинут на помойку. Не переубедить ее, хоть тресни.

Зина и бутылка зети

– Положение у Наны Хуцишвили аховое, – говорю я Зине за вечерним обсуждением новостей. – Двое детей, сама работать не может, а папаша еще и алименты зажиливает.

– Что ты говоришь! – горестно восклицает трубка. – Просто катастрофа какая-то…

На другой день снова вечерние сдача-прием событий дня. Печальница о судьбах всего мира в ярости. Кричит в трубку:

– Я, старая дура, из-за тебя всю ночь не спала! Все думала, как им помочь! Господь велел делиться, думаю, переживаю, места себе не нахожу. С утра собрала, что дома было, – бутылку зети[9], закрутку ткемали – и поперла в эту жару в Невскую церковь!

Зина где-то вычитала, что есть такое монашеское правило: больше двух одинаковых продуктов в доме не держать. И свято ему следует. Как что лишнее заведется – спешит избавиться.

– На моих больных ногах! С давлением! Отстояла службу, не зря же пришла. Потом стала искать эту твою хваленую Нану. Еле нашла. Даю ей зети, а она мне: «Спасибо, не надо. Мы вчера купили». Таким умирающим голосом, аж мне противно стало. И представляешь, не взяла! Пошла я с зети домой. Куда деваться? Не давать же той Наташке, что у входа сидит. Поперек себя шире! На двух скамейках не умещается. В день, наверное, мелочью пятьдесят лари собирает. Как ей дать? Я же от сердца зети оторвала. Для детей! Мне ж больше двух кило поднимать нельзя! А тут дорогу перекрыли. Ждала два часа, пока этот кросс идиотский пробежал. Доехала мертвая. Сердце из груди выскакивает. Холодный пот ручьем бежит. А все ты, аферистка! Еще раз ты мне про кого-то скажешь, что нуждается, – придушу!

В трубке раздаются короткие рассерженные гудки…

Через какое-то время вышеупомянутая бутылка все-таки нашла достойного нового владельца.

Зина и дрова

Лет двадцать назад меня обуревала жажда деятельности во славу Божию. Сперва я попробовала себя в чистке подсвечников во время службы. Потом решила, что этого мало для Царства Небесного. Долго выбирала жертву для своих подвигов и в итоге остановилась на отце Филарете.

Решила ему дрова для печки носить. Настоящие дрова продавали в то время на Варкетили по нескольку лари за мешок или что-то в этом роде. Лишних лари не было, и я решила обойтись подручными средствами – собирать хворост в пакет и отвозить на другой конец города – в Самгори. Съездила разок, вручила и, довольная собой, поехала назад.

Через пару дней опять потянуло на подвиги. Набрала я снова

– Чего несешь? – И сверлит взглядом мой пакет.

Пришлось показать. Хотя нарушался принцип тайноделания.

– Кому это? – продолжается допрос.

– Да так… попросили.

– Кто попросил? – не отстает потенциальный чекист. – Кому нужно это дерьмо?

Я запуталась в показаниях, пришлось признаться про отца Филарета.

– Ты больная, да? – тут же разразилась буря. – Это ж сгорит за пять минут. Если нести, то качественное, а не вот это! – и скривила выразительную гримасу. Потом задала вопрос по существу: – Ну-ка, давай, говори, где живет батюшка?

– На Самгори выйти, мимо еврейского кладбища, потом налево, потом вниз и в третий дом от начала улицы постучать три раза. Над воротами королек растет.

– Издеваешься? А улица как называется?

– Не помню.

Она театрально возвела глаза к небу:

– И она еще берется учить детей?

Потом тут же произвела рокировку:

– Так, я отведу Пацико и поеду с тобой! Немедленно. У меня как раз есть хорошие дрова.

Так мы оказались у батюшки. Перед калиткой соседка взяла на себя роль первой скрипки, клятвенно заверив, что за дрова теперь отвечает лично она и не допустит в этом святом деле никакой самодеятельности типа жалких прутиков. Батюшка, само собой, радостно Зину благословил.

Через день в семь утра я стала свидетелем спора между соседкой и нашим дворником Рамазом. Яблоко раздора – выброшенный кем-то деревянный стул без ножки. – Отпусти, негодяй, я первая увидела!

Курд захлебывался от ярости и выкрикивал что-то непечатное.

– Не дам! Участок моя и стул моя!

Стул трещал всеми своими целлюлозными клетками.

«Для батюшки старается, – поняла я. – И ведь костьми ляжет за стул!»

С Рамазом соседка находилась в состоянии перманентной войны. То он гонял кошек, которых она кормила по утрам, то она жестом сеятеля разбрасывала мокрый хлеб для голубей на подметенной территории. Как-то Рамаз погнался за ней с метлой, хорошо хоть не побил «эс гижи»[10], как он ее окрестил. В итоге победила мужская сила. На соседку было жалко смотреть, она чуть не плакала. Но Господь утешил ее по-своему. Выглядываю днем, смотрю, она откуда-то тащит старый паркет и сияет, как майское солнце. Милостиво помахала мне рукой и крикнула:

– Целую гору на Палиашвили кто-то выбросил, уже третий рейс делаю!

Лицо ее, обычно с гневными складками, излучало радость.

Как мало все же надо человеку… В однообразной жизни соседки появился новый светозарный смысл – «дрова для батюшки»! Все деревянные отходы в округе она аккуратно складировала и два раза в неделю в больших сумках отвозила по нужному адресу. Батюшка даже выдал ей ключи от калитки, чтоб заходить во двор, когда он будет на службе. Меня она к поездкам ревностно не подпускала:

– Какой от тебя может быть толк. Это мое!

Длилась священная миссия несколько лет. Потом батюшкины чада провели ему газ. А соседке оставалось одно, не героическое – иногда носить ему домашние блинчики. Но это было скучно и неинтересно.

Все-таки, как ни крути, у каждого человека должна быть своя великая миссия. Иначе для чего тогда жить?

Про войну с келейником

Говорят, каждое доброе дело наказуемо и без искушений не делается. В случае с Зиной и дровами вышло именно так.

Носит, значит, она эти тяжеленные сумки к батюшке в хибарку и по ходу дела приглядывается к мизансцене и окружающим персонажам. Как-то вернулась злая-презлая и рассказывает:

– Пришла я к отцу Филарету, а он отдыхал после службы. Стучу сперва, как положено, три раза. Ноль реакции. Достала ключи, открываю. Чувствую, изнутри кто-то держит, не пускает. Глянула в щелку в заборе, кто там на моих нервах играет. А это придурок батюшкин, Васико. Келейник, ты ж понимаешь! И откуда только такого недоделанного выкопали! Кричу ему:

– Васико, открой, это я, Зина, дрова принесла!

Он приоткрыл чуть-чуть калитку, нос свой килограммовый высунул и снова попытался закрыть. Я ногу вставила, а он давит что есть силы. Садист малолетний! Я кричу:

– Ногу пусти, идиот! Войду, эти дрова об твою тупую голову сломаю.

На шум батюшка отозвался. А этот, Васико, писклявым голосом докладывает:

– Батюшка, тут еврейка эта с дровами лезет, а я не пускаю. Как вы благословили!

И с чего он взял, что я еврейка, спрашивается?

Хорошо, вышел батюшка и меня внутрь завел. Нога болит дико, ходить не могу.

– Что ж ты наделал, Василий? – говорит батюшка. – Разве так можно?

А этот без понятия.

– Вы ж благословили не беспокоить, а она лезет! Еще побить меня хотела. Дровами!

Отец Филарет меня по голове, как ребенка, гладит, успокаивает. А на ухо шепчет:

– Не обижайся на него. Он болящий. Со мной тоже всякое вытворяет, а я смиряюсь. Кого Бог мне послал, того и надо терпеть. Все от Него.

Вот нервы как потрепали! А я не батюшка, терпеть не буду. Я ему все высказала:

– Васико, если ты еще раз что-то такое сделаешь, клянусь, последние волосы твои вырву с корнем. У меня сил хватит.

Келейник, видимо, затаил обиду, испугавшись за волосяной покров, и продолжал, по выражению Зины, гадить по-прежнему. Но более технично.

Каждый поход в хибарку к батюшке оборачивался для Зины нервотрепкой. Вечером следовал подробный отчет об искушениях.

– Это что ж такое творится! – восклицала Зина. – Васико этот придурошный только зря там штаны протирает. Бабки отцу Филарету нанесут кучу еды, на армию хватит, он съесть не может, и стоят эти банки с вареньями, мацони и голубцами тухнут. Мух море. Ясно, что нужна твердая женская рука. Как моя, например. Стала я выбрасывать прокисшее, а тут Васико как заверещит:

– Батюшка-а-а, скорей сюда, она без благословения вон ту банку в мусор выкинула! Я все видел!

Батюшка аж подпрыгнул с перепугу. Он еще слышит плохо.

– А, чего? Кто видел? Какую манку?

Васико орет ему в ухо:

– Воровка она, банку украсть хотела.

Я объясняю, что к чему. Отец Филарет только рукой машет:

– Не трогай тут ничего, пусть стоит, он мне потом, как ты уходишь, житья не дает, бежит банки пересчитывать. Суета такая. А у меня сил нет.

В общем, не дал мне уборку сделать. Только подмела, а Васико за мной ходит хвостом и на совок смотрит, вдруг я что-то ценное выброшу.

В итоге ушла я с поднявшимся давлением. Сижу, в себя прихожу. Нет, я тебе скажу, таким смиренным, как батюшка, быть нельзя! Вот погляди на отца Антония – знает, что в жизни хочет. И келейник за

Так, бурля и ругаясь с келейником, Зина ходила к батюшке без малого десять лет…

Когда в одном печальном январе отец Филарет отошел в вечность, Зину прорвало:

– Как мне теперь жить, Господи? Зачем Ты забрал его? Меня ведь только он понимал, больше никто… По голове меня гладил и успокаивал. Уходила от него, как на крыльях. А мне больше ничего и не надо было. Только посмотреть на него и идти дальше… Все думают, что я злая. А я не такая, я просто мысли свои не умею скрывать и улыбаться, когда хочется по морде дать. Скажу как думаю, пар выпущу, а потом не помню, на что и злилась. А батюшка мое сердце видел и знал, какая я внутри. Он любил меня… Поддержку давал. Так и говорил: «Ты, Зина, простая очень и ляпаешь все, что на ум придет. А люди любят, чтоб их по шерстке гладили». Как мне теперь жить? Ни детей, ни внуков, а родственникам я не верю… Только ему, моему дорогому батюшке, и верила…

Зина плакала, не могла успокоиться, и был в ней испуг ребенка, который остался совсем один в незнакомой местности и не знает, куда идти.

– Как я доживать-то буду? Надломилась совсем…

Попыталась я утешить ее, вон, мол, вокруг сколько хороших людей. Но была отвергнута:

– Э-э, не сравнивай несравнимое! Такого, как наш батюшка, уже не будет. Эпоха ушла. На таких, как ваше поколение, надеяться нельзя…

Зина с корзиной обличений

Зина – добрейшей души человек, всех кошек и собак в округе кормит и плачет над их перебитыми ножками. Говорю ей:

– Тамара-то наша многострадальная замуж вышла.

– У-у, так бы и придушила…

– За что? – искренне недоумеваю я.

– На нервы мне действует. Своим видом. Слишком блаженная.

Через день говорю:

– Тамаре доски нужны.

– У меня целый сарай. Пусть явится и заберет. Удивляюсь, и кто ее замуж взял? Я б с ней одного дня не прожила!

– Тамара истинно верующий человек.

– Молчи, не зли меня! С какой стороны она верующая? Верующих сейчас нет, одни аферисты типа тебя. Ходите, сплетни собираете, да еще деньги из этого делаете. Тьфу на вас… Вот ты – клещ на теле бедной России. Пишешь свои тупые рассказы и деньги за это получаешь. Откуда будет развитие экономики, когда такие, как ты, присосались? И еще нагло своему сыну велосипед купила. Постыдилась бы!.. У тебя даже походка аферистическая!

Я попросила уточнить, как именно передвигаются аферисты, но внятного ответа не получила.

* * *

– Скажи спасибо, что ты при коммунистах школу окончила, хоть знаешь, что такое деепричастный оборот. И на этом плывешь. Сейчас люди ни Пушкина, ни Толстого не открывают, про Достоевского вообще молчу, а если и читают, то какую-то чушь типа тебя, сплетницы и авантюристки из Тбилиси. Измельчал народ, а ты и пользуешься!

* * *

Недавно смотрит канал «Спас» и говорит:

– К концу дело идет. Все священники с мобильными, сидят в этом вашем идиотском интернете, лайки какие-то ставят. Разве космос может вынести столько человеческой глупости? Плюнь мне в глаза, если все это не взорвется!

* * *

Делюсь с Зиной своими переживаниями об одной нашей прихожанке, которая чересчур замолилась:

– Хоть бы ее кто-нибудь замуж взял. Совсем тенью стала.

Зина:

– А она не может, как ты, нагло замуж выйти. Она приличный человек. Не то что некоторые. Не смей к ней приставать!

* * *

– Скоты эти рабочие в парке. Жара такая, а они за все лето ни одного раза поливку не включили. Сколько деревьев высохло! У меня душа плачет над каждым листочком, над каждой веточкой. А вам хоть бы хны. Только и можете в свои мобильники смотреть и фейсбук читать. И того не видите, что кислород уже на исходе! У-у, Сталина на вас нет!

– Столько народу ваш Сталин просто так уничтожил. Вы же верующий человек!

– И правильно сделал. Да, я верующая, а ты нет. И не спорь со мной!

* * *

Настроение пофилософствовать часто посещает Зину – с неожиданным результатом.

Слушает она радио на совершенно нейтральную тему, о загрязнении воздуха в Тбилиси из-за растущего количества автомобилей. И все, готово дело:

– Эти грузины – бездельники, аферисты и предатели родины! Самые противные люди в мире! Они…

Следует перечень преступлений с историческими подробностями.

Потом она перескакивает на северного соседа и с той же интонацией начинает честить русских.

– А эти русские ваньки не лучше! О чем думают, я не знаю, прямо зла не хватает. Смотрю, что у них творится, места себе не нахожу. Демография на нуле, падение нравов, и китайцы не дремлют. Такие просторы, богатства, и что? А все потому, что мозгов нет!

– Можно подумать, вы француженка, что так тут всех ругаете.

– А ты вообще молчи! Я не твоя одноклеточная ученица, в твоих комментариях не нуждаюсь! У меня душа горит от всего этого. Я бы первым делом запретила смешанные браки! Вот где зло! Вот где корень проблем! Простить не могу моим родителям их недальновидность. Мой отец должен был жениться на такой же кекелке[11], как он сам, а мать должна была найти себе какого-нибудь Ваню или Васю. А что они со мной сделали? Для русских я грузинка, для грузин русская. Стоит мне правду сказать, все обижаются. А я потом на нервах, успокоительное пью, и не помогает, зараза!

* * *

Гуляем с Зиной по парку. Развлекаю ее чем могу, пересказываю новости из фейсбука. А конкретно, про моего любимого православного блогера Илью Ароныча, как он путешествует по Европе с семьей, финансируемый читателями. Зина слушает и не понимает, как это работает. Объясняю ей про призыв к читателям поддержать любимого автора монетой.

Зина изумленно:

– И что, есть такие дураки, которые деньги посылают за рассказы?

– Ну да. Почему дураки? Им нравится, они посылают. Все логично.

– С ума сойти. Пусть он кончает это дело с рассказами, поимеет совесть и идет работать грузчиком, а не клянчит в интернете.

– Я обожаю Ароныча. Он ничего плохого не делает. Классно пишет.

– У вас одинаковый аферистический подход к делу. Потому он тебе и нравится. А что ты ему деньги не послала?

– У меня своих трат хватает.

– Потому что жмотина. Даже собакам моим колбаску не носишь.

– Будет что

– А они ждать тебя будут, как же, – Зина ехидно иронизирует. Потом спрашивает: – А чего ты так деньги не собираешь за рассказы в своем идиотском интернете?

– Как-то не думала об этом.

Зина облегченно вздыхает.

– Ну слава Богу. Осталась хоть капля совести. Не совсем ты конченый человек…

* * *

– Да, посмотрела я твои журналы… Так ничего, но всю свою бражку ты туда заперла. О чем редактор думает, я не знаю. Ты там почти в каждом номере со своими бреднями. Где что услышишь, сразу записываешь. И, главное, цитату из Евангелия прилепляешь впереди. И бедные люди думают, что ты духовный человек… Катастрофа. И остальные твои подружки один к одному до кучи. Кудряшкина эта с оравой детей…

– Она не Кудряшкина, она Кучеренко.

– Какая разница, все равно бред пишет. То юмор у нее какой-то, то слезы. Широты Толстого и ума Пушкина вам никто не дал, а вы и рады, строчите только так. Вот зачем она эту кучу детей рожала, а? На двух не могла остановиться? И еще у нее исподволь про Украину проскальзывает. Тоже подозрительно. Бандеровцы – они и есть бандеровцы. Правильно их Сталин расстреливал. При нем вы б так не распелись. Еще бумагу на вас переводят такую хорошую, глянцевую. Вредительство чистой воды. Или хоть эту Есаулову взять. Словечки нелитературные, а еще журналист. Наверное, с тебя пример берет. То ли мода такая пошла по-блатному говорить. Я русские каналы смотрю, так они там еще хуже тебя говорят. Я половину слов не понимаю. Лайки-майки какие-то, голосовой портал… Ужас, короче. Нормальные редакторы, наверное, вымерли. Одна Листова русский язык знает, еще можно воспринять. Но ее я бы тоже не печатала. В каждом тексте завывание. Я понимаю, горе у человека. Но читатель же от нее в петлю полезет. Значит, ее чем-то разбавить надо. Вот редактор и берет вашу пачкотню. Ему, бедному, надо чем-то этот листаж забить. Ну поставит он нашего отца Рафаила, так тот заумный. Я строчку прочту, полчаса думаю, что он хотел сказать. Мозги не те уже у меня. Трагедия… Такие, как мы, уйдем, что будет? Твой сын-дебил точно читать ничего не станет. У этой Кудряшкиной дети хоть на людей похожи, какая-то мысль в глазах, может, еще разовьются немного. Все же в Москве живут. Хотя что я говорю, сейчас и Москву испоганили. Душа разрывается смотреть. Переключу на «Союз», а там этот ваш, в зеленом свитере. Тоже писатель называется, прости, Господи.

– Ахалашвили.

– Ну да. Смотри, куда грузин залез. Конечно, грузины наглые. Хотя армяне еще хитрее. Чего-то не похож он на грузина, кстати.

– У него мама русская.

– Все равно не люблю я его. Свитер на нервы действует. Жена куда смотрит, я не знаю. Ты ей напиши, что нельзя так на публику выходить. И рассказы про бытовуху какую-то. До Чехова, конечно, как до небес. Но он, как и ты, пробивной. Не стесняется. Я сразу переключаю. Лучше Ткачева послушать или просто службу, спасительнее. Один приличный, кстати, Ткачев. По существу говорит. Я со всем согласна. Распустился народ.

– Он сказал, что надо бабам роги обламывать.

– Правильно сказал. Таким, как вы, обязательно. Чтоб не писали ничего. Идите, у станка постойте. За плугом ходите. Так нет, легкий хлеб нашли. Все правильно старцы говорили. Перед антихристом всякая шваль в церковь придет. Это точно про вас подразумевается. Однозначно. И не носи мне больше эти журналы. А то я прочту, и у меня давление поднимается, что за дурь такая…

* * *

Такую штуку, как сумка-пояс, сто процентов не одобрит моя соседка. До того она никак не могла пережить рюкзачок, с которым я мотаюсь по району, – легко, руки свободны, и все необходимое всегда со мной.

– Ты немного думай, как выглядишь со стороны! Пора бы остепениться. Ты в паспорт хоть иногда заглядывай. Прошлый раз стою в церкви, смотрю, забегают двое, не пойми кто, не то бомжи, не то беженцы. Куртка, юбка до пола, такие сейчас не носят. Присмотрелась – ты со своим Эйнштейном. А сзади еще рюкзак с какой-то позорной надписью болтается. Ужас. Мне захотелось спрятаться и сделать вид, что я тебя не знаю.

– Там «Барселона» написано.

– Тем более. Храм, святое место, и тут ты с какой-то пакостью подростковой. Купи себе приличную классическую сумку. Хватит жмотиться.

– Мне так удобно.

– Эээ, больное поколение и больные мозги.

* * *

– А я тебе говорю – не взойдет! – Зина ткнула пальцем в только что сделанную мной ямку. – Не занимайся глупостями. Сизифов труд.

– Я все-таки попробую.

Вчера у меня возникла гениальная идея – бороться с глобальным потеплением подручными средствами в нашем Ваке-парке. Ранним утром, не привлекая внимания, сажать куда попало косточки персиков и слив. Авось сами взойдут. Ученые сказали, если посадить 300 триллионов деревьев, то климат понемногу сядет в свои давно покинутые санки.

– А я тебе говорю, должно быть 30 сантиметров глубины, потом тщательно утрамбовать почву, а твои ямки какая-то пародия. Придет уборщица и метлой косточки сметет.

– По теории вероятности что-нибудь да останется.

– Ты все делаешь не так: стираешь плохо, готовишь бурду, уроки проводишь непрофессионально, рассказы пишешь бред бредом. Ах да, еще нагло поешь, хотя слуха нет напрочь…

Рассадила я свои косточки, гуляем дальше.

Зина неожиданно говорит:

– У меня икра баклажанная в холодильнике. Забери своему соколику. Видела его вчера в автобусе. В чем только душа держится. На твоих супах долго не протянет. Представила себя на его месте, чуть не заплакала. Забери, короче. Но не говори, что от меня…

День рождения

Утро началось со звонка Зины. Она поздравила меня в своем непревзойденном стиле.

– Здоровья тебе, терпения, денег побольше, ты ж на них зацикленная, – начала она вполне мирно, но постепенно тон пошел на взлет: – И приди, забери подарок, не задерживай меня!

– Я к подруге хотела заскочить, поздравить.

– Сперва ко мне, говорю, зайди и возьми подарок, я тороплюсь. А потом убирайся к кому хочешь!

– Я вечером забегу.

– Знаю я тебя, пока полгорода своих босяцких подружек не обойдешь, не появишься. Забери сейчас же, не нервируй меня! Я и так из-за тебя не сплю, о детях этой Лизико думаю. Лазишь к ним каждый день, строчишь там свои дуплетские рассказы, нет чтобы детей взять и в зоопарк сводить.

– Я там сижу, пока сын в школе.

– А ты в субботу забери.

– В субботу у меня три урока.

– В воскресенье забери!

– Мы на футбол идем.

– Надоела со своими отговорками!

Зинина ванная

На днях Зину накрыло искушение. Пришло, откуда не ждали. Заготовила Зина для Наташи собранную гуманитарную помощь: пачку макарон, постное масло и еще что-то по мелочи. С Наташей у Зины отношения так себе, как пишут в житиях, теплохладные, а в газетах – официально-дружественные. По факту простые. Зина с Наташей иногда нос к носу в церкви встречаются, известное дело, раскланиваются, говорят дежурное «С праздником!». У Зины жажда деятельности, по слову доктора Гааза: «Спешите делать добро». У Наташи та же жажда присутствует, но нет возможности: пятеро детей и муж-инвалид на шее вместо золотой медали телепаются. Сняла бы с радостью, да пристроить некуда. Вот и приходится содержать эту ораву трудами праведными – по домам ходить убираться. Зине в этом плане проще, одна-одинешенька.

Так вот, договорились они о встрече. Наташа зашла к ней после работы, взяла заготовленный пакет и вдруг говорит:

– Зин, ты ж не против, если я у тебя сполоснусь. После уборки этой неохота как чушка домой ехать.

Зина от такой наглости опешила, но промолчала.

Наташа ничтоже сумняшеся восприняла ее молчание как призыв к действию и сразу хлоп-топ, в ванной оказалась. А в ванной Зина как раз недавно ремонт закончила, душевую кабину установила, кафель поменяла, ну и побелку, само собой, освежила. Короче, президента не стыдно туда впустить, не то что Наташу.

Что правда, то правда, Наташа быстро закруглилась и вскоре выпорхнула с мокрой головой. Взяла пакет и поехала домой на другой конец города.

Зина осталась сидеть с испорченным вконец настроением.

– Вот что за человек эта Наталья? Я к ней со всей душой, а она так нагло себя ведет. Без разрешения в мою ванную лезет. Эх, и еще верующие люди…

Так ей эта заноза в сердце вошла, что не отпустило, пока Зина другой прихожанке, Кетино, не пожаловалась. Кетино тоже человек духовный. С рассуждением подошла к проблеме:

– Вай, как нехорошо вышло. Давай я с Наташей поговорю. В искушение она тебя ввела.

Недолго думая, позвонила Наташе и говорит, мол, так поступать нехорошо, Зине неприятно.

Наташа глаза вытаращила.

– Что такого страшного произошло? Мы братья-сестры во Христе. В первом веке все общее было. А тут, представляешь, в ванной выкупаться нельзя. Как будто я испортила что или сломала. Вот люди сами себе проблемы создают. Проще надо быть. Сама знаешь, Амвросий Оптинский как говорил: «Где просто, там ангелов сто, а где мудрено, нет ни одного». Несознательность какая. Еще туда же, в церковь ходит, причащается.

Короче, натурально рассорились люди из-за ванной. Такой вот печальный расклад случился на ровном месте.

Веревка

Восемь часов утра. Возвращаемся с Зиной из парка и говорим о том о сем.

Наша улица пока только просыпается. Вдруг с балкона на третьем этаже доносится неуверенное:

– Зина, это ты?

– Я.

Сверху спускается целлофановый мешок на веревке. Зина обрадованно кричит:

– Этери, давай!

– Замучила я тебя, – вздыхает Этери и понемногу спускает веревку.

Зина ловит и отцепляет мешок.

– Что это? – спрашиваю я.

– Мусор. Этери слепая, но знает мой график, когда я из парка с собаками возвращаюсь. Слышит мой голос и спускает мусор.

Зина несет мешок к ближайшему баку, выбрасывать.

Марьяжный интерес Гамлета

Мне везет на уникальных людей. Я встречаю их при разных обстоятельствах, и они сразу или не сразу, но начинают рассказывать о себе.

Вечером между уроками было окно, и я заскочила к Зине, принесла ей книги. Застала там нашего районного сантехника Гамлета.

Зина налила нам чаю, а я от нечего делать стала расспрашивать Гамлета, что нового.

Он разговорился и стал рассказывать, как будто это чаепитие у нас не первое, а стопятьсот какое-то и уходит корнями в седую древность дружеских отношений. Что значит коммуникабельный человек без тормозов. Просто сиди и слушай его сказание о Брунгильде.

– Э, джана, мы в большое говно попали на днях… Мой старший сын высмотрел себе девушку с Воронцова. Дом у нее курятник, но это плевать. Стенка задняя совсем глухая. Полуподвал.

– Армянка?

– Аба вонц![12] Канешна! Нам другие не нужны. Свою хотим…

– Шат лав ахчик?[13] – говорю я на автопилоте фразу, заученную с моего непутевого замужества.

– Ха, шат лав, – радостно откликается Гамлет. – Вроде все при ней, ноги красивые, фигура тоже на месте, только зубы нехорошие.

– Зубы починить можно, – говорю. – Не проблема.

– Вот и мы с женой решили, что зубы ерунда, дело поправимое. Короче, мой сын водит ее по всяким кафе-мафе, моими деньгами туда-сюда сорит. Но я молчу. Без этого никак. Харджи харжиа – траты тратами. А девушка ему лапшу на уши вешает: «Ты только меня в жены возьми, я с тобой и в сарае буду жить и одни макароны всю жизнь есть». Мой дурак глаза вот такие вытаращил и бегом ко мне: «Папа, она на макароны согласна, срочно пошли, обручим ее».

– Э, стоп, Гамлет-джан, – говорю. – А генетику вы проверили?

– Какую генетику? – Гамлет остановился.

– Ну, вдруг в роду кто больной на голову, или хромой, или слепой.

– Забыли, джана, совсем забыли. На макароны эти проклятые клюнули, как дураки. Сейчас какая нормальная девушка на макароны подпишется? Никакая. Даже из деревни не клюнет… Так вот, пошли мы ншандерек[14] делать. Три кольца золотых отнесли и огромную корзину, до верха полную армянскими коньяками и конфетами. Семьсот лари на это ушло и на подарки. Пошли, значит, мы всей родней, я, Зорик, двоюродный брат, Сурик, дядя мой младший, матери брат, и еще пару ребят с собой взяли – кольцо надевать. Все честь по чести, как положено. Сыну новый костюм купили на базаре. Смотрю, эта девушка вышла к нам в короткой юбке. Мне это уже не понравилось, сердце екнуло. Какая приличная девушка такое наденет? Я говорю ее отцу тихо: «Самвел, что у нее, другой юбки нет? У меня в доме так не ходят». А он мне: «Ничего такого. Молодая девушка, не старуха. Нормально все».

Ну, я молчу, себя сдерживаю. Обговариваем детали свадьбы, сколько звать, где справлять. Зорик сказал, что с него сыр дешевый, туда-сюда… Вдруг мне их сторона говорит: «После свадьбы наша дочка отдельно жить хочет, в трехкомнатной!»

Иааа… Я так и подскочил. Что за финт! Мой сын не растерялся, спрашивает: «Ты ж говорила, что согласна на сарай и макароны. А теперь трехкомнатную захотела?»

Та туда-сюда, мол, говорила да передумала.

– Я им вот это показал, – Гамлет размахивает у меня перед носом комбинацией из трех пальцев. – Вот вам, а не

– Не говори, – отвечаю ему в тон. – Совсем обнаглели.

– Я им так сказал: «Вы идите на кухню, поговорите полчаса, решите. Тут я как сказал, так и будет. Либо мы кольца заберем и домой пойдем. Нам такая невестка даром не нужна!» Они поговорили, приходят с кухни и говорят: «Наше слово последнее, после свадьбы молодые будут жить отдельно в трехкомнатной». Короче, мы взяли кольца назад. Так они еле два отдали, и то с руганью. Третье никак. На ишака сели. Ну я сказал: «Подавитесь!»

Маш-джан, смотри какой убыток у нас. Семьсот лари подарков с коньяками (уже выпили все к тому времени, из кишков не достанешь) и кольцо одно баджагло[15]. Все коту под хвост. А я деньги не печатаю. В семье один работаю. Два сына только в компьютер этот дурацкий пялятся, нет чтоб сантехнику выучить. Жена дома сидит и дочка маленькая. Еще теща на моей шее, мозг вынимает.

– Надо было из Армении девушку привезти, – говорю.

– Э, ты тоже сказала! С Армении везти смысла нет. Тамошние здесь плохо адаптируются. У меня первая жена оттуда была. Не годится. Неделю дома, две недели к себе домой бежит. Выгнал ее на хрен. Другую привел прямо со школы. Местную. Совсем другое дело. Отец мой сосватал. – Ну как, оправдала надежды? – спрашиваю.

– Да, оправдала, трех сыновей мне подряд родила. Один помер только в роддоме. Врачи загубили. Заразу занесли.

– Сочувствую.

– Царство Небесное. Так что ты это, джана, на фейсбуке своем напиши. Зина сказала, ты ей сумку хорошо продала, у тебя рука легкая. Пусть фотки тебе пришлют, а мы потом выберем на лицо хорошую. Не забудь, смотри! – Без базара, – говорю. – Сегодня же настукаю.

– С меня магарыч! – кричит Гамлет и идет к дверям. – Смотри, не подведи! На тебя вся надежда!

Я смотрю ему вслед и перебираю в памяти возможных невест среди знакомых. Марьяжный интерес – дело серьезное, требует вдумчивого подхода.

Человек

Мы уже уходили с Зиной из парка, когда из беседки ее окликнул какой-то внушительный дядька в форме, сидевший за столом для домино:

– Зина-а! – и помахал рукой.

Она тут же свернула с нашей дорожки и поспешила на зов. Я осталась дожидаться.

Они о чем-то поговорили, и Зина вернулась ко мне с озабоченным видом.

– Кто это? – спрашиваю.

– Начальник парковой полиции. Говорит, мясо для моих кошек принес, в зеленом пакете на дерево повесил. А на какое именно, не помнит. Где-то на другом газоне. Пошли искать. А то Гизо переживает, что пропадет.

Мы пошли искать зеленый пакет.

В итоге нашли. Зина скептически оглядела содержимое. – Пфуф, можно подумать, два кило отложил. Кому это хватит? Хотя с паршивой овцы и шерсти клок. Начальник полиции, а не забыл про моих кошек.

И поставила высший диагноз:

– Человек.

Про любовь самоотверженную и клятву Гиппократа

Август в тот год выдался жаркий. Дождей не было месяц, и сушь стояла такая, что кое-где земля растрескалась.

Елена держалась до последнего патрона. Несмотря на сильные головные боли, по жаре два раза в день ходила в церковь, высиживала до обморочной мути в единственном глазу длинные службы, потом доползала до дома и мешком валилась спать. Наконец организм не выдержал, и она слегла.

Первой забила тревогу неугомонный всемирный обличитель Зина.

– Смотрю, чего-то эта кукушка мне в семь утра не звонит, как обычно, – возбужденно рассказывала она Варваре. – Я от бессонницы не сплю. А по ней хоть часы проверяй. Звонит ровно в семь и замогильным голосом блеет в трубку: «Сегодня Троеручица, помяни, пожалуйста, маму мою и батюсю, они этой иконой очень дорожили. На тумбочке у нас стояла. А заодно еще Гайоза и Тамару, родителей Бичико приснопоминаемых. И соседа брата Гиглу, сорок дней завтра. И еще отца нашего архимандрита такого-то» – и дальше целый список диктует вплоть до Пушкина и Кутузова. А у меня сердечный спазм начинается от такой ответственности. Вай, вдруг забуду кого записать. Как она всех помнит по дням, ума не приложу. И я пишу под ее диктовку, кого подать. А тут, смотрю, не звонит. Доходилась по жаре. Я ей как врач говорила: «Пожалей себя, дай организму передых!» Но она же не понимает. Я когда вижу, что человек во вред себе все делает, мне физически плохо становится и давление повышается. Короче, звоню узнать, как она. Еле разговаривает.

– Чего тебе принести? – кричу. – Я приеду!

– Персики, Христа ради, – еле выговорила эта кукла польская.

Я бегом на маршрутку, а самой плохо. Но сердце, можно сказать, зубами держу, еду. Ты знаешь, как я к ней отношусь. Не воспринимаю вообще. Вы еще когда табуном на гору к ней носились и разинув рот ее слушали, я ее всерьез не воспринимала. Но раз человек больной, другой разговор. Я клятву Гиппократа давала, для меня это святое. Как человека могу не уважать, но помочь – помогу, хоть и себе в ущерб.

Закупила продуктов, картошку, помидоры, чтоб ей подольше хватило, еле доперла. Пришла к ее дому вся в мыле. Открывает эта Лапша Ивановна, глаз красный, жуткий, сама как из гроба восстала. Я бегом на кухню, а там только крокодилов нет, срач катастрофический. Нет, ты мне скажи, почему эти верующие все с таким прибабахом, любят барахлом обрастать? Какие-то банки, пластмасски, ужас, одним словом. Вот у меня на кухне гвардейский порядок. Ничего лишнего не держу, ни второй банки постного масла, ни пачки макарон. Стараюсь сразу избавиться.

Накормила ее, давление измерила, смотрю, температура высокая. Говорю:

– Давай скорую вызову.

Не хочет. Она завтра причащаться собралась. Какая скорая – ей еще три акафиста надо читать. Ну, я плюнула и пошла на кухне уборку делать. Сразу два мешка мусора набрала, выбросила кучу прокисших банок и всякой дряни. Еще мошки завелись от сгнивших яблок, летают, кусаются гады. Смотрю, килограммовая банка икры ополовиненная стоит. Я обалдела. Пошла к ней с этой банкой и говорю:

– Ты что творишь, а? Сама все сожрала, с отцом Филаретом не поделилась? Где ж твоя вера?

Она только сидит, молчит, губы польские поджимает, как тот индюк. У меня бабушка полька, я их, поляков, как облупленных знаю. Они все внутри очень гордые, пушкой не прошибешь.

– Мне сыночек прислал. Для подкрепления здоровья! – еле выдавила.

– Господь

Она сидит, молчит, дуется. Небось, думает, что какое египетское искушение на нее нашло в моем лице.

Короче, я ее выругала хорошенько и домой пошла. Сейчас в себя прихожу. По жаре на другой конец города мотаться уже возраст не тот. О, опять давление поднимается. В 70 лет такой кросс не шутка. Все, пока.

И бросила трубку.

Печенка и Советский Союз

Звонит мне Зина и говорит извиняющимся тоном:

– Ты не могла бы мне два кило печенки принести? Для моих кошек. Извини за беспокойство.

– Да без проблем.

– А то я стесняюсь много брать… Вдруг что скажут.

– А что могут сказать? Печенки завались.

– Ну подозрительно как-то. Для чего человеку столько.

– Им самим выгодно продать. Сейчас же не Советский Союз.

Зина начинает заводиться.

– А ты, чтоб Советский Союз не тронуть, не можешь. Наверное, живот заболит.

– Молчу.

– Вот и молчи. Очень грамотные все стали. И высокого о себе мнения. Вот из-за таких демагогов, как ты, он и распался.

– Ну, поезд давно ушел.

– А ты и рада.

– Он бы по-любому распался. Вы никак не можете принять исторический факт. Кстати, в Советском Союзе печенки навалом не было.

– Не в печенке счастье – в духовных ценностях. У меня там вся жизнь прошла. Лучшие годы… Так я буду ждать печенку.

Противоречивость – наше все

Звоню вечером поздравить Зину с Днем Победы. Она в миролюбивом настроении.

– И тебя с праздником. Святой день.

– Да.

– Сегодня в церкви была. Подала список за всех, кто воевал. За папу моего. В Керчи был… За дядю… В тридцать седьмом посадили по ошибке, потом выпустили, на фронт призвали. В штрафбате, как ненадежный, воевал.

– Царство Небесное.

– Царство Небесное… А ты что скажешь нового? Скажи что-нибудь положительное. А то грустно мне. Опять торчишь на своем фейсбуке?

– Ну да. Читаю моего любимого Забежинского и Десницкого.

– Я тебе скажу, ты духовно деградировала за последнее время. Особенно как со своим мужем-кормильцем связалась. Просто катастрофически. Как можно любить этого Забежинского?

– Хм, я же не делаю выводы о вашем духовном состоянии по симпатии к Путину.

– А ты Путина не трогай! – Ситуация начинает накаляться. – Он свою страну с нуля поднял после таких балаболов, как ты.

– Да я не трогаю.

– Вот и проходи мимо. Очень большого ты о себе мнения последнее время. Пишешь на фейсбуке какие-то тупости про своего кормильца на макаронных ногах и радуешься. Должно быть стыдно.

– У нас свобода слова.

– Свободу слова надо давать умным людям, а не… неизвестно кому. Еще Ароныча этого приплела. Вот кому надо запретить писать. Подрывает устои Церкви. И у людей еще деньги выманивает.

– Не хотите, не давайте. Он в карман ни к кому не лезет.

– Меня сам принцип бесит. Здоровый мужик. Его бы в шахту послать… – Зина заводится не на шутку. – А ты ему еще рекламу делаешь. Так бы и придушила обоих. И что ты мне позвонила? Я тут сидела, отмечала День Победы. И вдруг ты. Весь настрой испортила!

И повесила трубку.

Цветы у Вечного огня

Зина рассказывает:

– Сегодня ходила в Ваке-парк. Рано утром с собаками возилась. Дошла до Вечного огня. Смотрю – сколько там цветов… Я думала, вчера дождь был и никто не придет, всем плевать, забыли героев. Оказывается, столько людей помнит. Три огромных венка было, а роз, гвоздик огромное количество.

– Это вы еще в соцсетях не сидите. Практически все писали о своих бабушках и дедушках, фотки с медалями выкладывали на грузинском и русском фейсбуке.

– Не знаю я этот твой фейсбук. Он для меня не аргумент. Для меня цветы показатель. Значит, дошли, не поленились, несмотря на тот закон о запрете советской символики. Для меня, знаешь, это больная тема. Думала, и я скоро уйду, все, что мне было дорого, чужие люди выбросят на свалку. И от тех, кто победил 75 лет назад, тоже уже ничего не осталось. Если только внуки их помнят. А некоторые внуки такие, лучше не иметь…

Короче говоря, утешил меня Господь сегодня. Не забыты они, значит. Не зря для нас мир спасли.

Позвали на пиво

Мы с Зиной мирно выгуливаем ее колченогую собачонку Пацико. Заходим в Ваке-парк и слышим крик:

– Эй, подождите! – За нами чешет полная дама в черном платье с большим вырезом. – Пошли… Я угощаю. Я сегодня ж-жертву делаю…

Перспектива угощения не улыбалась ни мне, ни Зине. Оксана была местным нежелательным знакомством с соответствующей репутацией. О ней болтали, что она поставляла девочек в ЦК Грузии и водила знакомство с самой темной публикой Тбилиси.

А сегодня она еще и под градусом.

И мы забубнили в унисон:

– Спасибо, мы не хотим.

– Торопимся. Как-нибудь в другой раз.

Но отвязаться было непросто.

– Пошли, пошли, – Оксана схватила нас под руки, увлекая за собой. – Не выпендривайтесь, не стройте из себя (тут было указано, кого именно, довольно нелестное сравнение), я угощаю.

За Оксаной тянулась мутная история. В юности она была совершенно обычной девушкой и к градусам никакого касательства не имела. Потом ее, беременную, выгнали свекор со свекровью, и дальше произошли какие-то метаморфозы, о чем народная летопись умалчивает. В итоге Оксана таки водворилась на территории родителей мужа, но в ее характере и репутации уже произошли необратимые изменения. Муж жил отдельно, а досматривала его склеротиков-родителей именно Оксана, на нервной почве от бессменного дежурства время от времени устраивая зычные скандалетто…

Через пять минут мы сидели за белым пластмассовым столиком, уставленным бутылками с пивом. На закуску – внушительного вида хачапури.

Оксана наливает нам нетвердой рукой, но от души – до краев. Пиво пенится и бежит из бокалов на стол.

– А, ерунда, – отмахивается она. – Слушай меня! Я так устала… Вся жизнь в дерьме. Ты знаешь? Нет, ты не знаешь… Эти бабки… Как они меня достали! Представляешь, они здоровее меня. Моя свекровь, ей 87 лет, каждое утро делает зарядку, чтоб быть в прекрасной форме. Слепая, чуть пожар вчера не устроила. Это за что меня Бог так наказал, а? Ты знаешь, какой я человек?

– Знаю, знаю.

– Нет, ты не знаешь, какой я человек, какую я жизнь прожила. Давай выпьем за врагов… Кто меня осудит, тому пусть Бог даст то, что у меня, – этих бабок. Пейте и не возникайте…

Бокалы осушаются. Жертвовательница следит, чтоб мы не сачковали.

– Пейте до дна. Нечего тут губы мочить. Ты слушай меня… Я

– Знаю.

– Нет, не знаешь. Тебя там не было, а я была. Потом меня тетя к себе взяла, я ее мамой называю. И поэтому за ней сейчас смотрю. Ей 89 лет. Перелом бедра… Лежит, будто ее заморозили. Ни туда ни сюда. И так уже семь лет. Не семь дней, а семь лет! – Она кричит, чтоб до нас дошло, и стучит небольшим кулаком по столу. Бутылки слегка звенят. На нас уже пялятся окружающие. – За что мне такая жизнь – не знаю.

– Вы Царство Небесное себе зарабатываете, – лепечу я. Зина делает индифферентное лицо отца русской демократии. Кстати, у нее неплохо получается. А мне приходится поддерживать разговор и выдавать что-то заумное про воздаяние за хорошие поступки.

– Ну ты сказанула, Царство Небесное… А я здесь хочу пожить по-человечески! За чьи грехи страдаю – не пойму.

Дальше количество бутылок увеличивается, а смысл в речи уменьшается.

– Нам пора. – Зина пытается культурно прикрыть план отступления.

– А идите вы на… – Оксана называет конкретный адрес мирового значения. – Устала от ваших рож. Святоши, блин, недоделанные. Вы разве можете понять человека в печали?

Мы синхронно пятимся от столика. Оксана опять наливает себе до краев, и по столику бежит шипучая пена.

Отойдя на безопасное расстояние, Зина дает выход эмоциям:

– А все ты виновата. Я ж тебе знаки делала. Надо было на своем стоять. Торопимся, мол, аллергия у нас, желудок больной или что-то в этом роде.

– Жалко ее, – говорю, – я заслушалась. Она в таком стрессе постоянном. Надо было выслушать человека. И опять же – помянуть просила…

– Брось. Это типичный бред алкоголички, – отрезает Зина. – Как медик говорю. А тебе лишь бы уши развесить. Вечно с тобой попадешь в какую-нибудь историю! В церковь ходишь, а без понятия. Кто кого поминает пивом? – и командует: – Пацико, домой!

Пацико, послушно виляя хвостом, семенит за хозяйкой к подъезду.

Про Васико, Пацико и души прекрасные порывы, кончившиеся швахом

Было мне тогда 32 или 33. Духовные поиски еще бурлили и роились в голове, словно мухи над куском мяса в жаркий день, и толкали на подвиги. Времени свободного было много, что особенно чревато приключениями на ровном месте.

Попросила меня как-то Зина выгулять колченогую упитанную Пацико, потому как самой хозяйке нездоровилось.

Взяла я поводок и пошла на улицу. Вдруг из-за угла выруливает лыка не вяжущий Васико, муж моей подруги. Мы знакомы еще со студенчества, я часто к ним забегала вечерком почесать язык о том о сем. Васико свой в доску мужик, блатной, зацикленный на уголовной романтике, живет по понятиям, в жизни, естественно, нигде не работал, но начитан выше крыши и немного буддист в душе, правда с грузинским уклоном. Короче, мне как брат.

Ну, я поздоровалась, смотрю, он еле держится на ногах и чуть что его реально заносит то в одну сторону, то в другую. (Запах соответствующий, как из пивной бочки.) Потом он упал. Я бросилась поднимать. Кое-как приняли вертикальное положение.

– Давай, – говорю, – провожу до дому. Там крутой подъем, ты не одолеешь.

Васико вцепился в меня мертвой хваткой, а силища у него еще та, и орет мне в ухо на пол-улицы:

– Пойдем в Ваке-парк, я знаю хорошее место, – и лезет целоваться, далеко не с братскими чувствами.

– Не свисти, – говорю, – какой еще парк. Тебя дома жена ждет, наверное, на нервах.

Он орет что-то невразумительное и тянет меня к парку очень ощутимо. Тут эта маленькая злючка Пацико вцепилась в его джинсы и ну их трепать.

Васико отпустил меня и, выставив два пальца вперед, начал ей внушать, кто в натуре царь природы и при желании может ей моргалы вычикнуть.

Я пытаюсь отодрать Пацико от джинсов Васико, а она лай подняла такой, что на нас стали оборачиваться прохожие.

Васико отстал от собаки и потянул меня к ближайшей клумбе с цветами, посидеть на парапете.

– Ты должна меня выслушать! Ты человек или кто? У меня душа болит.

Мы сели у клумбы напротив кафе, под любопытными взглядами завсегдатаев.

Я тяну Васико к дому и уговариваю не терять время, потому как собака чужая и хочет делать свои дела. В ответ горячечная речь, ор и рык, что ему плевать на чужих собак. – Ты должна меня понять. Они мне все надоели! – и дальше что-то бессвязное, на что мне по роли утешителя надо кивать и время от времени вставлять междометия типа «авое», «ваа», «уйме».

Пацико, улучив момент, снова вцепляется в джинсы Васико. Куча-мала, крик, шум, из кафе выбегает официант узнать, что творится. Очень некстати появляется мой ученик Гука со своей собакой и кричит мне с другой стороны улицы:

– Мас[16], как вы поживаете? В понедельник не приходите, я на день рожденья иду.

Васико смотрит на меня мутным взором и изрекает:

– Ва, Маро, ты в натуре держишь положение в убане[17]!

Под этим соусом я его уговариваю отклеиться от клумбы и пройти несколько метров по направлению к дому.

Мы плутали по соседним улицам часа два и кое-как добрались до его подъезда. Я загрузила Васико в лифт и побежала сдавать Пацико Зине.

Зина с порога излила на меня обличительную речь:

– Я вся изнервничалась! Где ты столько времени ходишь? Я уже оделась, чтоб идти вас искать!

Рассказываю про Васико. Ее реакция:

– Это тот, который вечно торчит на углу и пьет пиво с убанскими босяками? А ты не могла пройти мимо, сделать «не вижу»? Нет, ты же неровно дышишь к мужикам! Тебе даже собаку нельзя доверить на полчаса…

– Как «не вижу», когда мы друзья?

– Не морочь мне голову! Признайся, что он тебе нравится…

Ну и так далее. Когда Зина в чем-то твердо уверена, ее все равно не переубедишь.

Короче, с тех пор я обхожу пьяных стороной, какими бы близкими знакомыми они мне ни были.

Что само по себе жестокосердно и доказывает одно: взрослея, я становлюсь только хуже.

Про Гришу и Вику

– Вы не знаете, почему столько времени не видно Гришу и Вику? – спрашиваю у всезнайки Зины.

– Э, ты опомнилась!.. – отвечает она и делает непередаваемый жест рукой, дескать, ку-ку, приехали. – Я тоже их иногда вспоминаю. А как все хорошо начиналось…

Старт у этой пары был и правда восхитительный. Оба молодые, светящиеся, блеск в глазах, огонь в груди,

Потом у них родился первенец. Крестины, первое причастие, умильные ахи и охи окружающих бабулек.

Гриша не работал и постоянно был на службах, помогал по мелочи чего-то заносить или выносить. При этом мог точно сказать, что именно имел в виду Мотовилов в своих записках, или рассказать отрывок из требуемого жития.

Вика, успевшая до замужества получить ходовую надомную специальность, разрывалась между ребенком и добыванием финансов. И все это с неунывающей улыбкой. Как ни спросишь о делах, весело отстреливалась неизменной фразой:

– С Божьей помощью.

Зина следила за Викой проницательным взглядом с характерным прищуром и делилась со мной опасениями:

– Хоть бы эта клизма второго не решила завести.

Я протестовала:

– Ну что вы, дети – так здорово, чем больше, тем лучше!

– Что ты понимаешь в жизни? Этот Гриша только щеки надувать может. До сих пор висит на своих родителях. Говорят, теснота у них жуткая. Куда еще детей?

Вика вскоре родила второго. Гришу все поздравляли. Он раскланивался и бодро рапортовал:

– Будем рожать всех, сколько Бог пошлет! Спасаться через чадородие!

Зина фыркнула мне в ухо:

– Конечно, с него как с гуся вода. А у Вики явно гемоглобин низкий. Я тебе как врач говорю! Этот второй из нее все соки вытянул. Надо было хоть перерыв сделать лет пять между детьми. Презервативы, что ли, этой дуре подарить? А то такими темпами они и третьего родят через год.

В церкви Гриша теперь бывал один, на передаваемые поклоны супруге отвечал однобоко:

– Вика вся в делах. И младшего кормит, и работает. А я тут молюсь за всех посильно.

Потом Вика родила третьего.

Зина клокотала, как камчатский гейзер.

– Чем она думает? Разве можно рожать, когда от мужа толку как от козла молока! Почему не предохраняется? Сейчас не семнадцатый век…

– Так что в итоге с ними? – повторила я свой вопрос.

– Она давно развелась с ним, забрала детей и ушла к матери. Гриша тоже куда-то пропал. Во всяком случае в храме они давно не появляются, ни по праздникам, никак. А я тебе еще когда говорила: на голой духовности без материальной составляющей далеко не уедешь.

Про Евдокию с палкой

– Удивляюсь я этим верующим, – говорит моя соседка. – На духовные темы рассуждают, а своих детей нормально воспитать не могут. Ты Евдокию с палкой знаешь?

Кто ж не знает пенсионерку, сидящую в храме у двери. Ходячая православная энциклопедия по всем «нельзя» и «можно». Особо мне запомнилось ее воззвание к тем, кто не вставал во время службы в нужных местах:

– На Евангелии не сидят!

Туго соображающих могла и клюкой культурно потыкать.

– Тебе говорю! Слышишь?

Апофеозом была такая картинка.

Стоим мы в очереди на исповедь. Человек пятьдесят или больше. Мужчины, конечно, по праву райского первенства без очереди. Вдруг мимо шествует Евдокия со своей палкой и ведет за руку 15-летнюю внучку. Сыны Адамовы чего-то бурчат о попираемых правах. Евдокия смеривает их уничтожающим взглядом и выдает:

– Девственницам вперед всех можно. Один старец сказал. Не помню который.

Женская часть очереди недоуменно переглядывается. Кто-то обиженно говорит:

– Я, может, тоже девственница, но молчу.

Несколько человек согласно кивают. Незамужних много. И, соответственно, претенденток на пролезание вперед не меньше. Поднимается легкий бриз возмущения шепотком.

Евдокия и не думает отступать. Крепко держа внучку за руку, она отбивается цитатами из святых отцов, что-то насчет того, кто первый входит в рай за чистоту телесную, а кто остается на вторых ролях. Женское большинство тоже по мере возможности оперирует текстами. Евдокия все же впихивается первой.

Публика разочарованно вздыхает едиными устами и единым сердцем:

– Искушение.

Но Евдокия с палкой и внучкой уже в дамках. Вскоре выходят от батюшки сияющие и картинно объявляют:

– Простите нас, если кого обидели вольно или невольно. Мы причащаться идем…

Зина развивает свою мысль дальше:

– С каким трудом она подняла внуков. Девяностые годы. Дочка не работала, с детьми дома сидела. Евдокия сумками таскала еду с каждого панихидного стола. Я еще думала, вот они вырастут, бабку будут на руках носить и пылинки сдувать. Какое там. Уже здоровые лбы, и все безработные. А Евдокия до сих пор для них тягает сумищи. И хоть бы подошли к церкви, помогли нести. Ничего подобного. Им лень. Я смотрю, как эта бедная волочет очередную тяжесть, садится в автобус, и думаю: «Хорошо, что у меня детей нет. Не так обидно…»

Про тещу-аккуратистку и банку мацони

Раннее утро. Желанная прохлада перед ожидаемой дневной жарой под 40 градусов. Мы гуляем с соседкой по парку. Навстречу попадаются редкие бегуны и физкультурники. Зина делится свежайшими впечатлениями:

– Успела у Цицо мацони взять…

Цицо я тоже знаю. Она приезжает по какому-то своему графику из Цхнети с огромным баулом и стоит в соседнем дворе, пока не разберут ее мацони и пластиковые бутылки с молоком. Банки, закрытые крышками из газеты, этажами стоят в сумке. Между этажами проложены картонки, чтобы мацони не вылилось при перевозке.

– Только у нее беру. Наверху жирная пенка. Не то что у других. С Назико там столкнулась нос к носу. Сразу настроение мне испортила…

Назико Зина не жалует. Хотя всячески при случае нахваливает «олд скул», усидчивость, трудолюбие – все то, чем Назико обладает преобильно, но все равно любви нет. – Кстати, как ее дочка? – спрашиваю.

– Которая, Сесилия? Как будет в руках такой кикиморы? Развела ее с мужем, добилась своего. Старшую, Пикрию, никак замуж не выдаст, всех кавалеров бракует. Хотя той уже под сорок. А тут вроде сперва сама была довольна зятем, и на тебе. Жаль, парень хороший. В банке работает, на «опеле» ездит, по ребенку с ума сходит. Нет, залезла-таки к дочке в семью, хоть и отдельно жили, и намутила воду. «Это не так, а так нельзя моего внука воспитывать, я лучше знаю…» И забрала ребенка к себе. Сама теперь его в школу за ручку водит, педагогов наняла, на плавание записала. А папашка, дурак, только оплачивает, что Назико ему скажет. Причем сама на уроках сидит, контролирует, что и как они мальчику преподают и как ошибки исправляют. Не дай Бог что упустят в воспитательном процессе. В школе всех учителей трясет. Они, наверное, уже Назико видеть не могут. Сесилия хочет помириться

– И как?

– Что ты думаешь, принесла ей бумагу. Боится она Назико. Та ей пригрозила весь бизнес прикрыть, если что не так. Или клиентуру распугать.

Сегодня, смотрю, Назико новый финт отколола. Принесла ей крышку для банки, где собственноручно написала свою фамилию и адрес. «Это что такое?» – спрашиваю у Назико. Она губы поджала и меня еще подкусила: «От микробов, – говорит. – Откуда знаешь, что рядом лежит. Сейчас экология плохая. Ты врач и еще спрашиваешь».

Нет, это ж надо было мне с утра так настроение изгадить. Так бы и придушила…

Солнце начинает припекать основательно, и мы идем по домам.

Про Русико и Беки

Идем утром с соседкой по нашему маршруту в Ваке-парке. Зина где надо останавливается, раздает заготовленные ломтики сосисок или разливает суп в пластмассовые миски, которые потом тщательно маскирует под кустиками.

К ней подбегает черная собачонка с проплешинами.

– Беки, Беки, иди, мой хороший, – радуется Зина и ласкает его между ушками. – Надо Русико сказать, чтоб еще ему лекарство дала. Хорошо шерсть зарастает, но еще кое-где осталось.

– А почему он Беки?

– У нас тут ходит одна, педагог английского, тоже собак кормит. И всем имена английские дает. Этого назвала Беки, думала, что девочка. А он мальчик оказался. Мы и не стали переименовывать. Беки у нас и так травмированный. Он когда щенком был, его кто-то так пнул ногой, что бедренная кость скривилась и почти полностью перекрыла прямую кишку. Русико тут же его схватила и отвезла к ветеринару на операцию.

Русико я знаю давно. Они с Зиной сошлись на почве любви к животным. Зина иногда пытается развивать Русико в духовном плане, подсовывает книжки, но та особо не клюет, тут же переводит разговор на бытовые моменты или текущие собачьи проблемы, которые подруги сообща решают, – когда кого кормить, где достать деньги на ветеринара и какая кошка опять родила котят недалеко от газетчика-котофоба.

– Тот немного подпилил, подправил. Вот Беки с тех пор на одну ножку и прихрамывает. А так характер у него золотой, очень ласковый. Только мужиков боится. Но у него проблемы с желудком. Кость все равно на кишку давит, и он по-большому иногда сходить не может. Так скулит на весь парк – душа разрывается. Русико ему специальное слабительное дает. Хорошо, что ей финансы позволяют. Детский сад имеет и скольким собакам стерилизацию оплатила и операции разные. Ты тоже агитируй, где можешь, чтоб к ней детей водили. Не будет сада, первые собаки пострадают… А Беки невезучий какой-то. На него еще кипяток вылили, и вот шерсть не отрастает. Опять Русико возилась, лечила. А люди думают, что лишай у него. Боюсь, как бы собачников кто не вызвал…

Мы идем дальше.

У Зины на челе печать тяжелых раздумий. Причина и так известна. Русико с семьей уехала на море, и парковые собаки и кошки, которых нельзя кормить вместе по известным причинам, остались на Зинином попечении. Но силы уже не те. Еще надо периодически ругаться с местными оранжевыми парнями – дворниками. Они не любят ни Зину, ни собак.

– Откуда нервы взять, – вздыхает она.

Я киваю.

Жизнь – война.

Про свечницу Ингу

Звонит мне Зина.

– Ты про нашу свечницу Ингу слышала?

– Это которая свечница?

– Беженка. Слегка порхающая такая. Ходит, светится.

Называть Ингу свечницей было несообразно ее деятельности. Она ходила по храму во время службы и в темпе электровеника чистила подсвечники отверткой. Попутно успевала направо и налево сеять разумное, доброе, вечное.

Стою я с сыном в очереди на исповедь. Смотрю, сзади пристроилась Инга. У нее глаз наметанный, и потому сразу вопрос по существу:

– К отцу Филарету стоишь?

– Да.

– А с мальчиком что?

– Не говорит.

– Это ничего, – следует моментальный вывод многопрофильного специалиста. – Как батюшка благословит, сразу заговорит.

Я молчу. Хочется сказать что-то грубое, но место сдерживает. Инга тем временем продвигается в очереди вперед, поближе к аналою.

Справа от меня слышу еще вопросик:

– Что это у вас, зубы болят, да?

– Да, – без энтузиазма отвечает очередная жертва Инги.

– А это не страшно, – уверенно заявляет свечница. – Вы святой водой вот так омывайте. – Она надувает поочередно то одну щеку, то другую, как будто полощет рот. – И пройдет, обязательно пройдет. Веровать надо, и все дела.

Страждущая закатывает глаза к потолку. То ли от боли, то ли от ненужных советов. Но Инга не видит гримасы и уверенно продирается дальше.

Через пять минут ее голос доносится спереди:

– Ты, Нина, еще замуж не вышла?

Ответа не слышно. Зато следует очередная директива от Инги:

– Ничего! На все воля Божья. Ты, главное, в церковь ходи и молись. Господь пошлет. Тут одна ходила, под куполом каждую литургию выстаивала и, что ты думаешь, за бизнесмена замуж вышла. Повезло!

Рядом со мной стоит женщина. Она, видимо, думает в одном направлении со мной:

– У нее все проблемы решаются за пять минут хождением в церковь.

– Точно, – говорю я.

К нам тут же поворачивается дама в очках и профессорским тоном заявляет:

– А вы не завидуйте! Просто у человека сильная вера. И она ее возгревает. Эффект плацебо – великая вещь. Потому и живет Инга только на положительных эмоциях.

Мы не стали спорить. Пусть Инга греется дальше. Жалко, что ли…

Зина вернула меня к реальности.

– Инсульт у нее. Речи нет. Вот горе какое.

– И с чего это? Такая вроде всегда благодушная…

– Выходит, позитив не спасает. Каждому своя горькая ложка. Без нее никак.

Первый урок в новом районе

До того как перебраться в Ваке, я моталась по Нахаловке, давая многоплановые уроки русского, математики и английского в той пропорции, в какой хотели клиенты. Тратить час на дорогу было нерентабельно, и я очень хотела перебазироваться поближе к Ваке,

Началось все с легкой руки Зины. Узнав о моей мечте, Зина в тот же исторический день остановила Русико из соседнего корпуса и стала ей меня активно впаривать. – Русико, ты хотела для своего Гурама учительницу по математике? У меня как раз есть кадр для тебя. Все сразу может, все уроки.

– А что она закончила? – Русико напустила на себя важный вид.

– В Ленинграде училась.

– Что ты говоришь? А почему я ее до сих пор не знала?

– На улице редко бывает.

Словом, «город трех революций» положительно повлиял на решение Русико взять меня для своего внука в вечные репетиторы.

Перед первыми смотринами я нервничала. Одно дело – орудовать в рабоче-крестьянской Нахаловке, где все родители работали на трикотажной фабрике, другое – в светском Ваке, где в большинстве своем живут доценты с кандидатами, претензий больше и дети более избалованны.

Зина успокаивала:

– Тоже мне, нашла светских. Русико всю жизнь где-то делопроизводителем проработала, дочка с зятем живут отдельно, а внук у нее куролесит. Споетесь. Ты для них даже лучше, чем надо.

В итоге я пошла по указанному адресу.

Познакомились, сели заниматься. Мне было сказано ходить каждый день и делать все уроки. Я назвала свою цену, и мы быстро поладили. Гурам принес учебник и уселся с довольной физиономией, смотреть, что будет. Русико заняла позицию напротив.

Покончив с математикой четвертого класса, мы перешли к русскому. Надо было выучить сказку Толстого про веник и сыновей.

Вместе кое-как прочитали, записали новые слова. Казалось бы, что еще? Я собралась переходить к английскому, но меня остановила Русико:

– Он же ничего не понял. До школы не донесет. Надо вот так.

И она приступила к мастер-классу зазубривания текста.

– Аба[18], Гурам, вместе начали! – махнула рукой, как бегуну на старте, и громко прочла первое предложение: – Атэц сказал сына-виам. Аба, повтори.

Гурам механически выдал с той же интонацией:

– Атэц сказал сынавиам.

– Штоби жили дружна. – И перевела для доходчивости на грузинский всю фразу. – Гурам, ты понял, шен шемогевле[19], в чем суть? Аба, давай целиком и быстро. «Атэц сказал сынавиам, штоби жили дружна!»

Внук послушно повторил тарабарщину, потом спросил:

– «Атэц» – это что?

Я открыла рот, но бабушка меня опередила:

– «Атэц» – это «папа» – мамико. Понял? Аба, сначала повтори громко: «Атэц сказал сыновиам, штоби жили дружна».

Гурам повторил довольно бойко. Русико посмотрела на меня победоносно.

– Вот так надо проводить урок. Теперь выучим второе предложение.

Внук хихикнул самым непочтительным образом. Бабушка сверкнула глазами и погрозила пальцем. Сказывалась старая советская закалка.

– Гурам! Это некрасиво! Что я тебе говорила? Люди простят тебе тупость, но не простят наглость! По крайней мере, у нас в Имеретии так. Ты знаешь, – обернулась она ко мне, – кто я?

– Нет.

– Мы, имеретинцы, высший сорт грузин.

Я приготовилась выслушать экскурс в историю. На моей памяти на титул высшего сорта грузин претендовали и мегрелы, и рачинцы, и гурийцы. Причем у всех была своя логика.

– Потому что мы самые вежливые! – закончила свою мысль Русико и присовокупила: – Я из Багдади, бывший Маяковски.

Видимо, географическая точка на карте обеспечивала особую значимость в происхождении.

Гурам снова подал голос:

– Бебо, а правда, что Маяковский себя сзади застрелил?

Русико завизжала так, что у меня заложило уши.

– Вай, бессовестный! Этому ли я тебя учила? Как можно такие вещи вслух произносить? В четвертом классе учишься, а культуры нет, как у твоего отца, на булавочную головку! Давай читай лучше. Аба, вместе. «Атэц сказал сыновиам, штоби жили дружна!»

Гурам собрался и выдал целую фразу.

– Аба, следующий! – И Русико, спустив очки со лба на нос, прочитала по складам следующее предложение: – «Принэситэ мнэ веник и паламайтэ эго!» Аба, повтори!

Гурам повторил. Русико тут же вынесла из кухни веник и для наглядности продемонстрировала, что поломать его довольно сложно.

Я посмотрела на часы. Мое время вышло, пора было сматывать удочки. Культурно напомнила об этом бабушке. – Хорошо, генацвале[20]. Я сама с ним доучу этот текст. Завтра приходи, будем заниматься по моему методу.

На следующий день мы таким же возвратно-поступательным образом заучили еще один текст. Я имела неосторожность спросить, что получил примерный ученик за вчерашнего Толстого.

Русико разразилась горячей речью:

– Представляешь, что он со мной сделал? Оказывается, мы учили не тот текст! А мне чуть во сне не приснился этот веник и сыновья. Опять обманул старую бабушку! Эх, Гурам, Бог тебя накажет за такое вранье. Сегодня звонила классная и опять ругалась, что он ничего не знает. У меня аж давление поднялось. Ох, пойду приму что-нибудь.

Примерно так с переменным успехом мы занимались с Гурамом несколько лет. Дело было при Шеварднадзе, и школьные проблемы легко решались «бамбанеркой»[21] в конце семестра. Но Русико все же хотела «дать ребенку образование». Я никак не могла ей объяснить, что ребенок должен что-то делать самостоятельно, а не зазубривать школьные тексты. Но у нее был свой метод. Внук каждый раз дурил бабушку «не теми» заданиями и только просил написать ему очередную шпаргалку. К учебе он был патологически ленив. При этом имел золотое сердце и любил всех окружающих.

Года через три после нашего знакомства Русико разбил инсульт, и внук, лентяй и балбес, приносил бабушке лекарства, вызывал скорую и плакал у меня на плече.

– Я не хочу, чтоб она умерла. Я буду учиться. Лишь бы она жила…

Русико давно уже в лучшем из миров. Двухметровый Гурам служит в полиции, поднимается вверх по служебной лестнице, счастливо женат и по-прежнему живет недалеко от моего дома. Сейчас он ездит на шикарном белом лимузине и, увидев меня, иногда останавливает свое четырехколесное великолепие и выходит меня поцеловать.

– Как вы, мас? Как поживаете? Все еще занимаетесь с детьми?

Я смотрю ему вслед, вспоминаю Русико, наши совместные уроки и думаю, что бабушка таки смогла вложить в него главное – вежливость.

Спасение кошки

Зина говорит мне надтреснутым голосом:

– Ты сейчас будешь смеяться. Но у меня горе.

– Век свободы не видать, не буду смеяться. Наверное, что-то с кошками, так?

– Так.

Выжидательная пауза.

– Мурка моя убежала. На крышу пристройки залезла и сидит там, сойти не может. Я ей моченый хлеб кидаю. Чтоб у нее обезвоживания не было.

– А если лестницу приставить?

– Стресс у нее. Бегает, кричит, а спуститься боится. Она никогда на улице не была. Я ей лекарство давала, чтоб кота не хотелось.

– Кот обошелся бы дешевле.

– Хватит издеваться. Она удрала каким-то

– Спрошу в группе «Барахолка», что делать. Они знают всё.

– Ты совсем чокнулась со своим фейсбуком! Хотя спроси. Кошку жалко. Душа не на месте.

Я тут же накатала пост, и через пять минут мне прислали телефон «спасателей животных в экстремальных ситуациях».

Перезвонила Зине, и она записала спасительные циферки.

Сегодня у меня пропали уроки, и я поднялась проведать Зину на фоне вчерашних стрессов.

Сидим культурно, она по обыкновению делает подробный анализ моей подлой сущности, я слушаю и копаюсь в телефоне, потому как донельзя зависимая. Зине звонят на мобильный. Она меняется в лице и хватается за сердце. Переходит на шепот:

– Они приехали!

– Кто – они?

– Эти твои, спасатели. Я уже нервничаю. Пойдем вместе. Все ж не так страшно.

Пошли вместе. Во дворе стоят два парня в фирменных куртках.

– Калбатоно[22], это вы из-за кошки вызывали?

– Я, – отвечает Зина и заламывая руки пересказывает им Муркин побег из Шоушенка. Потом идет вторая серия – Робинзон Крузо на крыше пристройки. Я иду в хвосте и прицеливаюсь мобильником на пятую точку одного из спасателей, пытаясь поймать выгодный ракурс.

Зина оборачивается, делает мне страшное лицо и шипит:

– Оставь хоть на секунду эту гадость.

Бородатый спасатель с рацией тем временем выясняет все согласно букве закона:

– Калбатоно, у вас кошка зарегистрированная?

– Чего?

– Через компьютер вы ее проводили?

– Нет, – ахает в ужасе Зина, бледнея лицом.

– Тогда с вас 8 лари.

– Я заплачу. – Она лезет в карман.

Бородатый вскидывает руки вверх.

– Мы не имеем права! После нас приедет служба мониторинга, выпишет квитанцию, и заплатите в банке.

Тут я вроде поймала нужный ракурс спасателевого седалища, но загремела по лестнице. Парни бросились меня поднимать.

Кое-как мы добрались до нужного окна. Парень полез на подоконник.

– Нет нигде кошки.

Зина схватилась за сердце.

– Погибла моя Мурка! Опоздали.

– Ложный вызов, калбатоно, – навис над ней спасатель.

– Я сама посмотрю. – Тут Зина чуть не вывалилась из окна, еле мы ее назад затянули.

А тут как раз сосед Гизо, местный алконавт с интеллигентным прошлым, засек ее со своего балкона и кричит через двор:

– Зина, я твою кошку снял, но тебе забыл сказать! Не умирай!

Теологические вопросы с утра пораньше

И было утро. И была перед нами тенистая аллея с битым кирпичом. Сегодня Зине лучше, но по задумчивому виду ясно, что ее гложут какие-то вопросы. Спрашиваю, что нового.

– Я недавно на «Союзе» одного батюшку слушала, говорит, нельзя собаку в доме держать. Дух Святой отходит. А я недавно отца Константина приводила освящать…

«Союз» и «Культура» – два русских телеканала, из-за которых Зина пошла на жертву и установила себе тарелку на крыше. Этому предшествовала мощная психологическая подготовка – самовопросник типа «мне это надо или не надо». На одной чаше весов был аргумент «старость», на другой – «живу один раз, и надо себя радовать». Вторая чаша перевесила, и теперь Зина мне сообщает, что именно сказали по «Культуре» и «до чего мы дожили». «Союз» – тоже источник вечной нервотрепки, Зина подолгу переваривает, что сказал тот или иной священник, и примеряет к себе его слова. Итог бывает печальный – поднявшееся давление и диагноз «во всем я грешная, куда ни глянь».

– А у меня, понимаешь, две собаки, Пацико и Мура. Мура старая, глухая и почти слепая, только нюх еще сохранился. Как же я ее выгоню? У меня сердце лопнет. Я ей ушки борной кислотой мою, а то совсем катастрофа. И что теперь выходит? Значит, напрасно я отца Константина приводила? Отошел Дух Святой?

– Не берите в голову, кто что сказал, – говорю. – Так если копать, отец Константин вообще не имеет права служить. Он дважды женатый, сами говорили.

– А ты его не трогай! – Зина тут же идет в атаку. – Тебя его личная жизнь не касается. Ты за собой смотри! Может, не повезло человеку. Откуда знаешь, какая ему кобра попалась. Сейчас бабы такие наглые, из мужиков веревки вьют. Нельзя осуждать батюшку.

– Я и не трогаю. Но по апостольским правилам разведенному нельзя быть священником. Я Кураева читаю. Там еще и не такое написано. На этом фоне разведенный священник – ерунда.

– Думаешь, умная, да? Все интернет ваш дерьмовый виноват. Каждый читает и выводы делает! Сталина на вас нету. Мало стрелял всех в свое время! – включился любимый лейтмотив. – Отец Константин очень даже хороший! Я у него исповедуюсь. Тебя послушать, что теперь мне, не причащаться?

– Причащайтесь, какие проблемы… Просто все относительно.

– А мне не причащаться нельзя. Я больной человек, мне для здоровья это необходимо. К кому мне еще идти? До Невской церкви ехать дальше. У меня ноги болят. И там тоже все какие-то подозрительные. Я и так двумя руками, можно сказать, глаза закрываю и говорю себе: «Не вижу, не слышу!» – Это называется «позиция страуса».

– Много ты понимаешь! Это духовная борьба с помыслами называется.

– А чего вы кипите, как вулкан?

– Потому что ты меня доводишь! Сама как стенка непробиваемая. Тебе плевать. У тебя вообще сердца нет. Ты и собак не любишь, не кормишь.

– Недавно с сыном как раз ходили объедками кормить.

– И жмотка к тому же! Кому хватит твоих объедков? Иди лучше катайся на своем самокате идиотском. Хоть бы постеснялась покупать на старости лет! А раз купила, так иди, не действуй на нервы. Еретичка!

Я иду кататься. Потом, сделав круг, торможу около Зины.

Вулкан слегка остыл. О ее ноги трется Боболик и машет хвостом.

– Улыбается, мой мальчик! – Зина треплет его по загривку и сама млеет. – Что бы я без вас делала? – Потом поворачивается ко мне. – Ты это, не обижайся.

– Я не обижаюсь.

– Я отхожу быстро. Что поделать, вот такая вспыльчивая. Борюсь с собой. Но срываюсь. Ты мне вечером книжки занеси, а то по телевизору такую дурь показывают, давление поднимается. Один Петросян со своим разводом по всем каналам. Книжки – другое дело, успокаивают. А от одиночества на стенку лезешь.

– Занесу, обещаю.

И мы идем домой.

Торт

За пару дней до дня рождения сына Зина торжественно объявляет:

– Торт не покупай. Я что-то загадала и сама куплю вместе с подарком.

– Умоляю, не надо беспокоиться. У меня будет сложный день.

Никакие мои увертки и отговорки не принимаются к рассмотрению в принципе.

– Куплю, и все. Заранее предупреждаю, чтоб ты не тратилась. Доверься моему вкусу. Торт будет очень приличный!

С Зиной спорить себе дороже, особенно если у нее в голове созрел какой-то экстремальный план под

Пришлось сдаться и тихонько дрейфовать к неизбежности.

В самый день рождения выпало много суеты. Надо было с утра сбегать на урок, потом вернуться домой, схватить именинника, пойти в магазин, чтоб он сам выбрал желаемое, потому как характер у наследника еще тот, не тронь, и оно не будет испускать долгоиграющие вонизмы. И еще куча неотложных дел.

Зина перезвонила утром с дежурной тирадой – пожеланием успехов и здоровья. Потом заявила:

– Торт тебя ждет. Приходи, а то я в церковь опаздываю.

– Обязательно. Я на урок лечу. Потом забегу.

Потом забежать не удалось. Зина перезвонила второй раз с нескрываемым раздражением:

– У тебя совесть есть? Мне долго ждать?

– Я вечером забегу. Честное слово. Сейчас никак. Тысячу извинений.

– А для кого я купила торт? Сижу тут, как дура на чайнике, и злюсь.

– Я обязательно забегу. Мы тоже купили. Вот только…

Зина повесила трубку.

Вечером мы шли в медиатеку, и я планировала потом кровь из носу забежать к Зине, взять торт и идти на территорию кормильца праздновать.

На полпути зазвонил мобильный.

– Ты всегда на меня плевала. В самое сердце. Можешь не приходить. Я выкидываю торт в мусорку. Из-за тебя у меня с утра давление! Ни стыда ни совести.

– Бегу! Не выкидывайте.

Через пять минут мы взлетели на ее шестой этаж, хотя сын ныл и рвался в медиатеку играть в свой кретинский «роблокс».

Мы ввалились к Зине запыхавшиеся и взмыленные.

Торт в пластмассовой упаковке стоял на столе. Зина осуждающе смотрела на нас с видом ангела, изгоняющего из рая.

– Я жду тебя с утра! Не хотела торт, так надо было сказать четко и ясно. Забирай его и уматывай. Небось, своему малахольному пойдешь скармливать.

Мы поблагодарили, забрали кремовое сооружение и выперлись на улицу. Идти с ним в медиатеку было не с руки, на входе нас, мягко говоря, не поняли. Но это были мелочи.

К 9 вечера доплелись до кормильцевых хором с тортом. Сели узким кругом праздновать. В 11 пришли домой спать, оставив торт у папаши в холодильнике.

Первый звонок утром – от Зины.

– Признайся, ты выбросила мой торт в мусорку! Я уже все знаю. У меня собачья интуиция…

– Клянусь, съели вчера по два куска. Я пост нарушила.

– Не ври, я по голосу чувствую, он в мусорке. И не надо мне про пост. Какая ты верующая…

– Клянусь сыном, съели половину. Остальное в холодильнике. Пойду сфоткаю и покажу.

– Тебе лишь бы мобильник из рук не выпускать и фотографировать всякую ерунду. Нет, ты все же признайся. Я уже выпила лекарство.

– Аааааа…

– Ну вот, что и требовалось доказать! В другой раз торт не куплю! Из принципа. Лучше собакам лишний килограмм мяса купить. Они хотя бы не врут…

В трубке раздались рассерженные гудки.

Про хомяка

Сегодня был бурный день. В 10 утра понеслась отдавать гражданский долг – на выборы. Притащила сумищи с продуктами. Потом побежала на уроки. Примчалась домой, погулять с отпрыском. В процессе вдыхания не совсем чистого воздуха мозг посетила бредовая идея, которую я приняла за озарение свыше. А что, думаю, если пойти сейчас, пока у меня окно между уроками, и купить хомяка? Сына порадую, и себя заодно. Зверюшка маленькая, позитива много, проблем с гулькин нос.

Ну и мы поехали на Руставели в ближайший зоомагазин претворять мечту в реальность. А то, как индейцы говорят, если мечты время от времени не осуществлять, то и заболеть недолго. Выбрали маленькую беленькую хомячиху двух месяцев от роду. Отвалили за нее 8 лари и поехали с коробочкой домой. Довольные и счастливые, в предвкушении моря позитива.

А вместо этого с порога получили холодный душ от любимой бабушки: «Куда принесла эту крысу, не подумав о моей аллергии? Уберите ее, куда хотите!» Пришлось устроить срочный блицопрос соседей, не примет ли кто маленькую очаровашку Пусю. Увы, никто не взял.

И мы с сыном побежали с тазиком и хомяком в соседний корпус к моей вечной обличительнице Зине, другу флоры и фауны. На бегу пришлось срочно отменять вечерний урок, так как явиться туда с тазиком и мышко-хомяком не соответствовало учительскому статусу.

– Это что? – встретил нас залп с порога. – Я не приму!

Пересказываю злоключения с хомяком и мамой.

– Ты чем думала, когда его покупала? – Зина переходит в атаку. – Твоя мать газ завести не хочет – она мышь пустит? Только и знаешь, что свои дерьмовые рассказы писать, а логическое мышление на нуле и ниже. Ты ж авантюристка по натуре, на ура по жизни идешь, захотела – замуж вышла, захотела – животное притащила! А где стружки и аквариум? Что за бумажки ты сюда натолкала, жмотина? Для мышки стружки обязательны.

– Это хомяк, а не мышка.

– Учи ученого! Это я тебе как врач говорю. Я на них опыты делала.

– У мышки хвост, а у хомяка нет хвоста.

– Значит, был и отвалился. Сейчас катаклизмы в природе идут. Вон по ОРТ показывали, дельфины на сушу выбросились. Планета в опасности, а тебе плевать!

– Но мне продали в магазине как хомяка!

– Они там все аферисты. Это который магазин, на Меликишвили, сидит продавец армянин, да? Он тебе крокодила продаст вместо хомяка. Ну что ты сидишь? Звони подругам, чтоб хоть на ночь взяли переночевать мышку!

Я стала набирать номера. Потом написала крик о помощи в группу «Барахолка» – под непрерывное сопровождение:

– Без этого идиотского фейсбука просто жить не можете! И что они тебе сделают на ночь глядя… А все ты виновата, цанцарка[23]. И не называй его хомяком, не вводи людей в заблуждение, это мышь, ясно?

Откликнулась наша спасительница Юля, которую я знала по «Барахолке», исключительно виртуально, и, схватив тазик, мы побежали искать ее дом. В спину нам неслось:

– Позвони, скажи, как приняли бедную животину. У меня аж сердце разболелось на нервной почве!

Через пятнадцать минут мы сидели у Юли, обхаживали Пусю, перенесшую столько стрессов за час, и болтали о том о сем. Потом отправили детей с Пусей в соседнюю комнату, а сами сели закусить. Пользуясь моментом свободы (Павлуша и Миша возились с хомячихой в ее новых апартаментах), мы до позднего вечера потягивали вино, грызли орешки и обсуждали проблемы Украины и корни оранжевой революции, о которой Юля имела более четкое представление, чем я.

Вот к каким последствиям может привести одна шальная мысль, которая ни с того ни с сего вдруг стукнет человеку в его прагматические мозги.

Неприятие экспериментов

Утром гуляем с Зиной в парке.

Утихнув, Зина участливо спрашивает:

– Что у тебя нового?

– Да вот облом, не берет меня кормилец на свою малярку. А я так надеялась устроить сыну что-то типа трудового семестра. Трех зайцев сразу убить: приучить мальчишку к делу, помочь соколику и раздобыть какие-то две копейки.

Зина смотрит на меня с негодованием.

– В кои-то веки этот твой… – не может подобрать точную формулировку, – умную вещь сделал. Не клюнул на твою очередную аферу.

– Почему аферу?

– Потому что все, что ты делаешь, афера чистой воды. Лезешь проводить какие-то уроки, пишешь дуплетские рассказы, кто их только печатает, и без конца болтаешь в своем кретинском интернете. Прямо для тебя его выдумали. А тут представляю, вы втроем приходите в чей-то приличный дом делать ремонт. Это ужас и кошмар. Я б на порог не пустила. Ты себя со стороны видишь?

– А что?

– Вас к ремонту близко подпускать нельзя. Этот твой… вечно спящий, десять чашек кофе в день пьет. Ну какой из него работник? Ты – редкая нахалка, лезешь, куда не просят, и намалюешь неизвестно что. А при покраске нужна оптическая точность! Ответственность! И еще сыночек ваш не совсем в норме. Да он вам все краски перемешает и стенки попортит.

– Дома красил с папашей. Все нормально было. И я на подхвате была, обои клеила. Хорошо вышло.

– У тебя жуткое самомнение. Какие обои тебе можно доверить, когда ты стираешь в холодной воде… И кое-как вешаешь эту позорную стирку на улице. О соседях не думаешь, какого они мнения о твоем белье.

– Правда не думаю.

– Очень зря. А я все наблюдаю и все вижу со своего балкона.

– Что можно увидеть на таком расстоянии? Где ваш балкон и где мои веревки? Где Кура и где мой дом?

– Неважно. Я вижу твою халтуру! Просто сердцем чувствую! Но тебе ничего не докажешь.

– В любом деле надо же рискнуть, попробовать.

– Вот! В этом ты вся, рискнуть. А я всегда боялась экспериментов. Нас так приучили. Мы, сталинское поколение, на учителей смотреть боялись, по стеночке ходили.

– И что хорошего?

– Зато у нас была духовность. Мы уйдем, что после нас останется? Ужас.

– Ну, что-то да будет.

– Останутся такие аферисты, как вы. Глаза в мобильник, и никаких чувств! Роботы. Э, да что с тобой говорить… Больная тема.

Ответственность

Один из наших утренних походов в парк. Зина делится своими горестями:

– Когда мы начинали кормить собак, нас было трое. Собак штук десять. Потом Белку убили, но прибавился Боболик. Кормить их постоянно – целое дело. В итоге Русико и Тамара отсеялись. Тамара немножко зануда, я с ней общаюсь только ради собак. Общее дело, понимаешь. Ответственность. Если я хоть один день на трассу не выйду, ночью спать не буду. Перед глазами стоят моя Лилька, Беки, Боболик. А сил таскать сумки уже нету. И не таскать не могу. Ты скажешь, что я чокнутая. – Не скажу.

– Тогда подумаешь.

– Нет.

– Беки надо через день лекарство давать. Чтобы у него действие желудка было. Иначе он плачет. Его визг я у себя дома слышу.

– На таком расстоянии?

– Ты не поймешь. Я душой слышу.

Тут она улучает момент, ловит колченогого кобелька Беки и вливает ему в пасть содержимое шприца.

Я успеваю сфоткать.

Зина замечает мои манипуляции.

– Не вздумай выставить на фейсбук!

– Страна должна знать своих героев.

– Ты совсем чокнулась с этим интернетом, – ставит она диагноз и поворачивает к дому.

На Пасху

Звоню поздравить с праздником.

– Христос воскресе!

– О! Воистину воскресе! – радуется Зина. – Я так огонь ждала, так ждала, описать не могу! Тут маски эти идиотские, в церковь толком не сходишь, кулич не посвятить. Все через голову. А огонь сошел, и я успокоилась. Еще поживем. – С огнем-то неувязка. Он по расписанию сходит. Писали об этом…

Зина в шоке.

– Ты мне мою веру не рушь! На что тогда надеяться? И так жизнь сумасшедшая. Если в церковь не ходить, чем держаться?

– Ходите, веруйте. Вера или есть, или ее нет. Должен быть внутренний покой. А обманывать людей – как-то не фонтан. Все равно все раскроется. Нет ничего тайного… Я вам ссылку покажу.

– Да ты кто такая, что много на себя берешь? За собой смотри. И ссылку твою не хочу.

– Ладно, молчу. Все-таки Христос воскресе!

– Эээ, все настроение испортила.

И вешает трубку.

Лопух как средство выражения любви

С утра пораньше я попала под обстрел.

– Ну что? Ты сказала Маро про лопух? – спрашивает Зина уже на взводе.

– Сказала. Передала слово в слово.

– А она что? Конечно, не может мне принести лопух. – Зина нервически стискивает ручку сумки и начинает злиться.

– Ну нет у нее лопуха. Хрен есть.

– Я сама видела. Он там был, когда в Гардабани ездили. Я даже место помню.

– Вай ме, да вы иголку в стоге сена найдете.

– Хватит издеваться. Ты же знаешь, я для лекарства хочу, для подруги. Ну, когда мне что-то понадобится, Кура высохнет. Потому что всем на меня наплевать. Я человек ответственный. У меня душа болит за Свету. А тебе плевать на нее и на меня тоже.

– Ну не было там лопуха этого долбаного.

Зина обиженно идет вперед к какой-то женщине. На меня принципиально не смотрит, как на врага народа.

Что поделать; начинаю тупо сажать желуди в микроскопические ямки.

Через пять минут Зина призывно кричит и машет рукой. Расплывается в улыбке:

– Маш, иди скорей, я тут договорилась, ученика тебе нашла. По всем предметам сразу. Ну его, этот лопух. Мне Тина из Манглиси, может, привезет…

Толк в жизни

Семь утра. Зина уже кормит собак. Подруливаю к ней, хотела съюморить:

– Доброго ранку!

Ох, лучше бы я не трогала украинскую мову.

Зина от неожиданности выронила кулек с колбасой и уставилась на меня.

– Чего?

– Доброе утро.

– Доброе.

Рыжий Боболик, воспользовавшись моментом, тут же спер колбасу и вгрызся. Зина в это время кормила других собак и не видела его вероломство.

– Смотрите, он уже кулек ест, – говорю я.

Зина охнула, кинулась лупить рыжего и отнимать остатки колбасы. Потом досталось мне:

– А ты куда смотрела, почему не отняла колбасу? Она на других рассчитана. Ты, как всегда, ни при чем, твоя хата с краю! Какой от тебя толк в жизни? Даже лопух достать не можешь хорошему

Про самопожертвенность

Идем с Зиной в парк. Она с сумкой для собак, где разложены по пакетам нарезанные сосиски, кошачий корм, оладушки, бутылки с молоком и т. д., я – с самокатом.

Зина еле ползет. Беру у нее сумку и спрашиваю о причине.

– Кажется, у меня стимулятор сломался… Или второй инфаркт.

– Куда же вы идете?

– А Боболик и Пират и кошки без меня как? Еще одну лишнюю на меня повесили, ее тоже надо кормить… На прошлой неделе я пошла на газон котенка кормить, за мной этот газетчик Наполеон погнался с палкой. За руку сильно потянул. Может, и повредил мою батарейку. Надо до врача дойти, показать. Этот Наполеон меня проклинает и кричит, что все равно котенка убьет, из принципа… Он уже трех кошек дворовых убил. Гнида. Палкой… Я кормила их по утрам и просила не высовываться, а они глупые, лазают где хотят… Какое сердце выдержит? Спазм на спазме. – А почему вы Наполеону патруль не вызвали?

– Сил не было. Иди им потом объясняй, свидетельские показания давай… Плюнула и пошла себе. Рука очень болела… – Надо было его напугать психологически. Сделать страшные глаза и сказать страшным голосом: «Кошка может проклясть, тогда плохо будет твое дело!»

– Оставь, пожалуйста, эти байки для своего идиотского фейсбука! Хотя нет, не идиотского, хорошо, хоть мою сумку кто-то купил, и то спасибо.

Навстречу нам выбегает упитанная рыжая дворняжка Боболик, яростно виляя хвостом.

Зина сияет. Котоненавистник Наполеон забыт напрочь. – Иди сюда, мой мальчик, я тебе оладушки принесла…

И запихивает ему в пасть вкусняшки.

Обойдя все пункты кормления, мы выходим из парка. Говорю:

– Хоть завтра не приходите с тяжелым мешком. Им и другие носят. Вон жирный какой этот Бобо!

– А как они без меня – ждать будут. Я не могу их предать.

– К врачу пойдете?

– Может, само пройдет…

Запрет

Зина кормит в подворотне очередную кошку и опасливо оглядывается по сторонам, чтоб не влетело от дворничихи Седы. Я топчусь рядом и передаю Зине приветы и поклоны от читателей. Перечисляю города и страны. Она подозрительно косится.

– Откуда они меня знают?

– Вы теперь звезда фейсбука под кодовым названием «Зина». Они вас любят и переживают, самые отзывчивые хотели расправиться с газетчиком. Помните, еще духи передавали…

– Духи помню. Но я тогда не поняла, как на меня вышли. Думала, до чего техника дошла… А тут вон что. Какое же ты мне дебильное имя выдумала – Зина. Терпеть его не могу. И вообще, кто тебе дал право обо мне писать? Кстати, что именно ты там пишешь?

– Про матрас, про постное масло, литературный обзор, критику в мой адрес, ваши искрометные высказывания, политические симпатии и антипатии в неповторимой манере. Всего не упомнишь. Да, и как отцу Филарету дрова носили из последних сил. Про собак и кошек. Почти каждый день новую серию добавляю. Вы все время что-то нестандартное выдаете. Грех не записать.

– Тебе что, делать нечего? Я своего согласия не давала!

– Так это у меня такой образ художественный.

– А я, может, не хочу быть твоим образом. У меня свое авторское право имеется! И чего ты на весь свет растрезвонила про дрова, это дело личное. Можно сказать, интимное. Нельзя добро напоказ делать… И чего, надо было все записывать, что я говорю? Я скажу и забуду через пять минут. Еще образ какой-то выдумала. Прекрати это, поняла! Иначе вообще тебе больше ничего не скажу! На принцип пойду. Общайся со своими ашарашками[24] и пиши, что хочешь. А то ишь, моду взяла, шпионить за мной! Я всю жизнь, может быть, в углу зажатая прожила. И на старости лет не хочу быть в центре внимания, имею право! Лучше напиши там на своем фейсбуке дуплетском, что ты авантюристка и без этого жить не можешь! – И в ярости захлопывает передо мной дверь подъезда…

На этом записки про соседку Зину пришлось закончить. Запрет – дело такое, неогибаемое.

«Малая церковь» изнутри

Репетитор

Уже подходя к дому, я поняла, что живут здесь стопроцентно церковные люди. В открытое окно хорошо был виден святой угол с горящей лампадой и множеством икон. С хозяйкой мы заранее обговорили детали занятий, и я шла приступать к делу.

Итак, при ближайшем рассмотрении это была типичная грузинская семья, где все на своем месте. Папа – Деметре, мама – Лизико, дети по нисходящей: Гела, Лука, Саба, Васо, Кетеван. Время от времени на сцене, то бишь в комнате, где мы занимались, возникали дедушки и бабушки с обеих сторон, их был полный комплект. То есть разводами нигде не пахло и не планировалось.

Общались мы исключительно в лучших грузинских традициях. А именно:

– Здравствуйте! Как вы поживаете?

– А вы?

– С Божией помощью.

– И мы также.

Дети были один лучше другого, вежливые, воспитанные и доброжелательные. Стоило мне приступить к уроку, Лизико тут же появлялась с кофе, булочками или пирогами собственного изготовления.

Словом, было все очень хорошо и благолепно.

Родители, узнав о моем широком спектре услуг (тут тебе и английский с русским вприкуску, и математика, и физика с химией на десерт), сразу же забили мне три дня в неделю.

– Лучше пусть с вами сидят, чем во дворе болтаться. А так хоть что-то в голову залетит.

Но практика показала, что их финансовые возможности не совпадают с благими намерениями. (Впрочем, такие нескладушки с элементарной арифметикой нередки.) Сказать прямо о своей материальной несостоятельности было как-то не с руки, и потому родители озвучивали самые разные причины для отмены занятий:

– Сегодня не приходите, мы в гости идем.

– На той неделе мы заняты, всей семьей причащаться едем. Готовиться надо.

Такие отмазки заранее были еще терпимы. Но иногда звонок ловил меня в пути:

– К нам неожиданно гости пришли, сегодня никак не сможем. Стол один.

Сократила я им часы и перешла на режим звонков перед выходом. Но и тут без сюрпризов не обошлось.

Звоню. После реверансов, описанных выше, спрашиваю:

– Сегодня точно будут два урока у старших или нет?

– Да, точно. Мы дома, приходите.

Я – ноги в руки и бегом нести свет знаний в отдельно взятую ячейку общества. Позанималась один час, спрашиваю, когда другой брат придет. Мне отвечают:

– Только что мамао[25] позвонил, и папа всех на вечернюю службу повез.

– А какая необходимость везти семилетнего

Ясно, что это был вопрос в никуда.

Папа жил активной церковной жизнью, благо он не работал и у него было свободное время, которое он тратил исключительно на душеспасительные мероприятия. Где какое шествие или престольный праздник, он запихивает все семейство в машину и едет по адресу, срывая детей не только с моих занятий, но и из школы.

Старший сын – надежда семьи – часто извинялся, что опять не сделал задание:

– Мас, мы вчера весь день в церкви были, потом я заснул и не успел написать.

Я несколько раз высказывала свое недовольство Лизико. Она извинялась, обещала принять меры, но через урок все повторялось по старому сценарию. В итоге я словила папу, когда он был дома, отдыхая от трудов праведных на ниве спасения, и сказала, что сын халтурит.

Папа тушей навис над столом, многозначительно посмотрел в глаза отпрыску и сказал веско:

– Ты запомни!

И вышел из комнаты, метнув многообещающий взгляд на ослушника.

Гела, рослый семиклассник, начал рыдать в голос. Я не ожидала такого эффекта и принялась выяснять, в чем дело. Оказалось, у папы запасен для таких случаев специальный кнут, который он часто пускает в дело. Естественно, я понеслась к родителю на кухню и заверила, что беру свои слова обратно, и вообще у нас все окей, и сын его будущий Эйнштейн с Лобачевским вкупе.

Папа не слыхал про Лобачевского, хотя, по легенде, был такой же технарь, как я, но обещал «за мое уважение» не прибить нарушителя спокойствия.

Потом я выловила отдельно Лизико и спросила, неужели все настолько серьезно и грустно. И услышала:

– Ох, подумаешь, большое дело – даст ему пару раз! Все на пользу. А почему, вы думаете, у нас дети такие – тише воды, ниже травы? Не то что у других…

Я продолжала общаться с Лизико и ее детьми. Папу видели редко, так как он то развозил по делам бесконечных матушек, помогал в монастыре, участвовал в чьих-то похоронах, словом, обильно творил добрые дела. Появлялся к вечеру, проконтролировать домашних. Денежные вопросы решала Лизико, точнее, ее одинокий дядя, который из-за рубежа высылал все заработанное на родину.

Папа, приходя домой и отдыхая от мотания по городу, постил на фейсбуке изречения святых, высказывания патриарха, фото монастырей и обличения масонов и Сороса. Словом, работал на всех фронтах. Таких страничек я видела много и теперь задумываюсь – что скрывается за подобным фасадом?

Я поинтересовалась, как познакомились супруги, сохранившие завидное единомыслие в наше бурное время. – Деметре ошибся номером, так мы и познакомились. Я уже заканчивала институт, он тоже. Мы встретились пару раз. Я ему очень понравилась, и он меня украл. Я забеременела. Мои хотели взять меня назад, но передо мной стоял выбор, делать аборт или оставить ребенка.

– Но почему именно такой выбор? Можно было уйти с ребенком, если вас что-то не устраивало.

– Он бы не дал мне житья, не бросил бы своего ребенка. Деметре хороший отец. Для него семья – смысл жизни. Я уже собрала чемодан, убежала к своим, но потом пришлось вернуться. Деметре приехал за мной, а мне не хотелось скандала. Мы венчались, и теперь надо терпеть.

Я не стала допытываться, что именно надо терпеть, и уткнулась в разбор домашнего задания.

Однажды по дороге на урок меня обогнала машина Деметре. Он вежливо остановил свой «опель» и поинтересовался:

– Как успехи у моего Гелы? Не ленится? Вы скажите, если что. А как Саба? Хорошо читает? Когда он сможет утренние молитвы сам читать?

Я заверила, что все у всех изумительно. (Одна угроза «сказать папе» действовала безотказно.)

– А мы с ребятами, – он кивнул на тройку мужиков на заднем сиденье, – по делам едем.

Вид у пассажиров был решительный.

Деметре помахал мне рукой, и они поехали дальше, обдав меня клубом дыма.

Лизико встретила меня с заплаканными глазами. Я доложила про встречу на дороге. Она отмахнулась, как от надоедливой мухи:

– Это они демонстрацию голубых поехали палками разгонять. А мне он так нервы потрепал, я и рада, что из дома уехал. На пустом месте психует. Все проверяет: телефон, эсэмэски в мобильном, интернет тем более. Кому-то сказать, не поверят. Я, взрослая женщина, не имею права ни почту открыть, ни свой фейсбук иметь. Объясняю ему: кто клюнет на женщину с пятью детьми? Не понимает. Глаза закатывает, бледнеет, трясется весь. Вон, на нервах опять окно разбил. Когда починит, неизвестно. У него в роду все такие. Мой свекор так же за свекровью бегает и шпионит. Пенсионеры давно, а страсти кипят. Мой еще хочет, чтоб я шестого родила. А я с этими не знаю, что делать…

– А вы мамао пожалуйтесь. Пусть ему мозги прочистит, – предложила я.

– Да жаловалась уже несколько раз. Вызовет его к себе, говорит, говорит… На неделю хватает. Потом опять за старое. Натура такая, что поделаешь.

Лизико пропустила меня к столу с учебниками.

– Идите, занимайтесь, извините, что вывалила на вас все. Он меня даже к подругам не пускает. Не имею права из дома выйти. Только с ним.

Мы дружно вздохнули, и я открыла учебник.

Талисман

Неофитский период я давно миновала и к разным сверхъестественным явлениям отношусь очень осторожно. Но все же супругам удалось втравить меня в одну нежно-розовую кашу под кодовым названием «во славу Божию».

С первых же дней знакомства выяснилось, что у семьи есть одна знакомая матушка – настоятельница районного монастыря. Матушка эта, несмотря на молодость, была, если верить супругам, наделена дарами духовными. (Причем подвергать сомнению слова матушек или батюшек для супругов нереально от слова совсем. Они воспринимали это как наезд на Церковь Христову.)

– Она как помолится – и все наши дела сдвигаются, – с восторгом рассказывала, захлебываясь, многодетная мама. – К ней с разными болезнями обращаются, и люди исцеляются. Даже шизофрению лечит, а бесплодие тем более. Только надо талисман, ею сделанный, носить, и все.

Такой подход к делу меня немного смутил. Знаемые мною священники никакими талисманами не занимались и результаты молитв оставляли на волю Божию. Гарантий заранее никто не давал.

– У вас же с сыном проблема, давайте матушке талисман закажем, – тут же предложила Лизико, – и ваш мальчик заговорит. Всего-то надо десять лари. Копеечное дело, и тем более во славу Божию. Матушка на эти деньги кельи монастырские строит. Если у вас нет, я сама за вас заплачу.

Я молча выложила десятку.

– Лишь бы начал говорить, я десять раз

Хозяйка тут же набрала матушкин мобильный и вкратце обрисовала мою беду. Потом заверила, через неделю авгароз будет готов и матушка обещает, что все будет хорошо.

Через неделю я получила свой заказ – крошечный мешочек и медный крестик. Велено было, чтобы ребенок носил его, не снимая.

– А что там внутри? – полюбопытствовала я.

– Там молитва специальная. Но раскрывать нельзя. И вам надо такой же авгароз носить, чтоб благодать сработала.

Я молча выложила еще десятку. Кто их, монахов, разберет, что к чему. Тем более что «во славу Божию».

Носить эти матерчатые мешочки была целая морока. Крестик из меди гнулся во все стороны, цеплял одежду и царапал кожу. Кроме того, он запутывался за крестильный крест и свивался с ним в морские узлы.

Я рассказала своей подруге, которая никак не могла родить, про матушку-чудотворицу. В итоге для подруги тоже заказали таинственный авгароз, сдобренный обещанием, что она скоро непременно родит.

Время шло. Мой сын смог сказать долгожданное «мама» через полтора года. Я была счастлива и не копалась в механике благодати. Просто время пришло ему заговорить или матушкины молитвы сыграли решающую роль – сказать определенно не могу. Подруга моя так и не родила.

Как-то хозяйка протянула мне самодельную иконку Николая Чудотворца. На квадратик из ДСП была наклеена бумажка из календаря с изображением святого. Наверху ленточками прикреплены крошечные глиняные кувшинчики.

– Это матушка вам дарит свое благословение.

Я поблагодарила и приложилась к иконке.

– Это чудотворная иконка. Если написать желание на бумажке, скатать в трубочку и положить в кувшинчик, то все исполнится, – пояснила Лизико.

– Прям-таки все-все? – хмыкнула я скептически.

– А вы веруйте! Мы написали, закатали и засунули. Уже сбылось!

Я не нашлась что ответить. Вера – дело тонкое, и спорить, подводить научно-техническую базу – последнее дело.

– Только у матушки просьба к вам, – немного замялась Лизико.

– Чем могу – помогу, – говорю.

– Сфотографируйте иконку и напишите у себя на фейсбуке, чтобы русские паломники покупали. Цена десять лари. Во славу Божию.

– Поставить на фейсбук не проблема. Я никому в рекламе не отказываю, – говорю. – Но кто даст десять лари за кусок ДСП и бумажку из календаря? Лучше б матушка пчелами занялась. Все же мед, по-моему, лучше раскупят. А это больше похоже…

Но на меня уже смотрели как на врага народа, и я воздержалась от сравнений.

– Ой, как так можно?! Раз матушка благословила, вы поставьте и молитесь, чтоб продалось, – заволновалась Лизико. – Это ж для монастыря.

– Да, я в курсе, «во славу Божию». Поставлю обязательно. Сказано – сделано. Я сфотографировала и поставила фото на ФБ с указанием цены и мобильного матушки. Толку из этого, понятно, не вышло, не считая нескольких насмешливых комментов как раз от российских верующих.

Так и осталось для меня загадкой, на что рассчитывала таинственная матушка, решив таким образом поправить финансовые дела монастыря.

Наверное, ответа я так никогда и не узнаю. Оно и к лучшему. Для себя же я лишний раз убедилась, что рассуждение – выше всех добродетелей.

Про Папу Римского и благородное семейство

Я продолжала ходить на уроки, когда удавалось отловить кого-то из детей. По ходу дела общалась с родителями. Оба они были намного младше меня, и некоторые их заключения о вере мне казались слишком наивными, но любые иронические вопросы наталкивались на непонимание и нежелание разговаривать. А у меня не было желания вдаваться в споры. Итог был ясен заранее. Тем более что все негативное или непонятное супруги дружно относили на счет темных сил и действий масонов, которые просто спали и видели уничтожить Грузию.

Деметре был поглощен борьбой. Отслеживал на фейсбуке и телевидении малейшую инфу про антицерковные настроения в обществе и кидался на защиту христианских ценностей. И хорошо еще (для меня), если это носило заранее спланированный характер.

– Завтра не приходите, – объявила как-то Лизико. – Нас не будет. Мы на акцию едем.

– А что такое?

– Как что?! – она возмутилась моей неинформированностью. – Папа Римский должен приехать.

– А вы?..

– Мы в аэропорт едем с плакатами. С нашим мамао. Будем кричать, чтоб убирался вон отсюда.

– Так его же патриарх сам пригласил.

– Масоны хотят погубить православие в Грузии! – заученно ответила Лизико.

Лизико была намного начитанней мужа, но, видимо, он ее подавил своей железной логикой. Есть такая хорошая грузинская пословица: если двух быков связать, один у другого либо цвет переймет, либо характер. Кажется, это был именно тот случай.

– Но Папа Римский уже приезжал лет двадцать назад, и ничего страшного не произошло. А этот побудет два дня и дальше полетит. Стоит ли куда-то ехать, бензин жечь? – спрашиваю.

– Вы не понимаете, как это опасно!

– Правда, не понимаю. А вы что, секта? И почему мамао против воли патриарха идет?

Лизико явно запуталась в показаниях:

– Мы не секта. Мы православные люди. Наш мамао так хорошо на проповеди объяснял, почему нельзя допустить сюда этого антихриста…

– Но ведь, по пророчествам, антихрист должен быть немного другим.

Лизико замолчала, потом подвела итог:

– Короче, нас не будет. Зря не приходите.

– Я поняла.

На другой день по новостям в красках показывали, как Папа был в гостях у Католикоса-Патриарха Илии II и услаждался пением схиархимандрита Серафима (Бит-Харби). Потом камера перескочила на толпу с транспарантами у аэропорта. Небольшая кучка народа стояла у трассы и что-то нестройно скандировала, типа «враг не пройдет!». На переднем плане я увидела все семейство Деметре и Лизико с пятью детьми. Их лица пылали решимостью стоять до конца. Через день, как и планировалось заранее, глава католиков отбыл к нашим соседям. Православие в Грузии устояло.

Про Лизико и дополнительные заработки

Деметре и Лизико были людьми исключительной доброты и отзывчивости. Отец семейства очень часто приводил домой братьев во Христе посидеть и обсудить судьбы мира за стаканчиком вина. (От этого часто пропадали мои уроки, но не о них речь.) Он первым кидался на помощь кому-либо из соседей, что я тоже не раз наблюдала. Не успеет он, бедный, прийти домой, как ему уже звонят и просят с машиной на выход: опять надо кого-то куда-то везти. Лизико, в свою очередь, рассказывала, что постоянно собирает вещи для монастыря, и мне пихала детскую одежду, из которой выросли сыновья.

– Возьмите, все как новое, и качество хорошее. Я плохого не дам. – И протягивала увесистый пакет.

– На днях мы деньги для мамао нашего собрали, с Божией помощью. На джип. Весь приход наскреб. Как ему без джипа? Никак нельзя.

Я слушала эти бесконечные истории и нисколько не сомневалась в искренности рассказчицы. Супруги были типичные Божии люди. Таких я встречала немало.

Ко мне собралась приехать невестка из Киева, нужна была машина, чтобы ее встретить. Решила сделать доброе дело – обратилась к Лизико:

– Может меня Деметре подвезти на вокзал и там немного подождать? Я десятку дам. Как раз заработает.

Лизико переменилась в лице:

– Что вы, что вы! Он вас так повезет. Ничего не возьмет.

– Я не хочу «так».

– Он ни с кого денег не берет. Зачем с вас должен взять?

– У меня есть деньги. Кстати, а почему он не таксует? Вы же говорите, что у вас долги.

– Он… он… стесняется. Не может через себя переступить.

– Так многие таксуют. Что здесь такого?

– Ну вот такой он… дебильный, – Лизико опасливо оглянулась на входную дверь. – У него и руки золотые. Все может, и ремонт делать, и сантехнику.

– Ну и?.. Это же всегда нужно.

– Он через себя не переступит. Через принципы… Уже сколько лет не работает. Если бы не мой дядя, не знаю, как бы мы жили… И так дядя весь больной, на лекарствах. Случись с ним что, страшно подумать, что будет с детьми. Я сама ничего не смогу найти. Целый день готовлю, убираю, и конца не видно. Столько народу…

– Понятное дело. А может, вам уроками заняться?

– А что, это идея! – оживилась Лизико. – Жаль, я, как вы, математики не знаю. А вот языки – пожалуйста. Вы мне направляйте лишних…

– Без проблем, – говорю.

Лизико тут же спохватилась:

– Но вот в чем дело, Деметре очень ревнивый. Не разрешит мне по ученикам бегать, как вы. А кто ко мне домой придет? Все хотят, чтобы к ним ходили.

Я успокоила ее, что, с Божией помощью, найдутся и такие клиенты. Хотя бы пара-тройка экстремалов. И подала идею:

– Вы еще матушку игуменью попросите помолиться. Сами говорили, что она великая молитвенница.

Короче, Лизико решила действовать. Но сначала надо было умолить главу семьи.

Лизико и догматы

Супруги во всех делах являли собой редкое единомыслие, будь то вопросы воспитания детей, мировосприятие, христианские ценности, установки, кто в доме главный, а кто так, на подхвате. Естественно, очень четко все у них было и в догматических вопросах.

Они держали все посты. Это было видно по блюдам, которые мне часто предлагали отведать. Младшим детям еще делали послабления, а старшему отец выговаривал, что надо поститься. Без всяких хинкали и хачапури. Гела тормозил на уроках, жаловался, что постоянно хочет есть и считает дни до Пасхи. Но кнут висел в кухне на видном месте, и предаваться гастрономическим утешениям было чревато.

Я сочувствовала подростку со здоровым аппетитом, но к родителям с критикой не лезла. Семья причащалась каждую неделю неукоснительно, и любое отлынивание кончалось скандалом.

Лизико потихоньку жаловалась, изливала душу:

– Так иногда хочется хоть одно воскресенье в семь утра не вставать, отоспаться, ведь все на мне, но он такой крик поднимет…

Я сострадала и вздыхала.

Зато в плане теории у супругов был полный консенсус. Лизико с жаром выдавала привычное:

– Только одна наша вера истинная, все другие сразу в ад пойдут!

Меня всегда удивляло, как люди, исповедующие Бога, Который есть Любовь, так легко и просто посылают всех иных на вечные муки. Противоречить – заранее обречено, ибо кто не с нами, тот против нас.

– Экуменизм очень опасен, это угроза нашей Церкви.

– Католики спят и видят нас захватить и отменить наши таинства.

Стоило мне задать ей какой-нибудь каверзный вопрос, Лизико терялась и путалась. Она четко повторяла, что ей вдолбил Деметре, а шаг влево – шаг вправо не предусматривался.

Если я затрагивала щекотливые темы вроде джипов и прочего, то Лизико моментально вставала в позу страуса: не вижу, не знаю, не осуждаю, сама грешная-многогрешная, зачем мне об этом думать…

Все это было до боли знакомо. И я недавно выдавала такое же.

Лизико тем временем докладывала обо мне и о моем сыне своей матушке игуменье. Потом передала резолюцию:

– Вам надо с мужем помириться. Матушка спросила причину развода.

Я перечислила скороговоркой версию голубя моего сизокрылого:

– Говорит: «Не пил, не бил, не изменял!» И правда, так и было.

Лизико была в шоке:

– Тогда вы очень грешите, что не миритесь. Потому, наверное, и ребенок болеет. Я что терплю, вы и представить не можете!

Я коварно напомнила о факте из ее окружения:

– Вон у соседей ваших ребенок аутист, а они в браке живут. Нестыковочка.

Но Лизико отбила и этот лукавый прилог:

– А это воля Божия, что он такой. Ну и что, что родители вместе? Нашими ли грешными очами видеть истину. – Золотые слова, – говорю.

Спорить дальше мне расхотелось…

Лизико и ее крест

Внезапно наши занятия прервались. Я пришла в обговоренное время, но произошла катастрофа.

Захожу и вижу перепуганную, заплаканную Лизико:

– Ой, извините, пожалуйста. Деметре Гелу к врачу повез срочно.

– А что случилось?

– Муж выпивший был. Гела что-то не то сказал, и он его ногой так ударил, что руку поломал. Потом Деметре остыл, схватил его и в травматологию повез, гипс накладывать. Я не успела вам позвонить, предупредить.

– Что вы, о чем разговор. Пусть поправляется…

Я посмотрела на нее, и как-то само вырвалось:

– А вам самой не попало?

Она кивнула и отвернулась:

– Случается…

Потом заплакала:

– Не знаю, как жить дальше. Гела уже большой, все понимает. Говорит: «Давай уйдем!», а идти некуда. К моим родителям – места нет с такой оравой. Да и как я без мужа буду? Четверо сыновей… Только его рыка и боятся. Он все рассчитал. Заставлял меня рожать, знал, что я никуда от него не денусь. Уйду, он из меня инвалида сделает. А мне потом как жить, даже если посадят его? Он же бывший наркоман… Ему плевать.

– Мамао скажите. Пусть примет меры. Или той игуменье. Должен же быть какой-то выход.

– Нету выхода… Сто раз думала. Мой крест. Сама выбрала. Не смогла тогда аборт сделать, вот и маюсь. Он-то знает, что никакая другая его фокусы не потерпит…

– А его родители не могут как-то надавить на него?

Лизико горько улыбнулась моей

– Он их сын. А я невестка.

Это мне тоже было знакомо. Я вслух просчитала следующий шаг:

– А квартира на них оформлена, конечно. То есть вас с детьми могут выкинуть на улицу, и общий привет? Так? – Да.

Я сказала избитую фразу, первой пришедшую на ум:

– Ну, помоги Господи.

И пошла на другой урок, раздумывая по дороге об услышанном.

Слава Тебе, Господи, что пронес этот крест мимо меня. Я б не выдержала…

Деметре и воспитание

Спустя месяц Геле сняли гипс, и мы возобновили занятия.

– Как ты, Гела? – спросила я пострадавшего.

– Спасибо, мас, по милости Божией. – И улыбнулся очаровательной открытой улыбкой. Он уже был с меня ростом и обещал превратиться в высокого крепыша.

«До чего ж золотой парень, – подумала я, – ни словом не обмолвился про инцидент. Я бы месяц пухла от злости. Вот у кого надо учиться незлобию».

Мы погрузились в математику. За стенкой папа тоже сел за уроки с младшими сыновьями. Время от времени до меня долетало приглушенное:

– Ровно пиши, Саба.

Наверное, ребенок потеет над прописями, где все должно быть идеально ровно.

Раздался тупой характерный звук. Потом всхлипы.

– Чу! Чтоб звука твоего не слышал! Гела занимается.

Тишина. Сопение.

– Нормально пиши, я кому сказал!

– Я пишу.

– Опять криво! Заново писать будешь!

Звук выдираемого листа. Следом какой-то тычок. Наверное, подзатыльник.

– Переписывай!

Всхлипы. Дрожащий голос Сабы:

– Я переписыва-а-а-ю…

– Быстро и красиво пиши! А то добавлю.

Через какое-то время в комнате возник зареванный Саба и позвал другого брата – восьмилетнего Луку. Тот сгреб свои книги и пошел отчитываться за выученное. Лизико в это время крутилась на кухне и была счастлива, что отец занят с детьми. Надо отдать ему должное, Деметре периодически проверял у детей уроки. Пофигистом его никак нельзя было назвать.

Я продолжала объяснять геометрию и просматривала физику. Из другой комнаты доносилось негромкое бу-бу-бу. Лука бойко тарабанил длиннющий стих. Из всех братьев ему лучше всех давалась учеба, по крайней мере, он усваивал все очень быстро. Гела был тугодум в точных науках, но прекрасно писал сочинения и зубрил даты, Саба был копия Гелы. Остальные двое ходили в садик, и их способности я не могла оценить.

Какое-то время все шло относительно гладко, потом за дверью что-то произошло. Завязку я пропустила, так как сама до хрипоты объясняла Геле какую-то задачу, а он никак не мог вникнуть. Я уловила краем уха звук пощечины, сдавленные всхлипы, которые грозили перерасти в рев, и приглушенный голос отца:

– Рот закрой! Ты мужчина! Чу, я сказал! Садись и пиши расписку.

У меня при слове «расписка» уши свернулись и развернулись снова. Такого мне не приходилось слышать ни разу за долгую практику. Видимо, это было изобретение Деметре.

Папаша тем временем диктовал:

– Я, Лука (запятую поставь, неуч!), обещаю, что если нарушу слово, то мужественно выдержу наказание. Точку поставь, подпись и дату. Ты должен отвечать за свои поступки!

Из-за двери доносились всхлипы.

– Теперь свободен. И игрушки уберите, чтоб чисто было!

Дверь скрипнула. Появился грузинский Макаренко и вежливо спросил меня:

– Как у вас дела?

– Восхитительно, – зачастила я. – Немного сложный материал. Но Гела выучит.

– Я надеюсь, – промолвил папа-кремень. Потом обратился ко мне: – Не хотите ли соус попробовать? Лизико вам сейчас принесет.

– Нет-нет, большое спасибо. Я уже закончила. Тороплюсь к другим.

Мы распрощались. Милый семейный вечер плавно переходил в ночь. На улице уже зажглись фонари.

Лизико и скорби

На этот раз Лизико встретила меня в хорошем настроении.

– Господь нечаянную радость послал молитвами матушки! Двое учеников у меня появились! Домой будут приходить. Деметре не против.

Я, естественно, поздравила ее и пожелала приумножения клиентов.

Лизико продолжала пересказывать новости за две недели:

– Пока вас не было, у нас столько всего произошло! Если б не матушка, пропали бы мы! Помните, я вам звонила, отменила уроки? Сабе плохо стало, пришлось аппендицит вырезать. Потом кровотечение началось, уже во время операции. Деметре тут же матушке позвонил, а она – сразу в несколько монастырей. Все стали на молитву, и врачи откачали моего мальчика. А то чуть не умер.

В ее глазах блестели слезы.

– Чудо, настоящее чудо Господь даровал по общей молитве. А вы еще в матушке нашей сомневаетесь! – сказала она обидчиво.

– Я ее никогда не видела и просто воздерживаюсь от выводов. А то, конечно, хорошо, что хорошо кончилось.

– А сейчас у нас новая проблема, – продолжала Лизико озабоченно. – Скорби не оставляют нас. Деметре машину разбил и с патрульным поругался. Огромный штраф прислали, и машину чинить надо. Месяца на два мы от уроков откажемся. Мой дядя не сможет столько платить.

– Воля ваша. Потом позвоните, как сочтете нужным, – говорю.

И дернула ж меня нелегкая предположить:

– С другой стороны, что ни делается, все к лучшему. Может, оставшись без машины, ваш муж работать начнет или почаще дома будет. Всё вам полегче.

Лизико разочарованно протянула:

– Э-э-э, ничего вы не поняли. Вы только представьте, что он здесь устроит, если целый день будет торчать дома! Я же на стенку полезу. Так он хоть при деле, матушкам помогает, для нашего мамао что-то делает, энергию тратит… Он, после того как от наркотиков исцелился, без реального дела не может, свихнется. Или нас тут по углам гонять будет. Молиться надо, чтоб мой дядя побыстрее деньги наскреб. Богу ведь всех жалко.

Я согласилась с последним утверждением, припомнив тихий семейный вечерок с проверкой уроков:

– Да, срочно надо деньги найти на машину. Иначе труба.

И мы попрощались до лучших времен.

Деметре и борьба за идеалы

Лизико позвонила мне аккурат за неделю до переходных экзаменов:

– Как поживаете? Мы так по вам соскучились! Наконец-то с долгами рассчитались, с Божией помощью. Ждем вас хоть завтра. Там еще и химию, и физику надо сдавать. Кошмар какой-то. Кучу билетов Геле задали, а он, вы же знаете, смотрит и ничего не понимает. Деметре отдельно психует.

– Чего ж психовать? Понятно, что ваш мальчик ничего не понимает после трехмесячного перерыва.

– Короче, приходите, умоляю, иначе он не сдаст.

Я пообещала быть как штык, но чудес не гарантировала.

С порога на меня обрушился водопад новостей. Лизико порхала от радости.

– Вчера мы квартиру освятили. Был наш мамао и десять помощников. Стол накрыли, посидели хорошо. Разошлись за полночь. Деметре сказал, он специально к экзаменам Гелы приурочил. Говорят, благодать на мозги хорошо действует. Вы чувствуете, как у нас стало хорошо?

Я оглянулась, силясь заметить перемены, но

– Мне бы свои грехи видеть и чувствовать, где уж благодать разглядеть.

Лизико удовлетворенно кивнула и поторопила старшего:

– Гела, садись скорей и слушай внимательно! Помни, что папа сказал!

Гела закивал, мол, будет само внимание. Лизико осенила нас широким крестом и закрыла дверь, шикнув на младших:

– Чтоб ни звука мне!

Я думала о Лизико. Улыбка ей больше идет, чем слезы. Хорошо, что она держится, другая бы давно заработала невроз или тяжелую депрессию. А ей вера помогает.

Мы плодотворно отзанимались час, разобрали несколько билетов.

В прихожей столкнулась с отцом-героем. Едва поздоровавшись, он сразу перешел к волнующему его вопросу:

– Вы слышали, что министерство образования пытается ввести в школах учебники по сексуальному просвещению?

– Нет, как-то мимо прошло.

– Мы контролируем этот вопрос. Если что, будем устраивать акции у министерства. Нас, активистов, много. Грузия в опасности. У меня четверо сыновей, и я не позволю сделать из них голубых. Надо бороться… – И понес в своем стиле, без запятых, про масонов, фонд Сороса, секс-меньшинства, экуменизм, борьбу либералов против Церкви, чипы, антихриста и так далее.

Я вежливо слушала его горячую речь, то кивая, то вставляя междометия. И думала: все-таки при деле мужик, в борьбе за свои идеалы. Другой бы просто глушил пиво на бирже каждый день и спился бы потихоньку. А этот как огурчик, полон энергии.

Не знаю, как Гела сдал экзамены. Больше они мне не звонили. Наше пятилетнее общение закончилось. Оно и к лучшему: заниматься бессистемно, скачками – сизифов труд. А отсутствие результатов проще всего свалить на репетитора.

Оладьи для квартирантки

Раздумья

В очереди приложиться к иконе «Нечаянная Радость» стояли несколько женщин. Нугзар занял позицию чуть поодаль и ждал удобного момента, чтобы водрузить три внушительные свечи на подсвечник. Впереди него, слегка покачиваясь, молоденькая студентка бубнила себе под нос акафист. Словом, кругом была однозначно молитвенная атмосфера.

Нугзар подтянул слегка выпирающий живот и попытался сконцентрироваться на главном прошении:

– Пресвятая Богородица, пошли мне жену!

Духовник благословил его целенаправленно молиться именно этой иконе, а для большего воодушевления рассказал реальную историю одного из духовных чад:

– Леван тоже никак не мог жениться, то дела плохо шли, то квартиру в банк заложил. И возраст не маленький, 45 лет уже. Пришел он к «Нечаянной Радости», попросил хорошую жену и в церкви на той же неделе познакомился с Наной. На 15 лет моложе его. Через год двойню родила и помогла на работу устроиться. Такая работящая, заботливая, дети ухоженные, везде чистота и порядок, из кухни не выходит. Хачапури имеретинские у Наны выходят восхитительные. Леван счастлив. Домой бежит как на праздник. Теперь все вместе ходят, причащаются. Семья – малая церковь.

Нугзар вздохнул и решил приняться за дело серьезно. Периодически ставил у указанной иконы свечки. Не какие-нибудь плюгавенькие за 10 тетри, а высокие, с палец толщиной, ларовые. И просил, концентрировался на одном и том же – ниспослании семейного счастья. Тоже ведь не мальчик, полтинник разменял, виски седые и ноги уже не те. Иногда одышка мучает. Надо еще курить бросить срочно. Старость не за горами.

Честно сказать, Нугзар никогда не был ни стеснителен, ни обделен женским вниманием. Все было при нем. И рост, и ум, ну и денежки водились. А с женитьбой не спешил. Дело тонкое, рискованное. Вдруг кобра какая привяжется, быстренько ему детей родит, а потом будет мозг выносить – то косметику ей купи, то дубленку, при пятнадцатиградусной теплой тбилисской зиме. Или еще хуже, персональную машину потребует. А на детей сколько надо… То памперсы, то витамины, подрастут – с первого класса репетиторов по английскому подавай. Летом на море семью вези, зимой – в Бакуриани, чтоб натуральный снег показать, не по картинкам объяснять, что такое лыжи и санки. Хлопотное дело, как ни крути, головная боль. А у Нугзара и так лысина имеется от жизненных передряг.

Вот и прошли-просвистели годы. На пятом десятке оглянулся – у его друзей дети студенты, кто-то дедушкой стал, кого-то уже и на кладбище отнесли.

Нет, надо наверстывать упущенное. Интересно, где же его будущая жена? Вокруг одни женщины. Море разливанное. А поди найди ту, единственную.

Нугзар еще раз послал мысленный импульс иконе и оглянулся на стоящую рядом девушку с книжечкой. Вроде ничего, симпатичная, и фигура ладная. Узнать бы, как у нее с готовкой… А то друг привел жену. Красивая, фигуристая, а грязнуха – хоть из дома беги. И язык, наверное, у гюрзы одолжила, только жалить может. Развелись потом.

Нугзар стал сканировать окружающее его женское царство.

Так, эти уже старухи, хотя по паспорту, может, его ровесницы. Но с ними нет смысла связываться, родить не смогут. Студенток с мобильниками тоже отметаем, он, Нугзар, им в отцы годится.

Вон там в углу вроде какая-то мелькнула, ничего из себя. Подобрался поближе. Встал сзади. Облюбованная красавица о чем-то шепотом переговаривалась с подругой. Подругу Нугзар отмел сразу, заметив кольцо на пальце. Собрался было заговорить, но вовремя тормознул, уловив деревенский прононс. Э, стоп, нам бесквартирных не надо. Наверняка в Тбилиси недавно, снимает жилье. Такой намек дай, вцепится акулой. Нет, очень рискованно.

Отошел подальше.

Вот вроде симпатичная, и на вид 35. И молится истово. Нет, опять мимо. Двое детей при ней. Муж бросил. Мальчишки вроде воспитанные и, судя по румяным щекам, питаются не одними чипсами. Значит, и готовит отменно. Но не готов Нугзар брать на себя такую обузу. Сыновья по-любому всегда будут смотреть в сторону отца, какой бы негодяй он ни был. Кровь свое возьмет. Смысла нет заморачиваться. А жаль, женщина хорошая.

Стоп, вот, кажется, то, что надо. Возраст и внешность вполне подходящие. Хвостов в лице детей нет. Нугзар напрягся, ища повод познакомиться, подошел поближе. Выждал, пока священник закроет царские врата и часть прихожан направится к выходу.

Нугзар завязал разговор с облюбованной женщиной, закинув удочку издалека:

– Скажите, пожалуйста, нет ли у вас проповедей Иоанна Златоуста?

О святителе Нугзар имел самое отдаленное представление, просто имя было на слуху. Кто-то из друзей недавно упомянул его в тосте, как символ красноречия.

Девушка моментально обернулась и ласково ему улыбнулась. У Нугзара потеплело на сердце. Сразу видно, добрый, отзывчивый человек.

– А вам какие именно нужны? У меня все двенадцать томов есть.

Нугзар кашлянул от неожиданности. Не ожидал. Такую кучу книг написать – рука устанет. Да еще гусиным пером, наверное. Страшно представить.

– Я его часто перечитываю по вечерам. Столько полезного

– Ммм. Одолжите почитать… – импровизировал на ходу Нугзар, – то, что вам особенно нравится.

– Давайте ваш телефон, – почитательница Златоуста вытащила мобильник. – Как вас зовут? Я Эка.

Нугзар представился, наблюдая за руками собеседницы. Маникюра на них не наблюдалось, колец тоже. Плохой знак. Но телефон продиктовал. Отступать было поздно.

– Я вам «Избранное» принесу, – не унималась Эка.

– Буду благодарен, – слегка поклонился Нугзар. – Созвонимся.

– Источника бессмертия вкусите! – донеслось из алтаря.

Прихожане крестились и кланялись.

Нугзар тоже крестился по ситуации, мысленно анализируя первичную информацию.

Явно эта Эка слишком верующая. Аж 12 томов накупила одного Златоуста. А остальных духовных книг сколько? Поди два шкафа наберется. Нет, такую тоже не надо. Замучает, наверное, своими «то можно, а то нельзя». Шаг влево, шаг вправо – конвой стреляет на поражение. Это не жизнь.

Служба закончилась. Прихожане подходили к кресту. Нугзар встал в конце очереди. Вздыхал, оглядывался по сторонам. Нет, сегодня явно не его день. Вокруг либо женщины, обремененные заботами, либо уже с детьми.

Приложился к кресту. Еще раз завернул к чудотворной иконе. Посмотрел на нее просительно:

– Пресвятая Богородица, нельзя ли побыстрее кого послать? Или знак подать? Я ж не молодею. Мне б наверняка. И чтоб с детьми получилось удачно.

Потом пошел к выходу, раздумывая: «Надо будет еще на неделе зайти. Может, повезет…»

Пазл не сложился

– Люди, у меня гениальная идея! – Симон выдержал паузу и насладился вниманием присутствующих.

Его гости Васо, Манана, Шорена, Нина, Инга и Ира уже наполовину опустошили тарелки с едой, купленной вскладчину, – самое время обсудить идею, которая будоражила не слишком ветвистые извилины Симона целую неделю.

Все они ходили в один храм, не просто кивали друг другу на службе, а общались и даже иногда встречались в неформальной обстановке дома и болтали о том о сем, преимущественно на духовные и бытовые темы.

После сегодняшней службы решили зайти посидеть у Симона. Купили по дороге кому что Бог на душу положил: готовые хинкали, штук десять лобиани[26], хачапури, пару бутылок лимонада, пару рыбин копченых, головку имеретинского сыра у бабули и мандарины в подземке прихватили, горячий хлеб шотис-пури, дома Симон поставил свое вино, и стол накрылся. Симон был женат несколько раз, на данном этапе прочно разведен и, несмотря на многие весомые плюсы в характере, все еще пребывал в активном поиске, потому и с бытом у него было не ахти как.

– Что за идея? – поинтересовался Васо, его ровесник, по характеру человек педантичный и не терпящий пустой болтовни. Чуть что Васо пресекал празднословие коронной фразой: «Оставьте свое словоблудие», и обычно его на посиделки не звали, а тут он сам зашел за своими книгами.

Симон откашлялся и начал издалека:

– Ммм… Вах, что я хотел сказать… Да. Вот мы тут все верующие. Живем поодиночке, а надо всем в один кулак… – В каком смысле? – поинтересовалась Шорена, которая с трудом выдерживала медлительные и косноязычные речи Симона. – Умоляю, говори быстрее!

Симон набрал воздуха и разразился тирадой:

– Все съезжаемся ко мне, будем жить одним монастырем. Места хватит. Там женская келья, – он махнул в сторону второй комнаты, – тут трапезная, а мы, мужчины, на галерее. Я уже все промерил, двухъярусная кровать поместится. Зачем нам больше?

Сестры во Христе разом перестали жевать.

– А дальше?

– Квартиры ваши будем сдавать и нуждающимся раздавать деньги. Милое дело. И отапливаться проще, и электроэнергии меньше нажжем, и мешками на базаре картошку и макароны покупать дешевле будет. Я все посчитал! Шорена, ты одна. У Инги уже дети взрослые, им полезно самостоятельно ммм… жить, Васо тоже один в трех комнатах, у Мананы только мама. Ее на кухне можно устроить, в тепле… У Иры дочь замужем. Все совпадает. Чем не монастырь. Будем вместе доживать на старости лет. И нам хорошо, и людям польза.

Присутствующие заговорили разом:

– Нет, это никуда не годится.

– И долго ты над этим думал?

– При чем тут мешки с картошкой?

– А что подумают соседи? Столько людей вместе живут и не родственники.

– Куда я свои иконы дену? У тебя они не поместятся, – запаниковала Манана.

За ней единоверцы знали одну слабость, над которой по-доброму подшучивали, – собирательство образов в большом количестве. Дома у нее все стены были увешаны разнокалиберными иконочками и иллюстрациями из журналов. Юмористка Ира обличала: «Все хорошо в меру. Это же пылесборники, прости Господи». Но Манана никого не слушала и продолжала выискивать на стенах свободные места.

– И мама моя не захочет никуда переезжать. Не в тепле дело.

– У меня дети взрослые, но работа рядом с домом. Все брось и иди к тебе жить! Нет, это плохая идея.

– А я храплю по ночам, – признался Васо. – Со мной трудно жить.

– И не надо, – отрезала Шорена. Они с Васо были чем-то неуловимо похожи, оба перфекционисты, любящие все делать по правилам. Но почему-то друг друга обходили стороной, ограничиваясь кивками. Про совместное житие не могло быть и речи.

– Кстати, неплохая идея, – поддержала Симона Нина. – Я б на себя готовку взяла. И кучу друзей привела. Вместе веселее.

Общение для Нины было недостижимой мечтой. Она прожила всю жизнь в тесноте, муж с тяжелым характером запрещал ей любые вечеринки на их площади. Овдовела недавно, но пришлось возиться с внуками – опять не до гостей. Один внук был аутист, и Нина сразу провернула в уме удачный вариант развития событий: в доме, полном народа, за внуком со своеобразным поведением, не для слабонервных, всегда кто-нибудь присмотрит.

– Не надо, пожалуйста, твоей готовки, – отрезала Шорена. – Столько перца в суп кладешь, не могу есть.

– А я люблю все острое.

– Вот и готовь для себя. И какие еще гости в такой тесноте? Для меня и двое в квартире перебор, а тут уже набирается компания, как китайцев в Китае. Нет, увольте от вашего колхоза. Мне необходима тишина.

– Девочки, зато мы будем вместе молиться, как в древние времена. Кто-нибудь будет читать жития святых за трапезой. Например, Симон.

– Сказала тоже, Симон. Он пока одну фразу прочтет, я засну. Нет, это не годится.

Дальше – больше. Стали всплывать довольно неприятные вещи. Аккуратистка Шорена не сможет жить с неряхой Ингой, а Инга не представляет себе сосуществование с людьми, зацикленными на чистоте, потому что это не главное в жизни, – почитайте жития юродивых и всеми уважаемых монахов. Спор перешел в перепалку.

Ира, с улыбкой наблюдавшая кипение страстей, не преминула подколоть:

– Э, потише, а то еще убьете друг друга, если вас на одной площади

Все резко засобирались по домам.

На улице Шорена сказала Нине:

– Хорошо сидели, общались, так нет, Симон все настроение испортил своей идеей. Вот как с таким можно жить…

– Не говори, – поддержала собеседница. – Для общежития надо у психолога комплект подбирать, иначе невозможно душевный мир сохранить. Пазл должен правильно сложиться.

Синдром хорошей девочки

– Ты чего? Что случилось? Ей анекдот свежий рассказывают про гурийку и скрытую камеру, а она плачет.

– Э, просто слезы сами идут. Непроизвольно, – оправдывалась Нино, вытирая предательскую влагу у глаз. Позориться перед соседкой Лией, которая зашла выпить кофе, пока домашние отбыли по делам, ей точно не хотелось. Но вот само вышло.

– Э, Нино, тебе что-то надо делать, – всполошилась Лия, внимательно вглядываясь в лицо подруги. – Ты валерьянку пьешь?

– Пью… – у нее перехватило горло.

– Ведь у тебя все хорошо, Тамаз работает, Лела учится, даст Бог, скоро замуж выйдет. Твоя мать здорова, на своих ногах. Чего еще желать…

– Ээ, пружина тоже иногда стреляет…

Лия, судя по задумчиво-озабоченному виду, перебрала все возможные причины депрессии и неожиданно выдала гениальное:

– А может, тебе к отцу Николозу сходить? Он и старый, и опытный, и слушает – во все вникает. Кто церковной жизнью живет, у того депрессии не бывает.

Нино обреченно пожала плечами. Поход в церковь как способ решения накопившихся внутренних проблем выглядел крайне неубедительно. Иди разбери такую кучу гордиевых узлов, еще и перевитых между собой чьими-то умелыми руками.

Лия допила кофе, поохала и ушла развешивать белье.

Нино все же взяла себя в руки и занялась обедом. Ее Тамаз на второй день соус не ест, надо по новой готовить. И не дай Бог недоперчить, Тамази любит, чтоб все внутри горело и до печенки доходило. Привычно резала ингредиенты, а слезы капали на стол и на доску с зеленью.

Умом понимала, что надо что-то предпринять, после 40 лет с неврозом будет еще труднее бороться.

Через пару дней Нино максимально скрутила остатки нервов в гулькин хвост и дошла-таки до рекламируемого отца Николоза. Ожидала увидеть видного, представительного священника среднего возраста, этакий симбиоз психотерапевта и международного обозревателя из ток-шоу. А ей навстречу вышел седой дедушка с самыми простыми манерами, чем-то даже напомнил их сантехника Карло, только с бородой.

– Слушаю вас, – сказал он буднично и почесал красный нос.

Отступать было неудобно. (Вообще состояние «неудобно» всю жизнь было для нее основным.) Нино промямлила что-то.

– Погромче, пожалуйста, – попросил псевдосантехник.

Вместо погромче из глаз опять закапало, как из протекающего крана…

Нино, сколько себя помнила, старалась быть хорошей девочкой. Хорошей для строгой требовательной мамы. Перед глазами так и стоял ее указательный палец с идеальным маникюром:

– Ты должна хорошо учиться, должна быть вежливой, должна…

Дальше следовал длинный список, что она должна, чтобы не опозорить семью и в первую очередь маму, Тину-мас, всеми уважаемую учительницу математики, которая одна воспитывала Нино.

По мере взросления список удлинялся и видоизменялся. Нино должна поступить на мехмат, рисование – это несерьезно; выйти замуж за Тамаза, хотя ей нравился сосед Тенго; носить юбки, а не джинсы, и еще три листа мелким почерком, и дальше до линии горизонта.

И Нино старалась изо всех сил, наступая себе на горло. Она очень любила маму-мученицу и хотела ее радовать.

Потом объектов для радования прибавилось: муж Тамаз и дочка Лела.

Нино буквально утопала в заботах, а они все прибавлялись. Тамазик любит к обильному мясному блюду еще и разнообразные маринады. Правда, ему лень трижды обходить торговые ряды, чтобы купить все необходимое подешевле, так что Нино летела на базар, с двумя пересадками, тащила сумки на манер вьючного мула и, не успев передохнуть, принималась готовить, заставив все кухонное пространство мисками с полуфабрикатами.

Тамаз входил в кухню, осматривал взором Наполеона Бородинское поле и изрекал:

– Э, ты разве женщина, вечно у тебя беспорядок… И ребенок опять на мне.

Лела, как по заказу, начинала реветь, являя яркий пример ребенка, брошенного матерью.

Нино бросала готовку и бежала успокаивать дочку.

Себя же по ночам успокаивала так:

– Малышка подрастет, будет полегче.

Время шло, но это самое «полегче» где-то запропастилось и никак не хотело наступать.

Тамаз потерял работу и прочно засел дома. Абы куда, лишь бы заработать, он не шел. Незримые погоны на плечах ценил дороже. Лела росла хлипкой и болезненной, на каждом шагу возникали дополнительные сложности.

Нино набрала учеников по математике и работала как стахановец, без перерывов.

Жили они дома у Нино: Тамаз хотел быть хорошим и уступил свою квартиру младшему брату и его скандальной жене. Нино тоже хотела быть хорошей, ужалась и молчала о своих интересах, лишь бы был мир и гармония среди новообретенных родственников.

– Мне у себя дома привычнее и удобнее.

Это было правдой лишь наполовину. Привычнее – да, но насчет удобства – большой вопрос.

Вышедшая на пенсию активная мама, она же теща и бабушка, не собиралась выпускать из рук бразды правления. С утра до вечера потоком шли ЦУ и важная информация:

– Зачем вы купили ребенку эту уродливую куклу? У нее агрессивное выражение лица.

– Но Лела ее любит.

– Откуда ребенок знает, что надо любить, а что нет.

Кукла летела в мусор. Лела ревела. Тамаз взрывался:

– Две женщины не могут справиться с одним крошечным ребенком!

Нино лавировала между сладкой тройкой – лебедем, раком и щукой. Нервы сгорали в топке чужих страстей.

Мысль о разводе просто не приходила в голову, потому что дочка очень любила папу и тот тоже по-своему ее любил.

Нино хотела еще родить, но муж и мама были против:

– Какое время ты выбрала! И так сейчас очень напряженный этап. Все надо дать одному, а не распыляться.

И Нино приходилось делать аборт.

Каждый раз она надеялась уговорить своих на логическое завершение очередной беременности и каждый раз умирала со своим нерожденным ребенком.

Это точно про нее было сказано: хотела как лучше, а получалось как всегда.

Раздвоение между желаемым и постылым настоящим привело к тому, что в 38 лет Нино могла заплакать, увидев раздавленную бабочку на асфальте, о более печальных вещах нечего и говорить.

Отец Николоз выслушал бессвязные обрывки фраз вперемешку со всхлипами и, казалось, уловил только число абортов.

– Человекоугодие это, вот что. Для всех хорошей не будешь.

Потом вздохнул.

– Что тут скажешь? Врач вам нужен хороший. Сперва невропатолог – нервы подлечить, потом психолог – ваши залежи разгребать. Я такое не потяну. У меня службы и вон сколько чад, – он кивнул на десяток прихожан в очереди. –

Потом порылся в кармане и достал блокнот.

– Вот вам адрес невропатолога. Я к нему часто своих отправляю. Начните с него. – Написал номер на листке и протянул ей.

Нино удивленно взглянула на него, взяла бумажку, попрощалась и пошла к выходу.

Нервы – всему голова.

Души прекрасные порывы

– Врач сказал: «Жидкое необходимо!» Ламара, не кушай мои последние нервы, открой рот!

– Ммм.

– Умоляю, попробуй хоть немножко! Я сам варил!

– Уууу.

– Имей совесть!

Лицо больной кривит гримаса ярости, она силится что-то сказать, но не может.

– Ты хочешь сказать, что у меня нет совести? – переспрашивает Нугзар.

Его жена Ламара несколько раз энергично кивает головой.

– Ламара, генацвале, ты же знаешь, я хотел как лучше.

Больная закатывает глаза и стонет, всем своим видом изображая известную крылатую фразу «хотел как лучше, получилось как всегда».

Нугзар, по мнению многих, всегда был не от мира сего. Слишком солнечный и добрый человек, абсолютно неготовый никого грызть за место под солнцем. Ламара с этим свыклась изначально и безропотно тянула семейную лямку – двух дочек и мужа, от которого материального толку было лари с горстью мелочи, да и то периодами. Хотя у Нугзара были золотые руки и такое же сердце, только еще высшей пробы. Ламара работала в школе учительницей грузинского языка и всегда помимо зарплаты еще подрабатывала, имея вагон с прицепом дополнительных учеников. Она их предусмотрительно сажала по двое и по трое за большой стол и зашибала неплохие деньги. По крайней мере, на безбедную жизнь и образование собственных детей хватало. Нугзар умел делать абсолютно все, начиная от сантехники, кончая проводкой, включая укладку кафеля и ламината, но то его кидали клиенты, то он сам обещал не брать денег за работу из уважения, а последние десять лет и того круче – влился в один приход и полностью переключился на помощь батюшкам, матушкам и просто прихожанам в решении их многотрудных жизненных проблем. То у настоятеля теща приезжает, надо встретить, то у кого-то в приходе родственник дюжей комплекции преставился и гроб нести некому, и Нугзар летел туда. Или просто радостное событие – крещение ребенка, надо съездить за продуктами, как же без Нугзара? И так далее и тому подобное без конца и без края. Его с машиной постоянно не было дома. Ламара и это приняла стоически. Что поделать, такой уж Нугзар безотказный. Зато не изменяет, детей обожает, и характер не скандальный, и на ревность не заточен. При таком списке плюсов должно же быть что-то отрицательное, хоть пара-тройка тараканов на разводку.

Но дело неожиданно приняло крутой оборот. Привиделось Нугзару то ли наяву, то ли во сне, что он должен в горах три церквушки воздвигнуть. Благословение на это получил без проблем, какой священник откажет в таком богоугодном деле. И весь он ушел в работу. Писал в интернете посты, клянчил стройматериалы и мешки с цементом, у кого что дома завалялось, отвозил собранное в горы, приезжал усталый до невозможности, но счастливый и одухотворенный.

– Нугзар, кран почини!

– Подожди, Ламара, не до того. Вот завтра обязательно. А лучше на той неделе. Пока дождя нет, надо спешить. – Нугзар, проводка в ванной искрит. Посмотри, пока ты дома.

– Ламара, вы не умеете пользоваться электричеством. Я же недавно чинил.

– Это было пять лет назад.

– Что ты говоришь? Вот время летит. Перед приходом антихриста, сказано, время сожмется. По всему видно, так и есть.

– Вай ме, я тебе про проводку говорю.

– Сейчас никак не могу. Убегаю…

Кто строил, тот знает, что такое самый мало-мальский ремонт. Никогда в задуманную сумму не уложишься. Планируешь одно, а по ходу выплывают непредвиденные обстоятельства и дежурные пакости темных супостатов с гроздьями и тоннами новых проблем. Можете себе представить количество искушений, которые нарисовались у Нугзара при строительстве первой церкви, хоть и размером с гараж средней руки.

Нугзар стал выносить из дома вещи на продажу. Ведь дело-то какое! Святое, без всякого преувеличения. Начал с хлама в подвале, потом перешел на то, что Ламара покупала на свои деньги. Тут и разразился скандал.

– Нугзар, не смей трогать ничего дома!

– А мы что, не семья? Я ж для церкви! На веки веков!

– Сам работай и строй. Я для девочек покупала, им приданое надо.

– Господь не оставит. Что за меркантильные разговоры? Какое приданое в наше время выдумала…

Кое-как достроил Нугзар первую церковь. Полгода ходил – парил в облаках. Потом спустился на грешную землю и принялся за вторую. Опять посты, просьбы и рысканье глазами по квартире, что плохо лежит.

Дома скандал за скандалом.

– Я с тобой разведусь!

– Уймись, женщина, я ж не для себя! Вот зачем тебе эти три шкафа? Если один продать и еще вот эти полки… – Не тронь!

– Ты пойми, несчастная, тобой темные силы управляют, потому что я церковь строю. Это всегда так!

– Вай ме, Нугзар, я за себя не ручаюсь…

Дальше – больше, по возрастающей конфронтации и непонимание.

– Нугзар, где мое кольцо с изумрудом? Твоя бабушка мне подарила на свадьбу.

– Ну зачем тебе это кольцо? Ты его все равно никогда не носила. И к чему на старости лет какие-то кольца? Это пустое.

– Аааааа!

Кое-как заложил Нугзар фундамент, а дальше продвинуться не удалось. Ламару инсульт разбил. Правая сторона отнялась, и речь пропала. Как нехорошо вышло, девочки только замуж вышли, и вдруг такое. Нугзару пришлось засесть дома и ухаживать за женой. Какая уж тут стройка. Заглохло дело.

– Ламара, я тебя прошу, давай поешь хоть через силу. Понимаю, что у тебя суп выходил вкуснее, а я опять что-то забыл положить. Все-таки твоя рука – совсем другое дело. Вах, какой ты делала чашушули! Язык можно было проглотить с тарелкой и не подавиться… Девочки пока придут и что-то приличное принесут, надо же что-то поесть.

– Ммм, – Ламара отрицательно помотала головой.

– И вот эту таблетку врач сказал принять после еды. Слышишь, надо поесть обязательно!

– Ээээ… Аааа…

– Как же ты поправишься, когда такие фокусы? Ламара, умоляю, надо обязательно делать все, что сказал врач. От и до. Иначе я тут с тобой никогда не смогу достроить церковь. А я еще одну запланировал…

Больная

Нугзар тяжело вздохнул.

– Вот что темные силы творят. От одного слова «церковь» их корежит.

И пошел за тряпкой, вытирать пол.

Любовь к священнику

– Ты опять?

– Что «опять», у меня духовный вопрос к батюшке.

– Знаю я твои духовные вопросы. Бедный батюшка уже бледнеет, когда тебя видит. Говорю тебе, перестань!

– В последний раз спрошу…

Этот приглушенный разговор вели две немолодые прихожанки недалеко от солеи. Одеты они были примерно одинаково, с той лишь разницей, что Нино, любительница духовных тонкостей, была в коричневой куртке, а ее сердитая собеседница Лия в черной.

Нино питала большую роковую любовь к недавно назначенному священнику отцу Георгию. По правде сказать, отец Георгий у многих прихожан вызывал теплые уважительные чувства. Исключением была свечница Анико, которой он почему-то с первого взгляда не понравился. Но ей вообще никто не нравился. Характер такой, подозрительный, бурчливый от нервной жизни, но не об этом речь.

Отец Георгий имел вид весьма благообразный. Лицо в меру серьезное, обрамленное короткой каштановой бородкой, делало его похожим на средневекового рыцаря – как считала Нино. Она с восторгом делилась с подругами-прихожанками:

– Какой отец Георгий восхитительный! Просто милость Божья, что его к нам направили! А какие у него глаза! Горят божественным огнем! И голос, голос какой, заслушаться можно…

Подруги Лия, Кетино и Марика внимали ей спокойно. Батюшка им тоже нравился, но подобных эмоций ни его голос, ни глаза у них не вызывали.

Нино искала повод лишний раз повидаться с батюшкой. Она выстаивала по часу в очереди, лишь бы только получить благословение или задать вопрос типа: «А как звали мать святого Акакия, вы не знаете случайно?» (Надо отдать ей должное, на вопросы Нино была поразительно изобретательна.) После чего норовила приложиться к батюшкиной руке и подольше не выпускать его тонкие пальцы.

Батюшка был кремень, но и он начал сдавать. Заметив Нино в очереди, менялся в лице и хватался за наперсный крест, видимо, творя молитву.

Нино выучила график его служб и не пропускала ни одной литургии, стоя перед солеей и не спуская с батюшки влюбленного взгляда.

Первой забила тревогу Лия, врач по образованию.

– Нино, кончай батюшку допекать.

– Чего ты от меня хочешь? Я просто молюсь с ним рядом, и мне хорошо. Можно сказать, на небесах себя ощущаю, – оправдывалась Нино, сияя блаженной улыбкой. – Что тут плохого? Господь сказал: «Всегда радуйтесь», вот я и радуюсь.

Нино взяла батюшку измором, помноженным на нытье и стенание:

– Возьмите, умоляю, возьмите меня в духовные чада.

И тот вымученно согласился.

Дальше события закрутились и стали стремительно развиваться по спирали. На правах духовной дочери Нино бомбардировала духовника десятком эсэмэсок в день и наговаривала аудио на мегабайты, подробно излагая все греховные движения своего мятущегося сердца.

Наблюдая эту осаду, Лия пыталась вразумить подругу:

– Это ненормально. Тебе лечиться надо.

– Я абсолютно здорова.

– Совсем недавно у тебя были приступы уныния.

– И сейчас есть. Но как только я вижу отца Георгия, мне сразу становится хорошо.

– Это очень похоже на биполярное расстройство. Или что-то в этом роде.

– Глупость какая, я не сумасшедшая!

– Пойми, у тебя возраст опасный. Со щитовидкой, скорее всего, проблемы. Одни твои слезы чего стоят…

Подруги замечали, что у Нино вечно глаза на мокром месте. Читает, скажем, книжку духовного содержания или смотрит душещипательный фильм – все, готово дело, только успевает платки менять, реально плачет, как от лука.

Лия пошла посоветоваться с батюшкой постарше, а значит, и поопытней, поделилась своими опасениями. Тот выслушал и сказал:

– Такое бывает. Надо читать «Да воскреснет Бог». Это все темные силы устраивают искушения. А еще можно от греха подальше церковь поменять, чтоб остыть. Либо ему, либо ей.

Нино наотрез отказалась остывать и менять приход. Молиться – пожалуйста, а из церкви уходить – это небогоугодно. И продолжала свои стояния у солеи. Обкладываемый со всех сторон вниманием батюшка держался стоически, стараясь не встречаться с Нино взглядом.

Нино не ленилась, отслеживала, на кого из прихожан он смотрит дольше минуты. Ночами плакала в подушку:

– Вай, горе мне грешной, он Нану-хромоножку больше меня любит.

Держать в себе терзания ревнивого сердца было невмоготу, и она выплескивала свои страхи подругам. Те сперва подшучивали, советовали умерить пыл и лишний раз устроить дома генеральную уборку, а там, глядишь, и мозги на место встанут. Лия слушала их совершенно серьезно, нервно покусывая тонкие губы. Ситуация явно уходила в космическую черную дыру, откуда нет возврата.

Тогда Лия разработала хитроумный план.

– Девочки, нам надо скинуться на хорошего психиатра для Нино. Иначе совсем с катушек съедет.

И объяснила подробно, что ждет Нино, с медицинской точки зрения.

Подруги послушали, послушали и полезли за кошельками. Надо, значит, надо. Психика – дело не шуточное, это вам не палец порезать.

Записали Нино на прием к психиатру и разработали многоходовку по заманиванию Нино в незнакомый дом. – Нино, мы все идем на день рожденья. Именинница очень хочет с тобой познакомиться. Сказала без тебя не приходить. Нельзя обижать человека.

– А удобно?

– Удобно, удобно. Подари человеку радость. Тебе зачтется.

Общение получилось длительным и неформальным. В итоге специалисту удалось на пальцах доказать Нино необходимость пропить назначенные лекарства и сравнить «до» и «после».

Подруги поднажали и заручились обещанием Нино пить таблетки и не обманывать друзей, потому как им небезразлична психика любимого человека и все остальные ее органы. А здоровье нужно для покаяния.

Нино честно выполнила обещание. Через энное число дней, как ни странно, ее повышенное внимание к батюшке с ликом средневекового рыцаря стало таять и вскоре сошло на нет, как и бесчисленные вопросы духовного плана.

Менять церковь никому не пришлось.

День архимандрита

Будильник зазвонил ровно в пять утра. Спавший на тонком матрасе старик с всклокоченной бородой открыл глаза и попытался встать. Получилось с трудом. Восемьдесят лет – это вам не семнадцать и даже не сорок пять. Возраст, он свои коррективы вносит, и не всегда приятные, скорее наоборот. Но и скованность членов надо благодарно принимать.

Архимандрит Николай медленно сел на кровати, спустив на пол тощие ноги с узлами сизых вен. Для монаха залежаться в постели – весь день насмарку. Бесы насядут, спуску не дадут.

Оделся, накинул подрясник и стал читать утреннее правило. Оно было длинным, как благословил ныне покойный духовник, известный старец, на которого любят ссылаться теперь все кому не лень. Духовник железной рукой держал свое чадо в тонусе. Не стало

Покончив с правилом, отец Николай взялся за синодик – растрепанную толстую, в сто листов тетрадь с тысячью имен живых и усопших.

Халтуру или сокращения отец Николай не любил. Может, поэтому духовные чада так просили его молитв. А может, им по вере давалось. Иди разберись. Читал имена вдумчиво полтора часа. Не торопясь.

Потом принял просфору со святой водой и вышел прогуляться по утреннему просыпавшемуся городу. Было восемь часов утра.

Тбилиси только начинал свой обычный будний день. Заспанные люди спешили на работу, нищие шли к насиженным застолбленным местам.

Многих из них отец архимандрит знал в лицо, так как ходил по одному и тому же маршруту много лет подряд. Поравнялся с безногим на коляске и подал ему мелочь. Тот равнодушно кивнул и отвернулся. Оба – и податель милостыни, и приемщик – понимали бессмысленность действия. Безногий знал, что львиная часть дневного заработка пройдет мимо его носа прямиком в карман «крыши», архимандрит тоже был в курсе, что существует вышестоящая организация, но подавал из принципа «просящему дай», кроме того, сам факт может отложиться в памяти сотни наблюдателей как лишний плюс в пользу Церкви.

Отец Николай вернулся домой. С минуты на минуту должен был прийти келейник Виктор, в чьи обязанности входила сервировка стола и последующая уборка. Часы показывали начало десятого, а парень не показывался. Опять, видимо, проспал, бездельник.

Архимандрит не терпел разгильдяйства и отчитывал за промахи, справедливо полагая, что чем больше требуешь с человека, который решил связать свою жизнь с Церковью, тем лучше. Путь тернист, усыпан шипами, как физическими, так и духовными, и неизвестно, какие больнее жалят.

Виктор, тридцатилетний парень неопределенной внешности, явился в полдесятого. Бухнул с порога:

– Простите, батюшка, – и дальше понес без пауз что-то про транспорт, будильник и прочую чушь.

Отец Николай нахмурился и велел положить пять поклонов за нерасторопность. В душе закипало раздражение. Почувствовав прилог, он тут же схватился за четки. Раздражительность была одной из душевных язв, с которыми архимандрит боролся всю жизнь и не мог побороть окончательно. Возраст не сулил завтрашнего дня, а он еще не положил начала исправлению.

Келейник споро орудовал на кухне, хлопал дверцей холодильника, включил электрочайник.

Язва желудка давала о себе знать ноющей болью, но старик терпел и мысленно повторял спасительное: «Это мне за грехи». Грехи свои он знал и потому старался всякую боль переносить без ропота. Иногда выходило, иногда нет. И это нормально – человек слаб.

В десять сели завтракать. Стол был небогат: деревенское масло, которое заказывали у местной мацонщицы, варенье трех сортов, сыр сулугуни и пожертвованная духовным сыном – полицейским баночка икры. Хлеб отец Николай предпочитал черный, особой выпечки.

Не успели закончить трапезу, как у келейника зазвонил мобильный.

– Батюшка, к вам просится одна прихожанка по личному вопросу. Примете?

– Пусть придет, – с неохотой ответил архимандрит. Ему бы полежать, отдохнуть, но не получалось. Ибо сказано: «Грядущего ко мне не изжену вон».

Подавляющее большинство его духовных чад были женщины за 50 и старше. Молодежь выбирала себе других духовников, более современных, новой формации, пишущих в соцсетях, чего архимандрит не понимал категорически, считая эти новшества суетностью и духовным развратом.

Среди прихожан отец Николай считался строгим, грубоватым и очень принципиальным. Такие, как правило, на любителя. Большинству нужны мягкие и обтекаемые, всепрощающие и с чувством юмора.

Неизвестная прихожанка запаздывала. Старый монах снова и снова ловил себя на раздражении. Бабы, они такие, крапивное семя, упаси Боже вслух сказать, обид не оберешься.

Ломило спину, но ложиться не стоило. Монах должен максимально бороться с грешной плотью. Во вся дни живота своего.

Наконец-то пришла, опоздав на час. Сразу видно, гордости через край, под благословение не подошла и руку целовать даже не собиралась. Вместо этого сразу представилась Ниной и приступила к изложению дела:

– Батюшка, у меня безвыходное положение. Я взяла взаймы 5000 долларов, а отдавать нечем. Придется квартиру продавать. У меня трое детей. Я вдова. Куда мне идти? – и заплакала, некрасиво размазывая тушь по одутловатому лицу со следами давно увядшей красоты.

Он слушал и рассматривал ее из-под прикрытых век. Задал несколько вопросов по существу, как и при каких обстоятельствах пришлось одолжить деньги. Уточнил, воцерковлена ли горемычная. Посетительница ответила стандартно:

– Захожу по большим праздникам поставить свечку. Бог в душе.

Отец Николай укоризненно пожевал губами. Читать лекцию о том, для чего надо систематически ходить в храм, не было ни сил, ни желания. Просто обронил:

– Нда, плохо…

Потом ушел помолиться, чтобы принять окончательное решение.

За десятилетия служения он научился почти безошибочно определять, кто перед ним, аферист или человек, действительно попавший в трудную ситуацию.

Нина эта принадлежала ко второй категории. Но она была не воцерковлена, что в глазах архимандрита было ощутимым недостатком, подлежащим исправлению.

Он достал из ящика письменного стола некую сумму в лари и вышел к посетительнице. Деньги у него были всегда, их приносили духовные чада с просьбой помолиться, и многим по вере давалось просимое. Часть отец Николай тратил на свои биологические потребности, остальное – на потребу ближним.

– Здесь не все деньги, которые вам нужны. Но большая часть. Остальное получите от разных людей, от кого даже не ожидаете. Но! – он поднял указательный палец, чтобы зафиксировать внимание. – Если будете ходить в церковь каждое воскресенье на службу и участвовать в таинствах…

– Но я там многого не понимаю, – перебила Нина.

– Ничего страшного. Бог поможет. Я даю вам деньги на этом условии. Берете?

Женщина подумала секунду и кивнула:

– Беру. И ходить буду.

Попрощалась и пошла к дверям. Отец Николай проводил ее взглядом и подумал: «Ходить будет, а там, может, и втянется. Господь по-разному приводит людей к Себе».

Велел келейнику подавать обед. Виктор успел приготовить овощной суп, зажарить рыбу, потушить грибы с луком, а вот с компотом вышла промашка. Слишком много сахара бухнул. По крайней мере на вкус отца Николая. А может, рецепторы от старости слегка атрофировались. Но монах неожиданно для себя дал волю гневу.

Слово за слово, вспомнил еще и старые грехи Виктора, приключившиеся от нерасторопности и лености.

Виктор вдруг надулся и брякнул:

– Уйду я от вас, батюшка. Надоело все… до чертиков. Прости, Господи.

Психологический срыв был налицо. Насели на парня темные силы. А может, и длительное воздержание на мозг надавило. На последней исповеди Виктор говорил, что очень уж блудные

Терять проверенного келейника отец Николай не хотел. Попробуй найди потом, да на старости лет…

Пришлось давать задний ход. И по духовному разумению, и по человеческому приличествовало попросить прощения перед виноватым. Отец Николай смирил себя и выдавил глухо:

– Прости меня, грешного.

Виктор размяк и сказал на полуавтомате уставные слова:

– Бог простит, и я прощаю.

Велика сила смирения, им любые замки отпираются.

Телефон опять зазвонил. На этот раз на аудиенцию напрашивался молодой священник отец Василий.

Приехал на машине через час и взбежал по лестнице, придерживая полы рясы. Архимандрит наблюдал за ним из окна и уже успел осудить младшего собрата:

– Ишь, машину какую имеет. Не печется о репутации. Прихожане глазастые, любую мелочь у священника подмечают. Да и не только прихожане. Что простые люди с улицы скажут… На всю Церковь ярлык приклеят. Не отмоешься…

(Именно по этой причине отец Николай положил за правило не иметь личного транспорта, хотя средства на это были. Доброе имя дороже. А за то, как деньгами распорядишься, надо ответ давать. И неизвестно, как там с него, многогрешного, спросят.)

Отец Василий поцеловал старика в плечи, из вежливости осведомился о самочувствии и довольно скоро перешел к делу, которое оказалось крайне скользким.

Не обращая внимания на маячившего рядом келейника, стал жаловаться и обвинять своего собрата-священника, который во всем стремится его опередить, неправильно направляет его чад, отменяет благословения и перехватывает требы.

Виктор хоть и не вмешивался в монолог, но по лицу было видно, что тема его заинтересовала. Отец Николай нахмурился и выслал любопытного в магазин. Потому как неполезно слушать о чужих грехах и тем более вникать в кухню внутрицерковной жизни. Так и веру потерять легко. А у Виктора она и так сикось-накось, на соплях держится.

С отцом Василием проговорили около часа. Архимандрит дал ему свои рекомендации и проводил до дверей. Был после разговора в большом смущении и пошел молиться. Читал Иисусову молитву и не мог избавиться от навязчивой мысли: вот уйдет он и еще несколько человек его поколения, кто их сменит, куда повернут церковный корабль?..

Вернувшегося из магазина келейника отпустил раньше обычного, что бывало крайне редко, хотя Виктор вечно ныл о каких-то личных делах. Что за личные дела могут быть у холостого парня, старый архимандрит понять не мог, да и не пытался.

Снова стал на молитву и прочитал сверх правила еще две кафизмы, чтобы восстановить утерянный душевный покой.

Лежа в постели, отец Николай перекрестился, закрыл с молитвой глаза и приготовился отойти ко сну с надеждой проснуться завтра и служить Господу хотя бы не хуже, чем сегодня, а даст Бог, и лучше.

Поиски школы

Капли валерьянки ритмично капали в стаканчик с водой. Рука Лали дрожала, и счет сбивался. Маленькая водная гладь расходилась нервными, набегающими друг на друга кругами.

Рядом ныла дочка-шестиклассница:

– Мамааа, опять уравнение не решается. Посмотри, что не так…

Лали отставила спасительный стаканчик и взяла протянутую тетрадь. Пока вникала, вклинилась свекровь:

– Бедный ребенок, что за идиотская программа. Вот в наше время не нужна была помощь родителей. Я помню, в шестьдесят девятом году…

– Мама, подождите, я решу этот вопрос, – отбивалась Лали.

С левого фланга зашел свекор, химик по образованию:

– Лали, ты обязательно должна прореагировать на вчерашний инцидент. Кетино опять дразнили в школе из-за очков! Ребенок получил стресс. Или я пойду и выскажу все, что о них думаю.

– Умоляю, не надо. Я все сделаю сама.

Попыталась сконцентрироваться на математике. Не тут-то было.

Сзади раздался залп установки «земля – воздух», а проще сказать, мама Лали внесла свою тяжеловесную лепту:

– Лали, сколько можно отвлекаться? Ребенок уже пятнадцать минут ждет, что ты проверишь ее тему по грузинскому.

Лали залпом осушила успокоительное, зажала уши руками и вчиталась в злосчастное уравнение. Да, так и есть, Кетино опять перепутала знаки. Математика не ее конек. Принялась в сто первый раз объяснять до боли зажеванное:

– При переносе за знак равенства надо поменять знак на противоположный.

Кетино слушала вполуха. В комнате возник папа с мобильником:

– Да, мамао, обязательно. Мы придем вместе на всенощную…

Попрощался и объявил:

– Мамао звонил, сказал, чтобы Кетино обязательно в воскресенье причастилась. И мы тоже.

Бабушки уважительно закивали. Лали вздохнула. У нее были на выходные немного другие планы, но это неважно. Когда в семье долгожданный единственный ребенок на пятерых взрослых, его интересы превыше всего. А все, что касается образования, как светского, так и духовного, – это вообще святая святых априори. Тем более когда на пути к граниту науки столько препятствий.

Со школами Кетино не везло с самого начала. Лали помнит, как дотошно выбирала первую, начальную. Опрашивала подруг, высчитывала, в чей именно класс попадет ее доченька. Вроде учла все возможные подводные рифы и мели. Репетиторов на семейном совете решили не брать. Все-таки пять человек с высшим образованием как-нибудь осилят школьную программу общими титаническими усилиями.

И все же искушения явились, откуда не ждали. Человеческий фактор – невинные ангелочки-одноклассники основательно отравили Кетино жизненный старт. Дома шел бесконечный поток жалоб:

– Мама-а, Саба меня толкнул.

– Папа-а, Васико сказал, что я некрасивая.

– Тамрико-бебо, Лизико говорит, что такую юбку сейчас никто не носит.

Старшее поколение воспринимало нападки на любимую внучку не менее болезненно, чем сама жертва буллинга.

Давление повышалось у всех троих, успокоительные потреблялись в утроенном количестве.

Бабушки садились к телефону и поочередно обзванивали подруг, изливая душу:

– Ты представляешь, бедная внучка недаром носит имя великомученицы. Жуткие нравы в этой школе. Все время пристают к ребенку, который не может себя защитить. Сегодня спросили, почему у нее нет мобильного. Зачем нужен этот аппарат, когда мы водим ее в школу и ни на минуту не оставляем одну…

– Тасико, ты слышала, кто такой Спандж Боб? Что? Не знаешь? И наша внучка тоже не знала. Мы не разрешаем ей смотреть это уродство. А одноклассник сказал, что позор не знать это безобразное существо неизвестно какого пола. А то, что девочка в свои шесть лет знает всех известных композиторов, никого не интересует!

Кетино находилась под постоянным прицельным огнем воспитательного воздействия трех стариков, которые от избытка свободного времени и энергии обрушивали на нее весь культурный багаж, накопленный за 80 лет с хвостиком. От общества ровесников до школы ее тщательно ограждали, исходя из того, что бабушки и дедушка вполне могут заменить бездуховное окружающее общество и КПД от этого будет больше.

Первый класс дотянули кое-как на оголенных нервах.

Потом решили поменять школу. Опять долго

– Мама-а, у меня попросили списать, а я не дала. И теперь меня Гио постоянно толкает на перемене.

– Тамрико-бебо, мне сказали, что я похожа на бабушку. Почему?

Старики терялись и не могли ответить ничего путного. Вроде гардероб они обсуждали, и все было вполне целомудренно. Юбки – ниже колен, джинсов – этого современного безобразия, да еще и основательно рваного, не покупали вообще, потому что на девочке они выглядят вульгарно. Все кофточки и блузки с длинными рукавами. Казалось бы, чем плохо? А вот одноклассники со своими тупыми вкусами лезут и внушают ребенку комплексы. Самое главное, гардероб был одобрен их общим духовником. И вот на тебе.

Доходить второй класс оказалось еще сложнее, чем первый. Кетино плакала и не хотела посещать школу. Пришлось доставать какие-то справки, чтоб избежать нервного срыва и избежать столкновений с коллективом.

Решили перевести девочку в православную гимназию. Учеников в классе по списку всего семь – верующих хотя бы теоретически. Не будет никаких мобильных и Спандж Бобов от слова совсем. А что платить надо за учебу, так бабушки выразили желание отдать на святое дело всю свою пенсию. Лишь бы ребенок учился в нормальной среде.

Третий класс прошел без эксцессов. Может, просто совпало, что Кетино весь год проболела – то тремя гриппами по очереди, то принесла из школы вшей, к вящему ужасу старшего поколения. Коалиция пенсионеров стала активно вспоминать, когда именно они сталкивались с мерзкими насекомыми, во время войны или после.

Четвертый класс доказал, что практика от теории отстоит иногда очень далеко. Мобильники у учеников православной гимназии были, и они так же прекрасно были осведомлены о всех героях американских мультфильмов. Кетино и тут была не в фаворе. Теплые дружеские отношения, о каких мечтало старшее поколение, вспоминая свое детство, не складывались.

В пятом классе одна прыткая девица подговорила остальных объявить Кетино бойкот, потому что у нее были проблемы с математикой. Бабушки не могли в себя прийти – и это дети верующих родителей? А где же терпимость и любовь?

Шестой, только что начавшийся класс, принес старые проблемы. Папа обсудил их с духовником, и тот благословил всем причаститься в ближайшее воскресенье для укрепления духовных сил.

Уроки затянулись до вечера. Сели пить чай. Вдруг Лали осенила блестящая идея.

– Мы зря мучаемся со школой и с этими одноклассниками. Пока у них не пройдет переходный возраст, Кетино лучше пересидеть дома. Что вы скажете насчет того, чтобы перевести ее на домашнее образование? А экзамены она потом сдаст экстерном.

Бабушки одобрили. Дедушка подумал и тоже согласился:

– Ты права. Современная школа – сплошной невроз и нездоровые отношения, – и обратился к сыну: – Сходи завтра в министерство, узнай, какие необходимы документы для оформления домашнего образования. Не надо подвергать девочку непосильному испытанию. Детская психика – вещь тонкая. А со сверстниками еще успеет научиться общаться в институте. Вся жизнь впереди.

Подготовка к исповеди

Нина поправила косынку, отключила мобильный, чтоб не беспокоил ход мысли неожиданными эсэмэсками и звонками. Перед ней лежал лист бумаги и ручка. Она собиралась к исповеди и хотела как можно тщательнее вспомнить все свои грехи за прошедшие две недели.

Раньше, лет 15 назад, она причащалась раз в пост, но теперь в Невской церкви новый настоятель благословил причащаться каждые две недели, потому как времена последние и духовная брань усилилась. А тут еще коронавирус нагрянул, и каждый день мог стать последним.

Нина была одинокой, доживала свою обремененную грехами жизнь в относительном покое на пенсии в 250 лари и иногда получала дополнительные финансовые вливания от сына, давно переехавшего в Германию. На здоровье, слава Богу, не жаловалась. Круг общения у нее и так сократился до минимума в силу возраста, а карантин свел связи с социумом почти к нулю. Из дома она выходила в полной экипировке, с маской и шлемом, по известному маршруту: магазин – аптека и в конце недели – церковь.

При видимом однообразии грехи, как ни странно, не уменьшались. Книжку «Подготовка к исповеди» архимандрита Иоанна (Крестьянкина) Нина знала почти наизусть и была очень внимательна к своему внутреннему миру.

Дело в том, что она пользовалась интернетом, вела свою страничку на фейсбуке, куда постила исключительно цитаты святых отцов и благочестивые рассказы. Ну и естественно, время от времени отвечала на комментарии. На первый взгляд, вроде откуда грехам взяться при таком-то времяпрепровождении. А вот представьте себе, есть откуда. Нутро человеческое еще тот водоем грязеродный. Ибо сказано:

«Сие море великое и пространное: тамо гади, ихже несть числа, животная малая с великими» (Пс. 103: 24).

Нина отслеживала свои желания и душевные устремления, а обнаруженное тщательно фиксировала, чтобы дальше восходить по лестнице духовного самосовершенствования.

На белом листе появилась первая запись:

«Лайколюбие».

Нина задумалась и рядом написала определение неологизма. Потому как некоторые батюшки переспрашивали, услышав непонятное.

Итак, лайколюбие – тайное желание собрать побольше лайков от читателей блога, которое проистекает от глубинного тщеславия.

Вторым номером Нина поставила свечеброжение. На прошлой службе ходила туда-сюда и ставила свечи, нарушая порядок службы. Поставила свои сиюминутные желания выше порядка на литургии. Ахти ей, грешной и неразумной, не радеющей о своем спасении.

Тоже приписала рядом определение нового слова. А то у молодых батюшек в Невской церкви с русским затруднительно. Могут и не понять, о чем речь.

С нарушением постов по ошибке и «не успела прочитать утреннее правило» Нина давно покончила, свободного времени у нее было больше чем достаточно.

А вот разные мелочи время от времени давали о себе знать. Хотя, как известно, в духовной жизни мелочей не бывает.

Третьим пунктом поставила часто повторяющийся грех – комментонедержание. Это действительно было ее язвой душевной. Нина иногда так увлекалась спорами в интернете, что писала длиннющие комментарии, стремясь донести до оппонента истину. Но, как правило, это было напрасной тратой времени. Люди упорствовали в своих замшелых убеждениях, и сдвинуть их не было никакой человеческой возможности. Святые отцы потому и советовали только отвечать на вопрос, а не ломать копья в пустых спорах.

Задумалась, что бы еще написать, но в дверь сперва позвонили, потом грубо постучали.

Нина пошла открывать.

– Кто там?

– Это я, Эка.

Нина открыла, помня о двухметровой дистанции.

На пороге стояла соседка с пятого этажа, держа за руку четырехлетнего мычащего Сабу.

Эка эта –

– Тетя Нина, можете за Сабой посмотреть? – начала лахудра, не здороваясь. – У меня срочное дело. Мама из деревни прислала со знакомым шофером сумку с продуктами. Бадри, как всегда, на работе. Весь подъезд обошла, никто не может Сабу взять. У половины ковид этот проклятый. У одних начинается, у других кончается. Джорбенадзе и Кобахидзе дома нет.

Нина вытаращила глаза от такой прелюдии. Во наглая. Своего неадеквата на нее спихивает. Нет уж, голубушка, твой крест, ты и неси. Нечего тут дураков искать. А в Симоны Кананитские ее, Нину, никто не благословлял.

Эка восприняла заминку по-своему.

– Да вы не волнуйтесь, Саба не заразный. И я ему маску надену на всякий случай. Я быстро вернусь. Туда и обратно.

– Нет, нет. Я тоже не могу, – отрезала Нина и закрыла дверь, не прощаясь. С наглыми по-другому нельзя. Надо общаться на понятном им языке.

Говорить, что несуразный ребенок помешает ей готовиться к исповеди, было излишне. Эка не поймет, да и сказано, что духовную жизнь надо держать в тайне. Это вещь тонкая, не для общего обозрения. А для таких, как эта разноцветная Эка, тем паче.

Постояла, прислушалась к удаляющимся шагам. Отвел Господь искушение.

И пошла к столу, где лежал ее список.

Еще раз проанализировала короткую сцену, ведь все, что посылается, несет определенный духовный смысл. Надо просто уметь расшифровывать знаки свыше.

Поймала себя на осуждении болящей Эки – Екатерины, воздохнула к ее святой покровительнице из глубины сердца:

– Святая великомученица, моли Бога о нас, неразумных. Потом решительно взяла ручку и дописала в свой список:

«Осуждение духовно болящей».

Потому как на себя надо смотреть строго, без саможаления. Иначе спастись невозможно.

На сайте знакомств

Утро новой жизни медленно вступало в свои права. Лали потянулась, отгоняя остатки сна, и еще раз согласилась с фактом, который вчера нарисовался во всей красе. Да, жить одной после 25-летней каторги супружеской жизни очень даже неплохо. И вообще Нодара следовало послать в свободное плавание давным-давно. Заслужил, допек и достал своими фокусами по самое не могу.

А у Лали все будет хорошо, лучше прежнего однозначно. Дети уже взрослые, справятся. Ее зарплату продавщицы, достающуюся последними нервными клетками, больше не придется вкладывать в вечно дырявый семейный бюджет, а Нодар пусть делает, что хочет. Пусть включит свои поросшие мхом мозги и научится мыть после себя посуду.

Сейчас Лали займется налаживанием личной жизни. 47 лет – не 87. И она найдет себе человека по душе несмотря ни на что.

Именно с таким внутренним настроем Лали вылезла из кровати и пошла делать себе кофе и легкий овощной завтрак. К пятидесятилетию надо подойти в прекрасной форме, с позитивным настроем и налаженной личной жизнью.

Попивая кофе и доедая морковный салат, Лали бодро раскрыла сайт знакомств и стала заполнять анкету. С фотографией решила пока не ломать мозг. Внешний вид явно нуждается в фотошопе. 47 – это вам не 17, время успело-таки внести свои коррективы.

Первые пункты о нике, возрасте и цвете глаз Лали прошла быстро. А вот на разделе «сексуальные предпочтения» пришлось остановиться.

Во-первых, что за штука «гетеросексуал» и «гомосексуал»? Вот напридумывали новых слов, следом еще хуже – «бисексуал». И что надо выбрать? Джандаба[27] на ваши головы, кто выдумывает эти пакости… Лали пришлось погуглить каждое понятие. С трудом разобралась, к какой группе человечества она относится.

Курсор скользнул дальше.

А это еще что за черт: «вуайеризм».

Пришлось и это гуглить, вникать, представлять, как оно выглядит на практике.

Следующим пунктом шло еще хлеще: «фетишистский трансвестизм». И не выговоришь, язык сломается.

Еле-еле добралась до конца анкеты и решила сделать передышку. Столько новых слов, надо переварить.

Посмотрела имеющиеся в наличии анкеты претендентов. Прочла, кто что умеет и предлагает. Поняла, что за один день ее рассудку столько не вместить. Кто-то явно по одной штуке долго и нудно собирал этот паноптикум. До чего ж все прибабахнутые. То ли дело мужья ее подруг… Только ее угораздило потратить на этого дешевого негодяя Нодара лучшие годы.

Лали занялась уборкой. Руки привычно вытирали пыль, мыли посуду, отжимали тряпку, а мысли были далеко. Мозг сканировал базу данных «мужья подруг», проводил аналогии и раскладывал по полочкам выуженную из закоулков памяти мелкую информацию.

Вот, например, Тедо, муж подруги Эки. У него столько плюсов, что перечислять устанешь: красивый, умный, образованный. Правда, слишком зациклен на чистоте и значимости своей персоны для мироздания. У него шесть разных чашек, и не дай Бог перепутать, которая для чая, которая для сока, а какая для кофе в зависимости от структуры продукта. Ему нужны постоянные комплименты, и бедная Эка прыгает перед ним на одной ножке, лишь бы сохранить семью. Нет, Лали бы не потянула.

Или взять, к примеру, Гио, мужа Теи. Неплохой мужик, но ужас сколько ест. День без мяса прожить не может, и если мясо водкой не запьет, он, видите ли, голодный и сразу становится злым. Тея постоянно стоит у плиты, изощряется в готовке. И он, как выпьет, становится агрессивным. Вечно влипает в какие-то приключения. И где только Тея столько нервов берет, неясно.

У Нодара есть друг Лаша. Недавно женился после бурной молодости. Так-то он хороший, с чувством юмора, и полный джентльменский набор имеется – квартира, машина, дача. Но слишком активный, ни одной юбки не пропустит, глаза стекленеют, действует на эмоциях. Нет, трудно с таким жить. Неизвестно, насколько хватит его молодую жену.

Или другой его друг, Тамаз. Вроде и жену любит, и детей обожает, а зарабатывать не может. Вообще. В лучшем случае себе на носки и сигареты. И кому его верность нужна? Жена на стенку лезет. Но не разводится.

Нет, все эти варианты точно не для Лали. Ни с одним бы не ужилась. У каждого свой КРД – коэффициент разрушительного действия.

В голове сам собой возник Нодари. Да, у него лишний вес, и весь двор зовет его Балу, что

Лали пришла в ужас от перспективы потерять жилье и срочно подала на развод.

– Когда тебе почти полвека, быть таким наивным – преступление!

Нодар ушел в ночь с высоко поднятой головой, гордо отказавшись от причитающейся ему половины имущества:

– Не буду же я отбирать что-то у своих детей.

И сейчас, по слухам, кочевал, ночуя у друзей по какому-то сложному графику.

Лали задумчиво гладила накопившееся белье, на автопилоте достала рубашки Нодара. Потом, спохватившись, отложила в сторону. Еще чего не хватало, карманчики нагрудные ему утюжить. Сам пусть теперь заботится об этой прозе жизни.

Мысли Лали бежали дальше, рисуя грустные картины.

И чем, интересно, он там питается… Жены друзей все нормально готовят, но кто же будет беспокоиться о его язве… Нодар начнет спиваться, превратится в типичного опустившегося бомжа. Похудеет, наверное, без ее тщательно продуманного ухода. А ведь он такой добрый и беззащитный, просто кролик, выросший до метра восьмидесяти. И ласковый, как котенок. По детям с ума сходит. Не то что этот пижон Тедо с его чашками узкопрофильного применения или обжора Гио. Или еще хуже, маниакальный бегун за юбками Лаша. И предпочтения у Нодара самые обыкновенные, не надо ломать мозги над всякими сексуальными отклонениями с непроизносимыми названиями.

Одним словом, такая корова нужна самому.

И Лали отыскала на мобильнике знакомый номер бывшего мужа – мириться.

Разный подход

– Не умеешь ты, Нази, мужа в руках держать! А раз не умеешь, учись, пока у меня есть настроение советовать! – возбужденно говорила Тамрико, наливая кофе из джезвы и следя, чтобы пенка поровну распределилась по чашкам.

– Эх, что мне делать, – вздохнула Нази, грустно наблюдая за микроскопическими пузырьками. – Не выходит у меня так.

– Не позволяй на себя орать! Обслуживаешь его от и до, готовишь его любимую острую еду в неделю три раза, а сама не ешь. Трясешься, чтоб не пересолить мчади[28], и при этом боишься пополнеть на килограмм.

Нази только вздыхала и пила кофе. Крыть было нечем, Тамрико права на все сто. Да, Нази всячески старалась ублажать своего капризного Гурама, обладателя взрывчатого холерического характера. И так работа у него нервная, таксовать в Тбилиси, где большинство ездит как хочет и где хочет, никаких нервов не хватит. Не всем удается так руководить мужем, как Тамрико. Командует своим Леваном, словно генерал капралом, спасибо не гаркает: «Кругом, марш!»

Леван мягкий, покладистый. И работа у него спокойная – многофункциональный мастер по вызову. Тут проводку сделать, там стенку побелить. Непостоянная работа, но неторопливая. Зато в аварию точно не попадет и человека не переедет, значит, в тюрьму не сядет. А с краской как-нибудь разрулит. В крайнем случае перекрасит за свой счет, если клиент недоволен. И проводку в крайнем случае по новой можно сделать.

– На голове он у тебя сидит и только кнутом не погоняет! – продолжала свою обличительную речь Тамрико. – Вот у меня все железно. Леван знает, чуть что не так, к себе не подпущу. Будет на диване спать. А там пост начнется, тем более никаких отношений. Да плюс среды и пятницы. Считай, что там остается. Попробует меня разозлить, себе дороже выйдет. Это реально работает.

– Жестоко как-то… – Нази во всем оправдывала свое имя «Нежная», и ей крайне трудно было решиться на карательные меры.

У подруг все в жизни развивалось параллельно. Почти одновременно вышли замуж, мужья оказались ровесниками. Детей родили одновременно. Только у Тамрико два сына, у Нази две дочки. Доход в семьях был примерно на одном уровне. Нет, у Нази чуть получше было с финансами, зато Гурам периодически разбивал машину, и приходилось влезать в долги.

Подруги были воцерковленными, духовников себе выбрали в соответствии со своими характерами. Их батюшки были тезками: у Тамрико строгий отец Георгий из монашествующих, у Нази отец Георгий мягкий и любвеобильный, из женатого священства. Хотя – в Грузии каждый третий зовется Георгием или производным от этого имени.

Мужья их не были атеистами, но по причине занятости ходили в церковь пару-тройку раз в год поставить свечку. Гурам любил за столом поднять тост за Божье милосердие, а Леван свято верил, что Господь его, грешного, любит несмотря на то, что он иногда списывает с клиентов полмешка цемента или ведро краски. С другой стороны, он, Леван, скольким друзьям этим левым материалом ремонтов переделал – не сосчитать. Работал просто так, по безотказности своей, «за уважение». Тамрико ловила его на такой благотворительности, злилась ужасно и принимала свои меры воздействия.

Так они и жили в относительной гармонии с мирозданием без особых потрясений. Подруги возились с детьми и по дому, иногда подрабатывая, чтоб иметь свои деньги. Обе хорошие хозяйки, обе чистюли. Только у Тамрико хачапури и наполеон бесподобные получаются, а у Нази лучше мясное выходит. Опять-таки из-за мужей: Леван сластена, а Гурам без мясного дня прожить не может.

Нази слушала-слушала ценные указания, как именно строить мужа, и решилась прервать этот рокочущий ручей:

– А мне мой мамао говорит, что надо поаккуратней с ограничениями во время поста. Не отказывать Гураму. Он и так нервный.

– Вот что за отношение к вере! Нервный! Я тоже нервная, но со мной такое не пройдет. Пост, значит, пост. Что получится, если все время делать послабления? – возмутилась Тамрико. – В семье муж голова, а жена – шея. Куда повернет, то глаза и увидят. У нас в семье все от меня зависит. Леван знает и даже не заикается. У меня все под контролем! Это ты Гурама распустила до предела. Потому и орет на тебя, и денег у него не допросишься.

Нази перевела разговор, зная, что с Тамрико дискуссии разводить – гиблое дело. Для нее весь мир изначально поделен на черное и белое. Все как в аптеке: тут заповеди, а там

– Умоляю, не вмешивайся. Я уж как-нибудь сама. Что делать, раз такого выбрала.

И начинала выискивать положительные черты у взрывного супруга.

– Гурам из сил выбивается, старается клиентов на стоянке перехватить. Жалко его. Мужчины менее стрессоустойчивы, чем мы, женщины.

Тамрико на это отвечала одно, как припечатывала:

– Распустила ты его. Теперь оправдываешь. Не хочешь мой опыт перенимать.

Эти разговоры вспыхивали и затухали сами собой. Женщины выпускали пар, чтобы были силы дальше тянуть лямку.

Так тихо, незаметно прошло пять лет.

И вдруг гром среди ясного неба.

Тамрико позвонила Нази и выдала, трясясь от ярости:

– Представляешь, Левана на измене поймала. Тихий, тихий, любовницу завел. Мамао благословил на развод подать. Так и сказал: измену прощать нельзя.

Нази почему-то не удивилась, посочувствовала, хотела сказать что-то свое, не совсем совпадающее с ее, Тамрико, вердиктом. Но промолчала.

Не каждую правду желательно говорить. Кто его знает, как человек воспримет. Правдой иногда и убить можно.

Оладьи для квартирантки

Дареджан наклонилась над низеньким холодильником. Вчера на верхней полке оставляла четверть головки имеретинского сыра, что-то не видно. Поясница заныла. Годы-то немалые, девятый десяток разменяла. Пересилила себя, заглянула вглубь. Нет и нет той миски, как ветром сдуло. С памятью, слава Богу, еще не так плохо, чтоб не помнить, куда сыр положила.

А, ясно, это наверняка Лизико ночью приналегла на сыр, а тарелку под кровать засунула. Там же у нее обычно и пепельница, полная окурков, стоит.

Сколько раз Дареджан ругалась с квартиранткой:

– Имей совесть, хоть иногда в комнате убирай, окна открывай, проветривай.

Нет, Лизико день на ночь поменяла. Днем дрыхнет, а ночью в холодильнике Дареджан инспекцию проводит и по две пачки «Парламента» выкуривает. На все уговоры один ответ:

– У меня депрессия. Личная жизнь на нуле.

– Да ты похудей слегка и не кури столько. Кожа не искусственная, портится. И на воздухе чаще бывай. А там, может, кто и появится.

Лизико, по обыкновению, только вяло шевелила пухлыми пальцами с фамильными перстнями, дескать, жизнь-жестянка закатилась в тупик. И тянулась за новой сигаретой.

Дареджан знала повадки своей квартирантки наизусть, третий год вместе кукуют. Даже привыкла к этой беспутной девице и периодически пыталась изменить ее мировоззрение, но безрезультатно. Депрессия – дама липучая, схватит, так не отпустит.

Лизико, по ее рассказам, была единственной и поздней дочкой профессорской четы. Папа с мамой оставили ей четырехкомнатную квартиру в престижном районе и антиквариат в изрядном количестве. Потом тихо и мирно друг за другом покинули этот мир. Лизико ухитрилась спустить антиквариат в первый год сиротской жизни, причем не могла внятно объяснить, куда улетели деньги. Собрала волю в кулак и сдала квартиру иностранцам за тысячу лари. А сама сняла комнату у Дареджан. Вроде деньги неплохие для одного человека, но Лизико не вылезала из долгов и часто задерживала квартплату. Дареджан поначалу беззлобно ругалась, потом стала воспринимать это философски:

– Как это небо голубое, так и Лизико не родилась финансистом.

На транжир Дареджан насмотрелась. Ее сын Амиран был женат трижды, приводил в дом одну жену хуже другой. Потом шумно разводился, запивал и на пьяную голову клялся, что больше женщин в его жизни не будет. И все повторялось сначала.

Дареджан стоически принимала участие в его матримониальных экспериментах и каждую невестку встречала с надеждой:

– Боже, сделай, чтоб хоть эта была раз и навсегда.

Первая была невероятной неряхой, вторая наставила мужу рога с его друзьями, у третьей был такой острый язык, что Дареджан, вспоминая ее предшественниц, пришла к выводу – от добра добра не ищут. И все трое об экономии семейного бюджета не имели ни малейшего понятия.

Амиран перегрызся со всеми женами, а Дареджан ухитрилась сохранить с ними прочные дипломатические отношения и с радостью принимала у себя трех внучек. Сын нашел по своему вкусу какую-то берлогу на другом конце города, вел там асоциальный образ жизни и вспоминал о матери редко. Дареджан и это приняла без ропота: свои мозги никому не вставишь, сыну тем более. Чего уж на невесток пенять. И утешалась общением с внучками. Именно ради них она сдавала комнату, чтоб было чем порадовать девочек, когда придут в гости. На одну пенсию особо не разгуляешься.

Лизико со своим пофигизмом в быту и невосприимчивостью к личным границам дополняла Дареджан жизненный пейзаж.

Их общий будний день протекал примерно таким образом.

Стук в дверь.

– Лизико, куда ты дела мою записную книжку, которая у телефона лежала? Надо в поликлинику позвонить.

Из комнаты доносится что-то нечленораздельное, переходное от мычания к нежному рычанию. Потом следует точный адрес нецензурного содержания.

– Имей совесть, скажи толком, куда запихнула?

Из двери высовывается всклокоченная голова.

– Я что-то там записывала. Кажется, стихи. Не помню. Сама ищи, – и идет досыпать дальше.

После долгих поисков записная книжка обнаруживается в холодильнике.

В час дня Дареджан снова стучится к квартирантке:

– Лизико, вставай уже, день на дворе. Достирай свою юбку, мне тазик нужен. Третий день она киснет.

– Куда спешить? В воде лежит. Не горит. Пожара нет.

Дареджан вздыхает и плетется в ванную – стирать юбку. Тазик нужен позарез.

К четырем часам дня дверь наконец открывается и на кухню выползает Лизико, позевывая и потягиваясь. Не умываясь, закуривает. Потом ищет глазами на плите джезву.

– Дареджан, умоляю, поставь кофе, чтоб глаза открылись.

– Кофе кончился.

– Авое, что я буду пить?

– Пей чай. Полезно.

– Я еще не пенсионерка.

– Я кашу сварила. Будешь?

– Кашу – нет. Дареджан, умоляю, не смотри на меня. И так тошно. В доме есть нормальная еда?

– А что ты хочешь?

– Вай, не задавай глупых вопросов. Я, может, замуж за миллионера хочу выйти, а где его взять… Вместо этого мне пихают какую-то дебильную кашу. Вот так и в жизни. Ищешь красивого перспективного мужчину с положением, перерываешь интернет, а вместо этого к тебе клеятся одни извращенцы. Всю ночь чатилась с каким-то кретином из Зестафони, в итоге поняла, что он редкий козел.

Дареджан обычно после такого выступления идет ставить чайник. Тема замужества была у Лизико навязчивой идеей. Отсюда и депрессия. А человеку в депрессии надо хоть иногда есть нормальную еду. Дареджан

– Лизико, а ты ищи мужчин попроще, может, тебе и улыбнется счастье. В твоем возрасте у меня уже Амиран в школу ходил. И не ешь по ночам. Вредно.

– И что? В итоге твой Амиран звонит раз в полгода, и ему неинтересно, на что ты живешь.

– Зато у меня хорошие внучки. Во всем надо искать светлую сторону.

– В гробу я видела эту светлую сторону.

Потом Лизико начинает искать глазами горячительные напитки.

Вечера проходят примерно одинаково.

Лизико, приняв свою дозу, плачет на плече у Дареджан о несправедливости жизни, о мужиках-козлах, о деньгах, которых всегда не хватает. Дареджан гладит ее по голове, как маленькую, и уговаривает:

– Лизико, в тебе так много хорошего. Ты и стихи пишешь, и готовить умеешь неплохо, и добрая. Давай начнем новую жизнь вот прямо завтра. У тебя все получится, я верю.

А сама думает: кто знает, какая бы у нее была дочка, не будь тех абортов в молодости… Может, такая же непутевая, как Лизико или ее Амиран. С дисциплиной и воспитанием у Дареджан выходит не ахти. Много ошибок наделала в свое время, теперь не исправишь. Единственное, что у нее получалось так же просто, как дышать, – это любить и заботиться о тех, кто попадался под руку. Потому и принимала всех, кого ей жизнь посылала, без анализа и без демаркационных линий пунктиром.

И хорошо, что есть кому постирать юбку и утереть пьяные слезы. Хуже, когда нет. И Лизико уже как родная. Срослись и спелись за эти годы. Другую квартирантку лучше не искать. Откуда знаешь, какие у нее будут тараканы. А с насекомыми Лизико достигнут полный и бесповоротный консенсус.

Часы показывают полтретьего. Хватит уже Лизико спать.

Дареджан стучится к квартирантке.

– Лизико, детка, вставай, кофе на плите. И оладушки твои любимые на мацони я приготовила. Горячие!

Оладушки и правда у Дареджан выходят на пять с плюсом. Кто не пробовал, тот многое в жизни потерял.

Не допустили

Жик-вжик. Жик-вжик. Саломе привычно орудовала зубной щеткой, внимательно глядя на свое отражение в зеркале. Потом тщательно сплюнула воду, стараясь не проглотить ни капельки. Иначе не сможет причаститься.

Вчера она сделала все как положено: отстояла вечернюю службу, исповедовалась, подошла под елеопомазание. Добралась до дома в тщательно сохраняемом покое, чтоб не оскверниться по дороге чем-то случайным, типа празднословия со встретившейся соседкой, и не осудить невольно что-то увиденное. Иначе утром снова придется стоять в очереди на исповедь. Вечером вычитала три канона, полностью вечернее правило и главу Евангелия. Поскорее легла спать, чтоб не увлечься посторонним и сохранить относительную чистоту помыслов.

Покончив с умыванием, Саломе прочитала утреннее правило и вышла из дома. Идти предстояло долго, не меньше часа. Транспорт в карантин не работал, людей на улице почти не было.

Саломе шагала по пустынному проспекту Чавчавадзе и не могла избавиться от ощущения ненормальности окружающего. В какое страшное время выпало жить. Маски, скафандры на врачах, неизвестный вирус. И даже в церкви – «святая святых» – столько смущений и разномыслия. В московских храмах причащают, окуная лжицу в дезинфицирующую жидкость, а в наших – как испокон века. Только стаканчики для запивки одноразовые. В Греции и вовсе церкви закрыли на время Великого поста. Дескать, пандемия не шутит. Попробуй не смутись. Батюшка на проповеди говорил, что коронавирус не страшен тем, кто верует. А почему тогда такие различия, как разобраться со всем этим многообразием фактов? Ум за разум зайдет, и мозги в морской узел заплетутся.

Поймала себя на сравнении с фильмом «Зомби-апокалипсис» и потянулась за блокнотом. Надо сказать на исповеди, что смотрела кусок этой гадости года три назад и забыла покаяться.

Достать ручку не успела. Внимание Саломе привлек какой-то пьяный, вынырнувший из-за угла. Он шел шатаясь и нес бессвязную околесицу. И где, спрашивается, успел нагрузиться в такую рань?

Ничего, кроме отвращения, человек в заляпанной куртке не вызывал.

Саломе ускорила шаг, стремясь обогнать смутительную картинку.

Вдруг пьяный повалился на землю и завыл, протягивая к ней руки с грязными нестрижеными ногтями:

– Аааа… Плохо мне, плохо! Умираю-ю!

Саломе отпрянула от волны перегара, валившей от красного потного лица. Хотела обойти его, но заколебалась: может, надо помочь? А вдруг он ковидный, что тогда? А вдруг умрет? С другой стороны, идти причащаться и бояться смерти – это как? Саломе остановилась. Подошла к воющему мужчине. Попыталась его поднять.

А он вдруг с неожиданной силой схватил Саломе и потащил вниз. Она упала, вырываясь из мерзких объятий, но пьяный держал ее крепко да еще норовил поцеловать. – Помогите! – отбивалась чувствительная самаритянка. Но какое там. Силы были неравны.

Из ближайшей арки выбежал молодой парень – дворник в оранжевом жилете с метлой наперевес и сильно не глядя шмякнул – хотел по насильнику, а досталось Саломе.

– Вай, калбатоно! Я не хотел! Давайте я вас почищу.

Попробовал почистить, но вышло еще хуже. На куртку было больно смотреть.

Но вмешательство оранжевого спасителя сделало свое дело. Саломе отряхнулась, поблагодарила находчивого парня и пошла дальше.

Пока она заходила во все дворы, разыскивая кран, опоздала на службу. Царские врата были закрыты. На клиросе читали молитвы к Причастию.

Саломе протиснулась вперед и попросила позвать священника. Он вышел, и Саломе стала путано объяснять про всплывший в памяти грех с «Зомби-апокалипсисом» и нападение пьяницы. На испачканной куртке батюшка изнемог и отмахнулся:

– Детский сад какой-то. Вовремя надо на службу приходить. Нет, ни о каком Причастии речи быть не может. Где это видано, прибежать с улицы и сразу к Чаше?

Саломе не посмела спорить. Отошла, чтоб прийти в себя от эмоций и полученного холодного душа. Эх, а ведь так хорошо подготовилась, все вычитала, вечер и утро провела благочестиво, и вдруг такой казус с пьяницей…

Но почему-то на сердце не было привычной обиды, как бывает, когда срывается заранее запланированное дело. Ощущалось тихое труднообъяснимое удовлетворение.

Запрет на счастье

Кетино, сорокалетняя худышка с невыразительным птичьим лицом, сидела за компьютером и возилась с фотошопом. Глаза слипались от усталости.

– Нет, не могу больше. Надо передохнуть, – сказала себе Кетино.

Потянулась, чтобы размять онемевшие члены, выбралась из-за компьютера и пошла варить кофе.

По пути на кухню взгляд автоматически фиксировал выцветшие обои 35-летней давности, облупившуюся краску на подоконнике и висящий на одном винте шпингалет. Эх, когда же все это сделается… Работает Кетино не разгибаясь, а дебет с кредитом сходятся еле-еле. Не хватает мужской руки, а на бесконечных сантехников и всякого рода умельцев денег не напасешься.

На кухне тоже ничто не вызывало радужных эмоций. Чистенькая, плохо скрываемая бедность.

Кетино достала джезву, покрутила между пальцами. Вот эту вмятину джезва получила, когда Кетино уронила ее в пятом или шестом классе. Вроде мелочь, ерунда, а опять намек на то же.

Деда своего, Левана, Кетино не помнит. Бабушка рассказывала о нем только плохое. Бросил ее с грудной дочкой и растворился в закате. Кое-как мама выросла и, хотя бабушка твердила: «Все мужчины сволочи», все же допустила роковую ошибку. Угораздило Тину влюбиться да еще и забеременеть. В результате появилась Кетино, которая сколько росла, столько слышала эту фразу. Время от времени бабушка и мама подкрепляли теорию примерами из окружающей жизни:

– Вай, вай, что делается! Этот негодяй с первого этажа развелся с Ламарой. А на вид такой приличный был мальчик. Семья лекторов. Но я сразу сказала, это долго не продлится.

– О чем думает твоя однокурсница? Как можно выходить замуж так рано? Только институт кончила. Надо пожить, осмотреться. Откуда знаешь, что за тип этот Нодар? Ну и что, что они пять лет встречались? Вот увидишь, поженятся и разбегутся через год. Сейчас, наверное, воздух такой. Все разводятся.

– Аааа, вот, я же говорила, и они развелись. Потому что все мужчины редкие мерзавцы. Пробу негде ставить…

Кетино зажгла газ и стала ждать, когда пенка поднимется до краев джезвы.

Сейчас, с высоты прожитых лет, она замечала явную закономерность: есть такой сорт людей, которые стремятся всеми правдами и неправдами распространить свое невезение на все встречные случаи. По принципу: «Мне плохо, и другим должно быть плохо», и это сознание придает им сил.

Однообразная серая жизнь Тины, приправленная борьбой за существование и мелкими искорками радостей, текла себе и текла… Тина всеми силами давила в себе гнетущую боль: жизнь кончена, она никого больше не найдет, потому что у нее якорь и стоп-кран вместе – крошечная Кетино.

Кетино вспоминала мать всегда в одном и том же ракурсе – в глазах страдание и неизбывная боль за весь страдающий женский род. Мужчины от нее и правда шарахались.

Из-за этой внутренней тоски Тина оказалась в церкви. Куда еще нести разбитое сердце… Стала водить туда Кетино. Им попался строгий батюшка – монах, который свято верил, что «времена последние и врата брачные уже закрыты, открыты только врата покаяния». Тина внимала ему с придыханием и ловила каждое слово, дома подробно разъясняла дочке и приводила многочисленные примеры. Благо жизнь-индейка все время поставляла новые и новые доказательства.

Кетино росла тихой послушной девочкой, боялась рассердить бедную измученную маму, которой и так в жизни не повезло.

Тина и Кетино ходили в храм неукоснительно, исповедовались, причащались, держали посты, как говорил им духовник. Вроде все делали правильно, канонически обоснованно, а проблемы не кончались. Здоровье у Тины пошло вкривь и вкось.

Батюшка переживал и утешал по своему обыкновению:

– Времена такие. Через болезни спасаемся. Грехов множество. Надо смиренно нести.

Они и несли, как могли.

Кетино училась в институте, когда с Тиной стало происходить странное. Климакс ли сыграл злую шутку или еще что, внутреннее… Часто Тина несла околесицу, работать не могла, и пришлось Кетино тянуть семейную лямку одной. Бабушка получала пенсию, и толку от нее в семейном бюджете не было.

В церкви к Кетино иногда подходили разные люди с известными предложениями:

– Сын у меня есть. Может, познакомить вас? Хороший парень, верующий. Давно на тебя смотрит, но подойти стесняется.

Кетино замирала от таких слов и терялась. Говорила маме – кому же еще.

Тина пантерой кидалась на доброхотов:

– Не морочьте ей голову. Какое сейчас время замуж выходить? Ей надо учиться и работать. На ноги становиться. Замуж всегда успеется. Сейчас времена последние, батюшка вряд ли благословит. И не смейте мою дочь сбивать с пути истинного!

Взглянув в горящие нехорошим огнем глаза Тины, ходоки от претендентов охали, крестились и больше не рисковали приступать.

Кетино помалкивала. Маме виднее, мама плохого не посоветует. Вон время какое, еще одна подруга вышла замуж и разошлась. И красивее ее, и богаче, а не повезло. Куда уж Кетино о чем-то мечтать. Надо смиряться и не думать о греховном. Потому что не просто так сказано: «во гресех роди мя мати моя». Да и процесс деторождения – это просто ужас ужасный, наверное, от грехопадения в раю такие последствия.

Кетино всячески гнала от себя мысли о замужестве и избегала любых намеков на эту тему. Так жить спасительней, и батюшка не зря про святых рассказывает, примеров вон сколько. Плоть – дело неблагодарное, ее в узде надо держать, потому и посты положены. Для спасения.

Посты Кетино держала с максимальной строгостью, но вот искушение – греховные мысли нет-нет да и накатывали. Особенно по ночам. Днем Кетино бегала по подработкам, и ей было не до того, а вот ночью от своего внутреннего «я» никуда не спрячешься.

Незаметно подкатилось сорокалетие. Замуж давно никто не звал. Состояние матери заметно ухудшилось. Батюшка их к тому времени отошел в мир иной. Нового духовника они найти не могли. Этот молодой, тот строгий, но без грамма любви, что изливал на них батюшка… Словом, сердцу не прикажешь. Один приезжий священник посмотрел на Тину мельком и обронил невзначай:

– Маму вашу психиатру бы показать. Запущенный случай.

Чего стоило довести Тину до психиатра, надо описывать отдельно. Кетино пришлось сказать, будто ей самой плохо, разыграть спектакль и так довести мать до врача. Врач, заранее предупрежденный о спецоперации, подыграл, а потом передал рецепт с инструкцией, какое лекарство и сколько давать, чтобы пациентка оставалась в твердой уверенности, что больны все, кроме нее.

Именно в тот период появился в ее, Кетино, заранее перечеркнутой жизни новый человек, Эмзар. Таксист, который вез их к врачу. Эмзар стал отлавливать Кетино у подъезда, искал встреч. Запал, в общем, на нее. Но она и тут проявила твердость:

– Не стоит нам ничего начинать, и ситуация неподходящая. Видишь, маме плохо. Нехорошо быть эгоистом.

Эмзар покрутился и отстал. К четкому «нет» какие могут быть претензии…

Кетино покрепче завязала расшатанные нервы в хитросплетенный кукиш. Тем более что и батюшка сказал, раз сразу замуж не вышла, надо хранить девство. Незачем себя на ерунду растрачивать. И не стоит тешиться напрасными надеждами, когда заранее ясно,

Кетино взяла чашку с кофе и вернулась на рабочее место. Крутить и дальше свой ежедневный беличий круг.

Трудная мама

Мы с сестрой, когда только воцерковились, поначалу налагали на себя подвиги. Правило во-от такое, потом акафист, глава из Евангелия и до кучи поклоны. Уставали неимоверно. А тут еще домашние дела, ребенок проблемный, наша мама больная – словом, к вечеру просто с ног валились, но молитвенник из рук не выпускали. Неофитство, оно так протекает.

Помню один случай. Сестра как-то читала вечернее правило с акафистом да так и заснула, уткнувшись носом в электрочайник. Он стал закипать, забулькал, потом бац, и сам выключился. Она от щелчка проснулась, смотрит осоловело на чайник и не понимает, как с ней ничего не случилось. А я считаю – чудо явное.

Потом наш духовник узнал про такое перенапряжение и укоротил правило до минимума, а акафисты вовсе запретил.

Со мной похожий казус случился. Я земные поклоны клала и так на полу в кухне и заснула. Заходит мама и давай меня трясти.

– Цыгане вы или кто со своей религией?

Очень она болезненно воспринимала наше воцерковление, и ругалась, и психовала, но мы стояли твердо.

Как свойственно людям ее поколения, наша мама была ярая атеистка. Мы с сестрой по этому поводу очень переживали и молились, чтоб ее Господь к Себе привел.

И что вы думаете, спустя годы так и случилось.

У мамы обнаружили опухоль. Наш папа узнал, разнервничался и слег с инсультом. Положили мы его в больницу и разрывались с сестрой между двумя этажами – мама на третьем лежала, а папа на шестом.

Я маме так робко говорю:

– Давай я батюшку приведу, чтобы он тебя причастил.

Она ни в какую. А соседки по палате услышали и сразу активность проявили:

– И мы хотим. И мы хотим!

Я им принесла книжку «Подготовка к исповеди», так они ее чуть на лоскуты не порвали. Столько грехов понаписали… Кто аборты делал, а кто с соседкой ругался из-за старого фикуса. Помню, одна бабулечка – балерина бывшая – аж в истерике зашлась, вспомнила, как мама ее умерла в одиночестве, пока она на гастролях была. В грудь худую себя бьет и рыдает: «Нет мне прощения!»

Моя мама смотрит на это всеобщее покаяние круглыми глазами и вдруг говорит мне неуверенно:

– Дай-ка бумагу.

И тоже что-то там выводить начала.

Пришел батюшка. Ему стопку тетрадных листов протягивают – с грехами. Он в сторонку их отложил и говорит:

– Я с каждым побеседую отдельно, без шпаргалок. – И к маме направился, она первая у входа лежала. А меня вон выслал: – Иди, погуляй пока.

Так мама впервые в жизни стихийно за компанию причастилась.

Потом, постепенно, она поняла, что скоро перейдет в вечность. Помню, катила я ее в коляске, а она мне задавала вопросы духовного содержания. Дальше пошло как по маслу. Мама больше не протестовала и не говорила, что это маразм двадцать первого века.

Она все время хотела, чтобы я была рядом, а у меня не было времени. Оказалось, самое трудное было не заботиться о ней, а просто посидеть рядом, как она просила. Но у меня сразу начинался зуд – куда-то бежать, что-то делать, суетиться в общем.

Я все молилась, чтобы они с папой перед смертью повенчались. Всю жизнь в любви и согласии прожили, а до церкви так и не дошли. Папу мы подготовили, мол, придет отец Павел и сделает что надо. А мама могла заявить, в своем репертуаре:

– Кому это надо, когда мы вот-вот умрем?

Был Успенский пост, и отец Павел испросил специальное разрешение на венчание. Дескать, супруги доживают последние дни.

И вот он пришел и сказал, не задумываясь, уникальную фразу:

– Дорогие мои, я здесь, чтобы довести до конца то, на что вы согласились много лет назад.

И моя трудная мама не стала ерепениться и возмущаться. Только согласно кивнула. Она уже не вставала.

Ах да, еще племянник стремглав сбегал за венчальными кольцами и принес нужный размер. Папин палец мы заранее смерили, а мамин нет. Не знали, как к ней подступиться. И представляете, один в один подошло ей кольцо. Как влитое.

В итоге их повенчали.

Вот так управил Господь.

Вскоре моя мамочка умерла…

Я очень хотела, чтобы они с папой и в том мире были вместе.

Элгуджа и Кнарик

Думаю, каждый, порывшись в памяти, может рассказать о семейной паре, прожившей в любви и согласии всю жизнь. У меня это соседи по двору Элгуджа и Кнарик. Они очень разные, а живут душа в душу, как молодожены, уже 60 лет. В гости или на работу всегда ходят под ручку, глаз друг с друга не сводят. Как будто только для них двоих этот мир создан.

Издали эта пара всегда напоминала огромного сенбернара с крохотной моськой. Надо было видеть, как они ходили на базар. Впереди двигался гигант Элгуджа, за ним семенила маленькая кругленькая Кнарик с розовым бантиком в иссиня-черных волосах. Иногда Кнарик, выскакивая из-за широкой спины мужа, делала разведку боем.

– Эта кинза почем? Что, пучок 30 копеек? Еще смотрит на меня бессовестными глазами! Тьфу на тебя! – кидала в не ожидавшую нападения торговку злосчастный пучок и спешила за уходящим флагманом Элгуджей.

Элгуджа был полной ее противоположностью. Он вообще не снисходил до всяких там сбиваний цены или поисков нужного товара. Он выполнял роль грузовой баржи – с чувством непоколебимого достоинства молча нес пакеты и сумки.

Когда Кнарик отыскивала нужный и одновременно дешевый продукт, она махала и кричала мужу, привставая на цыпочки:

– Элгуджа, стой! Назад иди!

Элгуджа разворачивался и тормозил в указанном порту, то бишь у ящиков с фруктами или картошкой.

Особенно придирчиво Кнарик выбирала сыр. Головку сулугуни она вертела и так и этак, пробовала ломтик, протянутый услужливой хозяйкой, кривила губы, качала головкой из стороны в сторону, чтобы лучше прочувствовать, нет ли в ломтике подвоха. Иногда даже рассматривала на свет. Перекупщица обычно не выдерживала и говорила что-нибудь в таком роде:

– Я не поняла, ты сыр покупаешь или невесту сыну выбираешь? Не хочешь, иди мимо. Не порть продукт!

Кнарик тут же начинала верещать:

– Тебя забыла спросить, как мне сыр покупать! Бессовестная! Знаю я вас! Спите и видите, чтобы обвесить или в сыр железку подложить.

– В сыр

Кнарик отбрехивалась, Элгуджа гудел в унисон с женой. Устав от выяснения отношений, пара шла дальше по маршруту.

Тут уместно рассказать о причине такой семейной идиллии.

У Элгуджи было тяжелое детство. Его бросила мать, ушла к другому мужчине, и отец был вынужден жениться на другой. Не знаю, по любви или просто из примитивного расчета, чтоб в доме была хозяйка. И хотя Элгуджа никогда не говорил о своей душевной травме, но без последствий не обошлось. Мать он так и не простил: когда мы, соседи, случайно узнав о ее смерти, сунулись с соболезнованиями, Элгуджа издал лающий горловой звук и скрылся у себя в комнате.

Говорят, подобное тянется к подобному. У маленькой каракатицы Кнарик тоже было неладно с родителями. Что именно, никто не знал, хоть соседи и пытались прощупать «рельеф дна». Удалось выяснить одно: мать Кнарик, видимо, кто-то сильно обидел, раз она, умирая, закляла дочку:

– Не верь людям! И к сердцу никого близко не подпускай.

Счастливым исключением был Элгуджа, для остальных у Кнарик с избытком хватало желчи, и послать собеседника куда подальше ей тоже ничего не стоило.

Наши семьи не общались, хоть и жили дверь в дверь. Помню, при Брежневе было, моя бабушка кормила хлебом голубей во дворе. Кнарик пару дней понаблюдала эту милую картину из окна, потом приняла меры. Вскоре к нам постучался участковый и извиняющимся голосом сказал:

– Бабушка, очень прошу, птичек не трогай. А то соседка ваша вот такое заявление на тебя написала. – И он широко развел руки, будто нес подушку внушительных размеров. – Мол, антисанитарию разводишь. И не лень было писать, что голуби эти ей простыни так загадили, не отстирать…

– Не буду, сынок, – пообещала моя ангелоподобная бабуля.

– Только ты меня не выдавай. Сам птиц люблю. Но эта ж опять напишет. А у меня начальство новое. И опять сюда пригонят, – вздохнул представитель закона и вытер лоб жестом пахаря. – В такую жару.

Бабушка заверила, что подобное не повторится.

Элгуджа и Кнарик познакомились на заводе, где будущий супруг был рабочим, а невеста – уборщицей. Когда в горкоме потребовалась радужная картинка современности, их даже по телевизору показали под названием «комсомольская свадьба пролетарской молодежи Грузии». После пятиминутного сюжета в «Моамбе» (была такая передача при Шеварднадзе) Кнарик на всю оставшуюся жизнь распустила павлиний хвост над скромными перышками перепелки. Какая разборка во дворе – там Кнарик. И с ней старались не связываться, зная, что за ней – молчаливая поддержка Элгуджи. Он, не разбираясь, вступал в скандал на стороне жены и подавлял противника своим басом.

У них была дочка, которая хоть и наблюдала со стороны стервозные действия своих родителей, но выросла не в пример им тихой, спокойной девочкой, рано вышла замуж и во дворе появлялась редко.

Видимо, в пресной жизни этой пары не хватало экстрима, и они периодически занимались бумаготворчеством – писали доносы на соседей, которые подворовывали электричество…

Вот теперь думаю, можно ли их назвать счастливой семьей? С одной стороны, да, а с другой – очень многим напакостили… От счастья люди добреть должны. Странно устроен человек.

Упущенные возможности

Тенгиз Амиранович Чкоидзе пил чай с сушеным инжиром и просматривал на планшете ленту фейсбука. 85 лет – как раз тот возраст, когда спешить уже некуда и незачем. Лови утекающие, как вода сквозь пальцы, мгновения и старайся по мере сил и здоровья ими насладиться.

Пробегая глазами по строчкам, он вдруг поднял брови домиком и крикнул в направлении кухни, где гремела посудой его жена Ламара (она была туга на ухо, и мужу приходилось орать, как в лесу):

– Ламара, ты представляешь, что пишут эти ослы ученые? Они подсчитали, что каждый рожденный ребенок – это дополнительные 10 тысяч тонн углекислого газа в атмосфере. Меньше народа – больше кислорода. А то катаклизмы нас замучают!

Из кухни донеслось привычное бурчание:

– Вай, несчастный, опять с утра какую-то глупость в своем интернете вычитал и радуется. Дела у тебя нету. Иди в магазин, купи мыло, хлеб и мацони. И посмотри на дату, чтоб опять старое не схватил. Очки не забудь.

Тенгиз Амиранович не угомонился после легкой взбучки, а встал и зашаркал на кухню, повторить потрясшую его информацию как можно ближе к ушам Ламары. В итоге выплеснул и наболевшее:

– Эх, как я хотел, чтоб ты родила, а ты все отказывалась, мол, не время рожать, в горкоме столько дел! Теперь где твой горком?

Ламара разразилась целой тирадой:

– Вай шен мицаши часадеби хар![29] Нашел, что вспомнить! У меня сейчас давление поднимется, придется скорую вызывать. Посмотрим, кто за тобой ухаживать будет!

Это возымело свое действие, и Тенгиз боком-боком вернулся на исходные позиции.

В его претензиях была своя правда. Ламара всю жизнь проработала в горкоме третьим секретарем, очень гордилась своим положением и неограниченными возможностями. Пару раз даже встречалась с Шеварднадзе и тысячу раз об этом рассказывала всем в радиусе досягаемости. По убеждениям Ламара была типичная чайлдфри с той разницей, что тогда это слово еще никто не употреблял. Тенгиз ее уговаривал сменить гнев на милость, но тщетно. Причин находилось великое множество: то очередной съезд партии на носу, то при выполнении пятилетки показатели с планом не сходятся… Правдами и неправдами Ламара очень удачно выбила себе две квартиры, и спустя годы они обеспечили бездетным супругам надежный тыл. А когда горком вкупе с Советским Союзом приказал долго жить, Ламара вышла из репродуктивного возраста.

Но Тенгиз не думал сдаваться. В разгар экономического кризиса он пристал к супруге с новой идеей:

– Давай усыновим кого-нибудь! Не хочу стареть в пустом доме.

Ламара снова уперлась всеми конечностями:

– Совсем с ума сошел… Откуда я знаю, какую генетику мне подсунут. Вдруг этот ребенок потом зарежет меня в собственной кровати и тебе молотком голову пробьет? Хотя что там пробивать, и так мозгов никогда не было и нет!

А жизнь, как нарочно, посылала им новые и новые возможности…

Тенгиз допил остывший чай и уткнулся в свою игрушку. Вдруг он опять оживился. Закричал:

– Ламара, бросай свои кастрюли, иди сюда! Посмотри, кого я нашел. Помнишь Левана, сына твоей троюродной сестры Мерико? Бедная, так рано ушла…

Мерико сбила машина, остался десятилетний Леван. Как ни бился Тенгиз, хотевший взять мальчика на воспитание по праву родственников, Ламара была против.

– Ламара, тут мы и генетику знаем. Приличные родители. Никто не вор, не

Ламара стояла на своем:

– Десятилетний ребенок – это огромная нагрузка. Переходный возраст впереди… Где мне взять столько нервов? Хватит болтать глупости.

Левана вырастили родственники со стороны отца.

– Смотри, Ламара, – Тенгиз протягивал планшет дрожащей рукой. – Леван, оказывается, врач, и жена у него красавица. А детей целых трое. Вот они все вместе в Кобулети… Я им лайк поставил.

Ламара стояла, уперев руки в боки.

– Сегодня что такое с утра пораньше? Покоя нет. Лайки-майки. Подумаешь, врач, в Кобулети кто только не ездит отдыхать. Скушал мои мозги уже.

Тенгиз притих на какое-то время, углубившись в чтение. Через десять минут снова возбудился:

– Ламара, смотри, кто это! Помнишь Нинуцу, нашу соседку со старого двора?

Нинуце было 15 лет, когда ее мать умерла от рака. Красавица, отличница, девушка с врожденной внутренней культурой нравилась всем без исключения в их квартале. И многие соседки вполне серьезно рассматривали ее как будущую невестку. Тенгиз глядел на нее и мечтал:

– Эх, почему у меня нет такой дочки…

Ламара пресекла эти мечтания на корню:

– Эээ, откуда знаешь, что внутри. В тихом омуте черти водятся. Некоторые девочки хуже мальчиков бывают.

Теперь Нинуца работала топ-менеджером в банке. На ее странице Тенгиз вычитал, что она стажировалась в Европе, а теперь снова вернулась на родину. У нее двое дочек и вполне себе видный муж.

– Это могли быть мои внуки, – вздыхал Тенгиз, рассматривая детские фотографии. Потом снова крикнул: – Смотри, Ламара, ее младшая дочка просто копия ты в молодости. Ангельский ребенок.

Ламара вышла из кухни, вытирая мокрые руки о передник.

– Ты сегодня пойдешь в магазин или нет? Сидит, облизывается на чужие фотографии уже час. Нет, правильно люди говорят: «Сорок лет ума нет – и не будет!» Аба, встал быстро и пошел в магазин! Все нервы с утра вымотал, бессовестный. Чтоб я вас всех в один день в один гроб уложила, и тебя, и того, кто этот дурацкий интернет придумал, и всяких Леванов в придачу.

Тенгиз глубоко вздохнул и обреченно буркнул себе под нос:

– Эээ, от своих мыслей все равно никуда не уйдешь.

Потерянные годы

На дворе был жаркий августовский полдень, а внутри церкви Андрея Первозванного, или, как его обычно называли с незапамятных времен все тбилисцы, Лурджи Монастыри, было сумрачно и прохладно. Эка вошла и огляделась. Да, за десять лет почти ничего не изменилось. Тогда она забрела сюда на эмоциях. Кто-то особо умный поделился с ней ценной информацией, мол, когда тяжело на душе, надо молиться не в только что построенных храмах, а в старинных, намоленных, так быстрее дойдет до небесной канцелярии. У Эки был сложный период, когда казалось, что жизнь прожита напрасно и дочка – самое родное существо на свете – спит и видит отправить мать в психушку, а уж ведет себя – безобразно и неуправляемо.

Эка заходила в разные старые церкви Тбилиси: Сиони, Кашвети, Метехи – все они с многовековой историей, овеянные легендами и воспетые в летописях. Но сердце ее остановилось на относительно неприметном Лурджи Монастыри. На этом месте в VII веке стоял монастырь, его не раз разрушали; долгое время здесь была кладбищенская церковь. В начале XX века кладбище ликвидировали и организовали парк с кафешантанами. Говорят, именно здесь Нико Пиросмани встретился с танцовщицей Маргаритой, потерял покой и немудреное имущество, потраченное на розы ради любви, зато создал свой шедевр.

При коммунистах бывшее кладбище еще приукрасили и объявили парком культуры и отдыха имени Кирова. Лурджи Монастыри долгое время стоял закрытым, в начале 90-х его открыли, и возобновились службы.

Тогда, десять лет назад, Эка вошла, тихо ступая по каменным плитам, и обратилась к вышедшему из алтаря священнику:

– Можно с вами поговорить, мамао?

Ей было так грустно, что хотелось выплеснуть свою боль первому встречному. И она стала быстро, взахлеб рассказывать о дочери.

Марика всегда была с характером, вся в покойного отца, его продолжение и в плохом, и в хорошем. Целеустремленная, энергичная, захочет, так и приберется и сготовит лучше матери, но если упрется, ее с места не сдвинешь. Эка как могла педагогически воздействовала, прививала разумное, доброе, вечное: читала дочке книжки, водила на танцы и в церковь по воскресеньям, причащала до 4-го класса, пока та наотрез не отказалась, проверяла уроки, потом оплачивала репетиторов. Словом, выполняла свой материнский долг из последних сил, физических и материальных. В 15 лет Марика по интернету закадрила какого-то араба с немецким гражданством и собралась замуж. Серьезно, насовсем. Даже основательно подтянула немецкий, который до того был самым ненавистным предметом. Эка приветствовала академические успехи, но и вела агитацию:

– Марика, зачем тебе араб-мусульманин. Грузин и так мало. Лучше обрати внимание на Торнике, приличный мальчик из хорошей семьи, отцы дружили в молодости, а я училась с его троюродной сестрой.

– У него идиотская улыбка, – отрубила Марика. – Я сама решу, за кого выходить замуж. И не надо мне рекламировать грузин. Хусейн – совсем другое дело.

Эка страдала и молилась, чтоб Хусейн сам собой сгинул с горизонта, и со временем так и вышло, дело расстроилось. Марика осталась дома, благополучно поступила в институт, правда, не туда, куда хотела Эка, но это ладно. А в 18 лет пришла новая беда, откуда не ждали. В один прекрасный солнечный день Марика привела в дом высокого парня в рваных джинсах и объявила матери:

– Вот, познакомься. Это Бека. Можешь считать его своим зятем. Мы будем жить вместе. Может быть, когда-нибудь поженимся. Сейчас во всем мире нормальные люди сперва проверяют себя на практике, а потом разбираются с бумагами.

Бека очаровательно улыбнулся и подал руку кандидатке в тещи.

Эке показалось, что земля разверзлась и поглотила ее как есть, в фартуке и старых тапочках. Парень будет жить с ее дочкой у них дома без каких-либо официальных оснований. А что скажут соседи? Репутация Марики испорчена раз и навсегда.

Марика насладилась произведенным эффектом, поправила обесцвеченную прядь и добила мать окончательно:

– Вижу, что тебе не нравится, но мы все решили. Мы совершеннолетние, вполне адекватные люди.

Эка попыталась разрулить этот кошмар на улице Вязов и услышала свой лепет как бы со стороны:

– Вы не хотите расписываться, но, может быть, хоть повенчаетесь?

Марика смерила мать ироническим взглядом.

– А зачем? Чтоб через полгода бежать в патриархию и стоять в очереди на развенчание, как Гио и Тамта? Нет, это наша жизнь, и это не обсуждается.

Так они стали жить втроем.

При ближайшем рассмотрении выяснилось, что Бека женат

На другой день Бека исчез, видимо, ушел разрубать свой гордиев узел. Потом снова появился, как ни в чем не бывало, и ничего не сказал. Марика принимала его без вопросов. Чувствовалось, что все было обговорено заранее.

Эке происходящее казалось дурным сном. Ох, почему ее муж умер так рано? Милосердный Господи, Лексо, наверное, в гробу переворачивается, видя этот ужас и позор. При нем никакой Бека не посмел бы вот так явиться в их дом. Тут не Европа с Америкой, а пока еще Грузия, и люди хоть и изменились, но сохранили остатки разума.

Через два дня после обретения «зятя» Эка вытряхивала половик в подъезде и случайно услышала разговор соседок через три этажа:

– Цицо, ты слышала новость? Экина Марика совсем стыд потеряла, какого-то парня в дом привела. Я видела его рано утром в окне, потом шли в обнимку по Кекелидзе.

– Тьфуй, бессовестная. Эти современные девочки, ни одна для семьи не годится. Все курят… Не то что мы в свое время. Еще неизвестно, кого мой сын в дом приведет. Заранее страшно.

Эка покраснела до корней волос.

– Эка тоже дура, – продолжала Цицо. – Посмей моя Нино такое сделать, я бы выгнала обоих. А эта все терпит. Не смогла одну дочь нормально воспитать…

Тогда Эка и пошла бродить по городу, не зная, кому выплакать свое горе. И оказалась перед священником, которого видела впервые.

Чернобородый батюшка средних лет усадил ее на длинную скамейку в углу, с первых слов вник в суть дела, дал Эке выплакаться и подвел печальный общий знаменатель:

– У многих сегодня такая проблема. Постоянно ко мне обращаются с подобными жалобами. Вот вчера пришла одна раба Божья. Сыну 45, всем обеспечен, работает, но жениться не хочет, ходит по своим пассиям, семью создать боится. Панически. Мать мечтает о внуках и молит Богородицу. И таких много. Или другой случай. Молодая женщина, 35 лет, вроде все при ней, стабильная работа и даже ученая степень. Жалуется на депрессию. Жить не хочется. Но и замуж идти, говорит, пока не готова. И одной скучно. Или еще новая напасть. Прихожанка жалуется на свою невестку. Она убежденная чайлдфри. Только для себя хочет жить и мужа так настроила – зачем обрекать новых людей на мучения? И ведь не от нужды такие рассуждения. Духовно больные люди. Так что у вас еще не самый страшный случай. Молитесь и верьте, что дочь одумается. Старайтесь ее не раздражать. Кроме скандалов, ничего путного не выйдет. С «зятем» ведите себя по-христиански, с любовью. Тоже ведь чей-то сын.

Эка ушла от мамао немного успокоенная. Вроде ситуация не изменилась, но повернулась под другим углом, как бы наискосок и через другое увеличительное стекло.

Мамао благословил ей читать тропарь Иверской Божьей Матери неукоснительно и уповать, что все само собой управится к лучшему. Главное, не вмешиваться, не умничать и не давить своим старшинством.

За десять лет много чего переломали молодые экспериментаторы. Несколько раз сходились и расходились. Марика пару раз пропивала курсы довольно сильных успокоительных. Наконец после очередного исчезновения Беки она заявила матери:

– Пусть уматывает. Десять лет мне потребовалось, чтобы понять: это не мой человек. Жалко, что столько времени потеряла напрасно. Бека не стоил моих страданий.

Эка только перекрестилась.

Ушло это помрачение. Может, теперь дочь нормально выйдет замуж и остепенится. И Эка еще успеет повозиться с внуками…

Вот она и решила сходить в тот самый неприметный Лурджи Монастыри, поблагодарить. Только жаль, того мамао на месте не оказалось. Свечница сказала, перевели куда-то. Как ни крути, десять лет – это немало.

Ловушка друг для друга

Бесо Гоголадзе, 24-летний в меру развитый парень без определенных занятий и с весьма смутными устремлениями, был занят ювелирной работой: в фотошопе мышкой аккуратно убирал лишние детали. Накладывал портреты себя, любимого, в непринужденных позах на изображения пятизвездочных греческих и итальянских отелей, потом подчищал нестыковки. Получалось очень даже нехило. Непрофессионал не разберется. На что и делалась ставка. Как известно, любой бриллиант нуждается в соответствующей оправе, иначе его не оценят по достоинству.

Бесо хотел выгодно жениться. Никаких предпосылок для этого не было, и, по всей вероятности, туманное будущее не собиралось осыпать его путь розами и золотыми слитками, пусть и размером с худосочный сушеный королек. Поэтому надо было принимать серьезные меры. Бесо пораскинул мозгами и решил, что единственное его сокровище – он сам. Симпатичный, мускулистый, с очень слабым английским и еще более дохленьким русским и почти нулевыми знаниями в точных науках. Он давно и безнадежно жил в съемной однушке в конце Вазисубани[30]. И не один, а с матерью: Назико, 45-летняя заезженная невзгодами женщина, перебралась в Тбилиси из Ананури в начале 90-х и зарабатывала уборкой.

Будь Бесо более начитан, знал бы, что хорошая идея обычно посещает сразу несколько голов и иногда можно нарваться на совершенно неожиданное ее воплощение. Однако провидению было угодно столкнуть двух приверженцев блестящей идеи лбами, как двух козликов на известном мостике. И если в сказке это столкновение закончилось совместным купанием, то в жизни ситуация разрулилась иначе.

Примерно в это же время 17-летняя Нуца, жительница другого района Тбилиси, где ее родители снимали квартиру последние пять лет, тоже сидела перед не раз чиненным ноутбуком и выкладывала на фейсбук фотки, снятые у подруг, на фоне хорошей мебели и крутых ремонтов.

Ей хотелось замуж. Причем обязательно за богатого красивого молодого мачо с рельефным торсом и впечатляющими икрами в наколках. Особыми талантами Нуца не блистала. Внешность у нее была более чем заурядная, в толпе не заметишь, разве что губки сильнее накачаны, чем у других девушек, но на этом, известное дело, далеко не уедешь.

И надо же такому случиться, что Бесо заметил на фейсбуке профиль Нуцы, посмотрел выложенные фотки и прислал запрос в друзья. За день он посылал штук двадцать таких запросов, тщательно отбирая кандидаток на роль невесты. Кто-то его принимал, кто-то отказывал. Потом Бесо писал девушкам в личку, устанавливал контакт. Иногда дело шло как по маслу, иногда срывалось после первых фраз.

С Нуцей общение развивалось плодотворно и вскоре перешло из виртуала в реал.

Бесо понимал, что одному охмурить претенциозную девицу будет трудновато, и подключил друзей и их финансы для всяких походов в кафе, мелких сюрпризов и прочих амортизационных расходов.

Дело

И вот настал решающий день, когда Бесо с огромным букетом цветов и корзинкой с шампанским и отборными фруктами явился к Нуце делать предложение. Обе стороны ответственно подошли к подготовке этой эпохальной встречи. Нуца припахала местных парней, часами стоявших на улице без дела, и одолжила у соседей мебель – у кого рояль, у кого горку, а у кого и старинный резной сервант, якобы оставшийся от репрессированной прабабушки-княгини. Бесо было сказано, что они здесь проживают временно, вот-вот должны оформить покупку дома в Ваке, и потом там надо будет делать ремонт. Очень извиняются, что принимают будущего зятя в позорной тесноте. Бесо это не смутило, он к слову рассказал, что тоже практически живет на чемоданах и ждет на днях большую сумму для открытия бизнеса. (Предварительно Бесо проинструктировал Назико, что и как говорить, в каком ключе витиевато рассуждать и в каком направлении напускать туману, когда будут задавать конкретные вопросы.)

Справили свадьбу. Бесо предпринял титанические усилия, чтобы выдержать кое-какие общетбилисские стандарты. Его дзмакацы[31] тоже напряглись по максимуму – все же у друга судьба решается. Прямо на свадьбе, в самом конце, очень удачно разыграли номер со звонком – внезапно скончался дядя, обещавший дать денег на бизнес. У новобрачного, дескать, такое горе, крушение надежд. Не побежит же молодая жена на развод подавать.

Нуца была неприятно поражена, но выдержала удар достойно. Что поделаешь, предполагаемый медовый месяц на Кипре усох на корню, не успев раскрыться, как майская роза при первых лучах солнца.

Итак, молодые зажили в однушке у Бесо. Нуца довольно скоро поняла, чем занимается свекровь, которая по легенде работала где-то менеджером по продажам. Да и с Бесо слетел лоск.

Удивительно, но молодой муж тоже сделал кое-какие невеселые открытия. Правда, Нуца расшифровала Бесо быстрее, чем он ее. Нуцу угораздило забеременеть практически сразу. Наверное, именно это помешало срыванию масок.

Любая ложь, как давно замечено, ковыляет на коротких ногах. Когда же оба супруга ясно поняли, что допустили ошибку и пали жертвой обмана, то обнаружили, что не готовы расстаться.

– Я, конечно, виноват перед тобой. – Бесо набрался смелости и вскрыл нарыв, готовый лопнуть.

– Вай, я тоже, – живо откликнулась Нуца.

– Я привык к тебе и очень рад, что у нас малыш на подходе.

– Я тоже, – откликнулась Нуца, как-то автоматически настраиваясь на одну волну с мужем.

– Все-таки у нас уже семья. А деньги, в конце концов, дело наживное. Был бы стимул. – И Бесо погладил глобусообразный живот жены.

По статистике, в Грузии распадается половина официально заключенных союзов. Как ни странно, эта печальная участь миновала липовый брак Бесо и Нуцы. Иногда счастье можно найти и в куче мусора, иначе говоря, лжи. Промысел Божий, как известно, штука нелинейная.

Второй круг и три предмета в одном стакане

Сижу у Лали на уроке и пью чай. По ходу объясняю ее старшей дочке Манане тонкости арифметической прогрессии, разность и сумму этой сухой нудистики. Вокруг меня полумесяцем расположены все семейные запасы на данный момент: пеламуши[32], три сорта печенья из магазина, оладушки с пылу с жару и, как венец гастрономического великолепия, кизиловый компот.

Лали только что притащила в три захода все вышеперечисленное и теперь сидит напротив и наблюдает от нечего делать за учебным процессом. Рядом слоняются Саба и Лалин последний выпуск – трехлетний Гио. Сидим всем колхозом в одной комнате, потому что на улице сильный ветер, а их карма не может отопить всю квартиру. Время от времени Гио выскакивает на кухню, и в комнату врывается холодный воздух с шушабанда.

Лали я подцепила в нашей школе. Ее средний сын Саба старше моего оболтуса на два года. Он учится в седьмом классе, хорошо говорит, но не может написать свою фамилию. Мы познакомились, когда Лали еще ходила с животом и по простоте душевной направо и налево объясняла свой личный вклад в улучшение демографии в Грузии:

– Ну что делать, ради моего сыночка Сабы на это решилась. Брат брату – мост. Уже ясно, что Саба в науках не пройдет. Я тоже не вечная. Хотя муж не хотел третьего, но я настояла: рожаю и точка. И базар, и весь дом на мне, но верю, что с Божьей помощью все будет хорошо. Хожу вот по конторам, убираюсь, чтоб декретные получить. Задыхаюсь, но на Бога надеюсь.

Мы все ее слушали и подбадривали:

– У тебя все получится. По-другому просто не может быть.

На своем тернистом пути Лали везде видела высшие знаки.

– Вчера еду в автобусе, и рядом со мной мамао Глаха сел с огромной иконой. Тот самый священник, который босиком по обету ходит, помнишь? Он меня благословил, и мне так приятно стало…

В другой раз отец Наум возложил на нее длань и подтвердил, что обязательно будет еще один мальчик. А насчет Сабы успокоил, как мог:

– Дети по-разному развиваются. Кто-то быстро, кто-то медленно. И твой Саба тоже дойдет до своего, но не сразу.

Младший сын родился в знаменательный для Грузии день – 23 ноября, на Гиоргоба[33], потому и назвали его в честь великомученика. Плюс ко всему Лали – племянница епископа, да и весь их род – люди верующие, что само по себе обязывает.

На свою голову я пообещала разбирать с ее Мананой три предмета за час и таким образом беспросветно влипла в Лалино радушие с тройным знаком качества.

И вот сидим мы всей компанией, грызем гранит науки и по ходу общаемся.

Манана химичит с формулами, Лали делится последними новостями:

– Поздравь меня, я добилась, что к Гио будет приходить логопед и по часу с ним заниматься. А то три с половиной ему, и даже звуки не произносит. Сколько я с Сабой в свое время намучилась, не описать. И не знала, что с ребенком, почему он молчит… Ты кизиловый компот пей. Сама делала. Рачинский кизил самый лучший. И оладики бери…

Манана, шен шемогевле, пиши, не отвлекайся. Господь тебе мозги дал, надо не лениться. На тебя вся надежда. Может, моя двоюродная сестра тебя в Германию заберет. В люди выйдешь.

Мы решаем примеры дальше. Лали наблюдает, потом опять вступает со своей партией:

– Я такие надежды на Гио возлагала. Вот, думала, рожу второго сына и будет мне патрони[34] на старости лет и Сабе поддержка и опора. А

Ручка скрипит по тетради в относительной тишине, если не считать мычания Гио и Сабиных возгласов, адресуемых телевизору.

Вдруг Лали спохватывается и вскрикивает:

– Вай, чеми сиквдили[35]!

Мы вздрагиваем и поворачиваемся к ней.

– Я тебе лобиани забыла предложить!

– Умоляю, – говорю, – сиди спокойно. Уже на еду смотреть не могу.

Мы переходим к английскому. Я объясняю Present Perfect. Манана читает и переводит.

Лали какое-то время слушает молча, потом опять вмешивается в учебный процесс:

– Забыла тебе сказать. Как раз про английский сейчас напомнили вы мне. Вызвали меня недавно на комиссию с Сабой и предложили на нем новые лекарства испытывать. Американские. Вдруг у него мозги откроются. А то стыдно, конечно, такой большой мальчик, а в магазине 50 тетри от 20 не отличает. И адрес свой наизусть не скажет. Но я отказалась. Так им и сказала. Мой Сабуна не подопытный кролик. Если такое хорошее лекарство, пусть американцы на своих детях пробуют. У них тоже есть такие, как мой Саба. Давай я тебе еще чаю принесу. Твой совсем остыл. А ты, Мананико, запоминай этот, как его, перфект, в жизни пригодится. Эх, я этим из комиссии так и сказала: многим детям далеко до моего Сабуны. Какой он теплый и добрый мальчик. Отец приходит с работы – тоже несчастный человек, целый день на улице ради нас стоит, бананами торгует, – Саба ему тут же несет тазик с водой ноги помыть. Или попрошу я что-то, Саба первый бежит. Безотказный, как я в детстве.

Мы с Мананой переходим к домашнему заданию по русскому. Это перевод длиннющего текста «Друзья Пушкина».

– «Отчего нет около меня Пущина и Малиновского. Мне было бы легче умирать», – читаю я строчку, дословно перевожу и для пущей убедительности рассказываю, как именно стрелялись на дуэли.

Лали внимательно слушает и охает.

– Бедный Пушкин. Ты смотри, в живот ранили. Наверное, дикая боль так умирать. Вай, какой бессовестный этот Дантес. Как будто случилось бы что, если б не выстрелил? Я своим детям говорю: надо уметь прощать. Непрощенная обида – страшное дело. Человека живьем съест и не подавится. Вот Саба не знает, что это такое. Простой очень и наивный. Весь в меня. А Манана у меня обидчивая. Трудно ей будет жить на свете. Удел женщины – прощать и любить. У меня, например, муж очень тяжелого характера человек. Часто на мне зло срывает. Я все глотаю. Не хочу разводиться. Зато он работящий очень. Не то что у других, бездельники…

Мы идем по тексту дальше, читаем, какой талантливый Пушкин был в детстве.

Лали и тут не может промолчать. Что думает, то и говорит:

– Вот, Маро, сделай доброе дело. Растолкуй моей свекрови, что не всем такие таланты даны. Она меня обвиняет, что у Сабы задержка развития и Гио теперь по его стопам идет. А я все равно очень счастлива, что они у меня есть. Ведь каждый ребенок – Божий подарок. И я Ему очень благодарна, что удостоил меня чести быть матерью. Недавно была я у одного мамао, и он, посмотрев на Сабу, сказал, что такие дети – Божье благословение в доме. Эх, свекрови этого не объяснить…

Урок наконец подходит к концу. Лали идет меня провожать, и тут ее осеняет:

– Подожди, я для тебя вчера у соседа мешок яблок взяла. Чтоб ты не покупала, не тратилась. Он мне всегда из Гори привозит несколько ящиков. Умоляю, возьми, не обижай отказом… – И вытаскивает приготовленный огроменный пакет. Я смотрю на подарок и уже не нахожу слов. Потому что такое повторяется на каждом уроке. Лали по-другому просто не может.

Об авторе

Мария Сараджишвили

Родилась и живет в Тбилиси, училась в Санкт-Петербурге. Автор более десятка книг, пишет по-русски и по-грузински.

Примечания

В Тбилиси корпусом называют многоэтажный дом.

Порчу (груз.).

Балкон, лоджия, застекленная веранда в старых тбилисских домах.

Неофициальное грузинское название Южной Осетии.

Жаргонное выражение, буквально «мои ноги» (груз.).

Мамалыга, густая пресная кукурузная каша (груз.).

Торговец-разносчик (груз.).

Большой оптовый рынок под Тбилиси.

Постное масло (груз.).

Эту сумасшедшую (груз.).

В Грузии кекелкой называют кичливую, много о себе воображающую женщину.

Ну а как иначе! (арм.)

Очень хорошая девочка? (арм.)

Обручение (арм.).

Из золота высшей пробы.

Вежливое обращение к учительнице.

Убан – район (груз.)

Ну-ка (груз.).

Ласковое выражение, буквально: «я ходила вокруг тебя» (груз.).

Ласковое уважительное обращение, может быть переведено как «душа моя» (груз.).

Коробкой конфет (бонбоньеркой).

Вежливое обращение к женщине (груз.).

Несерьезный, легкомысленный человек (груз.).

Ашарашка (диалект.) – босяк, грязный оборванец.

Батюшка (груз.).

Традиционные грузинские пироги с начинкой из вареной фасоли.

Проклятье (груз.).

Кукурузная лепешка (груз.).

Труднопереводимое выражение, буквально: «Как можно скорее уложить источник разных проблем в землю и больше о нем не вспоминать».

Район Тбилиси.

Приятели, буквально: побратимы (груз.).

Традиционный десерт из виноградного сока.

День святого великомученика Георгия.

Покровитель (груз.).

Моя смерть (груз.).

Спасибо за чтение

Вернуться к книге