Добро пожаловать в Хтонь
Виталий Штольман
Добро пожаловать в Хтонь
Поехали к Чехову на дачу
Нас с Лёвчиком за его дебош навсегда исключили из Люберецкого клуба ценителей высокого искусства. Я как бы ни при чем, это все мой друг, решивший кулаками доказать превосходство своих литературных предпочтений, но кто бы разбирался. Табу паровозом прицепили и мне! На фоне творческого голодания Лёвчик однажды выдал мне: «А поехали к Чехову на дачу!» А почему бы и нет? Там я никогда не был, да я, собственно, вообще нигде не был, кроме Тарханов, куда меня занесло по довольно-таки странному стечению обстоятельств. Помнится атмосфера сего места, пропитанная особой энергетикой, что не случайно, ведь частичка Лермонтова витает в воздухе. Пруды. Кирпичные дорожки. Роща. Старые дома. Сохранившийся его кабинет. Спальня. Когда-то здесь бегали маленькие ножки Мишки и хаживали отполированные сапоги Михаила Юрьевича.
После такого заряда я написал кое-что сильное. Меня даже в какой-то там список престижной премии взяли. Я особо туда не стремился, ибо отправил на шару. А что? А вдруг! И вуаля… оценили! Так что проникнуться духом Антона Павловича показалось мне вполне приемлемой авантюрой на фоне моего затянувшегося творческого кризиса из-за праздника души, вылившегося в продолжительный запой на фоне проигрышных результатов амурных войн. Женщины умели трясти мою душу так, что аж жить не хотелось. Если у брошенной дамы остались чувства, то она превратит в ад жизнь своего бывшего. Его ждут истерики, мольбы, угрозы расправы, снова мольбы, признания в любви, признания в ненависти. Люди истерят лишь для того, чтоб обратить на себя внимание. Театр одного актера будет работать до тех пор, пока зрители не догадаются, что хотел сказать автор пьесы. Можно было просто поговорить, но одни испытывают каскад проблемного эмоционала в издании звуков, другие – в приеме. Так и живем, смешивая спектакли. Театральный сезон закончился, а пустота в душе осталась, ее стоило чем-то заполнить.
Всего-то девяносто километров – и ты в Мелихово. Если, конечно, ты на машине. А один автомобиль и одни права в нашем тандеме были, правда, на двоих. Лёвка – вечный лишенец со старой вишневой «девяткой», а я пешеход, но с правами.
«Решено!» – как-то заорал я, ударив по столу так, что пустые стаканы попадали, а огуречный рассол бунтарски вырвался наружу, растекшись по старому лакированному столу, оставшемуся от бабки в наследство.
Лёвка вписал меня в страховку, я порулил по району, вспомнив, как это вообще – водить. Естественно, опозорился, заглохнув на перекрестке, за что был осужден порцией недовольных сигналов от стоящих сзади машин, но в итоге мышечная память освежилась. Руки с ногами вспомнили. В гаражах я прошел инструктаж от местных пьяных водил, а также был одарен антирадаром, регистратором и новомодным приложением, что голосом Василия Уткина вещало о направлении маршрута.
Ночью пред поездкой что-то плохо спал, потому с утра встал с таким ощущением, будто по мне танк проехал. А еще ж рулить по пробкам. Благо суббота и не все так плохо, как казалось бы на первый взгляд. Крепкий кофеек начал потихоньку разглаживать вмятины на моем невыспавшемся лице.
Несмотря на простои, Лёвкина «девятка» работала как часы.
– Ну что, в путь? – спросил у меня штурман.
– От винта! – заржал я.
– Поехали уже, Зигзаг!
– Так, прошу не командовать, тут я – капитан корабля.
– Ты летчик или моряк? Определись уже!
– Морская авиация! – заржал я и врубил первую передачу.
Мы потихонечку направились в гости к Антону Павловичу. На дачу. В Мелихово.
– А что ты ожидаешь увидеть, Виталь? Я в интернете посмотрел, там немного всего. Усадьба как усадьба. У нас под боком таких с десяток.
– Ты чего такое говоришь, Лёва? А как же дух Чехова?
– Не факт… ой не факт!
– Еще как факт. Через полтора часа мы там все и посмотрим. Может, я что-то большее получу, чем просто экскурсию.
– Например?
– Проникнусь и напишу «Вишневый сад».
– Пародию?
– Дурак ты, Лёва! Свой! И лучше будет. Вот увидишь…
– Ты хоть одну пьесу писал когда-нибудь?
– Лёва, никогда не поздно что-то начать. У хороших идей нет границ. И вообще, это ты предложил поездочку! Так что не бухти мне тут!
– Все? Прошел творческий кризис?
– Кто есть писатель, что не пишет? Он как слепец, не знающий, куда идти. Руками на ощупь ищет выход, мечется. Утерянная мысль отголосками еще блуждает по разуму. Он пытается ухватиться за нее, броситься по следу, но увы, в этой погоне не всегда стоит ждать успеха. Но если в его глазах появляется свет, Лёва, да не просто свет, а пылающий огонь, что придает ему такого пару, закачаешься, ручку больше не остановить, пока она не поставит точку. Когда портал в поток открыт, жизнь приобретает иной вкус, даже брокколи начинают отдавать чем-то непостижимым… Но сколько искать нужную дверь? Одни ищут годами и не находят, другие скачут от двери к двери. Кто-то остается в коридоре навсегда. Во тьме! Так и не обретя огня. Последних жаль, ибо, познав магию однажды, лишиться ее – боль, что может убить. Сегодня я нашел свою дверь.
– Ну-ка дыхни! Я с тобой синим никуда не поеду.
– Да не пил я.
– Точно?
– Еще как точно!
– Атмосфера путешествия, Лёва! Атмосфера!
– Какая атмосфера? Мы с района даже не выехали еще!
– Люди не понимают того, что есть вещи, на которые стоит смотреть с разных сторон.
– Тормози, Сократ, вон палкой тебе машут!
– Давай уедем, типа не видели!
– Ага, а потом с мигалками будут догонять. Тормози! У нас все нормально.
– Как знаешь!
«Девятка» со скрипом остановилась недалече от двух милицейских мотоциклеток.
Я полез за сумкой с документами на заднем сидении, в окно уже стучал чуткий дорожный шериф. Да-да! Права. СТС. Страховка. Знаю-знаю! Не молоти! Ищу я, ищу…
Окно открылось с жутким скрипом.
– Здравствуйте!
– Документы! – сунув свою физиономию в щель открытого окна, загорланил страж правопорядка. Нос его пытался уловить алкогольные ароматы, отчего тот активно сдувал и раздувал ноздри.
– Пожалуйста-пожалуйста!
– Пили? – Он забрал документы.
– Я?
– Вы!
– Нет.
– Очки подымите!
– Пожалуйста! – я представил свои уставшие глаза для обследования.
– Точно? Может все-таки пили? – Он разглядывал документы, затем меня, затем снова документы и уже готов был отпустить нас, как подрулил его коллега, явно чем-то недовольный, сие было написано у него на лице. Судя по соответствию возраста и капитанского звания, налицо самоубийство карьерных амбиций, что вылилось в негодование на весь
– А чего в очках, когда солнца на улице нет?
– Так не запрещено ж! – я сделал виновато-молящее лицо, но товарищ капитан принял мое непокаяние как личную обиду.
– Очки поднимите!
– Снова?
– Будете подымать сколько требуется! – рявкнул на меня дорожный служитель Фемиды.
Я поднял.
– Что с глазами?
– Я не офтальмолог.
– Что?
– Не офтальмолог, говорю! – громче повторил я.
– В смысле?
– Ну как я себе диагноз поставлю, если я – не врач.
Даже если ты выбился в люди и прокачал свой интеллект, тебе придется каждый раз спускаться до масс в своих выражениях. Бравируя умными словечками, ты скорее вызовешь смех либо подозрение в высокомерии, а такое пролетарии не любят, могут и по морде дать, по твоей зажравшейся морде, а со служителями правопорядка вообще шутки плохи, но меня уже было не остановить.
– Дерзить, значит, вздумали?
– Я?
– Вы!
– Отнюдь…
– Что?
– Отню-ю-ю-юдь! – громче повторил я.
– Вы что тут, голос на меня повышать вздумали?
– Я думал, вы – глуховат! Извините!
– Кто глуховат?
– Вы глуховат!
– Почему глуховат?
– Ну я вам говорю, а вы мне «что» да «что». Думал, не слышите. Вот и говорю громче. Забота, так сказать, о ближнем своем.
– Я не глуховат.
– Хорошо ж, когда так! – я сбавил громкость до нормальной.
– Запрещенное что-то везете?
– Кем?
У шерифа начал подергиваться глаз.
– Государством! – ответил он мне, явно сдерживаясь.
– Каким?
– Российской Федерацией.
– Спасибо.
– За что? – полицейский явно нервничал.
– За пояснение.
– Так! Выйдите из машины. И вы! – капитан ткнул пальцем в Лёвчика.
– Виталя, давай уж завязывай. Мне-то это все за что?
– Зачем? – не унимался я.
– Осмотр на предмет запрещенных веществ, колюще-режущего и огнестрельного оружия.
«Начало-о-о-о-сь! – подумал я. – Виталя, вот кто тебя за язык тянул».
– Выйдите из машины!
– Блин!
– Что?
– Говорю, спасибо! – громче повторил я.
– Вытащите все из карманов, я сверху посмотрю.
– Понятые будут? Акт?
– Это осмотр, а не досмотр! Ведется видеофиксация. – Он указал на камеру, висящую на брюхе.
– А акт?
– Какой акт?
– Осмотра!
– Будет вам акт, когда найду что-то запрещенное.
– Кем?
– Государством… вы мне тут ваньку не валяйте.
– А если не найдете? Компенсация будет за моральный вред?
– Какой еще вред?
– Моральный, говорю ж.
– То есть?
– Меня всегда потряхивает, когда вожу беседы с вами…
– А чего ж потряхивает, коль ничего при вас нету? – Он внимательно посмотрел в мои глаза. – Или все же есть?
– Да нет вроде…
– Приступим!
Со всей пролетарской ненавистью осмотрщик похлопал по моим карманам и даже наклонился к носкам. Мне стало почему-то весело. Я улыбался во все щеки. Товарища капитана злило сие еще больше. Второй страж дорог лениво досмотрел Лёвчика, они закурили, молча наблюдая за процессом…
Согласен, что паренек в спортивном костюме, едущий на старой «девятке», да еще и с невыспавшимися глазами, может быть наркоманом, но увы и ах, монсеньор, Штольман – идейный алкоголик, уж извините, не по адресу… Открыл двери. Открыл бардачок. Закрыл бардачок. Закрыл двери. Открыл багажник. Закрыл багажник. Дело дошло до барсетки. Я вытаскивал из каждого ее отсека содержимое, а там всякого хлама навалом, как у порядочной барышни в ридикюле. «А это что? А это?» – прощупывая каждый миллиметр, спрашивал меня бордовый капитан. Я отвечал весело, но спокойно. В одном из карманов таился с десяток презервативов россыпью и пропуск на работу, очень, кстати, символично.
– Это что? – страж правопорядка стал прощупывать один из продуктов компании Durex.
– Это презерватив, товарищ капитан, новый, запакованный!
Рука была убрана с такой скоростью, будто ее током прошибло. Знаете, какой самый насыщенный оттенок у красного? Киноварь. Его добывают из сульфида ртути. Такого вот цвета было лицо шерифа.
– Езжайте! – Он отдал мне документы.
– Все, да?
– Да! – уходя, сказал мне он.
– Точно?
– Точно! – заорал капитан.
– А акт?
– Какой акт?
– Осмотра!
– Не будите лихо!
– Спасибо! – крикнул я уже ему вслед.
– Ну ты, брат, даешь! – захохотал Лёвчик.
– Комплексующие люди всеми правдами и неправдами пытаются выбиться к любой форме власти, чтобы показать этому миру, как он заблуждался на их счет. На практике выходит лишь изощренная форма синдрома калитки, через которую они никого не пустят, не напомнив о том, что являются хранителями ключей, а значит, и могуществом над ситуацией. Ко всеобщему несчастью, таковых хватает во всех сферах жизни человечества. И это говорит о том, что оно обречено. Людей, что кричат о своем гордом величии, основанном ни на чем, хочется искренне пожалеть. Глупость сделала их такими. Им с этим жить и дальше, так и не познав того, что смех вокруг – над ними.
– Что-то я не заметил, как ты над ними ржал…
– Это все метафорически!
– Рули давай, философ, пока нас не загребли еще за что-нибудь!
– Так я не понял, Лёва, а чего тебя так мало шмонали?
– Да потому что я на алкоголика похож, а это не запрещено законом.
– Я вообще-то тоже.
– Все дело в лице! – Он указал на свою пропитую рожу. – Видал? А у тебя еще ничего…
– Не похож я на наркомана.
– Это не я сказал, а капитан.
– Он не говорил.
– Ну имел же в виду.
– И что?
– Ты синяки свои под глазами видел?
– Так не выспался.
– Времена нынче такие!
– А интересно, как они меня на своих мотоциклетках на освидетельствование повезли бы? Насколько я понимаю, если ты вызываешь подозрения, то на своей машине туда ехать нельзя.
– Ага, и шлемофон бы дали, и с ветерком бы довезли! – заржал Лёвчик.
– А там облом!
– Ага.
– А обратно в таких случаях довозят, не знаешь?
– Конечно, такси бизнес-класса вызывают и публично извиняются. Сам начальник ГАИ выйдет, пожмет тебе руку и пожелает хорошего дня.
– Что-то мне кажется, сударь, вы привираете.
– Вам не кажется! Ты своими вопросами самого живого в могилу сведешь! – Лёвчик рассмеялся пуще прежнего.
– Вопросы могут ранить сильнее оружия.
– Доиграешься ты, Виталя, со своим оружием. Попадешь не на того, и все – пиши пропало. Подкинут чего. Не отвертишься. А мне потом тебе сухари таскать, да? Потрясающе ты придумал.
– Цивилизация двигается вперед сумасшедшими бунтарями, готовыми выйти за рамки дозволенного обществом. Так познается совершенное мастерство. Их финалом становится историческое признание либо психиатрическая клиника. Мыслительный процесс утомляет, особенно когда ты мечешься из стороны в сторону в поиске гениальных идей. В общем, кому как повезет.
– Вот-вот.
– У Чехова есть «Палата № 6», и у меня будет.
– Будет-будет, поехали уже, Склифосовский.
Спустя два часа дорожных мытарств по подмосковным пробкам мы очутились у забора усадьбы Чехова в Мелихово. Внимание Лёвчика привлекли два толстых гуся, что мирно щипали травку у небольшой речушки рядом.
– Виталя, это знаменитые
– Лёва, это плохая идея!
– Смотри, какие они жирные. Ты ел когда-нибудь гуся?
– Жатецкого только.
– Интересно, какие они на вкус? Как курица, наверно…
– Ты их фоткать собрался или жрать?
– Т-с-с-с! – он приложил палец к губам и на цыпочках начал красться в сторону речки. Выглядело сие максимально комично, ибо Лёвчик по комплекции своей был похож на типичного вышибалу из клуба, – Сейчас такой кадр будет, хоть в National Geographic отправляй.
Люберецкий фото-ниндзя был с легкостью обнаружен Мелиховскими гусями, которые ревностно кинулись защищать свое личное пространство. Видели бы вы, как Лёвчик молниеносно передвигался в сторону машины. Я уже сидел внутри и закатывался над ним.
– Это тебе кармическая месть!
В забеге все же победил мой друг, а гуси еще минут двадцать наворачивали круги вокруг машины.
– Лёва! Мы пойдем к Чехову или тут целый день просидим?
– Ты первый выходи!
– Ага, ну конечно, ты их взбаламутил, вот и выходи!
– Давай еще посидим!
Видимо, хозяевам речного побережья охота на Лёвчика наскучила, и они удалились восвояси.
– Ну что, пошли?
– Только быстро.
– Раз, два, три! Побежали!
Два бегущих из машины в административное здание взрослых мужика знатно повеселили школоту из подъехавшего автобуса, а гуси даже не посмотрели в нашу сторону.
Я зашел в здание и направился к кассе. Из какого-то помещения мне навстречу сначала вылетела ворона, а за ней – тетка с веником. Лёва шарахнулся к стене.
– А ну кыш-кыш отсюда! – вопила она.
– Как-то это по-гоголевски! – заржал я.
– Не умничай тут! – ревностно заревела тетка.
– По-чеховски так по-чеховски!
Ворона билась об окно, пока не нашла открытую форточку.
– Разлетались тут! – воронья гончая резко остыла. – Ну бывает! – И заняла свое законное место в кассе.
– Два взрослых! – едва сдерживая смех, выдавил я из себя.
– Пожалуйста! – как ни в чем не бывало выдала кассирша, а затем наградила меня картой усадьбы, чтоб путники не заплутали.
– Лёва, пойдем просвещаться!
– Тут у птиц бешенство какое-то! Ты тоже заметил?
– Не говори-ка!
– Я вам сейчас устрою бешенство! – тетка из кассы демонстративно обозначила намерение снова взяться за свое оружие. Мы ретировались.
К великому сожалению, в Мелихово Чеховского духа я не ощутил, как бы ни старался его найти в доме, кухне, еще не расцветшем вишневом саду и в других зданиях и помещениях, где когда-то бывал великий русский драматург.
– Лёва, я ничего не чувствую!
– А ты хотел, чтобы привидение Антон Палыча к тебе явилось и нашептало пьесу?
– Чтобы создать что-то великое, надо разрушить не менее монументальное. Высвобожденный поток энергетики обречен на достойный результат. Боль рождает гениальные вещи, Лёва, сечешь?
– Ты чего это удумал?
– Да ничего, так, к слову пришлось, в Тарханах по-другому все было, там воздух как будто заряжен творчеством, а тут нет.
– Сдались они вот тебе все? Будь тем, кем хочешь казаться, не пасуй перед жизнью.
– Plaudite, acta est fabula.
– Слышь, Цезарь, давай по-русски…
– Рукоплещите, комедия окончена.
– А-а-а-а! Может, по пивку?
– Лёва, мы же приличные люди! И я за рулем!
– А я по пивку!
– На обратном пути.
– Хорошо.
– Смотри! – Лёва указал на проходившую мимо толпу школоты с экскурсоводом: как бы та ни распиналась пред отроками, из мобил они не вылезали, – Вот на кой их сюда привезли? Им же плевать!
– Во-во, а еще нас поколением пепси называли. Слепая игра сперматозоидов и яйцеклетки породила непутевых. Пропащие совсем…
– Поехали уже, Виталь! Трубы горят!
– Вообще-то я просвещаюсь, и это ты больше всех орал: «Поехали к Чехову на дачу! Поехали к Чехову на дачу!»
– Ну съездили, отметились! Все! До скорых встреч, Антон Палыч.
– Нет в тебе ничего глубокого, Лёва!
– Денег тогда в долг больше не проси.
– Да ладно-ладно, чего началось-то? Поехали.
Мечты моего товарища сбылись в продуктовом магазине соседней деревни, где он затарился несколькими полторашками Лакинского нефильтрованного. В любом человеке есть нечто, за что он готов умереть, помпезно и под истории. Для Лёвчика сиим стало пиво. Любовь и пенное. Любовь к пенному. Пенно о любви. Эта любовь была настолько крепка, что не было в мире той силы, способной разрушить ее.
– Лёва, на МКАДе нельзя останавливаться.
– Я сильный.
– Мда-а-а!
В своих суждениях о стойкости организма мой друг, конечно, преувеличивал, потому уже через час завязывал в узел свой готовый взорваться кран, а останавливаться было нельзя.
– Виталя, тормози, я больше не могу!
– Да тут осталось до дома три поворота, терпи!
– О, смотри, наш друг на мотоциклетке снова машет палкой.
Я открываю со скрипом окно, а Лёвчик пулей летит в редколесье. Страж правопорядка, забыв обо мне, помчал за преступником. Теперь он – эвентуальный наркоман. Я хохотал так, что не мог остановиться. Штраф мы все же получили, правда, за мелкое хулиганство в размере пятисот рублей, ибо мой друг не прекращал опустошать баки даже тогда, когда шериф дорог настиг его и начал читать морали о чести, достоинстве и приличии гражданского общества.
– Ну что, Лаки Лучано, поехали?
– Да я чуть не лопнул! – пробасил явно облегченным голосом Лёвчик.
– Куда в следующий раз поедем?
– К Есенину.
– Под Рязань?
– Да! Только пива побольше надо взять.
– А почему бы и нет? Просвещаться так просвещаться…
Женщина с медведем
Вы никогда не задумывались над тем, что предшествовало увиденному моменту? Когда взору предстает какая-либо эксцентричная сцена, то хочется увидеть весь спектакль, что дарует жизнь ее актерам. Что стало завязкой и кульминацией сего действа? Жизнь – это трагедия, и ты в ней не зритель, ты ее режиссер, сценарист, оператор и актер.
В чем, собственно, цимус?
Однажды на пути моей колымаги предстала некая леди. Тучная. Рыжее каре. Длинная сигаретка в зубах. Двое детей хвостом. Все бы ничего, но этот ансамбль украшал здоровенный плюшевый медведь. Розовый. Таких еще дарят ванильным сикушкам клянущиеся в вечной любви кавалеры и позже сбегающие за новой юбкой, по дороге заглянув в ломбард, чтоб сдать колечко от предыдущей несостоявшейся помолвки. Назовем мою героиню Галочкой. Ей очень идет сие имя, ибо такие особы владеют заветным ключом от кассы «Пятерочки» и магическим заклинанием отмены. Она уверенно шагала вперед, таща за лапу мишку. Небрежно. С неприкрытым отвращением. Прям по весеннему грязно-ледяному асфальту. За ней – дети. Годов так семи и четырех. Допустим, что они Кешка и Мишка. Они молчаливы. Вот в чем они виноваты? В чем виноват медведь? Неясно, но очень хотелось выяснить. У первых боязливо-острожный вид, у второго – нет глаза, видимо потерянного в ходе амурного сражения Галочки с ее
Итак, провинциальный город. Обшарпанный театр. Афиша гремит о грядущей постановке с социальным подтекстом, правда, половина ее уже заклеена объявлением о ярмарке с белорусским трикотажем. Приоритеты налицо, так сказать.
Спектакль «Женщина с медведем». Так говорил крупный извилистый шрифт, прошедший чрез силу природы. Над текстом общим планом красовалась тучная леди с рыжим каре. Наша Галочка. Крупно ее не взять, не уместится. Общий – самое то!
Прожженные театралы, семеня своими ножками, вовсю спешили из ближайшей рюмочной. Были и вполне приличные люди, они пришли загодя… Первый звонок уже давно дан, двери открыты и приглашают гостей. Их немного. Любителей искусства в забытой богом глухомани лишь по пальцам сосчитать. Двух рук и одной ноги. Второй звонок. Пред третьим рюмочные забегают в пустующий партер под негодующий гул палеолитных бабулечек на входе. Занавес подымается.
Виталий Штольман
ЖЕНЩИНА С МЕДВЕДЕМ
комедия
в пяти действиях
Действующие лица:
Галочка – 35 лет, уставшая женщина.
Васёчек – 35 лет, ее муж.
Антонина – 25 лет, красивая, но глупая любовница Васёчка.
Кешка – 7 лет, сын Галочки и Васёчка.
Мишка – 4 года, сын Галочки и Васёчка.
Мама Васёчка – под 60 лет.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Подмосковная деревня, ближнее Замкадье, наши дни.Квартира Антонины. Васёчек и Антонина лежат в постели после бурного прелюбодеяния, они в нижнем белье, курят.
АНТОНИНА. Васечка, милый мой, когда же ты уйдешь от своей этой кобры?
ВАСЁЧЕК(нервно затягивается, выпускает дым, стряхивает в пепельницу меж ними).Я ее боюсь, понимаешь?
АНТОНИНА(привстает на один локоть и пристально смотрит на Васёчка, второй рукой импульсивно машет в стороны, держа в ней сигарету). Мне надоело ждать! Ты только обещаешь и обещаешь. Я что, девочка для тебя? Почему я должна прятаться от своего счастья? Я хочу петь и плясать рядом с тобой. Я хочу кричать о нашей любви. Понимаешь? А получается лишь шепот. С меня хватит! Либо я, либо она! Выбирай!
Антонина долго тушит сигарету о пепельницу.
ВАСЁЧЕК(нервно затягивается, выпускает дым, стряхивает пепел в пепельницу, стоящую меж ним и Антониной).Сколько дают за убийство?
АНТОНИНА. Чего-о-о-о? Ты ее… того хочешь? Ты дурак? А мне потом тебе посылки с сухарями в Кемерово отправлять? Или в Коми?
ВАСЁЧЕК. Она… нас. Двойная мокруха. Лет пятнадцать, наверно, дадут, может, меньше, у нее ж смягчающие. Кешка и Мишка. Наверно, восемь в итоге. Ты не знаешь, за убийство по УДО выпускают?
АНТОНИНА(падает обратно на подушку и закрывает руками глаза).Что ты вот несешь?
Антонина задорно смеется.
Никто никого не убьет! У нас в стране каждый второй разводится, и ничего ж, живут потом как-то…
ВАСЁЧЕК(нервно затягивается, выпускает дым, стряхивает в пепельницу меж ними).Вот судьба-то у них будет, да? Батя – в земле, а мать – на зоне. И кому они останутся нужны на этом свете? Теща, наверно, их к себе заберет. А потянет? Старенькая уж совсем.
Короткая пауза.
Да потянет, наверно. Интересно, нас с тобой вместе похоронят?
АНТОНИНА (истерично смеется).Чего это вместе? Ты мне муж что ль?
ВАСЁЧЕК(тушит сигарету о пепельницу).Согласен. Не муж.
АНТОНИНА. А ты хочешь вместе лежать на том свете?
ВАСЁЧЕК. Возможно…
АНТОНИНА. Чтоб возлежать на том свете…
ВАСЁЧЕК. Надо возлежать на этом?
Васёчек улыбается и тянется, чтобы обнять Антонину.
АНТОНИНА. Дурак!
Антонина легонько бьет Васёчка кулачком в плечо.
Надо официально оформить свои отношения. Когда ты уже на мне женишься?
ВАСЁЧЕК. Вон оно как? Прежде чем жениться, надо развестись.
Васёчек указывает на обручальное кольцо, лежащее на прикроватной тумбочке.
Не все так складно, Тонечка, как ты лопочешь!
АНТОНИНА. Еще как складно. А посему ты идешь сегодня к своей кобре и говоришь, что разводишься.
ВАСЁЧЕК. Если переживу…
АНТОНИНА. Да куда ты денешься?
Короткая пауза.
Потом собираешь манатки и идешь ко мне, понял?
ВАСЁЧЕК. Если бы ты на другом краю света жила, то я бы чувствовал себя в безопасности. Возможно. Первое время. А в соседнем подъезде – не-е-е-е-ет. Ни за что! Тебе нужно подогнать машину к моему подъезду и ждать со включенным двигателем. Я выбегаю. Прыгаю в машину. Ты – по газам! И мчим без оглядки в Белоруссию. Там продаем машину. Берем самолет. Пересадка. Пересадка. И мы в Аргентине. Там хороший обменный курс. Я видео смотрел, знаю.
Пауза. Антонина мыслит.
АНТОНИНА. Я беременна.
ВАСЁЧЕК. В смысле? От кого?
АНТОНИНА. От тебя, дурень!
Антонина смеется.
ВАСЁЧЕК. Не может такого быть…
Васечёк напрягается.
АНТОНИНА. Еще как может!
ВАСЁЧЕК. Мы предохранялись!
АНТОНИНА. Может, порвался!
ВАСЁЧЕК. Я бы заметил.
АНТОНИНА. А может, ты утаил?
ВАСЁЧЕК. А смысл? Я вообще в тебя не финишировал! Как бы… У меня принципы!
АНТОНИНА. А может, случайно? Ты ж не можешь себя всегда контролировать… когда пьяный, например.
Антонина зевает.
ВАСЁЧЕК. Так, стоп! От кого ты беременна?
Васёчек привстает на локти, сурово смотрит на Антонину, глаза ее бегают.
АНТОНИНА. От святого духа!
Антонина поворачивается на бок спиной к Васёчку.
ВАСЁЧЕК(сердится). Вот и вали к своему святому духу!
Васёчек встает и начинает надевать спортивный костюм.
АНТОНИНА(вскакивает, вешается на шее Васёчка).Милый мой, хороший, дорогой!
ВАСЁЧЕК(воротит морду).Не подлизывайся!
АНТОНИНА. Ты же бросишь ее?
ВАСЁЧЕК. Брошу!
АНТОНИНА. Сегодня?
ВАСЁЧЕК. А ты точно беременна?
АНТОНИНА(хмурит брови). Тест показать? Три сделала. На всех – по две.
ВАСЁЧЕК. Ок!
АНТОНИНА. Как меня бесит это твое немногословное «Ок!».
ВАСЁЧЕК. А что не так?
АНТОНИНА. Все не так! Как будто соглашаешься только для того, чтоб от тебя отстали.
ВАСЁЧЕК. Это иллюзии!
АНТОНИНА. Иллюзии – это твой брак. С этой твоей Галочкой…
Антонина отходит от Васёчка, начинает надевать шелковый халат.
Что за имя такое вообще? Га-а-алочка! Галина! Ф-е-е! Что ты в ней вообще нашел? Жирная, как поезд пассажирный!
Антонина хохочет.
Да и не твоя она! Душой я твоя.
ВАСЁЧЕК(супит нос). Она же нормальная была. По молодости. Общество сделало ее такой.
АНТОНИНА. Какое общество? Запустила себя, потому что ты не ценишь. А ты не ценишь, потому что любишь меня! Все предельно просто…
Антонина кружится вокруг своей оси, расставив руки в стороны.
Ежу ж даже понятно. Посмотри, какие формы!
Антонина приподнимает халат, показывая гладко выбритую ножку.
ВАСЁЧЕК. Я пошел.
АНТОНИНА. Дай поцелую.
Антонина целует Васёчка. Короткая пауза. Васёчек смотрит в зеркало, три раза крестится, выходит из комнаты.
Занавес.
Рюмочные в темпе вальса отправляются в буфет. Искусство, знаете ли, требует допинга. Буфетчица, словно Цезарь, делает кучу дел: разливает настойку, выдает пирожки, пальцем гоняет счеты и лихо выдает сдачу из кассы, расположившейся к большом напузном кармане ее голубого передника. Рюмочные кооперируются тройками за высокими белыми столами для еды стоя. Одна из таковых компашек жулит. Три рюмки и пирожок. На этом все! Сие лишь прикрытие. Стоящий спиной к буфету ловко достает из внутреннего кармана пожухлого пиджака металлическую фляжку грамм так на триста. Театралы подставляют тару. Водка. Как говаривал Юрий Алексеевич: «Поехали!» Первая пошла. Вторая. За ней – третья. Диалог.
Действующие лица как в спектакле – Кузьмич, Михалыч и Петрович. Мужики в полном расцвете сил, но с потрепанной душой, то есть всем за пятьдесят. Плюс-минус.
– Она – фантик. Красивый, блестящий, но мятый. Ее уже не раз выбрасывали в помойку. Когда-то в ней был шоколад. Сейчас же лишь шуршащая пустота, – переведя дух после экспресс-тостинга, молвил Кузьмич.
– Согласен! – активно закивал владелец фляги, именуемый Михалычем.
– Красивой картинке чаще всего и удивить-то нечем, ибо она слишком надеется на визуал. Когда дойдет до дела, фиаско нагрянет с такой силой, что все ветры зимы покажутся легким дуновением. Посредственные картинки умеют удивлять, дайте им шанс, и вы удивитесь, сколько в них прекрасного. Галочке однозначно надо дать шанс! – выдал свое мнение Петрович.
– Согласен! – снова закивал второй и начислил.
Хлопнули.
– Эй, ханыги, вы там чего, свое пьете, да? – загорланила буфетчица.
Театралы отрицательно закрутили головами, причем на всех столах.
– Я вам сейчас покажу! – хозяйка культурной питейной помахала жирным кулаком из-за прилавка.
И показала бы. Общество спас Васёчек. Да-да. Тот самый. Со спектакля. Искусство, знаете ли, требует допинга.
– Георгий Васильевич, – расплылась в улыбке буфетчица, – вам как обычно?
Актер молча кивнул. В ожидании постучал носком ботинка о пол, затем забрал блестящий поднос с пятью рюмашками настойки и удалился.
– Любовь, основанная лишь на физическом влечении, пройдет. – Кузьмич вернул своих собеседников в русло обсуждения высокого искусства. – Он сам не понимает, почему хочет на ней жениться, но все же собрался. Ну беременна она, и что? А там двое детей! Сомнительный размен ферзями…
– Согласен!
– Мне кажется, что Галочка – честная женщина, достойная восхищения. Взрастила двоих детей. А эта что? Проститутка! – согласился Петрович.
– Согласен!
– Чего ты все согласен да согласен!
– Ага, лей давай!
– Да я это, мужики, только сел, моргнул, глаза открываю – занавес опускается.
– Ну ты даешь, Михалыч! – заржал Кузьмич, засветив публике редеющий зубной состав.
– Ну ж…
– Петрович, а вот ты зря ее проституткой-то окрестил. Никакая она и не проститутка.
– Это еще почему?
– Проститутки – несчастные женщины. Вы встречали хотя бы одну, что шла в сию профессию не по принуждению, а из большой любви к своему делу? Прежде чем эти тела начали трахать жаждущие мужики с деньгами, их души знатно вытрахала жизнь. Во всех самых развратных позах. А эта чего? Мужика из семьи увела… Женщины порой веселья ради приручают шизоидных мужичков, но, когда те превращают жизнь в абсурдизм, жалуются на превратности судьбы и юродивость их некогда компаньона. Жизнь такая штука, что смеется в ответ, не стоит играть с ней. Ох довеселится Антонина, ох довеселится!
– Просто мразь! – подключился Михалыч и плеснул еще по одной.
– Я все вижу! – завопила буфетчица.
– Иллюзорность восприятия, Нина Ивановна, зависит от желаемого, – многострадально выдал Кузьмич.
– Я вам, тартыгам, дам сейчас иллюзорность. А ну пошли вон!
– Идем-идем! – хором ответили ей театралы.
– Это сборище людей пытается быть кем-то, совсем забывая о том, что могут быть собой. Подражать – легко, строить свою структуру – сложнее, но в разы интереснее. Сорви маски с них и подведи к зеркалам, пусть увидят они свое истинное обличье, – подвел итог антракту Петрович.
Михалыч потряс флягой, обозначив финальный заход, глаза мужиков дали согласие.
– Я сейчас милицию вызову! – не успокаивалась Нина Ивановна, чем ускорила процесс убийства крайней.
– Цена любви познается в лишении лишь, иначе она фиктивна, – выдал свое заключение Кузьмич по дороге в зал. – Только потеряв, поймешь, чего оно все стоило, но поздно будет. А эта, как ее там…
– Антонина!
– Точно! Она сбежит, уедет, улетит. Первым же рейсом.
– Думаешь? Сто пудов! Сто пудов!
Подымается занавес.
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Квартира Васёчка. Васёчек заходит, разувается. По квартире бегают сломя голову дети, перестреливаясь из автоматов присосками. Васёчек проходит на кухню. На кухне Галочка в фиолетовом махровом халате лепит котлеты. На столе стоит музыкальная колонка, из нее играют «Руки вверх». Васёчек проходит молча мимо жены и жадно пьет прямо из чайника.
ГАЛОЧКА. Муж объелся груш.
Галочка смеется, затем сверлит взглядом Васёчка. Васёчек мыслями где-то в себе, потому выглядит отрешенным.
ВАСЁЧЕК(мыслями где-то в себе, потому выглядит отрешенным). Чего?
ГАЛОЧКА(начинает заводиться). Чевочка с молочком. Картошку почисть надо.
ВАСЁЧЕК. А сама чего?
ГАЛОЧКА(заводится). А ты ль не прихуел часом? Я тут и на работу сходи. И детей забери. И пожрать приготовь. И уберись. С Кешкой еще уроки делать. А ты чего? Ничего? На кой мне такой муж?
ВАСЁЧЕК(ставит чайник на место). Ну найди себе мужа получше.
ГАЛОЧКА(командирским тоном). Отставить пиздеж! Картошку с балкона взял и пошел чистить. Посуду еще помой. А то как чистить-то будешь?
ВАСЁЧЕК. В ведро.
ГАЛОЧКА. А чистую куда складывать?
ВАСЁЧЕК. Кастрюлю возьму.
ГАЛОЧКА. Чистую?
ВАСЁЧЕК. Ну да.
ГАЛОЧКА. Посуду мой давай. Кастрюли он мне еще не пачкал.
ВАСЁЧЕК. Так все равно ж
ГАЛОЧКА. Поговори мне еще тут! Мой – я сказала!
Васёчек молча моет посуду, затем идет на балкон, берет оттуда коробку с картошкой, возвращается, кладет несколько грязных картофелин в раковину, несет коробку на балкон, возвращается.
ГАЛОЧКА. Чего так мало взял? Еще бери.
Васёчек тяжело вздыхает, идет обратно, приносит коробку, высыпает половину в раковину.
ВАСЁЧЕК. Столько хватит?
ГАЛОЧКА. Ты идиот?
ВАСЁЧЕК. Идиотом я стал, когда на тебе женился.
ГАЛОЧКА. Поговори мне тут! Чисть давай.
ВАСЁЧЕК(начинает выходить из душевного равновесия).Сколько чистить? Ты не можешь мне нормально сказать? Я почем знаю?
ГАЛОЧКА(возводит глаза к небесам и говорит с сарказмом). За что господь послал мне такое наказание по мою душу?
Галочка подходит к раковине, смотрит на картофель, выбирает картофелины получше и кладет обратно.
Коробку – на балкон!
Галочка указывает пальцем на открытую дверь балкона.
Нож – знаешь где! И смотри палец себе не отрежь! Росомаха!
Васёчек несет коробку на балкон, возвращается, берет нож из ящика, включает кран.
Счетчики вообще-то мотают.(Осуждающе.)
Васёчек вырубает кран, достает мусорное ведро из-под раковины, ставит перед ней табуретку, чистит картошку. Забегают дети.
КЕШКА(размахивает автоматом во все стороны). Па-а-а-а-ап, поиграй с нами!
МИШКА. Пап, ты картошку чистишь?
ВАСЁЧЕК(вздыхает). Нет. Да.
КЕШКА(бросает автомат о землю и орет).Ну почему?
ВАСЁЧЕК. Ты не видишь, что я делом занят?
МИШКА. Пап, ты картошку чистишь?
ВАСЁЧЕК. Миш, я ж сказал, что да, бери брата и идите там играйте.
КЕШКА(истерит).Я так и знал, вы Мишку больше любите, чем меня.
Кешка в истерике убегает, Мишка убегает за ним.
ГАЛОЧКА(осуждающе). Отец, блять!
Галочка вытирает руки от фарша, уходит в комнату.
ВАСЁЧЕК(шепотом). Наконец-то один.
Галочка возвращается и садится продолжать лепить котлеты.
ГАЛОЧКА. По шоколадке им потом купишь!
ВАСЁЧЕК. Обойдутся.
ГАЛОЧКА. Чего сказал?
ВАСЁЧЕК. Ладно, куплю!
ГАЛОЧКА. На мусорку пойдешь когда, зайди потом в магазин.
ВАСЁЧЕК. Завтра.
ГАЛОЧКА. А я что, шкуру картошкину нюхать должна? Как она разлагается у меня под носом, да?
ВАСЁЧЕК. Меня в командировку отправляют.
ГАЛОЧКА. Ты давай с темы-то не съезжай.
ВАСЁЧЕК. Будет тебе и мусорка, будут и шоколадки.
ГАЛОЧКА. Так-то лучше.
Галочка грязной рукой берет электронную сигарету, затягивается и картинно выпускает дым.
Куда это ты намылился?
ВАСЁЧЕК. В Пензу.
ГАЛОЧКА. Ох ты ж, к мамане любимой?
ВАСЁЧЕК. Совпадение. Шеф отправляет.
ГАЛОЧКА. Огурцов чтоб малосольных привез. Уж гожи они у мамани твоей. А под водочку как ложатся.
Галочка закатывает глаза. Короткая пауза.
Соберемся с девками! Как жиранем!
Галочка пристально смотрит на мужа.
Забудешь?
Короткая пауза.
Придушу!
Галочка поднимает руки из тазика с фаршем.
Вот этими самыми ручищами. Понял?
ВАСЁЧЕК. Картошку куда?
ГАЛОЧКА. Все почистил? Дай посмотрю.
Галочка встает, подходит к раковине, внимательно смотрит на картофель.
Ну хоть чему-то тебя жизнь научила.
ВАСЁЧЕК. Это типа «спасибо»?
ГАЛОЧКА. Типа. Иди кожуру выкидывай. А то чувствую, как вонять уже начало.
Васёчек молча вытаскивает пакет из ведра, идет в коридор, обувается и выходит из квартиры.
Занавес.
У театра стоят двое женщин. Курят в антракте. Одна в годах, второй слегка за тридцать.
– Ну как тебе?
– Это вы мне?
– Тебе… вам!
– Вам!
– Хорошо! Вам…
– Обычный любовный треугольник. Все это было уже у Шекспира. Вообще все сюжеты уже давно написаны. Удивлять-то уж нечем! Люди привыкли мыслить слишком узко. Не видя всей картины, легко наделать ошибок. Только кто об этом думает? Многие даже не пытаются заглянуть за шоры. Где ж новаторов-то в Белосветске взять?
– Зря ты… вы так. Что ж у нас, и талантов здесь быть не может?
– Ну и кто?
– Сосед у меня был на третьем этаже, что-то писал…
– Что-то писал. – Женщина многозначно вздыхает. – И чем же он прославился?
– Застрелился… как Хемингуэй… Маяковский… Томпсон.
– Ага, и повесился кто-то, как Есенин, да? Милочка моя, каждый гений – безумец, но не каждый безумец – гений. Понимаете?
– Не особо!
– Безумие сложно обуздать. Безумие сложно погасить. Его можно лишь убить, напичкав препаратами обладателя мышления, выходящего за рамки. Люди боятся всего, что нельзя объяснить, потому хватаются за факел и поджигают ритуальный костер, предающий огню инакомыслие. А что сейчас? Где эти юнцы, верующие в то, то им уготовано великое будущее? С горящими глазами и бушующими гормонами. Ведь были таковые! Ведь ненавидели весь свет. Они собирались свернуть горы, изменить русла рек, да, черт побери, покорить мир. Дерзость в стремлениях. Они опережали ветер. Они не боялись экспериментов. Когда ты молод, падать не так уж и больно. Где все эти люди? Почему они превратились в рабов ипотек, кредитов и потребительского мышления? Где они свернули не туда? Кто убил их? С тех пор существование в миру влачат лишь тени. Блеклые тени от угасающего огня, вопящие, что лучше дома места нет, особенно когда вокруг гнилье и срань. В таких местах, как Белосветск, громче всех кричат о своем превосходстве. Чем громче крик, тем примитивнее мозг. Им больно, ибо обезьяна бьет друг о друга цимбалами внутри головы. Бом-бом! Слюна летит в разные стороны. Истерика в апогее. Они пытаются заставить тебя верить себе. Глаза наливаться кровью. Обезьяна ускоряет темп. Бом-бом-бом! Ты ничего уже не слышишь, лишь картинка бардовой физиономии, извергающая пену. Бом-бом-бом. Нынче все как в страшном сне. Затем звонит будильник. Ты резко открываешь глаза. Тишина. Думаешь: «Хорошо, что это был сон. Невыносимый и страшный кошмар, оставляющий горькое послевкусие». Только это был не сон. Милочка моя, оглянитесь по сторонам, вас ждет увлекательное путешествие по русской хтони…
– Я не совсем все поняла, но уловила точно, что вы хотите сказать, будто раньше было ого-го, а сейчас наше поколение ничего не смыслит в искусстве?
– Слишком много деструктива…
– В чем?
– В ком…
– В ком?
– Милочка моя, – женщина снова тяжело вздыхает, – деструктивные личности разлагают не только себя, но и
– Извольте не обобщать…
– Жизнь – как слоеный шоколадный торт, только вместо бисквита порция густого говна. И даже самый сладкий крем между коржами не перебьет привкус иллюзорного наебалова. – Женщина затушила сигарету об урну и взглянула на часы. – Пошла я, и вам советую.
– Мне нужно переварить услышанное…
– Не принимайте к сердцу близко, милочка моя, не принимайте, – уходя, бросила слова дама.
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
Васёчек выходит из подъезда, пинает урну, идет к помойке, издали бросает пакет в бак, не попадает, тяжело вздыхает, подходит, поднимает пакет с земли, бросает в бак. Из бака выпрыгивает рыжий кот: уши назад, взгляд дикий, смотрит на Васёчка осуждающе.
ВАСЁЧЕК. Чего ты смотришь, рыжая морда? Тебе чего еще не нравится? Что тебе от меня надо?
КОТ. Мя-я-я-яу!
ВАСЁЧЕК. Ладно тебе, не бухти. Я специально, думаешь? Не специально. Легче стало? День у меня просто напряженный, понимаешь? Хотя ничего ты не понимаешь.
Васёчек достает из кармана пачку, направляет сигаретку в рот, поджигает зажигалкой, смачно затягивается.
Ничего ты и не знаешь. Какая у тебя вот жизнь? Спишь, жрешь, орешь.
КОТ(вопросительно). Мя-яу?
ВАСЁЧЕК. Вот тебе и «мяу». И с бабами у тебя проблем нет. Захотел с этой, захотел с той. Претензии кто-то выставляет?
Васёчек смотрит на кота вопросительно, затягивается.
А дети? Вон вся округа в твоей родне. Одни рыжие с полосками. Ты постарался? Ну, может, и не ты, но какая разница? Живешь себе, не паришься, тусуешься с друзьями на помойке. Головняков ноль. Жена номер один воспитывает детей. Жена номер два воспитывает детей. Тебя кто-то пилит, чтоб ты им мышей ловил?
Кот ложится наземь и внимательно слушает Васёчка.
У людей, знаешь ли, все по-другому. Иногда оставаться со своими мыслями разрушительно опасно, ибо вывести они могут на дорожку, ведущую в непроходимую чащу. Еще вчера вы были самыми верными союзниками. Единой душой. Единым целым. А сегодня уже ты не можешь на нее даже смотреть. Представляешь?
Кот зевает.
Ее некогда озорные глаза наполнены слезами, а голос трясется. Тебе искренне жаль, что огонь угас, но поделать с этим уже ничего нельзя, да и нет желания. Ты просишь ее уйти, она не уходит. Она желает понять причину, но ты не желаешь ни слушать, ни слышать. Раздражение вызывает любой звук из уст ее. Неловкая пауза. Ты смотришь куда-то в сторону, она – на тебя. В надежде уловить некогда любимый взгляд. Ты боишься. Боишься даже мысли об искрах, что разожгут новое пламя. Грубишь. Она плачет. Ты открываешь дверь, рукой указывая на выход. Она стоит где стояла. Ты выходишь сам, она бежит следом. По щекам ее бегут слезы.
Мимо проходит бабка, с удивлением смотрит на Васёчка. Васёчек не обращает на нее внимания.
Ты почти сдался при виде их. Жалость рождает какое-то гнетущее чувство, ты хочешь обнять ее и все простить. Отгоняешь эти мысли. Уходишь. Она называет тебя черствым, ты грозишься сломать ей жизнь. Во взгляде ее страх, самый настоящий страх, ибо знает она, что ты можешь уничтожить ее, растоптать. А что она? Она не сделает ничего. Почему? Любит. Говорит, что боится тебя. Твое эго разгоняет гордость, где-то внутри смеется твой демон, совесть молит простить, но ты отгоняешь от себя эти мысли. Страница книги прочитана. Игра закончена. Шах и мат. Или пат? Ты едешь в машине. Куришь одну за одной. Делаешь музыку погромче, чтоб перебить мысли о ней. Все кончено, но она не уходит из головы. Почему? Любишь? Чего отрицаешь? Любишь же. Слова песен проходят мимо. Эти мысли не перебить ничем. Добравшись до дома, ты ложишься спать. Становится еще хуже. Пред глазами ее лик, рыдающий горькими слезами. Становится тошно. Ты не можешь простить. И так день за днем. Она бегает за тобой, а ты холоден, как арктический лед. Однажды она не придет. Ты не веришь. Тебе нравится упиваться ее страданиями. Своими страданиями. Ты строишь из себя жертву. И она не пришла. Смирилась. Перегорела. А пустоту заполнить нечем, да? Да-а-а. Хочешь набрать. Занято. Занято. Занято. Черный список. Все. Теперь точно. Шах и мат. Точка. Ты ложишься спать, но глаз сомкнуть не можешь. Надо было тогда просто обнять, да? Но увы… Гордость.
Короткая пауза.
Вот как надо расставаться. Как в кино. А моя убьет меня на хер, расчленит и выбросит на эту самую помойку…
КОТ. Мя-яу!
ВАСЁЧЕК. Вот тебе и «мяу». И это лишь один фрагмент из жизни людей, а их сотни, тысячи.
Васёчек снова закуривает, загадочно смотрит вдаль, затем на кота.
Ты никогда не задумывался над тем, что есть любовь? Когда симпатия и животное желание перерастает в нечто большее, выражающееся в ярком огне горящих глаз, трепетно бушующих чувств, ускоряющих биение сердца настолько, что задумываешься о записи к врачу? Не к ветеринару, а к нормальному. Человеческому.
Короткая пауза. Васёчек разгоняет одной ладонью с растопыренными пальцами сигаретный дым, затем другой, вертит растопыренными пальцами, изображает танец рук.
Когда танец касающихся рук становится не менее сакральным действом для двоих, чем самый страстный поцелуй. А первое проявление близости влюбленных? Неловкое и стесняющееся, но пылкое и настолько чувственное. Ты слушаешь и слышишь. Стараешься быть нежным. Одержимость человеком рождает желание быть всегда рядом. А потом бац – и первая драма. Этот огонь выжигает все и вся вокруг, не замечая внешнего мира. А почему? Вопрос, уходящий к истокам вселенной. Одержимость проходит, на смену ей рождается осознание тех чувств, но с холодной головой. Совершенно другие эмоции при тех же данных. Как такое возможно? Еще одна загадка! Над ней ломают голову все, кто испытывал когда-либо подобное. Находят ли ответы? Да и зачем? Огонь горит, но иным светом. Ты подбрасываешь в него дрова, но это полено сырое, оно сгнило, люди называют сие притиркой характеров. Кто кого, и снова зачем? Зачем люди пытаются тащить того,
КОТ. Мяу.
ВАСЁЧЕК. Не знаешь?
Короткая пауза.
А я знаю! Любишь ты всех, кто пожрать тебе дал. И кошек в марте. По глазам твоим наглым вижу, что и не знаешь. Мышей ты только себе любимому ловишь. И все! У людей все по-другому. А я, представляешь, только за порог, жена нелюбимая мне с ходу: «Картошку иди чисть!» А я, может, устал на работе, начальник у меня сволочь, коллеги твари, может, я вообще вымотан. Спросила она у меня? Конечно же нет. «Картошку иди чисть!» – да еще и таким тоном, будто я клятву какую давал до смерти самой ей прислуживать. Дети еще орут. И срать им с высокой колокольни, что папка родненький устал, не в духе, заболел. Будут до изнеможения круги по потолку наворачивать… Ну сегодня-то я, конечно, не на работе был. Это они так думают… Ну не скажу ж, что от любовницы пришел. Надо играть роль… А им всем плевать, играю я роль или взаправду еле ноги волочу. Все останется так, как есть. Изо дня в день. А Тонька представляешь чего удумала? Уходи, говорит, от своей кобры. Я тебя люблю. Ты любишь меня! Мы поженимся и будем жить вместе. Еще и беременной прикидывается. Может, вообще и не от меня. Я ж почем знаю. Тут как бы сейчас не проверишь. А то вот уйдешь из семьи ради этой, да, согласен, хороша, чертовка, а потом бац – и басурманин родился. Понятно дело, что право сбежать заимею, но куда?
Короткая пауза. Васёчек достает сигарету, прикуривает ее от старой, старую выкидывает наземь, стирает ее в асфальт кроссовком.
Да и какая с ней жизнь? Она ж одноклеточная. Мозгов там ноль на палочке. Ну Галка тоже не шибко умна. Так я на ней по молодости женился. Это простительно. Из пубертата вышел с очарованными глазами, а там она. Ну я и влюбился. Вернее, я так думал.
Короткая пауза.
Сегодня есть реакция, а завтра – нет, только поздно дергаться, колечко-то уже на пальчике. Когда тот идеальный, кем ты восхищаешься, падает в глазах, то начинаешь презирать его сильнее врагов. А я с ней, между прочим, под одной крышей живу. У меня один день жизни – за семь общечеловеческих. Пидорирует меня постоянно. Теперь еще и вторая. За что мне это все?
Короткая пауза. Кот видит птичку и теряет интерес к Васёчку, срывается с места за ней. Васёчек обиженно плюет в его след.
И ты меня кинул, сволочь рыжая. Насколько же лицемерны коты…
Короткая пауза.
Да и люди…
Короткая пауза.
Люди даже хуже.
Короткая пауза.
Если б лицемерие можно было измерить числами, то оно превысило все мыслимые и немыслимые понимания математики. Люди улыбаются в лицо, а за спиной держат нож, что пойдет в ход при первой же возможности. Люди молятся о том, что никогда не предадут и не раскроют чужих тайн, только не в силах они нести сию ношу, она разрывает их изнутри, открывая тысячи ртов и напрягая столько же слухов.
Мимо проходит соседский мальчик, выкидывает пакет в мусорку.
СОСЕДСКИЙ МАЛЬЧИК. Здрасти!
ВАСЁЧЕК. Ага.
Соседский мальчик убегает.
Только никому не говори…
СОСЕДСКИЙ МАЛЬЧИК(поворачивается вдали). Это вы мне?
Васёчек машет ему рукой. Мальчик скрывается за углом дома. Васёчек вздыхает.
ВАСЁЧЕК. Только никому не говори… Именно с этих слов начинались миллионы предательств. Мужья врут женам, а жены – мужьям, одни думают, что во благо, другие – корысти ради, а ведь под алтарем клялись быть верными и в горе, и в радости. Я тоже клялся. И что дальше? Бытовуха разрушает даже самые крепкие браки. Одни бегут за юбками, пытаясь зажечь былой огонь, другие – страдают и ищут утоления боли. Они…
Короткая пауза.
Нет, мы…
Короткая пауза.
Мы лицемерим и плетем интриги. Первые против вторых, вторые против третьих, а третьи против всех сразу. Этот змеиный клубок не развязать никогда. Зачем? Почему? У каждого своя правда, но может ли она оправдать фальшь улыбки, соитие на стороне, кинжал в спине? Нет! Но увы! Мир построен на лицемерии. Оно так сильно вплелось в нашу жизнь, что кажется нормой, но норма ли оно? Нет! Все всё знают и делают вид, что так и должно быть! Они видят обман других и отвечают тем же. Кто кого? Пищевая цепочка оставляет лишь сильнейших. Разоблачения и новые интриги. Люди, ау, оглянитесь, ваши сердца черны, в них больше не осталось света, их поглотила тьма, что разъедает самые стойкие души. Пути обратно нет! Кто встал на эту дорожку, уже не свернет, и пугает сие больше всего! Прекрасному миру конец! Люди уничтожили его.
Васёчек снова закуривает. Кашляет. Смотрит по сторонам, рядом никого.
Даже поговорить не с кем. Все держишь в себе, держишь, а потом бац – Хиросима и Нагасаки. Чего же делать? Эта орет: «Уходи от жены!» – и не отступит ведь. Залетела еще. Или не залетела? Поди крутить пытается. Такие, как она, только на такое и способны, мозгов-то больше и нет. Глазенками хлоп-хлоп. Губенками чмок-чмок. Ну, Вася, ты попал. Сама она к Галке не пойдет отношения выяснять. Сейчас не пойдет. А если и правда залетела? Там
Васёчек идет в сторону подъезда. К нему подбегает кот, он держит в зубах птичку, затем кладет ее пред Васёчком, пристально смотрит на него.
Ну хоть кто-то…
Васёчек смеется.
Спасибо, рыжий.
Короткая пауза.
Я ж детям шоколадки должен купить.
Васёчек разворачивается и идет в сторону магазина.
Занавес.
В женском туалете театра за мытьем рук встретились два представителя поколений X и Y. Первой слегка за шестьдесят, второй под двадцать. Взгляды их пересеклись в едином грязном мутноватом от времени зеркале. Молодая не выдержала неловкости и начала беседу:
– Лол, да?
– Чего?
– Ну кек!
– А по-русски можно? – бабулечка усердно намыливала свои руки душистым мылом.
– Аффтар жжот!
– Девушка, миленькая, вы из какой страны приехали?
– Киса, ты с какова горада? – заржала девушка. – Так я никуда и не уезжала. Лол! Никогда. Всю жизнь в Белске. Оч хотела свалить, но не срослось. Папиков тут нет, а я туповата, хоть йаду пей.
– Русский язык богат на красивейшие слова, а вы… э-э-э-эх! Там, наверно, Даль в гробу переворачивается.
– Какая даль? Лол!
– Господи, спаси мою душу грешную! – бабуля перекрестилась. – Владимир Иванович Даль, слыхали о таком?
– Ржунимогу! Фамилия у него Даль, да? Да Даль! Кек! Ужос!
– А вы что в театре делаете, я стесняюсь спросить?
– Хз, жиза тут. Орно! Типа просвещаюсь!
– Мда-а-а! Успехов вам! – бумерша покидает туалет.
– Ну и йобань! – рассмеялась девушка. – Жопс увидела.
ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
Где-то в Пензе. Васёчек сидит на кухне в квартире матери, мать наливает ему куриный суп половником из большой кастрюли.
ВАСЁЧЕК(смеется).Мам, так люблю твой куриный суп. Это прям восьмое чудо света. Бац – и похмелью конец, как рукой снимает.
МАМА(вздыхает).А на кой ты в поезде пил? Отец пил – спился, помер, и ты пьешь!
Мама крестится, смотрит на потолок. Васёчек смотрит на потолок.
ВАСЁЧЕК. Может, ремонт сделаем?
МАМА. Зубы мне не заговаривай своим ремонтом. И так пойдет. Помру когда, тогда и сделаешь.
Мама ставит пред Васёчком тарелку с супом.
ВАСЁЧЕК. Так рано тебе еще. Правнуков еще ж не видела.
МАМА. Мне еще двадцать лет по этому миру бродить? Нет уж, извольте! То не жизнь, а страдания. Свои и чужие.
ВАСЁЧЕК(отхлебывает суп). Никогда не перестану любить твой суп.
Васёчек откусывает хлеб, жует.
МАМА. Подавишься, не говори с полным ртом.
ВАСЁЧЕК(отхлебывает суп, откусывает хлеб, жует). Мама, ну мне ж не пять.
МАМА. А ведешь себя, будто пять. Ты чего не позвонил, что едешь? Огорошил тут своим появлением. Я б в магазин сходила, приготовилась, пирожков напекла, как ты любишь, с яйцом и рисом и с повидлом. Хорошо суп вчера сварила, чувствовала, наверно. А ты что без детишек? Как там Кешка с Мишкой?
ВАСЁЧЕК. Да чего им будет? Ветер в голове, что у одного, что у второго. Все в мать.
МАМА(взволнованно). А Галочка как?
ВАСЁЧЕК. А вот об этом я и приехал поговорить, мама! Ты лучше присядь.
Мама садится на табуретку рядом со столом, открывает рот, в глазах скорбь, прикрывает рот ладонью.
МАМА(полушепотом).Померла Галочка, да?
Мама крестится.
Боже храни душу рабы твоей…
ВАСЁЧЕК(смеется).Мама, чего ты такое говоришь? Эту лопатой не перешибешь. Она внуков своих переживет.
МАМА(бьет своим маленьким кулачком по столу).Так прекрати так говорить о моей невестке. Кто тебе дал такое право? Она мне вообще-то двух прекрасных внуков подарила.
ВАСЁЧЕК(смеется).Ма-а-а-ама!
МАМА. Цыц! Я сказала.
ВАСЁЧЕК. Я не хочу больше с ними жить.
МАМА(крестится). Ты что такое говоришь? Ты клятву давал перед Родиной и Богом.
Мама щурится с осуждением.
Аль не хозяин ты своему слову?
Мама крестится. Васёчек вздыхает.
Не таким я тебя воспитывала. Не та-ким. Тьфу.
Мама показательно плюет на пол и растирает шерстяным носком, надетым на ее ногу.
ВАСЁЧЕК. Мама, мне всю жизнь говорили, что делать, чтобы стать как все. Дед говорил. Бабка говорила. Батя говорил. Ты мне говорила, мама!
Васёчек повышает тон.
А меня кто-то вообще спросил, чего я хочу, а? А хорошо ли это вообще – быть всеми? Не думаю, мама!
МАМА(бьет своим маленьким кулачком по столу).Не ори на мать! Вот доживешь до годов моих, погорим!
Мама переходит на строгий тон.
Придумал он тут, мать учить. И-и-и-ишь!
ВАСЁЧЕК. Потеря индивидуальности, мама, творит роботов. А я не робот, послушай меня! Маски тяготят индивида, ему совершенно нет дела до того, что скажут «нормальные» люди, он одержим своими идеями, и самое последнее, куда заводят его мысли, – это каноны прогнившего общества, рьяно требующего соблюдения своей лицемерной философии.
МАМА(отворачивается в сторону и задирает нос).Я эту белиберду слушать не собираюсь. Не хочет он с ней жить. Ишь ты. Мы с твоим отцом знаешь сколько прожили? И ни про какие там маски думать не думали. Ты в кого у нас такой философ?
ВАСЁЧЕК(вздыхает).Знаю, мама. Все знаю. Ну сколько можно эту пластинку запускать. Разведусь я с Галкой, в печенках все это сидит.
МАМА(хватается за сердце, изображает сердечный приступ).Все! Довел сынка родненький! Боже мой! Боже-е-е-е! Скорую! Скорее скорую! Умираю! От разрыва-а-а-а-а се-е-е-е-ердца!
Васёчек встает, идет в комнату, берет телефон.
ВАСЁЧЕК(вздыхает).Скорая?.. Сердечный приступ… Женщина… Семьдесят лет… Восьмого марта, дом семнадцать… Спасибо, ждем.
Васёчек кладет трубку, мама проносится мимо него, открывает шкаф и достает оттуда вешалку с платьем.
МАМА(торжественно).В этом меня и похороните! Деньги на книжке. Я скопила. Хоть в последний путь по-людски отправьте! И чтоб поминки достойные были, понял?
ВАСЁЧЕК(смеется).Сердце отпустило?
Мама снова изображает сердечный приступ.
Как говаривал Станиславский: «Не верю!»
Мама демонстративно падает на постель, отворачивается к стене. Васёчек облокачивается о стену.
ВАСЁЧЕК. Мам!
Короткая пауза.
Мам!
Короткая пауза.
Ну мам!
Короткая пауза.
Мам, я уеду на месяц! В горы!
МАМА(поворачивает голову).Какие горы? Сдурел, шоль? Как же мне все это настоиграло! Уйду в дом престарелых, коли сынка мой такой непутевый. Позор! Какой позор!
ВАСЁЧЕК. На Алтай поеду.
МАМА(кричит).Какой еще Алтай? Я тебе дам Алтай. Такой тебе Алтай будет, что доалтаишься. Покалякай мне тут еще. Алта-а-ай!
ВАСЁЧЕК. Я уже билеты купил. До Горно-Алтайска. А там меня отвезут. Километров пятьсот. Поживу в глуши, рядом с природой, подальше от своих баб.
МАМА(подскакивает, пристально смотрит на Васёчка).Каких еще баб? У тебя их много? Кобелина!
Мама крестится.
ВАСЁЧЕК. Послезавтра вылет. Из Москвы. Я вечером обратно поеду.
МАМА(начинает плакать).Как это?
ВАСЁЧЕК. Мама, не стоит паники, все будет хорошо.
МАМА(рыдает).От жены уходит, отшельником в лес уезжает, и все хорошо будет. Ничего не хорошо. Совсем не хорошо. А мне тут волнуйся, как он там…
Васёчек обнимает маму.
ВАСЁЧЕК. Мам, а варенье малиновое есть?
МАМА(успокаивается).В шкафу на верхней полке.
ВАСЁЧЕК. Я намажу, как в детстве?
Занавес.
Кто-то потянулся к выходу. Где-то раздавался самый настоящий храп. Массы ждали финала. На бельэтаже одиноко сидел паренек в капюшоне на голове. Никто не обращал на него внимания, потому он в полутонах вел беседу сам с собой.
«Я знаю, почему ты здесь. У тебя масса вопросов к этому миру. Ты думаешь найти ответы в искусстве? Глупец! Вопросов станет еще больше. Поверь мне. Человек мыслящий склонен к переменам. Себя. Мира. Легко смотреть со стороны, да? Зная страхи человека, им легко манипулировать, отчего тараканы в голове сидят тихо и помалкивают. Исходный код психики ломается проверенным веками софтом. Даже царям ссали в уши и превращали в марионеток. Чем ты лучше? Подумай трижды, прежде чем открыть ширму. Предают не враги, это делают друзья. С особым цинизмом. Есть в этом что-то романтичное. Боль, подаренная близким, сильнее в разы. Они лишь твоя иллюзия. Тебя здесь нет. Ты лежишь под одеялом, трясясь от холода, и пытаешься собрать свой мозг в кучу, а он закипает, как перегретый процессор от проделанной за день работы. В нем нет кнопки „Выкл.“. Это действо не остановить. Он достанет тебя даже во сне в твоих самых влажных фантазиях и заставит думать о том, что нужно ему. Так ты медленно будешь сходить с ума. День за днем. Неделя за неделей. Невыносимый поток сознания, что перекладывается в твой текст, а затем вставляется в нужные места. Так твои произведения обретают глубину и смысл, но какой ценой? Творцам нужно гнетущее одиночество. Чтоб разбивало. Чтоб давило. И тогда с рук его выйдет что-то стоящее. Так ты считаешь? Жизнь – это фарс. Заметил, как ты слаб? Посмотри на свои тощие руки! Они трясутся, друг мой! Эмоциональное выгорание рождает в душе пустоту, она разъедает тебя, она ебет, ее можно заглушить, но все это временно. Люди привыкли скрывать свои переживания, дабы не показаться слабыми. В итоге огонь внутри разгорается так, что его уже не утаить за оболочкой тела. Взрыв неизбежен, дело только во времени. Ироничный и скрытный постмодерн укоренился в мозгах. Зачем? Ведь время его ушло, пришел мета. Чувственность снова на коне. А где ты в этой гонке? Плетешься в конце. Пора уже встать с кровати, хватит отлеживать бока! Встань и сделай хоть что-нибудь для своего величия! Твоя болезнь паразитирует и напоминает, что ты близок к смерти, и, уходя от сей грани, ты перерождаешься как личность. Что-то меняется внутри… Переродись, мой друг, переродись! Чего ты лежишь? Скинь одеяло и встань с этой гребаной кровати. Всегда есть выбор. Встань!»
Редкие люди возвращаются с антракта. Кто-то по-прежнему храпит.
Паренек встает на стул, скидывает с себя толстовку, орет: «Да заткнись ты уже!» – и сигает в амфитеатр. Зрители проявляют небывалый интерес к сей сюжетной арке. Летчик орет, держась за ногу. Его утаскивают из зала. Бурные овации проснувшейся публики.
Подымается занавес.
ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ
Алтай. Васёчек рядом с озером сидит на раскладном стульчике у костра рядом с палаткой. Он пьет свежезаваренный чай и смотрит на заснеженные шапки гор.
ВАСЁЧЕК(закуривает, затем отпивает чай). Хорошо.
Длинная пауза. Васёчек с наслаждением курит и пьет чай, смотрит вдаль.
Ты стал размазываться, растекаться по этой жизни, терять себя в беготне. Мир сводит тебя с ума, потому стоит остановить его в своей голове, чтобы понять происходящее. Дни меняют друг друга, ты спишь или не спишь, ничего не происходит. Поток сознания туманится внешними событиями, которые совсем не волнуют, но зачем-то следуешь им…
Короткая пауза. Васёчек отпивает чай.
За целями совершенно неинтересными, скучными, томительными. Внушаемые идеи заставляют идти не в ту сторону, зачем-то стараться показать себя, проявить. Для чего? Ты не знаешь. Нравится ли это тебе? Нет. Но не всегда понимаешь свои чувства, доверяясь инстинктам. Природа ведет не туда. Там приятно, местами даже тепло. Будто весеннее солнце, радующее глаз. А затем пронзительный леденящий ветер, возвращающий на землю. Ты снова теряешься. Мутнеют горизонты. Навеянная слепота пугает.
Короткая пауза. Васёчек стряхивает накопившийся на сигарете пепел и затягивается.
Хватаясь за разные веревки, не вылезти из ямы. Стараясь оказаться наверху, болото всасывает глубже. Чуешь вонь? Так смердит твоя душа, Василий! Гниль, основанная на вранье. Человек лжет. Он лжет от десяти до двухсот раз в день. Иногда другим, но чаще себе. Люди всегда что-то скрывают, отчего готовы пойти на все что угодно, лишь бы их скелеты не покинули тайный шкаф. Слышишь скрип? Да-да, это старая створка напоминает тебе о существовании обитателей в старой рухляди. Ты – искусный лжец, ибо веришь в ту жизнь, что навязал себе сам. Правду скажет лишь время. А есть ли оно у тебя? Вдруг ты не успеешь сделать то, что хотел, а хотел ведь многого. Великие планы. Великая жизнь. А той ли дорогой идешь?
Васёчек кидает бычок в костер, отпивает чай, подходит к озеру и смотрит на свое отражение в воде.
Покажи мне эмоции! Покажи! Каков ты на самом деле? Сними маску. Еще одну. И еще! Сними их все. Видишь, какой ты? Не тот, коим представлен миру, да? Забитый ногами и плюющийся кровью мечтатель. Таков ты? Тако-о-ов. Зло никогда не исчезает. Все, что ты сделал, вернется, и познаешь всю ярость мстящих душ. Снова пытаешься себя обмануть? Нет? Ты все знаешь… Я вижу, как ты собираешь упавшие свои обличья в попытках укрыть гнилую сущность. Они думают, что их идеалы верны, отчего слепо держатся за них трясущимися ручонками, гребя землю ножками. И это в бурно меняющемся мире? Да? Для глупых поступков все же можно найти оправдание. Идти с ними – самоубийство… воли… стремлений… и мечт.
Васёчек отходит от озера к палатке, садится на стульчик, закуривает.
Ты действительно устал от боли. Так сделай что-нибудь. Прекрати! Измени! Создай! Все любят рассказывать, никто не любит слушать. Ты и сейчас пытаешься сопротивляться моему слову. Молчи! Не вдыхай! Я вижу, ты пытаешься перечить, пытаешься найти оправдания. Зачем? Правда в том, что миром правит хаос. Либо ты обуздаешь его, либо он перемолотит тебя, совершенно не заметив. Подумай над этим.
Длинная пауза. Васёчек неспешно курит и смотрит на горы. Тишину нарушает телефонный звонок.
Сглазил, похоже. Связь появилась? Странно.
Васёчек залезает в палатку, там роется в рюкзаке, находит телефон, на экране надпись: «Антон».
Нашла, чтоб ее…
Васёчек вздыхает.
АНТОНИНА(верещит). И где тебя черти носят? Я тут вся на нервах. А мне, между прочим, нельзя нервничать, в моем-то положении.
ВАСЁЧЕК. Зло никогда не исчезает.
АНТОНИНА(орет). Ты где? Куда пропал? Ты что, не будешь уходить от своей кобры? Ты меня обманывал? Поматросил и бросил, а теперь скрываешься? Я так и знала… Нельзя вам, мужикам, верить! Вы все такие… Вы… вы… вы…
ВАСЁЧЕК. Что-что? Связь плохо ловит.
Васёчек начинает орать.
Не слышу. Не слышу.
Васёчек кладет трубку. Новый звонок. Звонит Галочка.
ГАЛОЧКА. Слышь, ты ничего не попутал? Ни в какой ты не командировке! Я звонила твоему начальнику, он сказал, что ты уволился. Где ты шляешься вторую неделю? Если к вечеру ты не объявишься, я подам заявление на развод…
ВАСЁЧЕК(вздыхает). Почту не проверяешь?
ГАЛОЧКА. Чего? Ящик еще в том году украли, какая почта? Ты там синий, да? Ну держись… Лучше бы глаза мои тебя не видели, а то прибью ненароком…
ВАСЁЧЕК(вздыхает). Электронную…
ГАЛОЧКА. Че ты пристал со своей почтой? Я тебя спрашиваю, где тебя черти носят? Бабу себе завел, да? Козлина! Бабу? Я так и знала! Я так и знала! Я ему тут детей рожай… корми, пои, одевай… говно за ними убирай, сопли подтирай, а оно по бабам шляется… тело Василий!
Галочка начинает неистово орать.
Ты поэтому мне карту заблокировал, сволочь? Я кредитку взяла, понял? Тебе назло! Выплатишь! И проценты выплатишь! Будешь работать на трех работах и все нам оплатишь, понял?
Телефон лежит рядом с Васёчком на земле. Он пьет чай и смотрит на заснеженные шапки гор.
Карту мне разблокируй, слышь? Денег нет уж. Я и кредитку уже в ноль опустила. Слышь, козлина! Ненавижу тебя! Будь проклят тот день, когда я познакомилась с тобой. Будь ты проклят. Бесишь! Сволочь! Всю жизнь мне испоганил! Разведусь с тобой! Разведусь! И не проси! Не умоляй! В ногах валяться будешь, не прощу! Понял? На алименты посажу! И не дай бог хоть на денечек ты просрочишь, я тебя посажу! Посажу! Будешь в Сибири лес валить рядом с урками, а они тебя того, понял?
Галочка переходит на нормальный тон.
Ты меня вообще слушаешь? Ты там?
Васёчек поднимает телефон с земли.
ВАСЁЧЕК(грубо). Закончила? Почту проверь электронную. Семнадцатого числа суд.
ГАЛОЧКА(осторожно).Какой еще суд?
ВАСЁЧЕК(еще грубее). Развожусь я с тобой, дура! Ты меня уже достала!
Короткая пауза. Галочка взрывается, неразборчиво орет, Васёчек вешает трубку и выключает телефон. Снова закуривает и отпивает чай.
Вот теперь точно хорошо.(Умиротворенно.)
КОНЕЦ.
Апрель 2024 года.
Занавес. Жидкие овации. Актеры выходят на поклон. Театральный люд расходится.
А вот у Галочки за рамками спектакля разрывает задницу, отчего она рвет, мечет, да и крушит все вокруг. Полетели свадебные фотографии со стены. Шмотки Васёчка пошли под нож, затем в окно. Кто-то из квартиры снизу заорал о морали общественного поведения, но был послан в пешее эротическое путешествие. Документы предались огню на балконе. В углу одиноко грустил плюшевый медведь. Огромный. Подарочный. Васёчек подарил ей его, когда родился их первенец. Досталось и ему. Галочка спустила пар, помолотив хозяина леса, как боксерскую грушу, в апогее гнева зверски вырвав пластмассовый глаз. Разборки продолжились на улице. Она схватила плюшевого за лапу и потащила. Злая, как дворовая голодная собака, брошенная женщина стремглав перемещалась по еще не оттаявшему асфальту. За ней – детки. С боязливым видом, но не отстают.
Тут еду я на своей колымаге, машу ей рукой, мог бы не махать, пешеходного там нету, но народная тропа как-никак предоставляет привилегии права прохода. Галочка машет средним пальцем, намекая, чтоб я катил ко всем чертям. Понял и адрес по ее губам. Это вам не тонкий посыл отличницы, а грубая жесткая форма русского языка. Я всегда притягивал психов, но мне это чертовски нравилось. Какая почва для творчества. Разъяренная мать подождала проезда машины и стрельнула чинарем вслед случайному путнику. Я весь во внимании. Интересно же. Какой колорит. Какая история намечается. Зрю в зеркала.
Испытание водой
Ничего не предвещало беды, но маленькая белая бумажка на облезлой серой двери оповестила меня о том, что цивилизация покинет мой дом на две недели. Во-первых, сезон. Во-вторых, надо отрубить горячую воду. Жесть. Снова. Каждый раз – удар в самое сердечко. К этому нельзя подготовиться. Прощай, красный кран, ты был мне самым дорогим другом! Я буду помнить о тебе все эти долгие две недели.
День 1
Успею помыться с утречка в тепленькой водичке. В управляющей компании ж еще не пришли на работу. В кране морозная свежесть. Походу пришли. Ответственные какие. Зато когда трубы прорывает и говно растекается по всей округе, их не дождешься. Сегодня я еще не испачкался. Помоюсь завтра. Надо покупать бойлер!
День 2
Кипячу чайник. Кипячу большую кастрюлю. Представляю себя крутым межгалактическим рейнджером. Запомнил сие чувство. Моюсь из ведра в ванной. Теплая вода в ведре становится мыльной. Больше не смывает. Выливаю остатки на себя сверху. Все не смылось. С болью смотрю на синий кран. Включаю. Его, похоже, переключили к недрам Арктики. Вода стала не просто холодной, а леденящей. Какие-то части тела стало сводить. Осталось совсем чуть-чуть. Забыл чувство рейнджера. Ору. Теплая вода быстро покинула память. Ору снова, но уже грязным матом. Пытка закончена. Надо покупать бойлер!
День 3
План Б. Вспомнил про абонемент в фитнес. Там есть горячая вода. Меня так просто не сломать, жизнь, слышишь? Поплавал в хлорном бассейне, затем с официальным визитом посетил душ. Даже шампунь и чистое полотенце халявные. Вот это я понимаю, по-людски. Прощайте, кастрюли и ведра, мне с вами больше не по пути.
День 4
В фитнесе тоже отключили воду. Хожу грязный. План Б провален.
День 5
Пошел на пруд. Там вода теплее, чем из крана. Стал еще грязнее, чем заходил. По телу пошли какие-то пятна. Надо покупать бойлер! Смотрю цены, они стоят, как Боинг. Жесть. Подожду акцию.
День 6
Погода испортилась. Тучи затянули небо, дорога к пруду отрезана ураганным дождем. Дома дубак, из крана дубак. Добрая коллега пустила помыться. Сия женщина достойна памятника при жизни. В золоте. В полный рост. Горячая вода – счастье.
День 7
Решил не наглеть. Принцип горячеводной проститутки – не мыться больше раза в одном доме. Поехал в соседний район к другу. Горячая вода – счастье. Меня не сломать, жизнь, слышишь?
День 14
Воду не дали. Что-то снова сломалось. На районе прорыв. Говно растекается по округе. Поиск горячей воды продолжился. Я присмотрел себе бойлер. Дорого, но куда деваться. Игра стоит свеч. А вот финансы не готовы к такому повороту судьбы. Надо подождать до зарплаты, и тогда уж точно куплю. Вещь-то нужная…
День 15
Выключили и холодную воду. Горите в аду! Ненавижу кран. Ненавижу управляющую компанию. Ненавижу свою бедность. Ненавижу весь мир.
День 17
Дали воду. Из обоих кранов кофе. Коричневый и с песком, но горячий. Плевать! Счастье бывает и таким. Вышел грязнее, чем залезал, но довольный. Согрелся и намочился. Покрылся пятнами. Натерся спиртом. Не забыл и о внутренней дезинфекции. Вирус надо убивать со всех фронтов.
День 18
Пошла чистая вода. Бойлер куплю чуть позже, у меня ж целый год впереди. Еще успею…
Кофе с булкой
Я попивал кофеек под только что привезенную из пекарни теплую булку с кукурузой. Вокруг хаос. Перевернутые стулья и сушилка, полная вещей, на диване. Стол с посудой, вымытой неделю назад. Грязная посуда тоже имела место быть и подпирала кран в раковине. Пакеты из доставки. Заботило ли меня все это? Нет. Мой рот наслаждался мягкой булкой, а мозг, испытывающий гастрономический оргазм, параллельно размышлял о том, как я докатился до такой жизни.
Весь этот окружающий пиздец был следствием моего стремления к уборке, угасшего быстрее, чем руки, приступившие к выполнению задуманного. Размышлял о локации перекура. На балконе мартовский холод, а лень кричала, что телу не одеться. Сжигание никотина в свои легкие в туалете казалось более приемлемым. Могло еще и поддавить, а я уже там – на месте. На нужном месте. Большие клозетные дела, скрашенные сигареткой, добавляют эволюционного наслаждения. Сие на космическом. Вселенском. Некогда неведомое, но открывающееся лишь на мгновение. Словно после секса. Почти. Представь, мой дорогой друг, как ты усердно пыжишься над своей подругой, чтоб доказать альфовость и самцовость своей личности, а затем папира, пламя, дым. Начала выделяться слюна? Начала! Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь. Не стоит иллюзий. Зачем обманывать себя? Других – возможно, себя – никогда. Мы – жертвы своих грязных желаний. Именно поэтому проскакивает яркая идея жахнуть на кнопку «Стоп» в лифте, чтобы предаться любовным утехам со своей дамой сердца. Ты не против. Она не против. Против жильцы, что, негодуя, топают с пакетами по лестнице. Сволочно! Не спорю. Но в миг прекрасный, когда юбка оголяет восхитительную и упругую женскую задницу, нет ли желания, чтоб мир подождал? «Чтоб шел он на хуй!» – подумаешь ты и расстегнешь ширинку. Да-да! Именно так ты и сделаешь. Почему? Посмотри на свои засосы на шее. Они с твоего прошлого амурного приключения, когда поддался ты страсти, забыв обо всем другом. Люди говорят, что сие вульгарно. Завидуют. Сто процентов завидуют. Не каждому дано вспоминать молодость с горяченькой штучкой, что на десять лет тебя младше. А тебе дано… Что она в тебе нашла? Явно не смазливую мордашку… чего уж нет, того и нет. Харизма, фантазия и пиздлявый язык – вот залог успешного охмурения женских сердец.
Мечты-мечты! Как много грязного и неприкрытого в голове у человека, что всеми силами пытается скрыть сие от огромного мира. Говно не утаить. Где-нибудь да и вылезет. Прорвет. Взорвется. Сфонтанирует. Да-да! С запашком и отвращением. Обосранные штаны смешны, если не твои. А если твои, то делай вид, что ничего и не произошло, вали на других. Ври как никогда не врал. Иначе? Ты все знаешь, мой дорогой друг. Запомнят тебя не строителем мостов.
Кофе кончилось. Булка последовала его примеру. Ожидаемо, но хотелось растянуть удовольствие на подольше. А вот хаос оставался со мной. Лень кричала: «Верни все по местам и так чисто!» Мозг отвечал: «В черноте больше смысла, чем ты
Рождался текст. Строчка за строчкой. Порыв. Эмоции. Возможно, криво. Возможно, странно. Но все это потом. Редакция поправит. Абсолютно неважно, как начать что-то, главное – как закончить. В истории всегда остается финал. Иногда путь. Иногда первая строка. Но не все начало. Главное вылить наружу, предаться мелодии текста, что играет твоими пальцами, исторгая потаенные мысли. Что есть буквы? Это лишь черный цвет на белом, который наш мозг интерпретирует в алгоритм, передающий информацию. Запомните: сначала цвет, затем структура. Смысл в ней и только в ней.
«Жизнь летела настолько быстро, что я ее не замечал. В своем нелегком пути я мог далеко зайти, ибо не знал, куда ведет он. Я просто шел, смотрел по сторонам, и все. Где были границы зримого и незримого, мне было неизвестно, однако ж дорога петляла под моими ногами. Иногда попадались какие-то люди, какая-то литературка, что скрашивали путешествие и придавали сил идти дальше. Утром я что-то писал, днем присутствовал на нелюбимой работе, причем не просто просиживал там штаны, а решал какие-то вопросы. Не передовик, но и в заднице не плелся. Был полезным, как того требовало общество. Вечером что-то читал или смотрел, и все – вот она ночь, и снова этот проклятый потолок, куда направлялись мои глаза, не желающие смыкаться. Поток ебучих идей не давал мне спать. Раны прошлого не забываются, они ждут своего часа, чтобы добить хозяина бессонной ночью. Одиночество навевает самые неожиданные мысли. До них нет никому дела кроме тебя. Это твои скелеты в шкафу. Они будут выжигать напалмом твою душу, гнетя изо дня в день. Куда выведет эта дорожка, неизвестно… Либо ты возьмешь над ними верх, либо они – над тобой. Часы бешено крутили стрелки, и снова утро. Ненавистное утро.
Бездейственное ожидание всегда тяготило мою буйную натуру, отчего размышлял о том, кого же снова занесет в мою жизнь.
Одни люди уходили навсегда. А все почему? Меня совершенно перестало заботить отношение их ко мне. Они с такой скоростью исчезали из моей жизни, что не было ни сил, ни желания соблюдать некие правила общественного поведения, чтоб хоть капельку нравиться им. Флаг в руки, барабан на шею – и вперед. С песней. Буду помнить вас добрым словом или не очень, но суть уже не в этом. Другие возвращались с претензией на длительное отсутствие. Год. Иногда два. Почему-то возникла острая необходимость в моем внимании именно сейчас. С ними ничего не выходило, ибо диалог разбивался кораблем о скалы после пары троек дежурных вопросов из серии: „Как дела? Женился? Развелся? Дети? Работа? В смысле у тебя все хорошо?“ Людям не нравится слышать, что все хорошо. Так не принято. Ты должен перестрадать собеседника, дав понять, что у него не все так плохо, мол, может быть, и хуже. Третьи возвращались чаще предыдущих. С ними тоже ничего не держало, кроме каких-то общих фрагментов истории, но им нужно поддерживать с тобой связь. Вдруг ты когда-то пригодишься. Спустя годы молчания просить о чем-то стыдно, хотя и находятся такие дерзавцы, а так вот мы всегда были рядом, на связи, помогай теперь, мы ж друзья, товарищи, коллеги и все такое. Общество погрязло в дефиците внимания, потому оно требовало его рьяного проявления в особой иллюзорно-лживой форме. Четвертые приходили с мечом в надежде знатной битвы, но уходили ни с чем, разбившись о высоченные стены моего равнодушия. Первых я, конечно ж, любил больше всех. У них хотя бы хватало смелости слиться…
Бывают дни, когда колесо времени прекращает вращаться. Ты сидишь дома, погруженный в свое одиночество, скрашиваемое какой-нибудь интеллектуальной книжонкой, что вдохновляет на глубокие мысли, и молишь всем известным и неизвестным богам, чтоб сие не прекращалось, однако ж найдется изрядно соскучившийся по твоей тонкой натуре мудила, решивший разрушить гармонию на другом конце провода телефонной трубки. Он-то, конечно, не знает, но кому с этого легче?
Я настолько любил обособленность, что, думаю, не особо расстроился бы, если бы меня бросили в одиночную камеру. Было бы время раскидать мысли по полкам и сойти с ума. Жить, трезво смотря на вещи в этом мире, – просто невыносимо.
Глаза не хотели открываться. Почему я не уснул раньше? Поймал себя на мысли, что человек почти всю жизнь горбатится на свой сон. Заработай на крышу над головой, заработай на удобную кровать, теплое одеялко, заработай на еду. И спи! Спи, чтоб никто не тревожил! Сладко спи! Но как спать-то, когда вокруг столько вводных? Только детишки безмятежно отправляются на свидание к Морфею, ибо ничего не сделали для своего сна. Жопу за них рвут их родители, но и это до поры до времени.
И снова день. Новый день. Человек по сути своей – ленивое животное. Дай ему волю, он так и будет лежать в кровати от рассвета до заката, пока не найдется могучая сила, что вставит ему по первое число, а может, и по второе, заставив шевелиться. Пинки не ценят, от них страдают, хотя должно быть с точностью до наоборот. Но все равно от этого мира тошнит настолько, что появляется острая необходимость сбежать: кому-то – в роман, кому-то – в кино, кому-то – на тот свет. Все зависит от жажды извращения над своей душой.
Я же существовал в дне сурка, только делающим меня старее. В молодости человек переживает самые грандиозные духовные приключения: одно общество сменяется другим, как и влияние на мышление, вечный бунт против старших, несправедливости и всего мира, становление философии, возможно, ее крушение и перерождение. Это ли не прекрасно? К старости все эти качели уже сидят в печенках, человек становится спокойнее и скучнее. Он только и зудит: „Ведь были времена, когда люди были другими… и вода была теплее… и сахар – слаще“. Молодость. Весь спектр чувств происходит там. Там люди и умирают ментально. Все оставшееся время, когда мясо движется к разложению в земле, оно вспоминает о былых людях, воде и сахаре. Они даже слово придумали к сему: „ностальгия“.
А ты ведь такой же! Думаешь: „Что потом?“ Ты напишешь очередную книгу, и ничего не произойдет. Совсем. Абсолютно. Ты думаешь,
Перечитал. Неплохо. Быть графоманом удобно, никто не будет обвинять тебя в том, что ты и так уже графоман. Ты повесишь сие клише на себя, занизив планку. Когда от тебя ничего не ждут, можешь экспериментировать как душе угодно, совершенно не беспокоясь за результат, но, когда выстрелишь, сборище задротов в лицах филологов и литературоведов, обычно ищущих подтекст в понимании того, как хуевертил в свое время творец, окрестят тебя, мой дорогой друг, андердогом, совершившим революцию в индустрии. Какой-то подтекст, да? Они найдут его там, но есть ли он? Не думаю. Такова жизнь! Таковы реалии…
Я разговариваю сам с собой. В тексте. Ну и что! Сошел с ума? Или мир? Скорее мир. Они порочны и грязны. Мой замысел же чист. Я – летописец сего времени. Какое время, такие и писцы. Унылые. Серые. Хтонь в душе. Хтонь за окном. Моросяще-мерзкий мартовский дождь, бьющий по грязи с заледеневшим снегом. Идеально. Прям по заветам дедушки Буковски. Может, с нотками Миллера или еще кого мрачного. Мелодия скрипуча. Картинка – сепия. Все для души. Тоска. Наворачивающиеся слезы. И сопли, подаренные ослабшим иммунитетом. Зачем я здесь? Почему? Какова моя миссия? Для искушенных чернотой подойдет сие письмо, для всех иных – отвратность. Они желают света и добра, но где ему взяться в этом прогнившем мире? Рождать иллюзии и верить в них? Ложь для художника – это попытка открыть правду? Ну уж не-е-е-ет! Увольте! Оставим это на завтрак латентным поэтам. Реальность в унынии. Так и запишем: «Хроники гнилых людей». Честно, грязно и со вкусом. А уж какой вкус, не нам выбирать… За окном шел моросяще-мерзкий мартовский дождь…
Жизнь в моменте
«Сон алкоголика краток и чуток», – подумал Данила, когда при выходе из подъезда увидел помятую рожу своего соседа Василия, типичного представителя маргинальной прослойки общества. Компанию ему составляли брат Игорёк и Борман, имя которого было утрачено в летах.
Семь утра. Вся троица, героически переживая страдания и душевные муки Млечного пути в образе жуткого похмелья, начала свои приключения с поиска сокровищ, чтоб вернуться в родную стихию. Стихию ярких красок и великолепия похуизма. Пираты, что уж тут сказать. Йо-хо-хо, и бутылка чего угодно, лишь бы штырило!
– Данил Алексеич, доброго утра хорошему человеку желаю! – явно с тяжестью в голосе, но с искренним посылом сообщил Васька.
– Здоров, мужики! Уже не спите? – Данила весело поприветствовал адептов Диониса.
– Мил человек, сжалься, не пожалей люду человеческому, что живет с тобой по соседству и бдит за твоим спокойствием, рублей так десять, а лучше двадцать, – подхватил Борман.
Эти вурдалаки таскали все, что плохо и неплохо лежало, а иногда и промышляли «опешиванием» машин, поэтому иногда Данила подкидывал им чеканной монеты, чтобы не обнаружить свое любимое авто на пеньках, за что был уважаем Василием и его командой. Называл он сие действо «алкорэкет».
– На, держи, семнадцать рублей есть! – оценил свою благотворительную помощь нуждающимся Данила, глядя на мелочь, добытую из недр карманов.
– Спасибо, добрый человек, – обрадовался Борман, – не то что этот важный гусь с четвертого этажа. Хрен когда чего даст. Жидяра чертов.
– А че, Сашка в долг самогон не дает?
– Не-е-е-е-е. Он еще теперь раньше восьми не продает, представляешь, Данил Алексеич? – завыл Васька. – Сука какая! Говорит: «Закон губернатором для людей писан!» И ведь в неловкое положение ставит уважаемых людей. Не люди мы, что ль? Лю-ю-ю-юди! А люди до восьми людей не тревожат. Но вмазать хочется страх как. Есть вещи сильнее воли человеческой. С какого-то момента уже нельзя вернуться. Наступает точка невозврата. Крах появляется на горизонте, а последняя надежда умирает, понимаешь, Данил Алексеич? На распутье вольный народ, на распутье! В немилость к Сашке попасть не хочется, а кирнуть вот хочется. Все-то ты понимаешь! Ты ж умный мужик.
– А чего даже по-соседски не помогает?
– Да он орет, что мы исчерпали его кредит доверия. Слова-то какие умные знает еще. Его дело – самогон варить, а не философии свои в массы двигать. С этим мы и без него разберемся. Да, пацаны?
Игорёк и Борман утвердительно закивали.
– Как это вы исчерпали кредит доверия? Не верю! – подыграл им Данила.
– Ну взял у него Игорёк пол-литра в долг. Ну к сроку не отдал. Так у него обстоятельства были, можно сказать, уважительная причина, отбывал наказание в местах не столь отдаленных… в размере пяти суток. Как отдать-то?
– Да, как отдать-то? – оживился Игорёк. – Я б с радостью. Да никак.
– А Сашка развонялся, мол, все-е-е-е, туда-сюда, самогон больше не продам, больше не ходите, – негодовал Васька. – И не давал. Неделю целую. Представляешь? С тех пор вот холод меж нами.
– Да, действительно беда! – улыбался Данила.
– Вот даже ты, Данил Алексеич, шаришь, что мы – честной народ.
– Однозначно! Ладно, мужики, пошел я. А то на работу опоздаю.
Когда он сделал буквально три шага, к нему подбежал Игорюха.
– Данил Алексеич, я провожу до машины, – заговорщически начал он, – а ты слыхал, что у буржуя нашего кто-то ночью два колеса скрутил? Так ему, собаке сутулой, и надо. Такие, как он, обладают раздутым мнением. Эго их плещет во все стороны. Они знают, что делать другим, отчего и раздают советы налево и направо. Внутри же они пусты. За высокопарными бравадами скрываются закомплексованные человечки, пытающиеся выдать себя за кого-то другого. Именно такие и становятся маньяками, насилующими и расчленяющими на кусочки женщин в лесопарковой зоне. Не убудет с него потому, два колеса туда, два колеса сюда, будет знать, как… это самое… забыл… ну ты понял, в общем.
– Серьезно? – заржал Данила. – Вы, что ль?
– Не-е-е-е, это не мы, зуб даю. Мы б все четыре сняли. – Игорюха почесал свое обрюзглое пузо. – У него. У тебя никогда… отвечаю. Ты – свой в доску. Мы тебя уважаем, как ни крути.
– Я и не сомневался.
– Мы, если что, за твоей ласточкой приглядываем. Как за своей родненькой. Во
– Спасибо, Игорек. – Похлопав его по плечу, Данила начал садиться в машину.
– Данил Алексеич, Данил Алексеич, выручай, родненький.
– Ну что еще? Игорь, я ж сказал! Опаздываю!
– Не сочти за грубость! Посмотри, может, в машине мелочевка какая есть. Ну о-о-о-о-очень надо. Ржавчину душевную смазать. Она знаешь как скрипит? – Он поводил кругами по своей груди, вероятно располагая некими сведениями о нахождении души именно в том месте. – Сильно-сильно! Вот как! Дашь рублей десять, а лучше двадцать для закрепления нашего, так сказать, содружества.
В машине и правда завалялась пара монет, которые Данила без жалости и сожаления отдал пирату-вымогателю, чтобы он только свалил. Люди играют роли. У кого-то одна, у кого-то две, а у кого-то целая трупа актеров. Комедии. Драмы. Триллеры. На любой вкус и цвет. Хочешь – попкорновый фильм, хочешь – авторский. Длинный метр или короткий. Кинотеатры везде и повсюду. Полные зрителей на выходных или пустынные в будни. Кто-то заслуживает две звезды, а кто-то – все десять.
– Данил Алексеич, ты просто лучший. Век тебя не забуду, – расплылся в улыбке счастливый человек.
– Все, Игорь, давай, удачи. Я помчал.
Вернувшись после работы, картина у подъезда не поменялась. Поменялось состояние утренних собеседников. Видимо, они наскребли нужную сумму, чтобы отовариться самогоном у Сашки с первого этажа. Васька спорил с Борманом, а Игорюха спал на лавочке напротив. Данила остановился в стороне, чтобы понаблюдать за дебатами.
– Куда мы катимся, Василий Леонидович? Ты лежишь на диване каждый день и бесцельно щелкаешь пультом, переключая каналы. Щелк-щелк. Меняющиеся картинки совершенно не цепляют взгляд. Щелк-щелк. По второму кругу. Надежда, будто что-то изменилось, не умирает последней. Щелк-щелк. Часы неумолимо бегут вперед. Тик-так. Тик-так. Календарь худеет изо дня в день. Затем его сменяет новый. А ты все лежишь на диване. На год старее. С новыми килограммами и порцией седых волос. Щелк-щелк. Инфаркт или инсульт.
– Я бы лучше во сне помер, так проще.
– Ишь чего захотел! Это только для везучих. В общем, смертельный удар можешь выбрать сам! Библиотека смерти обширна. Бом-бом-бом. Ударят часы. Гул сольется с пением батюшки и рвотным рыданием твоих родственников.
– Ага-ага! – заржал Васька. – Так вот они и обрыдались. Радоваться будут, когда я коньки отброшу.
– Во-о-от! Темнота. Звук забивающихся гвоздей. Звук посыпающейся земли. Тишина. Наконец-то тишина… А потом твои дальние родственнички, что клеймили тебя и позорили, въедут в твою квартирку. Ремонт там сделают и будут счастливо жить…
– Неужели я похож на человека, которому не похуй, что будет с его цацками после смерти? – с вызовом ударил своего оппонента словом Васька. – Это во-первых. А во-вторых, Игорюхе все достанется, полквартиры ж его. Хотя… да ему тоже недолго осталось. Знаешь че?
– Че?
– Сейчас. – Васька достал из нагрудного кармана своей клетчатой рубашки мятую пачку красной «Явы», выудил оттуда последнюю сигаретку, картинно смял упаковку и выбросил. – Огоньку, монсеньор!
– Покурим? – с вызовом предложил Борман.
– Покурим! Огоньку!
Папира предалась пламени и задымила.
– А чего ж не покурить с хорошим человеком?
– Так ты чего там залечить мне хотел?
– Лечат в больнице, а я вещаю… как радио, понял?
– Само собой!
– Так вот, читал намедни интересную мысль. В общем…
– И целом…
– И целом, да. «Надо жить здесь и сейчас!» – кричат рекламные плакаты. «Надо жить здесь и сейчас!» – скажет тебе улыбчивый торгаш. «Надо жить здесь и сейчас!» – повторит девочка в белой блузке и черной юбке, что вгонит тебя в финансовую агонию во имя фекальной массы навязанных мечт. Ты уйдешь, а вслед будет доноситься: «Надо жить здесь и сейчас!» – от все тех же людей, впаривающих очередному бедолаге фиктивные идеалы. Понял, в чем сюр?
– В бабках? – неуверенно ответил Борман.
– Именно, мой друг! Держи! – Васька протянул товарищу дымящуюся сигаретку.
– Тут меньше половины! – негодовал Борман.
– Задумался. Прошу прощения, монсеньор. Так вот. Они нам впаривают че?
– Че?
– Мол, чтобы жить здесь и сейчас, нам нужны бабки. А нам ведь бабки не нужны, ибо… – Он почесал затылок. – Нам нужно выпить.
– Вась, так чтоб выпить, нужны филки! – заржал Борман и затушил сигарету об лавочку.
– Пара-а-а-адо-о-о-окс! О-о-о-о-о, Данил Алексеич! Светлейший ты наш человек.
– Я смотрю, дела ваши стали лучше, – ответил он Ваське.
– Несомненно, – смачно рыгнув, выдал Борман.
– Данил Алексеич, постой с нами, поболтай. Нам нужен совет мудрого человека. Ты ж у нас мудрый человек?
– Мудрый-мудрый! Мужики, спешу!
– Ну минуточку хотя бы, – завыл Васька, – уважь обществом голытьбу.
– Ну чего тебе? – начал нервничать Данила.
– Почему вот без денег никуда в этом мире? Хоть волком вой! Куда не сунься, везде эти бабки… Почему так?
– Капитализм.
– Клятый капитализм. Такую страну вот просрали… эх!
– Ладно, пойду, мужики! Бывайте!
– Данил Алексеич, постой-постой! Ты ж в НИИ работаешь? Это, получается, ты ученый муж, да? А ученые ж, они ж все знают? Получается, так?
– Почти…
– Вот мы тут с Борманом уже добрый час спорим, будет ли ядерная война или нет?
– Нет!
– Я же тебе говори-и-и-ил, – заорал Борман, – ученый муж сказал, что не будет, значит, не будет.
– Ладно, мужики, пока!
– Данил Алексеич, погоди еще!
Борман с огромным трудом встал и протянул свою грязную руку:
– Мое уважение!
Нехотя пожав ему руку, Данила направился домой. А праздник души у пиратов продолжился. Йо-хо-хо, и бутылка чего угодно, лишь бы штырило!
Вечером ученый муж, решив прогуляться, обнаружил картину маслом у своего подъезда. Васька, облокотившись на погибшего в боях за трезвую независимость Бормана, мирно посапывал, Игорюха уже лежал под лавкой. А сосед с четвертого этажа прикручивал себе новые колеса. Вот это жизнь! Взлеты и падения! Трагедия и боль менялась утехами души. Счастье в моменте. Несчастье в жизни. На сегодня миссия жрецов Диониса выполнена сполна. А что завтра? Завтра они отправятся в новый путь. Путь воинов бутыли и граненого стакана. Зло никогда не исчезает, оно лишь утихает на время, чтобы восстать и снова досаждать этому миру.
Временные трудности
Таких, как Кузьма, в народе называют курощупами, ибо любой короткой юбке, прикрывающей аппетитную задницу, проходу он не даст. Актерские навыки, приобретенные на театральных подмостках жизни, превращали его в галантного кавалера, рыцаря из романов, есенинского хулигана и многих других очарователей. Чего только не сделаешь, чтоб постичь миг любви прекрасный. Зайдя на гору, он бежал с нее без оглядки, правда, иногда приходилось задержаться на вершине. Победа. Снова победа. Ему нравился сам процесс. И чем неприступней крепость, тем завлекательнее план ее завоевания. А потом
Однажды на радар Кузьмы попалась немка. Нет, в Германии та никогда не была, но принадлежала к потомственному роду переселенцев в войну, отчего ее родственники недолюбливали Сталина. Недолюбливала и она. Почему? Не знала. Наверно, ненависть к некоторым вещам передается чрез молоко матери. Носила та дива имя Анна, что из рода Конберг. Стройная. Брюнетка. Подержаться есть за что. Правда, улыбка как у зайца.
«А что, немок у меня еще не было! Да и не лошадь она, чтоб на зубы пялиться», – подумал Кузьма и начал соображать, как подкатить к ней свою телегу.
К счастью, Белосветск – город маленький, потому всегда можно найти общих знакомых. Аннушка была подругой подруги его лепшего кореша, что с уважением отнеслась к интересу со стороны кавалера к ее близкой диве, подходящей к возрасту старородящей. Когда в паспорте дата говорит о приближении тридцатилетия, и не так запоешь. Планка занижалась до вполне приемлемого для Кузьмы уровня. Вот он – шанс! Наш кавалер получил явки и пароли да согласие прекрасной дамы на распитие спиртных напитков. Принц вооружился пятью литрами пива и ништяками к нему – естественно, взятыми в местном ларьке под запись, – и отправился на свидание к даме в апартаменты. Да-да, Анна оказалась не робкого десятка. Видать, замуж невтерпеж. Правда, встреча была организована в десять утра, покуда маменька ее робит, освободив доченьке жилплощадь для приятного времяпрепровождения. Какое, собственно, кому дело, когда пить с хорошими людьми? А если выгорит еще в плане прелюбодеяния, то вообще красота. Кузьма был почти уверен, что выгорит. Нюху, знаете ли, стоит доверять.
Аннушка открыла дверь и впустила лиса в нору. По ее глубокому декольте было видно, что дама готова к продолжительной беседе со всеми вытекающими. Мытьем да катанием подобострастного самца хозяйка, пропустив чрез себя холодненького, картинно сопротивлялась, а только потом потеряла свою честь и достоинство. Все были довольны. И Кузьма. И Аннушка. Если, конечно, не вспоминать, как он пару раз щелкнулся о ее заячьи зубы. Мозг такие фрагменты запоминает надолго. Все шло как нельзя лучшим образом, однако ж на самом пике первого акта девица спрыгнула со своего наездника под лозунг: «Я не такая! Я вообще-то приличная девочка!» Резко оделась. Дальнейшие переговоры результата не дали, отчего принц допил пиво и был таков. «Не велика потеря!» – подумал Кузьма. Жизнь его чаще состояла из поражений, нежели из побед. Просто напоказ выставлял он лишь последние. Негоже ж ровному пацану быть отверженным.
Спустя пару недель Кузьма уж и забыл о существовании Аннушки, но прилетело откуда не ждали. Его мужское достояние дало сбой. Закапало. Походил он, походил пару дней, моля всевышние силы о здравии, но не проходило. Решил действовать. Спросил совета в интернете. Страшные четыре буквы ИППП ничего хорошего не вещали. Собрался добрый молодец к венерологу. Поискал анонимных частных, да цены кусались так, что вой. Пришлось идти в городскую поликлинику.
Старое обшарпанное двухэтажное здание. Злые, словно собаки, врачеватели. И длинная очередь к кабинету с табличкой «Кулакова Алла Владимировна. Венеролог».
«Это все временные трудности!» – подумал Кузьма и занял очередь за каким-то плюгавым таксистом, что поведал ему страшную историю столкновения с дорожными проститутками, высосавшими из него все соки и наградившими взамен букетом нерадужных симптомов, за которые тот грозился выбить причинам все зубы.
Очередь тянулась невыносимо долго. Зашел таксист. Спустя двадцать минут вышел со словами: «Лучше бы передернул!» Совет Кузьме не понравился, ибо негоже ровному пацану самого себя удовлетворять. Вот если дама какая, то другое дело. А себе – табу! Улицы не поймут. Мало ли кто прознает?
Алла Владимировна напоминала возрастную сторожевую овчарку, что облаяла его дважды до того, как он присел на стул рядом с ней. Хорошо не покусала. Приватные беседы столь интимного характера стоит вести тет-а-тет, но, к вселенскому сожалению, врачевательница была не одна. Рядом сидела дородная ассистентка, которая по своему внешнему виду казалась той, что про секс читала лишь в книжках. Кузьма продиктовал ей всю запрашиваемую информацию, та медленно записывала. Затем в дело вступила Кулакова. Сочувствия пациент не дождался, как и каких-либо других эмоций. В ее кабинете веяло кладбищенской стужей. Им было будто бы все равно, что здесь у человека вопрос жизни и смерти. Множество медицинских непонятных терминов поднимали волосы дыбом. По коже пробегал смертельный ветерок. Нет, ветер. Ветрище. Вердикт суда – анализы.
Кузьму проводили в процедурную и наградили прозрачным стаканчиком. Садиться на диван не стал. Журналы с голыми женщинами на обложке и явно слипшимися страницами, лежащие на столе, говорили о том, что здесь можно не только вляпаться в историю. А как потом жить? Из памяти вряд ли исчезнет сие событие. А если узнает кто? Какой позор! Придется переезжать из Белосветска. Не простят никогда. Да и сам бы не простил. Ни себе. Ни кому другому. От этого не отмыться.
– Сам? – бездушно спросила ассистентка.
– Я дурак, че ль? – запротестовал больной.
– Алла Владимировна! – загорланила дородная. – Сам не хочет!
– Ложь! – раздалось из-за стенки.
– В смысле? – пытался понять задуманное бедолага, глаза его округлились в размер с шар от американки.
– На кушетку у стенки укладывайся, штаны до колен спускай.
– Вы попутали, че ль, тут все?
– Слышь? Ты базлай попроще! В лечебное учреждение вообще-то пришел. Либо на кушетку, либо сам.
– Это все временные трудности! – подумал Кузьма и поддался воле медицины.
В процедурную зашла Алла Владимировна. Медленно и ни разу не сексуально руки ее облачила голубая резина, затем появилась палочка толщиной с карандаш. Кузьма напрягся.
– Так, ты это у меня не балуй. Сам раз не хочешь, терпи, казак, атаманом… – Фразу она не договорила и всадила в отверстие единственного достояния и гордости Кузьмы толстенную палку. Внутри она показалась не карандашом, а березой, даже дубом. Вековым дубом. Вопли слышали в пригороде. По выходу из кабинета он ощутил, что на душе у изнасилованных девиц. Но молчал… о таком лучше ни-ни… никому… даже при пытках.
Через неделю суд огласил свой вердикт. По четырем делам из двенадцати возможных: «Виновен!» Удар молотка. Приговор: «Полтора
Активизировались старые женские связи, желающие предаться любви с бедолагой. Как говорится, то шаром покати, то полки ломятся.
«Как не вовремя! Как не вовремя! – размышлял Кузьма. – За что ты так со мной, жизнь? Что я сделал плохого? Почему?»
Всевышние силы не слышали мольбы страдальца. Он считал дни, зачеркивал в календаре даты. Тянулись они невероятно долго. Но вот назначенный прием. Улыбка Кузьмы осветила кабинет Аллы Владимировны.
– Сам! – дерзко сказал страдалец ассистентке врача и прихватил журнальчик, на котором чернокожий джентльмен страстно обнимал белую блондинку. – Неплохо! Да?
– Дурак! – Та вылетела пулей, захлопнув дверь.
– Это были временные трудности! – крикнул ей вслед он, уверовав в положительный исход сего важнейшего дела.
Через неделю живой и здоровый он вспарил над землями белосветскими в поиске любви неземной. А варианты-то были… Уроком сие и не стало, ибо с резиной не те ощущения. Так Кузьма и Алла Владимировна Кулакова стали хорошими знакомыми. Их объединяла тайна… Тайна последствия его влажных желаний…
Барахолка
Виктор уже третий час лежал в постели и пытался уснуть. Голова была полна тяжелыми мыслями, свалившимися на него, ибо не мог и подозревать, что обычное человеческое скопище может так давить по видавшему многое. Он излежал все бока, посчитал всех баранов, но Морфей так и не показывался на горизонте ночи.
Однажды ему позвонили и предложили поучаствовать в съемках небольшого документального фильма.
«Не свадьба, но пойдет!» – подумал Виктор и начал собирать свой саквояж с аппаратурой. Штатив. Стабилизатор. Объективы. Линзы. Дополнительные аккумуляторы. Флешки. И камера, конечно.
Воскресным утром он приехал в назначенное место. На выходе из метро его приветствовало весеннее солнце и некий престарелый хипстер в дырявых штанах, с жиденькой бородкой, как у Николая II, и в темных очках на половину тощего лица.
– Анатолий! – хипстер протянул руку.
– Виктор!
– Вы опоздали на десять минут. – Хипстер посмотрел с осуждением на Виктора. – Как непрофессионально! Мне о вас говорили другое…
«Да пошел ты!» – подумал Виктор, но вслух подобострастно сказал:
– Пробки!
– В метро?
– Бывает и такое. Люди, знаете ли, тоже набиваются будь здоров.
– В воскресенье?
– Такой вот парадокс.
– Вы ознакомились с объектом? – Анатолий резко переключил возбужденный тон на холодный рабочий.
– Ну да. Поверхностно.
– Вот все у вас, операторов, поверхностно. Без режиссера никуда…
– А вы – режиссер?
– Конечно! Начинающий. – Небольшая пауза. – Но далеко идущий. Мне нужна сильная команда, чтобы совершить революцию в индустрии, а где ее найти-то? Никто не подходит под мои амбициозные требования.
– Но вы же мне позвонили. Кто-то меня рекомендовал.
– Да-да, мне говорили, что вы профессионал своего дела. Оператор от бога. И что я вижу?
– Что?
– Совсем не то, что хотел.
– Посмотрите на выходе, что получится. Сценарий есть?
– Да!
– Дайте почитать!
– Тут я режиссер. Вы будете снимать то, что я вам скажу.
– Ок. Только потом на результат не сетуйте.
– В смысле?
– В прямом. Монтировать ж мне.
– В общем, – раздраженно поправил сползшие по носу очки Анатолий, – все просто! Снимаем. Я присылаю вам закадровый голос. Вы монтируете.
– Как скажете!
– Потом правки…
– За дополнительную плату!
– Что?
– Пока вы не совершили революцию в индустрии, она работает так, не знали?
– Разберемся. Пойдемте…
– А чего особенного в этом вашем базаре?
– Виктор, вы – москвич?
– Понаехал…
– Потому вы и не понимаете культурной ценности сего места. Только истинные москвичи ценят историю своего родного города.
– А это история?
– Еще какая история.
– Как скажете!
Виктор включил в своей голове режим работы, то есть выключил все чувства и эмоции, да делал механическую работу – снимал то, что говорил его далеко не славный режиссер. Сей метод отточен сотнями свадеб, что он снимал. Главное – не вникать в то, что происходит. Песни. Пляски. Слезы. Сопли. Дело видеографа – снимать. А если подерутся, то побольше крупных планов и веселую музычку фоном. На «посте» можно поправить и обыграть что угодно. Если руки, конечно, из того места растут да голова варит.
Сегодня у Виктора было иное действо. Снимали они блошиный рынок. Людей было навалом. Одни продавали, другие покупали. А что? Все! Тут действительно можно найти было что душе угодно – от самой бесценной штуки до антикварного реликта. Да и народец самый разный. От мала до велика – кто поглазеть пришел, кто действительно притариться. На каждом углу яростно торговались. А куда без этого?
Анатолий бегал как ошарашенный и тыкал своей тощей ручонкой в воздух, мол, сними это и это, а потом то и вот то. К закату закончили. Виктора даже покормили за счет фонда кино, правда, хватило лишь на дешевую шаурму и квас. Не свадьба, конечно, но пойдет! К вечеру Виктор вернулся из мира документального кино в свой реальный, где был награжден авансом и прощанием со своим занудным режиссером.
Что почувствовал Виктор на базаре? Да ничего! По сути, та же свадьба, только немного под другим соусом. Много народу. Суета. И люди, не понимающие, что они там делают. Работа – она и в Африке работа. Но вот, усевшись за монтаж следующим днем, его словно молнией шарахнуло… Он начал понимать, где был и какая у всего этого атмосфера. Буквально каждый кадр веял смертью. Смертью утраченных вещей, что кричали, молили о помощи, взывая людей к приюту в новом доме. Теплом. Сухом. Уютном. Виктора начало накрывать. Голова стала ватной. В ушах зашумело. Он будто оказался посреди кладбища, где неупокоенные души вопили из могил. А так ведь на самом деле и было. За каждой из этих вещиц стояла чья-то история. Большая или маленькая. История человека. Вот он родился где-то, жил, его окружали какие-то вещи. А теперь их весело и задорно продают торгаши, зазывая проходящих, ностальгирующе радующихся знакомым артефактам ушедшей эпохи.
Где они их берут? Скупают за бесценок у бабушек в деревнях? А ведь те, может, от сердца отрывают? А ведь им надо что-то есть…
На мониторе появился кадр с огромной надписью: «Царизм. Столовое серебро!».
Далее ордена и медали образца Великой Отечественной войны, аккуратно разложенные на картонке прямо на сыром асфальте. Люди за них умирали! Вы серьезно? За ними чьи-то подвиги, жизни, да не единицы, а сотни, тысячи, миллионы. Память народа. История Отечества. Его боль и слезы. А сейчас бордовая тряпка в тон и земля? Как же мы к этому пришли? Кто эти люди, что так беззаботно торгуют людской памятью? Нет в них ничего человеческого. Будто черти из ада поднялись, чтоб заниматься подобными отвращениями.
Виктор встал из-за компьютера и вышел на балкон. Закурил. Вспомнился Анатолий, что бегал туда-сюда и вопил: «Ленина картину сними. И Троцкого. А вот еще и вымпел. Нет, этот грязный! Дайте чистый! Нет, покупать не будем! Мы тут кино вообще-то снимаем! В смысле отойдите от прилавка? Я буду жаловаться на вас в Министерство культуры Российской Федерации, вас накажут. В смысле вам все равно? Виктор, сними его наглую рожу! Вот он мешает искусству! По этому кадру вас вычислят и допросят где надо и кто надо, ясно? Сам пошел на хуй!»
Хорошо, что способность выключаться спасла его от гнетущего фона. Бросил бы еще тогда. А сейчас как монтировать? Руки не слушаются, голова не варит… Какое-то проклятое место! Зачем все сие наснимали? Чей это замысел? Он, к слову, позитивный. Не славный режиссер прислал веселую музычку и такую же дикторшу, что вещает, будто мы уже построили светлое завтра и теперь констатируем сей факт. Так-то там далеко не торжество, а самые настоящие похороны.
Выцедив еще одну, Виктор немного успокоил тряску рук и вернулся к работе. Как-никак сие – хлеб. Черный. Черствый. С горечью. Но все же хлеб. И понеслась сборка видео. На автомате. Общий план. Средний. Крупный. Деталь. Общий план. Средний. Крупный. Деталь. Детские игрушки. Женские бусы. Таблички. Старые книги. Все по десять рублей. Все по двадцать рублей. Конституция СССР. Монеты. Значки. Марки. Военные плакаты. Чьи-то сапоги. Фарфоровые фигурки. Набор кошельков. Ковры настенные. Ковры напольные. Табличка «Скупаю антиквариат по достойным ценам». Часы. Любые. Вилки. Ложки. Серебро. Золото. Медь. Люди с пакетами. Люди с сумками. Подшивка «Науки и жизни». Подшивка «Роман-газеты». Картины старые. Картины новые. Цены высокие. Шляпки летние. Шапки зимние. Лиса. Норка. Соболь. Сарафаны народные. От севера до юга, с запада и до востока. Орнамент на любой вкус. Военные котелки. Противогазы. МСЛ. БСЛ. Рации. Патефоны. Граммофоны. Магнитофоны. Винил. Кассеты. VHS. Бобины. Видеодвойка. Шкатулки. Рамки. Транспарант «Пролетарии всех стран, объединяйтесь!».
Виктор выключил компьютер. Как ни пытался он, бороться больше не было сил. Его разъедала чернота сего места. Гнетущая. Мрачная. Голова не вывозила. Он лег спать. Лежал на спине. Лежал на боку. Затем на другом. Надел маску для сна. Снял маску для сна. Смотрел в потолок. Считал баранов. Считал овец. Думал о чем-то отвлеченном, но картинка этого места пробивала все. Виктор встал, включил компьютер и удалил папку с проектом. Плевать, что будет дальше. Его не пугал негодующий Анатолий и неустойка, его пугало состояние своей души, что никак не могла вернуться к привычному равновесию. Он вышел на балкон. Закурил. Светало.
«Доброе утро! – подумал Виктор. – До-о-о-оброе! Или не доброе! Надо найти нормальную работу!»
Неверность
К одним женщинам мужчины полны страсти и безрассудства, вторые же удобны, потому на них женятся, но блудить бегают к первым. Игра сперматозоидов в яичках требует огня, а не миссионерскую позу под одеялом в темноте. Раз в неделю. По выходным.
Отношения, держащиеся лишь на сексе, обречены… На детях – тоже. Бросить женщину – это сознательный выбор мужчины, сделанный не здесь и сейчас, а спустя долгие мытарства души, взвешивающие все за и против. Поиск хорошего в мозгоебствах и постоянных эмпатичных истериках заканчивается крахом. Бежать – и точка, но из созависимости просто так не выбраться. После каждого секса ты думаешь, что он – последний, но, мучительно страдая, возвращаешься раз за разом. Галопом по кругам ада. Снова и снова. Она становится мерзка. Она становится противна. Вспышка – и вы курите в кровати. Точка ставится ножом, вырезающим плоть из сердца. Крови будет много, но таков путь. Но куда идти, когда нет запасного аэродрома?
Павлин начинает поиск. Павлин распускает крылья, чтоб понравиться новой самке. Сначала аккурат. Влюбленные всегда ищут возможность хоть одним глазком взглянуть на объект своего увлеченного очарования, даже если им не по пути и не ко времени. Природа всегда берет верх над разумом. Танцы с бубном и метание бисера дают результат. И вот он, словно в тумане, едет на рандеву к своей новой пассии.
Четкий план. Место. Время. Минуты идут как часы. Он оглядывается по сторонам. Закуривает. Вдруг его план дал трещину? Вдруг здесь объявится по случаю воли знакомый аль знакомая, что доложит его благоверной? Та-то всю кровь выпьет и без штанов оставит. Ей ж ничего кроме бабок-то и не надо. А раньше времени нельзя… аэродром еще не готов к посадке. На холостяцком пайке далеко не уедешь, нужен борщ, да понаваристее.
Из-за угла выходит она, его богиня, озаряющая светом улицу. Садится на заднее сиденье автомобиля. Тонированные окна должны спасти. Он трогает. Контрольные вопросы: «Геолокацию выключила? Что мужу сказала? А он чего? А ты ему?» Он нервничает. Она нервничает. В машине тишина. Он постоянно смотрит в заднее зеркало, подозревая, что за ними хвост. Спрашивает, где муж. Еще раз про геолокацию и что сказала благоверному.
Путь к съемной квартире. Платил наличкой. Машину парковал в соседнем дворе. Сначала пошла она. Затем он. Встретились в подъезде. Он огляделся. Зашли в лифт. Он убедился, нет ли камеры. Нет. Робко поцеловал. Она ответила горячо. Его пробрало в пот. Что он скажет жене? Как в глаза смотреть будет? А вдруг она что-то заметит и выгонит раньше времени? Затрясло. Лифт. Его передернуло. Двери открылись. Он вышел на площадку, осмотрелся. Вышла она. Долго возился с ключами, не мог попасть в скважину. Взялась она. Замок пал пред умелыми руками.
Сцена страсти с разлетающейся одеждой, перемещающая влюбленных в горизонтальное положение. Могла бы быть, если б в кино. На деле – неряшливые раздевания. Тупил он. Тупила она. Вино ушло в мусор, ибо сломался штопор, застряв в крепкой пробке. Он уже хотел сбежать, но
Для осознания любви одной дамы мужчине надо испробовать вкус другой? Он корил себя. Как жить с этим? Как смотреть ей в глаза? А если подцепил чего коварного от этой злой ведьмы? Все пропало. Все пропало. Все рухнет. Уйдет она, его любименькая жена, женушка. И выпьет всю кровь, и без штанов оставит.
Полотенце. Тапки. Вышел. Квартира была пуста. Он с облегчением выдохнул. Спешно оделся и покинул сие место разврата. Жене купил букет. Розы. Красные-красные. Как она любит. А он любит ее… Пилот просит разрешения на посадку…
Батя
Он смотрел на меня диким взглядом. Побитый жизнью и людьми. Грязный. Хмельной. И недовольный всем светом. Когда-то я называл его батей, но сейчас в нем осталась лишь оболочка, смутно напоминающая родного человека.
Сколько помню его, он всегда был во власти Диониса. Мозг его давно находился где-то там, у подножья Олимпа. Взывая к нему и моля. Но бог не слышал. Слышали все семейные, что бегали за ним и пытались спасти. Желал ли он этого спасенья? Нет. Первое время ему было, конечно, стыдно, он прятался, стеснялся своего дурмана в голове, боролся. Все бережно относились к его болезни, стараясь найти путь к исцелению, но увы, привычка стала восприниматься как должное. Рабство дна бутылки взяло верх. Человек, именуемый когда-то батей, портил все, к чему прикасался. Он пил, когда ему было хорошо, он пил, когда было плохо, пил просто потому, что нравилось пить. Прозрачная тара стала ему верной подругой, женой и матерью одновременно. Своих-то всех он свел в могилу. Сердца бедных женщин не выдержали каторги. На похороны он не ходил. Был занят поиском. Он ненавидел всех, кто мешал ему пить. Мать. Жену. Врачей. Меня. Он ненавидел даже моего младшего брата, который пошел по его стопам, потому что тот мог составить конкуренцию и претендовать на прелесть его души. Отнять. Украсть.
Временами я подолгу не видывал его. Он скитался где-то по миру в поисках чего-то неведомого нормальному люду. Философия маргиналов и отребья требовала лишь утоления жажды. Он открывал глаза. Пил. Он открывал глаза. Пил. Шли дни. Недели. Месяцы. Пил. Жизнь пробегала мимо. А он все пил и пил. Зимой жил в подъездах и теплотрассах, летом – где придется. Спиртовой эгоизм отправлял этих людей в агонию пред неутомимым желанием. Желанием напиться и забыться.
– Ты кто? – заорал человек, именуемый когда-то батей, когда я открыл дверь своей квартиры.
– Семён.
– Пусти, это мой дом! Я тут живу, проваливай ко всем чертям, сосунок!
– Пошел вон! Дочь разбудишь!
– Пусти! – еще громче заорал он и ринулся на меня с кулаками. – Это мой дом!
Я молча ударил ему в грудь, и человек, именуемый когда-то батей, упал, затем сел и, страдальчески кряхтя, почесал себе грудь.
– Я на тебя заявление напишу в полицию. Тебя посодют годов на десять. Покушение на убийство человека.
– А ты – человек?
– Не видно?
– Не видно! Какое-то животное…
– Какое еще животное?
– Шакал, может, даже гиена…
– Ты охуел? В квартире моей живет и на порог даже не пускает. Во гадина! Выпить-то хоть дай! – Он не просил, а требовал, словно весь мир обязан ему. Ведомый инстинктом, он пришел туда, где его когда-то любили, ценили и уважали, пока он не перешел все границы.
Я прекрасно понимал, что диалог вести с этим обрыдлым нет никакого смысла. Дома спали жена и дочь, и меньшее, чего хотелось, так это устраивать семейную встречу с блудным дедом.
– Щенок, иди и принеси мне выпить! – продолжал орать человек, именуемый когда-то батей. – Я знаю, у тебя есть. Дверь вон поменял, филки, значит, есть. Давай сюда! Ты мне должен! Я тебя вообще-то воспитал. Знаешь, сколько стоит поднять человека. А я тебя поднял… В школу ты ходил? Ходи-и-и-ил. В институт поступил? Поступил. А мог бы работать! Чего ж ты не работал? Это все я! Понял? – Он ткнул себе пальцем в грудь. – Благодаря мне человеком стал. Да, хотя какой ты человек? Та-а-а-ак, человечишка! Ну дай ты уже махнуть чего! – взвыл он. – Не томи душу!
Слезы градом полились из очей его.
Из-за двери выглянула пожилая соседка: «Опять припорол сюда, ханыга? Никак не оставит ребенка в покое! Гореть тебе в аду! Прости, боже, мою душу грешную, но силенок уж нет!»
– Сука! Старая сука, – пробормотал тот, – ненавижу!
– Я милицию вызову! Пусть упекут тебя суток на пятнадцать, как в прошлый раз.
– Вот она, народная любовь! – заорал человек, именуемый когда-то батей. – Ты, значит, паскуда, сдала? Почки из-за тебя отморозил. Кровью ссу до сих пор.
Соседка громко хлопнула дверью. Я последовал ее примеру.
– Выродок! Ненавижу! – доносилось из подъезда, затем недовольные удары в новую металлическую дверь.
Встала жена.
– Опять? – потирая сонные глаза, спросила она.
– Агась.
– Сделай что-нибудь, пока он Аньку не разбудил.
Еле заметно я щелкнул замком, взялся за ручку, резко опустил ее и всем корпусом ломанул в дверь, отчего буян влетел к соседнюю напротив и сполз наземь.
– Ты кто? – заорал он.
– Семён.
– Какой еще Семён?
– Живу здесь…
– Здесь я живу! – обиженно завыл человек, именуемый когда-то батей.
– Нет.
– Да.
– Манда! Вали отседа, пока не помог.
– А ты уж помоги! – Он протянул руку.
Пришлось дать этому телу ускорения. Из подъезда адепт Диониса вылетел с ветерком, споткнувшись на лестнице и кубарем спустившись на асфальт.
– Убивают! Люди добрые, помогите! – заорал он во все горло.
– Время – два ночи. Заткнись! А то грех на душу возьму!
– Посодят за покушение…
– За убийство!
– За какое такое убийство?
– За самое настоящее… убью тебя, папенька! И мир спасибо мне скажет!
– Эй, ты чего? – Глаза его округлились. – Я ничего… ухожу.
Он встал и поплелся к колонке. Пару раз упал, но все же
– Чего стоишь, смотришь, рожу свою лыбишь? Помог бы… как тебя там?
– Семён!
– Долго мне еще тебя просить?
– Попроси вежливо.
– Поклон тебе не отвесить, сударь? А то я могу! – человек, именуемый когда-то батей, отвесил боярский низкий поклон. – Не соизволите колоночку подержать?
Я сжалился, нажав на рычаг колонки. Струя холодной воды ударила четко ему в голову. Он начал приходить в себя.
– Семён? – будто впервые увидев сына, опомнился батя.
– Полегчало?
– Есть выпить?
– Давай шурши туда, откуда пришел.
– Здесь мой дом.
– Здесь тебе больше не рады!
– Но здесь же… мой дом, – начал рыдать он. – Семён, ты – мой сын, а я – твой отец. Мы ж одной крови. Так нельзя. Мы – семья! Мы должны держаться вместе. Мир такой большой, а людей в нем родных так мало. Как же ты не понимаешь? Соломинки можно сломать по одной, а весь веник – нет. Мы с тобой и есть этот самый веник.
– Выпить не дам.
– Сука!
Во двор заехал милицейский «бобик», из которого выгрузились два стража порядка. Крепкие. Молодцеватые. С явным интересом в лицах.
– Буянит? – спросил один из них.
– Ага. Весь дом всполошил.
– Родственник или сосед?
– Да я без понятия, кто это, заберите его уже, я пошел спать.
– Семён, сука! – завопил человек, именуемый когда-то батей. – Какая же ты сука! Я для тебя все, а ты…
– Доброй ночи, – пожелал мне сержант.
– И вам, надеюсь, тоже доброй.
Я шел в сторону дома под звуки ударов берец по человеческой плоти. Жалко ли мне его было? Ни капли. Он давно уже не человек.
У двери в квартиру ждала жена. Взволнованная и невероятно красивая.
– Сём, он ведь снова вернется?
– Вернется! – вздохнул я. – Это ж батя, он всегда возвращается.
Пожар
У маленького Вани был огромный железный грузовик, который он катал по комнате, представляя себя водителем. Он ехал в далекие дали. Горы, реки, озера и долины попадались на его пути. Ваня ехал под громкий звук мотора, издаваемый им же самим. В-ж-ж-ж-ж. В-ж-ж-ж-ж. А в горку – в-р-р-р-р-р. Неожиданно запахло чем-то горелым.
– Двигатель! – подумал маленький мальчик. – Или мамины котлеты!
– Беги! – заорал отец, заглянув в его комнату, и скрылся из виду.
«Что-то случилось!» – подумал Ваня.
Пока он покорял дальние дали, отец разжигал титан в ванной. Воды горячей в их доме не было, потому надо было натаскать дров, чтобы нагреть ее, а затем уж всем мыться. Быстро. Вода могла в любой момент закончиться. Ванин отец, ведомый какими-то неведомыми силами, решил предать огню тряпку, пропитанную лаком. Дрова бы разгорелись намного быстрее. Однако она вспыхнула в руках отца. Резким движением он избавился от нее, бросив в сторону, где была открытая дверь в длинный коридор, деревянные полы которого закрывались шерстяной дорожкой. Тряпка с легкостью передала огонь сначала ей, а затем всему остальному, что было поблизости. Горели обои. Горели вещи, что висели на вешалке. Горела лакированная тумба.
Ваня тревожно вышел в коридор, где уже вовсю полыхало. Отец громко орал в трубку старого телефона, вызывая пожарных. Мама, схватив маленькую сестру, выбежала из квартиры через входную дверь. Прибежали соседи с ведрами. Гарь и копоть заполонили квартиру. О мальчике все совершенно забыли. Ему стало страшно в этой опасной суете, и он побежал. Через весь коридор. Словно солдат по горящему полю битвы. Вокруг все трещало, лопалось и взрывалось. Он бежал. Несколько метров коридора показались ему самой длинной дистанцией в его короткой жизни. Почему-то пред глазами всплывали какие-то кадры. Не цельные. Фрагментарные. Ваня представлял, что он в игре и ему просто надо попасть на следующий уровень. Сие добавляло смелости.
В зале не было огня, но дыма хватало. Ваня открыл дверь на балкон и сиганул. Благо первый этаж. Но было больно. Ботинок на нем не было. Даже тапки домашние предательски исчезли в этом забеге.
Осенняя мрачная и холодная погода встретила мальчика моросящим дождем и порывами ветра. Он оббежал дом, чтобы согреться в подъезде. Иногда с друзьями они сидели там, на батарее между этажами. Было людно. Никто не замечал его. Бегали соседи с ведрами. Приехали пожарные. Начали разматывать свои шланги.
– Ванечка! Замерз? – спросила соседская женщина.
– Нет!
– Да я ж вижу, что замерз! Трясет всего!
– Страшно, теть Лен.
– Стой тут! Никуда не уходи!
– Да куда идти-то! Там горит!
Через несколько мгновений тетя Лена примчала с какой-то курткой, которую перемотала вокруг мальчонки поясом от халата, ногам достались калоши.
– Какой красивый! – улыбнулась она Ване.
– Потушили, теть Лен?
– Да вроде потушили!
– Машина, наверно, моя сгорела! Я ее любил!
– Ванечка, да брось ты! Будет у тебя еще тысяча этих машин! Нашел из-за чего расстраиваться.
– Во дела, Лен! – вышел из квартиры отец Вани и закурил. Сына потрепал за ухо. – Ванька, ты прям гаврош! – подмигнул он ему.
– Вить, как так-то?
– Да вот так как-то!
Ваня удивленно смотрел на взрослых, они вроде поняли друг друга.
– А Юлька с Катькой где?
– Так у меня ж.
– Спасибо.
– Было бы за что.
– Мы, наверно, у тебя переночуем сегодня, примешь?
– Вить, ты еще спрашиваешь?
– Пап-пап! – тянул отца за штанину Ванька.
– Чего?
– А машину можно с собой взять?
– Сгорела машина.
– Она железная.
– Все потом, Вань.
Несколько дней мальчик жил у тети Лены, пока родители приводили квартиру в порядок. Сгорел частично лишь коридор. Да и то обои, немного шкаф, немного тумба, линолеум, ковер. Их, естественно, отправили доживать свой век на помойку. Остальные комнаты не пострадали от огня, а вот дым сделал свое дело. Чернота была везде, да еще и въелась в стены, вещи. Запах костра стоял невыносимый.
– Ф-у-у-у-у-у! – Ванька пальцами закрыл нос, когда зашел в квартиру. Родители шпателями отскребали остатки обоев от стены.
– Вот тебе и ф-у-у-у-у! – сказал отец.
– Куртка Ванькина сгорела и Катькины вещи тоже, которые на вешалке висели, – расстроенно вздохнула мама.
– А машина?
– Ну иди посмотри у себя в комнате!
Ваня зашел в комнату. Она не пострадала. Ну кроме сажи, что была абсолютно везде. В том числе и машина, которая одиноко стояла у его кровати. Грязная, но целая.
– Машина! Машина! Целая! – счастливый мальчонка выбежал в коридор. – Мама, дай тряпку! Машину надо помыть!
– Тебя уж надо помыть! Весь изговнялся!
Мальчик действительно был весь в саже, даже его счастливая мордашка.
Ваня снова сел за руль своего авто и помчал в далекие дали, мечтая теперь о пожарной машине.
Полуботинки
«Как говорится, на
Им там выдают каждый год, что аж девать некуда. Кожа. Внутри мех. Только вот с виду, конечно, так себе. В люди в таких не сходишь, а на пьянку в гаражи – в самый раз, будешь первым парнем в кооперативе. Так думал я, однако ж провалялся сей ценный артефакт у меня на балконе года три. Ни разу не ношенные. В коробке. Еще в бумаге с завода.
Решил продать. А почему бы и нет? Какие никакие, а деньги. Так хоть какую-то пользу принесут обществу в лице меня. Посмотрел на сайте объявлений цены аналогов. От тысячи до двух пятисот. Жадничать тут не стоит, но и дешевить тоже. Полторы тысячи в самый раз. Хватит на две бутылки коньяка и шоколадочку. А это уже заявка на победу. Вспышка камеры. Стук пальцами по клавиатуре. Готово. Товар вышел в свободный рынок. Переговоры я решил вести в письменной форме, ибо, если включить телефонные звонки, спать точно не дадут, будут названивать денно и нощно. Знаем, плавали. Как говорится, неизвестные номера на экране не сулят ничего хорошего. Так что только текст. И точка…
Первый же день вызвал ажиотаж перекупов. Просили по пятьсот. Сначала пытался объясняться, затем устал и забил. Этого в блок, того в блок, все, кто дает меньше пятнадцати сотен, идут в блок. Подождем своего покупателя. С деньгами. Коньяку страсть как хочется. Пять звездочек. Армянский. В холодильнике нашел старый лимон. Как кстати… удача – мое второе имя.
Периодически проверяю почту. Написал какой-то Эрик: «Здравствуйте, натуркожа?» Ну ты, конечно, заставил меня потрудиться поиском информации от производителя. В ТТХ полуботинок значилась «кожа», потенциальный покупатель поблагодарил меня и слился. Даже спасибо не сказал, паскуда! Не за что! Не благодари! Если что, обращайся в мое справочное бюро. Всегда не рад.
Галина попросила отправить товар в Курск. За тысячу триста. Предложил ей приехать в Люберцы и обсудить сделку на лавочке у моего подъезда. Пропала. Александр предложил прокатиться до Рязанского проспекта, желал он померить, мол, подойдут – заберу. А если нет, Сашок? Два часа из моей жизни и двести рублей уйдут в фонд московского транспорта? Сам езжай. Обиделся. Он. Далековато, видите ли.
Затем объявились Нуржанат и Саржат. Первый поинтересовался за уместность торга, второй – с ходу приступил к делу, обозначив скидку в тридцать процентов. Даже отвечать не стал. Следующим был некий Челси. Не лондонский. Дословно сказал: «Здоров, когда можно зобрать?» Деньги не предлагал, отчего «зобрать» не вышло. На смену ему пришли Курстанбек: «По поводу сапоги!» – и Бекболот: «Здравствуйте, ботик кожиный да». Поговорить не вышло, но я пытался разглядеть в них потенциальных людей, с которыми можно ударить по рукам.
Запрет на телефонные вызовы был заигнорирован Жайнагулом, который с ходу зарядил: «Номер дай, да». Настроения для беседы у меня не было, а вот коньяка страсть как хотелось. Я с тоской посмотрел в окно, «Пятерочка» вовсю уже работала. Как бы сейчас попасть на экскурсию в винно-водочный. Э-э-э-эх! Продавайтесь уже, чертовы полуботинки! Чуть не смалодушничал и не сдался под гнетом Дамира, написавшего: «За тыщу, да? Прям ща». Ну это две бутылки коньяка похуже или одна армянского. Жаба душила сильнее призыва печени. Только я уже хотел ему дать зеленый свет, как объявился Юрий, что решился на поездку в Люберцы. Счастье, великое счастье! До приезда моего ненаглядного оставался час. Я расхаживал по комнате туда-сюда. Объявился Владимир. Он был тоже устремлен к детальному диалогу. Отвечать не стал. Мало ли, Юра отскочит, тогда уж и напишу, что продано. В таком деле каркать нельзя раньше времени. Мой покупатель задерживался. Чертовы пробки. Душа не оценила. Десять минут. Двадцать. Полчаса. Час. Заветный звонок. На крыльях любви к коньяку я скакал, как заправский пацан через ступеньку. Сделка. Удар по рукам.
Я счастливый выхожу из магазина с двумя бутылками армянского и большой «Алёнкой». День стал намного лучше, но лишь на мгновение, ибо в меня со всего ходу вписывается некий хлопец на самокате. Куча-мала. Звон стекла. Ор мальчугана. Мои горькие слезы. Коньяк растекается по люберецкому асфальту. Сколько лет дают за убийство человека?
Встреча выпускников
Когда-то мы рука об руку грызли гранит науки, да не абы какой, а высший – самый крепкий и недающийся. Почти пять лет мы посвятили инженерии. Пятьдесят восемь месяцев. Тысяча семьсот семьдесят шесть дней. Вы только представьте, насколько это долго. Этого времени достаточно, чтоб стать не только друзьями, но и родней. В теории. Но последний звонок разлучил всех нас. Кто-то уехал и остался работать на единственном в городе заводе, кто-то остался, став риелтором, сборщиком мебели, охранником и прочим провинциальным сбродом, коему в принципе не нужны корочки, ну да бог с ними всеми. Пути бывших единомышленников сошлись вновь спустя девять с половиной лет. Наша мерзотная староста Ленка, которую я терпел только из-за приличного размера груди и дерзкого декольте, создала чат с кодовым именем «Встреча выпускников».
– Ждан словил неждан! – подумал я и погрузился в ежедневную виртуальную беседу с моими дорогими однокурсничками.
Жизнь меняет людей, и чаще не в лучшую сторону. Бывших однопарчан я разделил на несколько категорий. Первая – болтуны. За первый же день я узнал о них все, что произошло за последнее десятилетие: кто женился, кто развелся, у кого сколько детей, кто в бизнесе, а кто в кризисе, слухи, интриги, расследования и много другое. Естественно, с фотографиями. Чат превратился в семейный фотоальбом. Какая семья, такие и кадры истории. Тут Леха с пивом идет на тренировку. Костян купил новые диски для своей лайбочки. Ксюха вместе со своим третьим чадом обкакалась. Аленка с каким-то жирным боровом, именуемым Масиком, загорает на Бали. Вторые – молчуны. Они читают все, но реагируют лишь изредка, чаще всего отмалчиваются. Третьи – организаторы в лицах Ленки и компании ее прихлебал, что за полгода так и не сдвинулись с места в выборе ресторана, меню и пойла. Примерно раз в месяц она брала шефство, призывая к ответственности и поджимающим срокам. Бедняки сражались на мечах с буржуями. Первые орали, что за пять тысяч с лица можно купить нечто весомое, а вторые крыли, мол, за десять лет можно и разок потратиться. Им вспоминали семнадцатый год и что всех когда-нибудь снова поставят к стенке. Те отвечали. Напидорировав мозги до изнеможения, договориться так ни о чем и не удавалось.
Оставалось три дня.
Объявился Армен, что радушно пригласил к себе в шашлычку, пообещав знатный дисконт и прием по высшему разряду. Голытьба хлопала в ладоши, а буржуи плевались. Выбора не было: или туда, или никуда.
К назначенному дню я вернулся на историческую Родину. Посидел с родней. Посидел с соседями. Потренировался в опрокидывании чарки. Пришла очередь и любимых институтских товарищей.
Не люблю опаздывать, потому пришел заранее. Оказалось, что первым. Армена я не видывал с самого выпуска. Тот раздобрел и стал похож на батю. С пузом, щеками и бородой. Обнял меня как родного. Его батя обнял меня как родного. Полюбил армян за их гостеприимство. Пришла Ленка. Как всегда, с планшетом, на нем список. Мне поставили галочку о прибытии. Армену поставили галочку о прибытии. Староста выдала мощный спич о всеобщей безответственности и грубой нетерпимости к подобным людям. Частично я ее понимал. Армен обнял Ленку. Его батя обнял Ленку. Я обнял Ленку. Ее расперло пуще Армена. Сиськи стали больше, как и декольте. Засмотрелся. Получил нотацию и на этот счет. Ностальгия! Словно вернулся в институтские годы! Стыдно не стало. Привстало в другом месте. Эх, Ленка-Ленка! Не то чтобы я стал любителем плавания по волнам, но теплые воспоминания взяли верх.
Наша ревизорша отправилась контролировать сервировку. То не так, это не так. Армен начал накаляться. Его батя – тоже. Пришел Леха. Поджарый. За спиной пятера за разбой и черный пояс по карате. Ленку не смутило и это. Бравому арестанту поставили галочку о прибытии, затем дежурные обнимания с бывалыми. Староста, пользуясь своей нерушимой властью, опровергла философию воровского отрицания работы и заставила с вольным писателем двигать столы. Буквой «П» так буквой «П». Еще ж и преподаватели какие-то придут. Чуть позже галочка на планшете Ленки досталась и Костяну. Он пришел не один. С коньяком. Паленым французским. Так гласила этикетка. Запах отдавал сивухой. Армен оскорбился. Открыли армянский пятизвездочный. Пошел легко. Как первая любовь. А к коньяку и мясо подошло. Расположились на столе возле сцены. К резервированным столам подходить запретили. Ленка обещала устроить репрессии. Хуже Сталинских. С ней никто не спорил, ибо рука ее тяжела, а нраву позавидовал бы сам Берия. Помнили все.
До официального открытия гулянки оставалось полчаса. Открыли третью бутылку. Пришла преподавательница по деталям машин Зоя Ивановна. Мерзкая. На каждом пальце по золотой гайке. По-прежнему курила Lucky Strike. Ей галочки не досталось – видимо, контроль старосты распространялся лишь на бывших студентов. Зоя Ивановна долго не церемонилась и заявила, что нас ненавидит, но от рюмки не отказалась. Ленка засеменила пред ней. Праздник начался раньше времени.
Пришли не все, но ждать уже не было сил. Дальше все по классике. Дежурные тосты, мол, мы – семья. Бла-бла-бла. К третьему тосту объявились преподы по начертательной геометрии и термеху. Оба в говно. Ностальгия! Словно вернулся в институтские годы!
Батя Армена притаранил ведро шашлыка и ведро овощей на гриле. Вот это праздник, я понимаю. А то ресторан, ресторан. Армяне умеют принимать гостей.
Перекур. Житейские истории про диски, обосранные подгузники, зону, карате и прочее. К кафе подъехал Мерседес. Из него выпорхнула Алёнка. Короткое облегающее платье. Пластмассовые губы. Пластмассовые сиськи. Вся на стиле. Мерседес уехал. Леха вспомнил, как драл ее за гаражами на трубах. Алёнка оскорбилась. Достала новомодный телефон и громко с вызовом сообщила Масику, что ее честь и достоинство упали к плинтусу. Мерседес вернулся. Вышел Масик. Здоровый – черт. Били его ногами под визг девиц. Мерседес уехал. Масик с Алёнкой тоже. Преподавательница деталей машин заявила, что всех ненавидит, и напомнила о необходимости жарки нас в аду. От рюмки на посошок не отказалось. Ушла. Снова застолье. Стало душевнее. Все-таки битва объединяет забытое единство. Пили, затем пели. На сцену вышла младшая сестра Армена. Тот предупредил, чтоб никто ни-ни. Батя Армена предупредил, чтоб никто ни-ни. Девица запела. Зал допивал. Под бурные аплодисменты сестра Армена покинула сцену. Ее сменила Ленка и под фанеру исполнила несколько хитов Аллегровой. Младший лейтенант. Бабы-стервы. Все такое… Ей хлопали активнее. Все-таки своя ж. Ностальгия! Словно вернулся в институтские годы!
Мы дружно ужрались вусмерть. Подрались. Помирились. Выпили. Снова подрались. Сломали стол. Батя Армена заставил платить. Спорили на повышенных тонах. Удалось сбить цену за имущество. Не сильно. Выпили за мировую. Костян надыбал какой-то инструмент, грозился починить стол. Доломал. Преподы по начертательной геометрии и термеху упоролись так, что держались, только подпирая друг друга. Ушли под вопли песен Любэ. По полю с конем.
Стемнело. Зажгли свет. Появилась гитарка. Кто-то пел. Я пил. Пили и они. Свет погас.
Дали его только утром. Рядом лежала Ленка. Полуголая. Я огляделся. Ее квартирка. Из кухни приятно доносился запах оладышков. Мать, наверно, ее напекла. Ностальгия! Словно вернулся в институтские годы!
Хорошо, что следующая встреча через десять лет.
Миндаль
Организм не прощает шуток и пару горстей миндаля. Знали? А я нет! Оказывается, что в миндале есть какая-то кислота, которая при попадании в желудок дает реакцию и появляется цианид, то есть реально возможно отбросить коньки. Я сие на «Ответах» в Mail.ru прочитал. Информация подтверждена и не вызывает сомнений. Мороз по коже заставил надеть зимнюю куртку, а за бортом тридцать градусов жары. В желудке моряки штурмовали Зимний дворец. Стреляли. Что-то кричали. Взрывали динамит. Градусник сообщил, что дело серьезное, если в цифрах, то тридцать восемь и пять. Наверно, цианид уже убивал мое туловище. Хотелось бы кому-то пожаловаться и воззвать к помощи, но жизнь в одиночестве оставила меня лицом к лицу со смертью. Веяло холодом. Послышались шаги старой с косой. Бороться не было смысла, я сдался. Из последних сил мое тело поднялось с кровати, чтоб завершить дела на этом свете.
Снял щеколду с двери, чтоб было проще ломать дверь. Она еще послужит ее новому хозяину. Внешние замки сменят, и послужит. Может, даже что-то хорошее скажут обо мне. Мол, тут жил писатель. Широко известный в узких кругах. А может, после смерти меня и читать начнут массы. Уже представляю заголовки статей: «В Люберцах трагически скончался писатель Виталий Штольман». Для одних эта информация затеряется в смешных видео с кошечками и собачками, а для других, возможно, станет триггером для чтения. И тут-то слава. Польются дифирамбы, мол, так ярко горел и погас. Может, даже табличку на доме моем повесят.
Поставил телефон на звучный режим, чтоб нашли мое бренное туловище тут. Написал на листочке: «Не хоронить, сжечь и развеять над Байкалом», далее ПИН-код от карты. Ее я положил сверху листа. Затем обвел еще раз и подчеркнул: «Завещаю компьютер соседским детям, что орут сверху после десяти и мешают мне спать. Может, сие заткнет их». Теперь все готово. Голова раскалывалась жутко. Чувствовались уже близкие шаги старой с косой. Достал пуховое одеяло и занырнул под него. Все равно холодно.
В голове полились мысли о смысле жизни. Зачем все вокруг? Люди существуют в социуме, взаимодействуют, чего-то добиваются, идут по карьерной лестнице, плодят себе подобных, огораживая себя тоннами материального хлама. Чтобы что? Финал один – смерть. С собой не заберешь ни чины и звания, ни шмотки, ни квартиры с домами. Путь ради пути? И ведь никто не знает ответ. Лишь глубокие теории, бросающиеся высокопарными величественными словами. Даже у воды, бегущей в реке, больше смысла, чем у человеческого существования. Люди пытаются существовать по правилам в игре, где их нет, оттого у них возникают проблемы со всеми причастными поколениями, их не понимают отцы и матери, их не понимают дети. Но они стабильно пытаются биться лбом о стену в надежде насильно сделать мир счастливее, верят в идиллию придуманного и совсем не желают снимать розовые очки. Когда те разобьются стеклами внутрь, думаете, до них дойдет? Нет. Они купят новые… со стеклами потолще… Главный враг для человека – это он сам. Победи себя, и ты поймешь, что остальное не так уж и важно. Есть ли смысл в продолжении жизни? Почему люди не умирают после того, как их продолжение способно само продолжить род? Смысл жизни в самой жизни? Это ли не абсурд? Жить, чтобы жрать, пить и трахаться, чтобы следующий жил, пил и трахался? Почему эти мысли приходят на грани зримого и незримого? Может, виной сего бреда стала температура? Или не бреда? Если выживу, стоит поразмышлять над этим…
Что еще нужно сделать перед смертью? Даже ведь и не думал никогда. Я ж не собирался еще. А тут вот бац – и все, финал жизни. Написал бывшей, чтобы простила за все годы, что провела в моральных угнетениях. Обыденность терпят лишь в том случае, если она вырабатывает хоть грамм серотонина, дофамина и прочего. В ином случае люди впадают в уныние, отчего травля нервной системы возлюбленной кажется попыткой зацепиться за счастье. Эта любовь была настолько сильна, что мы приложили массу усилий, чтобы расстаться. Особенно я. Мудак? Еще какой! Никакой магии, сплошные манипуляции. Дико ревнивый мужик с маниакальной склонностью к играм разума. Итог: слезы, истерики, битая посуда, развод и девичья фамилия. Последним оплотом, что нас сдерживал, был секс, но это же всего лишь фрикции двух организмов, возбужденных беглым блужданием гормонов. Почему столь большое значение ему предано в этом мире? Природа наделила человека подобным способом размножения без подтекста, без глубины. Просто процесс. Люди же построили культ таинства в трении одного органа о другой. Эти отношения были обречены. Развод всегда несет за собой разрушение. Редко страдает кто-то один. Цунами уносит в море всех. Остаться сухим получается лишь у единиц, отчего я счел, что просить прощения всегда имеет смысл.
Сначала она подумала, что я ржу над ней. Когда грань между стебом и иронией стирается, такое вполне возможно. Постмодернизм во плоти. Затем ее сентиментальность взяла верх. Старый добрый прием. Дави на жалость и газуй. Всегда срабатывало, сработало и сейчас. Была ли в этом цель? Не думаю. Просто былые привычки давали о себе знать и катили по проторенной дорожке. Рассказал ей про миндаль и что жить мне осталось считанные часы. Про цианид. Про фильмы со шпионами. Она отвечала рыдающими голосовухами. Мне становилось еще хуже. Извинился, блять!
Главное – не помереть на унитазе, будет некрасиво. Стал размышлять о позе для смерти. Сидеть не было сил. Стоять тоже. Смирился с горизонталью. Что вообще красивого в смерти? Лежишь ты себе, возможно, тебя даже будут искать, потом найдут, будут бегать, кричать, слезы по тебе пускать, мол, Виталя, чего ж ты так рано ушел, ты ж не написал свою главную книгу, а ты уже начал разлагаться. Как некрасиво! За книгу, кстати, больше всего обидно. Я ж ее даже не начал, только придумал концепт метаромана. Утопия в психологическом триллере внутри другого психологического триллера. Роман в романе и еще раз в романе. Булгаков так «Мастера и Маргариту» написал. Гениально ж, как по мне. Начало положено, так сказать. А вот с реализацией, конечно, беда. Размах на тысячу страниц. Стоило еще пожить года три. Так бы точно закончил. Ну точно бы продажи взлетели. Да я даже не из-за денег горюю. Зачем они мне на том свете? Их как не было, так и не будет. А вот читателей бы прибавилось. Это уже сила. Мечта моя, чтоб читали миллионы. Обсуждали. Даже посмертная популярность хороша, как-никак. Критики во все уста будут твердить: «Если б не клятый миндаль, он бы еще показал этому миру, но увы и ах!» Помнится, Лев Николаевич Толстой писал о Лермонтове: «Если б этот мальчик остался жить, не нужны были бы ни я, ни Достоевский». Я, конечно, на величие сих имен не претендую, но кто знает, кто знает, куда кривая вывела бы… А тут и читать даже нечего. Так, повестюшки да рассказики. Смешочки да матюки, вот и все…
Бывшая написала, чтоб я ехал в больницу. Я сопротивлялся. Ночь же на дворе. Скорую вызвать? А успеют ли они? Старая-то скребет острием косы по бетонным полам моего подъезда. Не успеют. Точно не успеют. Чую, как сердце бьется медленнее, дыхание ослабевает, – видимо, так происходит выход души из тела. Напоследок решил покурить. Символично. Чего уж терять? Рак легких, изображенный на пачке, явно промахнулся. Блуждал в бреду по квартире. Нашел фитосорбент. А что, если его? С похмельного отравления спасает на раз. Я выпил и лег спать. В желудке моем началась сечь не на жизнь, а на смерть. Утро. Я открываю глаза, осмотрелся. Пощупал
«Дом, милый дом! – подумал я, улыбнулся, но недолго. – А если это ад? Я вообще не удивлюсь, что там, наверху, решили на веки вечные оставить меня здесь, в Люберцах».
В дверь постучали. Оказалось, что бывшая принеслась спасать меня.
«Точно ад!» – сказал я вслух и захлопнул пред ней дверь.
Она не отступала. Пришлось поддаться воле спасительницы. Душ. Куриный суп. Таблетки. Скинул балласт. С великой ненавистью выкинул остатки миндаля. Пока бывшая не видит, порвал завещание. Обойдутся. Не в этот раз, смерть! Не в этот раз… Я еще не дописал свой главный роман. Этот мальчик останется жить…
Кубик-рубик
На семилетие Ваське подарили кубик-рубик. Эта была сложная игрушка, которая не давалась ему даже с журналом по сборке. Целыми днями он крутил эту штуковину, пытаясь собрать ее. Дома. В школе. Во дворе.
Научился собирать лишь только одну сторону полностью и нижний ряд прилегающих граней.
– Не получается? – подсел рядом с ним какой-то мужик. Тощий. На лице его выразительно выделялись скулы и нос. Несмотря на интерес к детской игрушке, он оставался безмятежным, словно был где-то далече.
– Не-а! – обрадовался привалившему вниманию мальчонка.
– Докуда уже собрал? – сказал он, широко открывая рот. Похож он был на рыбу, пытающуюся вздохнуть.
– Только нижний ряд, – вздохнул Васька.
– Хочешь, покажу, как собрать второй?
– А вы что, умеете? – обрадовался ребенок.
– Агась.
– Ух ты! Давайте, конечно!
Васька отдал ему кубик, и тот несколькими движениями собрал второй ряд.
– Ого-о-о-о-о! – широко раскрыл рот от удивления мальчишка.
– Да это просто. Смотри! – Через силу мужик улыбнулся, выглядело сие страшновато, а затем он еще раз, но медленно показал, как крутить кубик, чтобы собрать второй ряд. – А теперь сам.
– Смотрите, смотрите, у меня получилось! – Васька подскочил с лавочки и начал бегать кругами, радости его не было предела. Настоящее счастье посетило румяное лицо мальца. – А дальше как? Покажите, покажите!
– Потом покажу. Всему свое время, мой друг. Пойду! Меня ждут великие дела…
– А как вас зовут?
– Дядя Дима.
– А меня Вася. Мальчик Вася. Я в этом подъезде живу.
– Молодец ты, мальчик Вася! – мужик крепко пожал руку мальчишке и ушел домой.
На следующее утро юнец снова сидел на лавке пред домом и крутил этот треклятый кубик. В журнале было написано, что должен был теперь собраться крест на верхней стороне.
– Но как собрать его, не разрушив остальное? Как же все непонятно, – страдальчески вел беседу он сам с собой. – Вот бы дядя Дима показал, но где он? Нет его. А мне тут теперь сиди и мучайся. И папка не знает как, и мамка! Зачем мне вообще его подарили, если нельзя собрать? Дядя Дима только знает… эх! Он бы помог. Он точно бы помог. Я знаю, точно знаю.
Дядя Дима не пришел в тот день. Не пришел и на следующий день. Кубик все так и не давался. Мальчонка злился. Очень злился. Он даже выбрасывал кубик в мусорку, но, испугавшись родительских репрессий, доставал его обратно.
– Ну что, как успехи? – раздался монотонный голос дяди Димы из-за спины на третий день.
– О-о-о-о-о, дядя Дима, – обрадовался Васька, – что-то не получается. Покажите, как дальше! Я вас так ждал. Никто не знает, как собрать. Только вы, похоже, знаете. Вы ведь покажете мне, да? Покажете?
Дядя Дима сел рядом. Выглядел он совсем нездоровым. То чихал, то вытирал сопли.
– Дядя Дима, вы что, болеете? Как так-то? Лето ж на дворе! – улыбнулся Васька.
– Да как-то так.
– Можно я подальше отсяду, вот сюда, – мальчонка сел на противоположный край лавки, – а то мама запрещает мне к больным подходить, она говорит, будто я тоже могу заболеть, но я обещаю очень внимательно смотреть. Честное пионерское!
– Какое ж пионерское? Пионеров-то уж сто лет как нет.
– А в кино есть.
– В каком таком кино?
– Про Петрова и Васечкина…
– Ах, да! Ах, да!
– Дядя Дима, ну вы мне покажете? Покажите! Ну пожалуйста-а-а-а!
– Давай, тут все просто.
– Ура-а-а!
Мальчишка сидел на краю лавки и зорко вглядывался, как дядя Дима объясняет новые вводные.
– Слышь, ханыга, а ну отошел от него! – крикнул появившийся во дворе отец Васьки. Он был зол и непреклонен.
– Лёнь, да ты чего, я ж пацану твоему только показываю, как кубик собрать, – блаженно ответил тому дядя Дима.
– Если ты сейчас не потеряешься, я тебе втащу, понял, урод?
– Да понял, понял. Пока, студент! – Подмигнув мальцу, он встал и пошел домой.
– И к сыну моему больше не подходи, а то я тебе руки сломаю! – крикнул ему вдогонку отец.
– Пап, а почему ты прогнал дядю Диму, он ведь помочь хотел?
– Тебе нельзя общаться с незнакомыми взрослыми. От них одни беды.
– Это еще почему?
– Ты еще мал, чтобы понять, кто пред тобой, а нужно владеть даром исследования, бессознательным и работающим всегда, тогда-то и польются ответы, но чаще этот опыт травмирует, отчего люди сами создают образы. Удобные и приятные. Как ты вот, например, решил, что этот хмырь тебе друг.
– Он мне кубик помогает собрать, пап.
– Вырастешь и поймешь, что от таких ничего хорошего ждать не стоит. Не доверяй людям. Они всегда будут хотеть воспользоваться твоей добротой.
– Ну я же его знаю. Это дядя Дима. Вон там живет. – И показал пальцем в сторону его подъезда. – Чего он мне плохого-то сделает?
– Я все сказал.
– Ну почему-у-у-у?
– Да потому, что он – наркоман.
– Кто это? Супер-злодей какой, да? Как в мультиках?
– Плохой, в общем, он.
– Плохие дяди детям не помогают кубик-рубик собирать. – Васька встал в позу и подпер кулаками бока.
– Молодой человек, вы меня не поняли? – посуровел отец. – Ремня захотелось?
– Нет! – на глазах мальчонки навернулись слезы.
– Запрещаю тебе с ним общаться, понял? И точка!
– Ну почему-у-у-у?
– По кочану и по капусте! Пошли вообще домой, нагулялся!
– Ну па-а-а-ап, сейчас пацаны выйдут, мы в футбол играть будем! – Васька начал изображать шекспировскую драму.
– Быстро, я сказал! – сквозь зубы процедил отец.
– Ну и ладно! – Юнец швырнул кубик в сторону.
– Ты за него платил?
Мальчишка стоял, дуя губы.
– Я спрашиваю еще раз: ты за него платил?
– Нет! – с вызовом ответил Васька.
– Подобрал! – завопил отец.
– Нет!
Рука отца молниеносно отвесила сыну леща, отчего тот полетел за выкинутым кубиком, взвыл и побежал жаловаться матери.
– И, если не соберешь через неделю, выпорю! – крикнул ему вслед батя.
Кубик не дался мальчонке ни к вечеру, ни на следующий день, ни через неделю. Как ни старался Васька изо
К назначенному сроку экзекуции Васька сидел во дворе и всматривался в окна соседнего подъезда. Надеялся он увидеть своего наставника, чтобы обозначить ему о крайней необходимости в помощи, но увы и ах. Желаемое не становилось явью, зато вот возле дома собиралась толпа людей. Все в черном. Бабушки раскидывали еловые ветки. Кто-то в сторонке распивал водку. Ваське стало интересно, что происходит, и он подошел посмотреть поближе.
Какой-то мужик вынес две табуретки и поставил их друг напротив друга, а затем вынесли ящик, в котором лежал дядя Дима.
– Вася, иди сюда! – крикнула мальцу вышедшая из подъезда мама. – Пойдем домой, нечего тут смотреть.
– Мам, мам! – Васька, полный восторженного любопытства, подбежал к матери. – Там дядя Дима лежит, который мне кубик-рубик собирал. Представляешь? Он что, умер?
Мама молчала.
– Мам, а это что, гроб, да? – не унимался малец.
– Пошли уже. Умер твой дядя Дима. Снаркоманился!
– А что значит «снаркоманился»?
– Кашу не ел, вот и помер.
– Ого-о-о-о! Чтобы стать наркоманом, надо не есть кашу? Мам, мам, я теперь буду есть кашу, обещаю. Честное пионерское.
– Пошли уже, пионер!
– Ну правда, я не хочу умирать, как дядя Дима.
– Мороженое будешь?
– С вареньем? – улыбнулся Васька.
– С вареньем! – улыбнулась в ответ мама.
Так кубик-рубик и не был покорен. Он остался одиноко лежать на лавке у подъезда дяди Димы… несобранным и забытым.
Каникулы
Васька Мутнодвижев карьеру алкоголика начал лет в четырнадцать. Именно тогда он со своими лепшими корешами поехал на «запорожце» в соседнюю деревню, где Колоссом стоял спиртзавод. Там же он впервые нажрался, там же попал впервые на дискотеку в ДК, естественно, подрался, а финалом изверг содержимое своего желудка. Впрочем, сие неудивительно для любого ребенка, молодевшего в двухтысячных. Любой знал, что если ты на самом дне синевы, то да, ты доставляешь проблемы обществу, а коли чуть выше, то ты – его самый мировой представитель.
Годам к двадцати Васькиным жизненным активом стали мощные связи с бутлегерами. Подполье торговало всем и вся, можно было найти паль любого разлива. Коньяк в пятилитровых белых канистрах. Водка со вкусами всех возможных фруктов. Текила. Ром. Виски. И многое другое. Естественно, он приторговывал и сам, в среде своих сокурсников, за что завладел неким почетом и уважением. Жить-то надо, приходилось вертеться. Это мажорам выдавали барыши их папеньки с маменьками, представителям же голытьбы так просто ничего не получить.
К своим институтским каникулам у него имелись знатные запасы горючего и деньжат, которые он планировал потратить на кутежи в славном граде Белосветске, где проживала его добрейшей души бабуля и где проводил он каждое лето с самого своего детства. В очередной раз встретили достойно. Прямо с поезда. И понеслась Васькина душа по кутежам. Общаги. Хаты. Снова общаги. Какие-то барышни. Какие-то сходки. Провожали солнце. Встречали солнце. Прекрасные мгновения. Две недели пролетели как миг в веселых тонах. Пришла пора и прощаться.
Взял он билеты на ночной поезд. Правда, дом бабули Васька покинул с вечера. Такова традиция. Обнял старушку и ушел в закат, чтоб доваляться в синей яме напоследок. Белосветск умел встречать, умел и провожать. Гудели в чьем-то доме. Шашлыки. Коньяк. Песни под гитарку. Женские слезы. Женские визги. Женские стоны. К полночи выдвинулись в сторону вокзала. Веселой толпой. Человек десять. Даже беременная дама была, хозяйка кутежного дома. Не пила. Не стоит переживать. Контролила своего благоверного, прибившегося к заблудшим душам. Пили из пластика. Пили из горла. Было весело, пока не появились стражи правопорядка.
«Добрый вечерочек! Пройдемте!»
Начались качели. Оказалось, что пить под камерой у вокзала – преступление. Хотели забрать всех. Переговоры начали гормоны будущей матери, что вопила громче рупора, объявляющего поезда. Милиционеры решили не связываться, приняли только Ваську. Тот, как бравый арестант, принял всю вину на себя.
Далее допрос и порицания в вокзальном отделении милиции. Шмон. Без понятых и адвоката. Лишь два слуги Фемиды: первый – лейтенант с монобровью, второй – просто злой сержант, видать, с похмелья.
– Я буду жаловаться в Международный суд по правам человека в Гааге! – орал Васька.
– В хуяге! – заржал монобровист. – Сумку открывай! Проверим тебя на запрещенное.
– Я требую адвоката и один телефонный звонок! – сопротивлялся Мутнодвижев.
– Ого, ты сериалов, шоль, насмотрелся, баламошка? – заржал во все зубы лейтенант. – Михалыч, познакомь его с понятым.
– Это я запросто! – Сержант достал из-за стола длинную резиновую палку. – Понятые, внимание!
– Э-э-э-э! Вы че, епт! – заорал Васька и подскочил с табуретки в край кабинета.
– Михалыч, смотри-ка, да у нас побег!
Прыткий сержант в два шага нагнал арестанта и охерачил наотмашь дубинкой. Не прицельно. Как вышло. Васька взвыл.
– Вот поэтому вас массы и не любят! – еле слышно выдавил он из себя, но чуткий слух палача уловил и молниеносно наградил еще парой ударов.
– Сумку открывай! – заорал монобровист.
Васька обиженно подошел к своей поклаже и открыл замок. С самого верха лежала ничем не прикрытая литровая бутылка Jack Daniel's.
– Смотри-ка, Иваныч, контрабанда!
– Ничего не контрабанда! – протестовал Мутнодвижев.
– Чего ты тут мне в уши ссышь? Акциз криво приклеен, наклейка не посередине! – провел свою алкогольную экспертизу сержант.
– Михалыч, изымай!
– Че это? – воспротивился Васька.
– Михалыч!
Сержант охерачил разговорчивого делягу по хребтине и изъял бутылку.
– Еще и штраф за распитие! Пятьсот рублей с тебя. Готов оплатить?
– Готов!
Лейтенант постучал ладонью по столу. Васька достал из заднего кармана джинсов фиолетовую бумажку и аккуратно положил на обозначенное место, затем разгладил, вышло не особо.
– Ну че, я пойду?
– Куда это ты собрался?
– На поезд!
– Не в этот раз…
– Как это не в этот? Я ж штраф оплатил…
Сержант снова охерачил Ваську…
– Иваныч! – осуждающе посмотрел на него монобровист.
– А я думал, надо!
– Кинь его во вторую, пусть посиди-и-и-ит, отдохнет…
– Это я легко! Пошли, бедолага! – Сержант жестко схватил Мутнодвижева за предплечье.
– Ну отпустите, гражданин начальник! Мне ехать надо! У меня поезд…
– Тут у всех поезд! – Лейтенант даже не повел своей монобровью. – Иваныч, уводи!
Уводить пришлось недалече. Ваську посадили в клетку, где сидеть долго просто невозможно, ибо его предшественники обоссали все полы. Сушняк еще этот начал напоминать о своем существовании. Он походил из стороны в сторону. Напротив, за решетчатым окном стражи правопорядка организовали борьбу с алкогольной контрабандой.
«Вот же суки!» – подумал Васька, но заорал:
– Вольному – воля!
Из дежурки
– Районный прокурор, при галстуке с портфелем, – изрядно плохо завыл то немногое, что он знал из репертуара «Бутырки». – Судья обряд одел, лениво начал тему…
Иваныч закрыл дверь, но Ваську сие не остановило. Он начал петь громче и хуже, да так, что бабенки из караоке позатыкали бы уши.
– Шарик, я, как и ты, был на цепи. Шарик, рубал хозяйские харчи…
Больше он песен близко к тексту не знал, потому орал их на повторе. Через полчаса пришел повеселевший Иваныч и задорно охерачил Ваську палкой пару раз, отчего тот стал выть с вызовом и надрывом. Еще через полчаса песнопений стражи сдались или сжалились, кто их вообще знает, что у них на душе. Обещали отпустить на поезд, но при условии, что он заткнется. Арестант успокоился. Объявили поезд.
– Ну все, приехал! Отпустите!
– Еще не время! – гаркнул закуривший монобровист.
– Да как не время?
– Полчаса он стоит!
Васька маялся из стороны в сторону по клетке. Постоянно поглядывал на часы.
– А сейчас-то время? – спросил арестант через десять минут.
– Не время! – повеселел и сержант, бутылку, похоже, они уничтожили.
– А сейчас-то время? – спросил арестант еще через десять минут.
– Успеется, Василий! – зевнул лейтенант в своей конуре.
За пять минут до отправки поезда в замке образовались ключи. Гордая птица выпорхнула на свободу. Нельсон Мутнодвижев глянул на часы: осталось три минуты до отправки. Бежал он так, как никогда не бегал. Арестант совести запрыгивал уже в последний вагон уходящего поезда. Счастливый, что вышел по УДО, но душа не могла простить вискарь и фиолетовую бумажку. Спустя пять вагонов он оказался в горизонтали на полке. Ехать было всего три часа до следующего пункта его приключения. Вышел в Колошмее, там недалече жил его институтский товарищ Сёма Волков, что ждал в гости.
Светало. Пять утра. Полустанок. Деревянный одноэтажный вокзал. Ни души. Только Васька и его сушняк. Все ларьки закрыты. Жизнь еще не наступала. Естественно, Сёма поступил, как самый настоящий волчара, то бишь проспал. Еще час Васька колотился при вокзале. К одолевшему сушняку добавилась еще одна трагедия. Сигареты есть, а огня нет. Жизнь подкидывала новые испытания, однако ж наш герой не сдавался. Археологические исследования дали свои плоды, в окрестностях станции он нашел спички. Сырые. Ночью был дождь. Он громко матерился, виня всех и каждого, кто вспоминался в тот миг, досталось даже воронам, мирно сидящим на крыше и наблюдающим за процессом. Васька резко схватил с земли камень и швырнул в их сторону. Чернокрылые, недовольно каркая, разлетелись. В одиночестве бедолага продолжил жаловаться на судьбу всем известным и неизвестным богам.
Люди вообще любят страдания, нарочито выставляя их напоказ. Мол, такой я – бедный и несчастный, жалейте меня. И плевать, какого особь возраста, пола и социального положения. Цель таковых – перестрадать единомышленников, показать им, что тебе хуже, чем им. Зачем? Они думают о рае, ибо за страдания на земле зачтется на небесах. Они почему-то уверены, что попадут туда. По сути сие – любовь к мазохистским терзаниям души и самокруткам, очередная форма сексуального фетиша, насилующая мозг отказывающихся играть в эту игру. Вердикт – отдельный котел в аду, да чтоб черти поактивнее подкидывали дровишки.
Жизнь забила гаечным ключом, когда Васька нашел ржавую колонку, с которой испил живительного эликсира, от него веяло болотом, однако ж лучше так, чем никак.
Сёма приехал с батей. Батя одарил страдальца огнем. Как же приятна сигаретка с похмелья. После долгого ожидания. Никотин попал в легкие, чем оживил восприятие ярких тонов одинокого путника. Дали и воды. Нормальной. Артезианской. Осушил полторашку. Дальше ехали час по разбитой дороге. Волков-старший вел машину и экскурсии по красотам мест их Пердянска. Сёма кивал и вставлял пять копеек. Васька провалился в свои мысли.
Мимо пролетали разнотонные названия. Кресты. Марьино. Барятино. И другие. Каждый из них испытывал провинциальную гордость о том, что условный Миклухо-Маклай оставался здесь на побывку, проезжая мимо. И все! Машина неспешно несла его по пустой узкой дороге. Вокруг – леса и поля. Богата все же матушка-природа на дивные виды. А вот люди подкачали. Время здесь словно застыло. Когда весь мир мощным рывком рванул вперед, эти местечки остались где-то там. Вдали. За бортом. Старые комбайны уже который десяток лет делали свое дело. Хибары, окруженные покосившим забором из высохших досок. Дырявые крыши. За знаком «Конец области» закончился и асфальт. Машина запылила от щебенки под колесами, подвеска загремела. К великому счастью недолго. Метров через пятьсот объявился асфальт. Ветхий. Дырявый. Но все же асфальт. Местами ровный. И снова деревеньки, деревеньки, деревеньки. Нет встречных машин. Нет попутных. Всеми забытый край. Всеми забытые все.
Козы паслись у дороги и опасливо разбегались при виде нежданного транспорта. Коровы показались менее уступчивыми. Пришлось постоять, пока старый пастух прогнал их дальше в поля. Дети, катающиеся на велосипедах посреди дороги. Что они делали в такую рань на улице? Ваське было непонятно, как и то, что те одарили возмутительным взглядом нарушителя спокойствия. Тоска. Два забулдыги, мотающиеся из стороны в сторону, пытались сохранить баланс и не уронить самое дорогое, что есть на этом свете, – водку на донышке стеклянной бутылки. У Васьки начала выделяться слюна. Он тоже бы не отказался от стопочки даже самой мерзкой и вонючей горячки. Далее начали появляться бабушки в фуфайках, держащие путь в неизвестном направлении. В их жизни не осталось ничего цветного, кроме ярких платков, прикрывающих голову.
И снова поля, деревни. Развалины церквей, до которых нет дела никому, у кого есть деньги. А кому есть дело, у тех нет денег. Так и терпит поражение камень от природных невзгод. Путь рождает мысли, да такие, что место им только здесь. Там, в цивилизации, они б не пришли. Почему? Пока не окажешься в глуши, не поймешь. Продуктовые магазины. Сельсоветы. Огороды. Все как под копирку. Все умирает под мотив гудящих ЛЭП, что несут электричество в города. Никто б ведь и не задумался, сквозь какие буераки проходит свет из их модных лампочек, купленных на распродаже в гипермаркетах. Холмы. Овраги. Вверх. Вниз. Поворот за поворотом.
«Что за волшебный край? Неспешный. Глубокий. Живущий своим ритмом. В городе все не так!» – подумал Васька.
Организм его кричал, даже выл, моля о помощи. Вестибулярный аппарат растрясся под воздействием похмелья, паров бензина и неровной дороги. Васька начал зеленеть. Васька мечтал о смерти. К счастью, смерть отменили нольпяточкой пивка по приезду. Холодненькое. Из холодильника. С испариной на стекле. Будто масло пустили по ржавому механизму, что начал
– Ты когда-нибудь бывал на охоте? – задорно спросил Сёма.
– Нет.
Волковы переглянулись.
– Значит, сейчас пойдем.
Все трое, вооружившись одним ружьем, три часа бродили по холмам и полям, километров пятнадцать, выстрелили разок в сторону полуспящих уток и побрели обратно. Ни с чем. Васька все это время страдал, но во имя правил приличия сильно не бухтел на радушный прием. Как-никак приключения! А что тут еще делать?
– Значит, пойдем на рыбалку! – обозначил свои новые стремления Сёма.
– Может, не стоит?
– Как это не стоит? Ты что, зря в гости приехал?
Васька тяжело вздохнул, но все же сел в четыреста восьмой «москвич», оставшийся в наследство от деда охотника-рыбака.
Огромный пруд. Резиновая лодка. Качали ножным насосом. По очереди. Благо спас самогон, прихваченный гостеприимным хозяином.
– Вот такая рыбалка мне больше по душе! – Васька выдохнул и лупанул горяченького из железной мензурки.
– Без рыбы – не рыбалка.
– Ну не клюет же!
– Наверно, ушла рыба.
– Куда? Это ж пруд!
– На дно ушла.
– Да брось ты! Хорошо ж сидим. Всяко лучше, чем на охоте.
– Это просто мы без добычи сегодня, так бы совсем другое дело.
– Эх, бабу бы сейчас.
– Какие бабы на рыбалке? Это ж чисто мужское занятие, куда от баб отдыхать ездят. Так батя говорит. А батя херни не скажет.
– Может, и не скажет, только ему вот есть от кого отдыхать, а нам от кого?
– У тебя ж была какая-то барышня.
– Была-то была, да сплыла. Женщины, Сёма, безумно любят дрочку, особенно когда дрочат мозги мужикам. Туда-сюда. Туда-сюда. Оргазм. Сие приносит фонтанирующий экстаз.
– Чего?
– Наливай, говорю!
– Нет, ты уж объяснись. А то мы тут в деревне не все философы, как ты.
– Понимаешь, Сёма, людям нравится свет, исходящий из других, они боготворят ему и рукоплещут, но к тьме они слепы, слепы до тех пор, пока та не поглощает небосвод, но только слишком поздно. Ты впускаешь женщину в свои врата, а она приводит людей с оружием, прячущимся в Троянском коне. Доверие, знаешь ли, несет лишь утраты, причем часто невосполнимые, а хочется чего-то особенного, чтоб как в кино. И страсть, и помидоры всегда цвели. В жизни все, к сожалению, не так. На картинку красивую повелся. Все ж смотрят на красивую мордашку. И все, держи, паря… моральное насилие!
– Сиськи еще, жопа! – заржал Волков.
– Ну да!
– А в башке бом-бом!
– А тебе не по херу?
– Так если ж поматросить и бросить, то по херу, а если вдолгую? Мне надоело после каждой ебли успокаивать дам, а то ж они чувствуют себя использованными. Как в мелодраму попадаешь, я серьезно. Самой же надо было, а все равно – слезы и сопли, мол, я тебе доверилась, а ты воспользовался и всякое такое. У них это в башке заложено, где-то на нейронном уровне, и никак не выковырять. Много раз уже проходил. Надоело. Понимаешь, надо ж род продолжать как-никак с достойной. Нужна графиня, не меньше.
– Ты сам-то граф, че ль?
– За титулы и звания!
Пацаны чокнулись и выпили.
– Жениться надо на той, чтоб во всем ваши интересы совпадали. Маман у меня знаешь как говорит?
– Как?
– Если не ваше, то встали жопа к жопе и пошли в разные стороны, и нечего насиловать друг другу мозг. А то придумали эти качели: «Воспитаю под себя, сломаю и все такое». И зачем это?
– А ты вот не скажи, посрешься вот с барышней, а потом как в койке помиришься. Красота-а-а-а! – Сёма закурил.
– И долго так будет продолжаться?
– Да хоть всю жизнь. У нас вон в деревне у всех так. «Милые бранятся, только тешатся» – слыхал такую поговорку?
– Ага, вот тратишь ты на нее свои силы, лучшие годы и средства.
– Да какие средства, я тебя умоляю…
– А вот такие… трусы, вон, например, знаешь сколько стоят?
– Не-а.
– Дорого, брат, дорого. Почему-то все леди думают, что они – королевы, блять, Великобритании, судя по количеству их кружевных трусов в гардеробе. А ты им покупай! На ногти там давай, на ресницы и всякое такое. А там чтоб гладко было, знаешь сколько стоит?
– Где это – там?
– Ну там, внизу!
– А-а-а!
– Дороже, чем твой «москвич» стоит.
– Чего-о-о-о? – Глаза Сёмы полезли на лоб.
– Того! Мне дамочка одна рассказывала. Хочешь красоту – плати! Так нынче мир устроен, брат… А не будешь платить – они найдут тех, кто может… и все, пиши пропало!
– Так надо красивую сразу брать, – рассмеялся Волков, – давай мы тебе в деревне тут найдем. До фермы мотанем. Знаешь там девицы какие? У-у-у-ух! Кровь с молоком.
– Ага, себе сначала найди.
– Предки найдут да засватают.
– Что за старорежимные скрепы?
– Зато удобно…
– А если страшная?
– Судьба!
– И на кой такая судьба? Или сбежит от тебя, дурака, вообще…
– Не сбежит. Так не принято… Это ж позор какой для семьи.
– Ага, а если ты – мудак?
– Чего это я мудак? – Сёма слегка ударил Ваську в плечо.
– Ты пакшами своими не маши, перевернемся.
– Не ссы! Не перевернемся!
– Я вообще-то к примеру.
– На себе такие примеры приводи!
– То есть, по-твоему, если девка замуж вышла, то все – пути назад нет?
– Это у вас там в городе есть, а тут – нет.
– Херня все это.
– Нормально. Все так живут. Нормально живут. Хозяйство поднимают, дома строят, детей рожают.
– И все?
– А чего тебе еще надо?
– Разве это жизнь?
– Еще какая…
– Сём, у нас, походу, лодка спускает.
– Чего? А, в натуре спускает… Наливай! – заржал Волков. – Тогда точно не потонем.
Выпили. Сёма греб, а Васька черпал воду. Чуть не потонули, но доплыли.
– А я тебе говорил, что не потонем!
– Ты говорил, у тебя банька есть. Поехали туда.
– Конечно поехали. Сейчас покажу тебе только дорогу, где можно дрифтить! – Новый гениальный план был не хуже предыдущих.
Пятидесятилетний «москвич» не выдержал своего изнасилования и умер. Сёма бегал вокруг машины, пытаясь поймать связь.
– Не ловит? – вылез на улицу и Васька.
– Не-а!
– Может, поедет кто и на трос возьмет?
– Да не, тут редко кто катается. Да не ссы ты! Сейчас починим и поедем! – Волков открыл капот и засучил рукава, затем почесал подбородок и внимательно посмотрел на сердце машины. – Ну тут все понятно!
– Чего понятно?
– Дел на пять минут. Надо выпить. Так сказать, для вдохновения.
– Тут по одной осталось.
– Ну как раз. Через двадцать минут уж дома будем.
Прошло десять минут. Двадцать. Час. Полтора. Сёма все колупался. Не спавший толком Васька отъехал в гости к
Автомобиль воскресить не удалось. Цепанув на трос колымагу, «москвич» был вояжирован восвояси.
Дома принимали по-людски. Стол. Баня. Пили. Ели. Парились. Бегали в речку купаться.
– А пошли на мотоцикле кататься! – снова предложил очередной деревенский аттракцион Сёма.
Васька согласился, и дали с ветерком. Куры разбегались в стороны. Пацаны с уважением кивали. Девчонки крутили пальцем у виска. А вечерком температура тридцать восемь. У обоих. Два дня в лежке, а на третий Васька покинул деревню. Вот и погостил, как говорится, пора и домой!
Капуста
Никто не любит скандалистов, особенно если он стоит пред вами в очереди.
Утро. «Пятерочка». Особо никого нет. Работает одна касса.
Мне жуть как захотелось глазированный сырок. Вот бывает, порыв, хочу – и все тут. Добыв желаемое, я отправился к кассе. Передо мной мужик лет сорока с двумя кочанами капусты и дед алкоголистично-страдальческого вида с двумя банками «Охоты крепкой». Компания что надо. Штиль резко сменился бурей, ибо в мужика с капустой вселилась сварливая баба, что начала плеваться в кассиршу на тему завышенных мировых цен на капусту, мол, он в сельском хозяйстве работает и знает цены. Еще не проснувшаяся кассирша парирует дежурными фразами.
Страх унижения делает людей больными. Они готовы влезть в драку во имя обидных слов, пущенных в свой адрес, возможно, даже умереть. Эта болезнь возбуждает нервную систему и заставляет думать о мести. Из-за страха унижения разгорались войны, из-за страха унижения убиты миллионы людей, сколько пролито слез по ушедшим. А равна ли цена?
Мужик не сдается. Просит книгу жалоб. Продавщица орет на весь магазин, вызывая Аллу. Алла не идет. Дед с пивом нервничает, трубы-то горят. Я нервничаю, но не так сильно, как дед. Дед просит открыть вторую кассу. Кассирша стреляет бластерами из глаз. Дед замолкает. Знаток капусты требует Аллу. Кассирша снова орет.
Алла – тучная тетка с мелированными волосами и в фирменной зеленой жилетке – выходит из подсобки, показательно ударив дверью, знаменуя знатный словесный махач. На районе землетрясение. Я тяжело вздыхаю, смотря на свой сырок на ленте, дед вздыхает глубже, любитель капусты выдает лекцию о ценообразовании на капусту Алле. Алла вдыхает поглубже. Кассирша смотрит на Аллу и разводит руками. Любитель капусты снова требует жалобную книгу и картинно топает ногой. Алла орет. Любитель капусты не сдается. Алла, осыпая его проклятиями на эльфийском, уходит. Дед, осмелев, требует открыть вторую кассу, я присоединяюсь. Кассирша нервничает, мол, никого еще нет и вообще на дворе утро, отчего путь нам обоим в пешее эротическое.
Возвращается Алла, с максимальным презрением кидает на ленту какую-то тетрадку. Любитель капусты ликует, но не долго, требует ручку. Алла, осыпая его проклятия на отборном русском, снова уходит. Мне уже дико интересно. Дед начинает хвататься за сердце. Алла возвращается, кидает на ленту и ручку. Ручка скатывается и падает. Кассирша, не снимая свою задницу со стула, пытается поднять. Кряхтит. Достает. Швыряет ее в любителя капусты. Тот бухтит что-то под нос. Разобрать сложно. Предположим, что о несправедливости мира. Кассирша просит повторить. Любитель капусты игнорирует и уходит на стол для проверки покупок, чтоб изложить свое негодование в тексте. Кассирша требует убрать капусту с ленты и вернуть ее на место. Любитель капусты грозно хамит и угрожает Роспотребнадзором, поясняя, что не его это вообще дело. Мы с дедом, не выдержав, берем по кочану и несем на их штатное место. По возвращении пред нами оказывается бабка, которая знает, сколько стоит картошка.
И как после сего любить людей?
Дело было в роддоме, дело было страшное
Я уже второй год говорил о величии романа, который так и не сел писать, а пока собирал разные истории для небольших рассказов. Да-да, я так часто делал. Зачем далеко ходить, что-то выдумывать, ведь мои герои ходят под боком, только успевай записывать. Такая вот документальная проза людского дна.
– Со слов записано верно! – Я поставил точку и дал расписаться своей давней знакомой, что поведала мне социальную драму, место которой нашлось бы среди моих хтонических историй.
– Это еще зачем? – Она странно посмотрела на меня.
– У каждой истории должен быть автор.
– Но я же…
– Люди избегают правды, даже самой явной. Они выдумывают сказки, чтобы сбежать от реального мира, ведь придут три богатыря и всех спасут, но увы, лешие, кощеи и кикиморы среди нас. Иллюзорный мир рушится о скалы бушующей нестабильности. Отрезвляет ли их?
– Я не знаю! – Моя знакомая загадочно закатила глаза в мозг.
– Нет конечно. Когда рушится одна сказка, люди придумают новую, и так до бесконечности, пока баба-яга не окажется пред ликом очарованных и ударит метлой по лбу. И даже тогда они будут пытаться скрыться в своих влажных фантазиях. Что это? Наркотик надежды на лучшее? Этот мир слишком мрачен, чтобы верить во что-то хорошее. А посему ты помогаешь мне бить розовые очки очарованным до того, как это сделает сама жизнь. Может, будет от этого какой-то толк, хотя не точно.
– Я же только рассказала историю…
– Ну все же! – Я постучал указательным пальцем по листку и строго посмотрел в ее красивые карие глаза.
– Не буду! – надула губы моя собеседница.
– Так и запишем: «От подписи отказалась!» Значит, претензий на достоверность не имеешь.
– Как у вас, у писателей, все сложно!
– Люди бегут от принятия решений. Да-да. Все ждут, что кто-то придет и возьмет все на себя. Скажет, каков истинный путь. Отчего верят любому шарлатану, что нацепил на себя дорогой костюм и блещет обещаниями. Они готовы служить им верой и правдой. И чем дороже костюм, тем сильнее служба. И даже когда откровенный пиздеж вылезает наружу, они ноют, но продолжают верить новым обещаниям в светлое завтра. Завтра, которое наступит никогда. Тот, кто держит вожжи, управляет повозкой, а лошади лишь стоит бежать вперед, пока есть силы.
– Виталя, ты сейчас дуру из меня сделать хочешь, да?
– С чего ты взяла?
– Я ни черта не поняла из того, что ты сказал.
– Человек всегда находится в тюрьме своих предрассудков, которые заставляют его идти на поводу у надзирателей, спускающих всех собак на попытки перемахнуть через забор. В гонке за всеобщим одобрением ты теряешь себя. Ты становишься суммой навязанного, каждый раз вычитая оригинальность души. В
– Виталя! – Брови ее создали форму идеального прямого угла, что говорило о намерении пойти в лобовую атаку с применением грубой физической силы.
– Да все-все! Молчу!
– Вот и молчи. Бесишь!
– Спасибо тебе.
– Было бы за что!
– Ты даже не осознаешь, насколько…
– Все, Виталь, пока! – перебила она. – Рада была повидаться.
– И помни, что большинство устанавливает норму, третируя индивидов.
– Отстань, говорю!
– Давай-давай!
Попрощавшись со своей подругой, я отправился домой, где налил себе чая с клюквой и начал перечитывать заметки с листа.
«Роддом. Палата будущих матерей. Обшарпанная краска на стенах. Высохшие фрамуги».
– Надо добавить деталей интерьера, а то что-то скудно. Мне срочно нужно в роддом. Лучше один раз увидеть…
«Одна из них непутевая. Выросла в детдоме. В цвет заявляет, что залетела. Не хотела. Так вышло. Пьет водку втихаря, несмотря на то, что со дня на день рожать. Ворует еду у однопалатниц».
Я закурил прямо на кухне.
«Нарочно ведь так не придумаешь», – подумал я. Ведь как бывает, да? А кто-то годами не может ребенка завести. Стараются, по больницам ходят, кучу денег отваливают, и ничего – так и живут в несчастье. Или расходятся вообще. Как же несправедлив этот мир! А ведь эта бедная и запутавшаяся в себе женщина выросла в детском доме. Не ощутив на себе любви матери в детстве, она не может стать ей сейчас. Или не хочет? Вопрос, конечно, сложный. Где зарыт корень сей проблемы? А почему пьет? От горя? Или от безысходности? Или просто нравится? Ребенку же от водки хорошо не станет. Тут никакие оправдания о тяжелом детстве не подходят. Страшно все это, очень страшно.
– Ты что, на кухне куришь? – зашла жена и с ходу начала скандал.
– Да тут такая история намечается!
– Вся квартира уже провоняла. Сколько можно?
– Ладно. На балкон так на балкон.
– И дверь за собой закрой.
Прихватив с собой кружку, я ретировался за пределы кухни. Благо тепло. Лето.
– «Был не понят!» – всплыла в голове фраза из последней повести. – Впрочем, ничего нового. Что там дальше? – Я пробежался пальцем по кривым строчкам, написанным моей дрожащей рукой.
«Родила. Сказала, что некогда забирать ребенка. Свинтила на неделю. Вернувшись вдрабадан, написала отказ от дитяти».
Я закурил еще.
– Рак не за горами! – крикнула с кухни жена.
Я отвернулся. Выбросил сигарету. Никотин встал комом в горле. Женщины умеют отбить желание к счастливой жизни. Вернулся к истории.
– В чем же причина? Исходя из полученной информации, что она воровала еду у своих соседок, хотя могла бы просто попросить, ей бы не отказали, – может, все-таки финансовая сторона вопроса? Но разве это оправдание? Да нет. Дети – это ж большая ответственность, это ж не вещь какая, чтоб от нее отказываться. Вообще, эти слова в одном предложении-то ужасно смотрятся. Иногда люди сами не ведают, что делают. Будто пелена на глазах, все как в тумане, импульс, а затем вселенское сожаление. Но не в этот раз. Здесь все хуже! – Я перевернул листок.
«Через месяц ребенка усыновили. Хорошие люди. Через два горе-мать как-то пронюхала, кто родители».
– А как пронюхала? – Я почесал затылок. – Это ж тайна. По-любому поплакалась, какая она бедная и несчастная и вообще по глупости все совершила. Нет-нет-нет. Я-то знаю финал истории, потому и ненавижу людей. Почему? Ответ прост, ибо они чаще пытаются наебать ближнего, чем помочь ему.
«Нашла родителей своего ребенка и начала вымогать с них деньги, мол, я вам родила, вы мне должны и все такое».
– Это ж сколько наглости у человека? Наблюдая за картиной целиком, уже и не найти ни оправданий, ни причин. А может папка-забулдыга, гоняющей свою возлюбленную за водкой, во всем виноват? «Если не достанешь, поколочу. А уж как, это твои проблемы!» Бывает же такое? Да? Все равно страшно все это, очень страшно. Хорошо хоть у еще несмышленого дитяти это все в памяти не отложилось. А то б детских психотравм не избежать. Да и великая удача вырваться из лап горе-мамаши. Может, оно и действительно к лучшему. Но отпустит ли она? Вопрос! Не удивлюсь, если эта дамочка позже объявится, мол, здравствуй, я – твоя мамка, дай денег на водку. А что? Невозможно? Еще как возможно.
«По суду горе-мать получила запрет на приближение!»
Я вышел с балкона и ускоренным шагом отправился к компьютеру. Иногда первую строку написать сложнее, чем весь остальной текст. Она должна цеплять. Она должна бросаться в разум читателя, чтоб тот захотел узнать о второй, третьей и так далее. А сейчас все было иначе, это требовало немедленной записи, здесь и сейчас, пока мысль в голове крутится.
Пальцы активно застучали по клавиатуре: «Дело было в роддоме, дело было страшное…»
Во-о-от…
Брошенные люди
Когда-то здесь была большая деревня. Молодежь приезжала из города поднимать лесное хозяйство и оставалась. Строили дома. Женились. Растили детей.
По соседству с лесхозом была военная часть. Большая. С кучей офицеров и солдат, а также вакансий для местного населения. Некоторые военные находили себе тут жен-красавиц и оставались жить после выхода на пенсию.
Все верили в счастливое будущее. Однако Советский Союз пал, затем пал и лесхоз, не выдержав конкуренции рыночной экономики. Множество людей осталось без работы.
Одни нашли себе место в части, другие не нашли занятия для заработка и уехали. В старых домах доживали свой век пенсионеры. Молодежь сразу после школы поступала в техникумы и институты и старалась больше не возвращаться в свою малую родину. Лишь изредка. Набегами. Пополнить провиант овощей и закруток на зиму. Те, кто не смог обосноваться в городе, возвращались и сидели на шее у своих и так древних родителей, спиваясь и деградируя.
Военную часть перевели в другое место. Дома их опустели. Со временем начали выпадать стекла. Бетон осыпался. Ворота были открыты настежь, а красная звезда на них с годами выцвела. Часть привлекала лишь мальчишек, ищущих приключения среди домов-призраков.
Деревня лишилась последних рабочих мест. Началась массовая миграция. Больницу закрыли, оставив лишь старого фельдшера. Все врачи тоже уехали. Уехали и учителя. Закрыли школу. Лишь пенсионеры доживали свой век, ибо прикипели душой к этой деревне. Деревне, которая стала для них больше чем домом. Именно здесь они встретили свою любовь. Именно здесь родились их дети. Именно здесь прошел их жизненный путь. Все здесь такое знакомое и родное. Как уехать отсюда? Зачем? А что там? Чем всех тянет этот город?
По ночам свет горел лишь в редких домах.
Эти люди душой и сердцем со своей землей. Эти люди будут с ней до самого конца. Конца их жизни. Брошенные и забытые.
А когда-то здесь была большая деревня.
Любовь зла
Есть в мире такие силы, что сильнее логики, разума и прочего. Одна из таковых – любовь. Ее жертвой, собственно, и стал ваш покорный слуга.
По воле больной спины врачеватели отправили меня в бассейн. «Укрепишь тело – укрепишь и дух!» – подумал я и десантировался в море хлорки и выделений чужеродных тел. Надежда на загорелых девчонок в бикини, картинно манящих своим эротичным заплывом, разбилась о скалы бытия. Основным населением искусственного филиала Посейдона были бабки, оккупировавшие две трети бассейна. Жизнь меня к этому не готовила, но через месяц я смирился. Боль, знаете ли, утихает со временем.
После ничем не приносящих удовольствия заплывов я, по обычаю, отправлялся в кафе при фитнес-центре, чтобы пополнить запасы потраченной энергии, да и в целом понаблюдать за прекрасными дамскими телесами, обтянутыми лосинами самых различных оттенков.
«Хоть тут нет бабок!» – подумал я, как в кафе вошел минотавр, вернее чудище под два метра в высоту и столько же в ширину. Буквально гора мышц. Вместо бычьей головы на этом мускулистом теле присутствовала страшная головка с редкими волосишками, утянутыми розовой резинкой. Мне было страшно представить, что сие явление – женщина. Красота чаще приносит разрушение своей обладательнице. Она открывает все двери, но что ждет за ней? Возможно, отбитый человек с кухонным ножом… Здесь же случай был противоположен. Мне стало любопытно, и я начал разглядывать дамочку, и это стало самой большой ошибкой, ибо жена Трапла из «Варкрафта» приняла мои заинтересованные взгляды как любовный интерес к ее натуре.
Что мы знаем о выборе? Это иллюзия. Люди ничего не выбирают сами. За них его сделали те, кто управляет игрой. Неважно, в чем суть, важно, кто дергает за ниточки. Эти накачанные ручищи могли удержать грузовик за канаты, а уж мое тощее тельце и подавно.
– Тут занято? – Она отодвинула свободный стул за моим столиком.
– Н-н-н-нет, – робко выдал я.
– Добро! – Синьорина села предо мной и начала обжигающе-желанным взглядом сканировать свою жертву, холодок пробежался по моей спине. – Катюха! – гаркнула она и протянула руку.
Я слегка пожал ее.
– Целуй! – приказ Екатерины был сродни ее тезки из рода Романовых.
– Ч-ч-ч-чего?
– Джентльмены целуют руки дам.
– Я не джентльмен! – еле вышел из меня текст, поднялось давление, испарина выступила на лбу.
– Целуй, сказала! – Ее суровый взгляд направил мои губы к ее шершавой руке.
«Беги, Виталя, беги!» – орал мой внутренний голос и был чертовски прав, но туловище отказывалось слушаться.
– Ваш кофе и сэндвич! – объявилась буфетчица. Мой взгляд случайно упал на ее глубокое декольте – формы были действительно хороши, чего уж тут скрывать. На такие смотреть не насмотреться, но… в иной ситуации.
– Скрылась! – заревела Катюха.
– Вы что себе позволяете? – по-хозяйски и с вызовом ответила девчушка, оказавшаяся не робкого десятка, учитывая, что по массе она уступала своей оппонентке раза в три.
– Тебя сломать, что ль, девочка? Дуй отсюда, пока твою расфуфыренную мордочку не подровняла. Он – мой, поняла? Сиськами своими будешь перед другими светить.
Я с трудом сглотнул слюну и с жалостливым видом провожал уходящую восвояси спасительницу. Задница у нее тоже хороша, чего уж тут скрывать.
– Зенки свои чего вылупил? Еда остывает! – Катерина пододвинула тарелку с сэндвичем ближе.
Сей бутерброд просто не лез в горло.
– Чего не ешь, дорогой? – попыталась на несколько тонов ниже и с нотками ласки выдать из своего рта моя новая поклонница.
«Дорогой? Беги, Виталя! – раздавал советы внутренний голос, неистово возмущаясь. – Ты о чем тут вообще думаешь? Сейчас или никогда. Черт с ним с этим бутером! Забей и на куртку! Дворами до дома недалеко. Она сдохнет через сто метров. Не догонит! А мы знаем, что рожденный бегать пизды не получает. Ты только представь, во что превратиться твоя жизнь, если не сбежишь. Каторга! Уж лучше на урановые рудники…»
– Ну не будешь – я тогда съем. – Екатерина в два укуса проглотила сэндвич и одним глотком осушила чашку кофе.
«Мне пиздец!» – подумал я.
– Я чего подумала-то.
– Чего?
– Ты мне, в общем, понравился. Значит, ты мой! Ну ты уже догадался о моих намерениях. Вижу, что ты – парень не глупый. По глазам. Глаза не врут. Глаза – зеркало души. Мне нравятся умненькие. Есть в этом что-то… говорят красиво. Их хочется слушать. Ты ж умеешь говорить красиво?
– Ум-мею, но я ж-ж-ж-женат, – теряя сознание, выдал я.
– Не пизди, Фродо, кольца-то нет.
– Мы с женой не носим.
– Бабушке моей расскажи! Далеко живешь? К тебе переезжаю. Чего кота за яйца тянуть, да? Скажи: «Да!»
– Так сразу? – Язык от волнения понесло. – Надо же немного повстречаться. Шаг-то серьезный. Привыкнуть друг к другу и все такое. А вдруг мы не подхо…
– Чего-о-о-о? – перебила меня Катерина.
– Да это самое…
– Давай тут не мямли. Я серьезно настроена, а ты что, нет? – Взгляд ее заставил меня кивать. – Ну вот! Скажи что-нибудь умное, ублажи мои ушки…
– М-м-м, надо подумать!
– Чего ты как баба на сносях? Рожай уже…
– Женщины, – я глубоко вдохнул и на выдохе выдал первое, что пришло в голову, – вкладывающие все силы и средства в картинку, глубоко ошибаются, что сие – инвестиции, ибо это очередная форма моральной проституции.
– Слыхала? – моя поклонница обратилась к буфетчице, раскладывающей товар на прилавке. – Мой чего говорит… Такие, как ты, – моральные проститутки! – Затем она заржала, будто ретивая лошадь. – Ладно, поболтали и хватит, теперь о важном. У тебя там чего по жилплощади?
– В смысле?
– Однушка?
– Двушка.
– Гоже-гоже, не жених, а прям мечта. Считай, счастливый билет урвала.
– Я в туалет. Можно?
– Давай только быстро! Нам многое еще надо обсудить. А ты с портфелем своим сикать пойдешь? Чего вцепился за него, как за достояние нации?
– Н-н-н-нет.
– Да не украду я твои мокрые труселя, не ссы.
– Скоро буду.
Я зашел в туалет. Закрылся в кабинке.
«Может, она уйдет? Да нет, не уйдет!» – мысли судорожно бегали по голове.
Вышел из кабинки. Мою руки. Какой-то паренек зашел в туалет. Пока дверь за ним закрывалась, наши взгляды с моей новой возлюбленной пересеклись.
«Так до выхода метров двадцать и турникет. Допустим,
Времени на разведку не было. Я вышел из туалета и встал, меня словно парализовало. Дверь за мной громко хлопнула. Катюха сверлила меня взглядом и пошлепывала по сидению соседнего стула.
«А если догонит? Мне пизда или нет? А если не догонит? А вдруг она тут где-то рядом живет? Не могу ж я у себя на районе перебежками двигаться? Может, к маме переехать на месяц? Лучше на два. Или вообще до лета».
– Дорогой, ты чего там застыл, иди ко мне! Я уже вся заждалась! – Моя суженая пыталась быть неженкой, но выходило так себе.
В критической ситуации у человека отключается чувство страха. Он видит лишь цель и стремится к ней. Разум обрел буддийскую ясность. Я рванул. Турникет был преодолен в стиле лучших олимпийцев. В первой двери я столкнулся с бабкой и сшиб ее. Она чуть не навернулась. Завопила, что убивают. Времени ловить не было. Извинился я где-то в недрах разума, до голосовой подачи не дошло, да и времени совсем не было. За мной бежал самый настоящий бык, крушащий все на своем пути, а я во всем красном. Метафорически. На второй двери не было никого. Легко. А вот половину лестницы я преодолел на заднице. Боль дошла до меня лишь в четвертом дворе от фитнес-центра, когда понял, что спасен.
Портфель с плавками и куртка ушли в фонд жертв непредвиденных обстоятельств. Забирать я их не пойду ни в коем случае. Второй встречи с Катериной не пережить. Разбитое сердце бьет сильно, а моя воздыхательница убивает вообще. Больше туда не ходил. Абонемент все равно заканчивался через две недели, да и спина, в принципе, прошла. Однако ж по району я все равно ходил и оглядывался первое время. А там уж отпустило. Минотавра в женском обличье, к счастью, на горизонте не появлялось. Видать, кто-то другой стал ее жертвой любовных притязаний.
Совет да любовь, как говорится.
Валя, а как же Варя?
Что нужно трем половозрелым коням, коим слегка за двадцать, субботним зимним вечером? Напиться. Подраться. И поебаться. А еще лучше, если все сразу! Три сумрачных героя – Санёчек Кольцов, Кузьма Гусев и Валентин Иванов, став жертвами своих желаний, отправились в недавно открывшийся в Белосветске ночной клуб. «Мегаполис» – такое имя носил сей латрыжник. Когда-то тут ковали прицепы для автопромышленности, но, увы и ах, времена те канули в лета. Теперь здесь куча магазинов и дискотека. Веяние времени, что уж говорить-то?
Надев лучшее из небогатого гардероба на свои телеса, троица попыталась ворваться в святилище хаоса и разврата. Естественно, не пустили. Лысый кабан с битыми перстнями на пальцах, говорящими об уголовном прошлом, совсем не вежливо молвил: «Вы не проходите!» Переговоры вести было бессмысленно, ибо упертый в ворота баран с синдромом вахтера будет давить до последнего, да и у пацанов имелся план Б на такой случай. Связи решали в этом городе как на макроуровне, так и на микро. Валентин Валентином был только по паспорту, по жизни он был самым настоящим Вальком, хитрейшим из умнейших и владеющим своей странной философией, за наличие коей и уважали, ну и за здоровенные колотушки, которыми он укладывал вражин с чужих районов наповал. Он имел кровные братские связи с барменом «Мегаполиса». Один звонок. Пятиминутное ожидание. И горилла на входе сменил гнев на милость, открыв ларчик в мир неона и полуголых девиц с затуманенным сознаньем.
Клуб как клуб. Огни. Липкий пол от пролитой горячки. В воздухе едкая смесь духов, сигаретного дыма, бухла и пота. Неистово орущий музон. Девицы в трусах на сцене, коих трогать нельзя, ибо сразу заимеешь дело с беспредельной охраной того типа, что на входе кошмарит гостей. Вышвырнут, только щурься. Смотри и трахай глазами! Все! Такой вот аттракцион. На танцполе же контингент попроще – типичные представительницы пединститута и медколледжа, живущие в общаге, в которую их обратно до рассвета уже и не пустят, а первая электричка в родовую деревню лишь в шесть утра, отчего решение со своими скромными пожитками предаться ночи казалось вполне логичным. Мосты позади сожжены, а впереди вся жизнь. За вход заплати, а там, глядишь, и угостят. По счету и оплата. Кому улыбка, а кому с продолжением, как карта ляжет. Всяких хватало. Одни снимались, другие – снимали. Гусары здесь были тоже третьего пошиба. Галантностью бедны, зато били крепко. Правда, не долго. Бою быть, но только за пределами «Мегаполиса». Охрана толпой молотит и правых, и неправых, и всех – на выход. А уходить на такой грустной ноте кому ж охота? Отчего ж все старались вести себя прилично, насколько сие позволяли горящий огонь внутри и чешущиеся органы. Хорошо, если это только кулаки. А то ж постпубертатные подростки, не нашедшие выплеска энергии в любви, заводятся с пол-оборота. Социальный коктейль намешивался водкой с пивком, да еще десятком разных напалмовых смесей. Осторожно, взрывоопасно! Смешивать, но не взбалтывать!
– Надо найти, кому вдуть! – пытался переорать музыку Кузьма.
– У меня Варька! – протестовал Валёк.
– Да какая Варька? Смотри тут какие, ух! Одно другому не мешает. Как пропустить юбку, если она скрывает аппетитную задницу? Кто вообще придумал, что одному мужику – одна баба? По статистике, на десять девчонок девять ребят, сечешь?
– И чего?
– Да ничего. Кому-то придется удовлетворять эту десятую. Да это же просто жизненно необходимо. Того требует природа!
– Да не, я – пас! Это неправильно.
– Такой ты Валентин, конечно!
– Слышь, Гусёк, еще раз меня Валентином назовешь, я тебе всеку, понял?
– Ну так не веди себя, как Валентин!
– Чего сказал?
– Хорош скандалить, как бабы! – встрял в назревающую бурю Санёчек. – Надо вмазать!
– Дело говоришь! – сменил гнев на милость Кузьма.
– Так уже ж! – завопил Валёк.
Учитывая разницу в экономической составляющей заведения и доходах голытьбы, пацаны приобрели у подпольных бутлегеров в виде старичков, проживающих недалече, пол-литра спирта, замешали с виноградным соком в пропорции один к одному и придавили на пустующих торговых рядах рынка, что безлюдно грустил во тьме чрез дорогу. Стало хорошо, тепло разошлось по телу, но для юных и горячих организмов оказалось мало.
– Мэри! Я требую Мэри! – объявил о своем желании Кольцов.
– Кровавую? – хором спросили Кузьма и Валёк, затем все трое рассмеялись.
У стойки бара грустили две девчушки, потягивая разноцветные коктейли. Гусёк по-хозяйски пикировал мимо них,
– Ты че, широкий, шо ль?
– Дамы, прошу меня простить. Вышло все случайно. – Взор его переключился на бармена. – Мэри! Кровавых! Три! – Затем он резко вытащил из заднего кармана джинсов госзнак с Петром Первым и лупанул им по стойке.
– Мешать? – буднично спросил бармен.
– Пацаны не мешают, братишка! – встрял подошедший Валёк.
Алкогольных дел мастер посмотрел сурово на Валентина, Валентин сурово посмотрел на алкогольных дел мастера, затем они расхохотались и крепко с показательной значимостью пожали друг другу руки.
– Братишка-братулешка! – завопили оба Ивановых.
– Санёчек! – Кольцов протянул руку бармену.
– Антоха! – он ответил на рукопожатие.
– От души, брат!
– Да было бы за что?
– Было бы не за что, мы б тут не стояли.
– Кузьма! – Гусёк решил не отставать во всеобщем знакомстве.
– Ну че, пацаны, понеслась? – Антоха поставил три многогранных стакана на стойку.
– Агась! – хором ответили жаждущие.
Разница в плотности напитков подняла всю водку наверх, отчего пацаны поперхнулись, но виду пред девицами не подали. Гусары ж пьют с локтя, негоже им пред горячкой пасовать.
Дамы с интересом наблюдали за происходящим.
– А нам по пиву!
– «Балтика», «Туборг», «Жатецкий гусь»? – на автомате спросил бармен.
– Гуся!
– А вот он я, гусь! – Пред девицами нарисовался Кузьма, поставив меж ними свой стакан и попытавшись слегка приобнять прямо пропорциональную, но был бит сопротивлением приличия, отчего пришлось отступить. Девочки многозначительно переглянулись, но промолчали. – Вернее, Гусёк, так меня кличут на районе, – похоже, это судьба!
– Какая еще судьба? – дерзанула дородная.
– Малая, а ты не дерзи! Предлагаю объединить наши компании во имя приятного времяпрепровождения.
– Ишь ты, как стелешь! Катерина, чего скажешь?
Изумрудные глаза Катерины бегали из стороны в сторону, она ожидала подсказки от своей подруги, но та перевалила ответственность в принятии решения о дальнейшем кутеже на нее, да еще и взглядом давила, мол, давай уже быстрее.
– Наверно, – неуверенно выдавила из себя стройняшка. – Давайте.
– Ну вот и отлично! – завопил Кузьма, забрав свой стакан, осушив его до дна. – Пацаны, айда знакомиться будем. Девочки, это Санёчек, это Валенти… – Валёк вмиг посуровел и выстрелил недружелюбным взглядом в товарища, что Гусёк аж поперхнулся. – Валёк.
Антоха удовлетворил алкогольные потребности дам. После «Кровавой Мэри» пацаны решили поддержать назревающий Белосветский декабрьфест. Они бы и рады жирануть от души, но цены кусались.
– Так, ты – Катерина, да? – продолжал врубать роль тамады Кузьма. – А тебя?
– Еленка!
– Давайте въебем уже! – не выдержал Санёчек.
– Алекса-а-а-андр! – хором выпалили девочки, а затем Еленка добавила: – Ну что за манеры?
– А че тут сюсюкаться? Вы, шо ль, принцев в Белске видели?
– Санёчек, осади! – встал на защиту женщин Валёк. Катерина заинтересованно посмотрела на его крепкое тело.
– Валь, а ты качаешься? – Девчушка начала трогать его мышцы.
– Он у нас почти женатый! – решив не проигрывать конкуренцию, выдал Кузьма.
– Че это женатый? Кольцо на пальце видишь? – Иванов продемонстрировал свой безымянный палец. – Нет? Все!
– Жена – не шкаф, подвинется! – Еленка заржала, как ретивая кобылица.
– Ну, будем! – заорал Санёчек и приобнял толстушку-веселушку. – Слышь, королева, а вы тут надолго?
– До утра, а че? Собрался куда, шо ль? – снова громогласно расхохоталась та.
– Вероятно.
– Может, потанцуем?
– Волтожиться – не по-пацански. Ты че, епт?
– Так вон же мальчишки танцуют?
– На то они и мальчишки! – буркнул Кольцов и картинно выпил пивка, смачно выдохнув на финише. – Вы идите, только не далече, мы приглядим. Не ссы, малая, если че-то и кто-то, то мы тут как тут, сечешь?
– Какая я тебе малая?
– Такая и малая!
– Никакая и не малая.
– Лады, не пыли. Нравишься ты мне.
– Взаимно.
Еленка жахнула в десны Санёчка как в последний раз. Пацаны заулюлюкали, Катерина закрыла глаза и лишь прошептала: «Боже, какой позор!»
Девчушки отправились предаваться развратным танцам, Санёчек, Кузьма и Валёк продолжили дегустацию пива.
– Че по финансам, пацаны? – спросил Иванов.
– Негусто! – ответил Гусёк.
– Может, свалим отседа? – предложил Кольцов. – С бабами.
– А пойдут они, че ль? Сниматься ж пришли! Поди с деревки какой. Тут до первых электричек. Да и какая разница. Отсюда уйдем, там тоже плати, а на улице, чай, не май месяц.
– Пошлите ко мне! – предложил Валёк. – У меня, правда, родаки спят, но если тихо, то все норм будет.
– Тухляк! Не пойдут! Да, а если родаки проснутся? Пизды получишь сначала ты, а потом и все остальные.
– Да ладно, я так тысячу раз делал.
– А чего-то мы только сейчас об этом узнаем?
– Ну не тысячу раз, но делал.
– А че? Я за, – поддержал посыл и Кузьма. – Пиво только допью. – Он обозначил свой стакан, что был наполовину полон или пуст.
– Тоже мне проблема! – заржал Валёк.
Гусёк молча осушил стакан и бахнул им о барную стойку.
– Не проблема!
– Учитесь, покуда я жив! – Санёчек подмигнул пацанам и пошел на танцпол.
– Иди уж, ловелас херов! – крикнул ему вслед Кузьма.
Естественно, Еленку с Катеринкой не оставили без внимания, отчего вокруг жертв кружили коршуны, но ворвавшийся в небеса орлан распихал всех, обозначив свои намерения и претензии на владения этими самками. Перья полетели в стороны. Кричали. Махали крыльями. Когти пытались вспороть телеса конкурентов. Налетели еще хищные птицы. Из местных. Из хозяйских. И выпроводили всех причастных из заповедника любви и страсти. Покудахтали еще немного друг на друга у входа в «Мегаполис» и разбежались каждый в свою сторону.
– Ну и чего ты натворил, Санёчек? – бухтела Еленка.
– Да-да! – возмущенно вздыхая, поддержала подругу Катерина. – До электрички еще три часа.
– Нам что, на вокзале теперь тусить?
– А пошли в «Прохладу»! – предложил Кольцов.
– Ты че, опух? Мы, вообще-то, девочки приличные, по «Прохладам» всяким не ходим.
– О как! А по «Мегаполисам», значит, ходим, че ль? – встрял Кузьма.
– Че ль, да-а-а-а-а! – передразнила его дородная.
– Может, спирту возьмем для сугреву, че ль?
– Я за! – обозначил свою позицию Валёк.
– Я тоже! – Санёчек приобнял Еленку, приблизившись на максимальное для поцелуя расстояние. – Девочки?
– Хитер бобер! – расхохоталась она и чмокнула Кольцова. – А че бы нет, если да! Не на вокзале ж сидеть…
– Ле-е-е-е-ена! – возмутилась Катерина.
Кузьма предпринял попытку повторить маневр друга с ней, но та шарахнулась от него.
– Мне Валя больше нравится.
– У него вообще-то… – начал было Гусёк.
– Понял? – Иванов обнял Катеринку, та расплылась в его объятиях. – Сегодня просто не твой день.
– Козел!
– Чего сказал?
– Мальчики, не ссорьтесь! – осадила их пыл Еленка. – Кто-то спирту предлагал жахнуть… мы так и будем тут стоять, да?
– У меня идея! – Глаза Валька засветились. – Берем спирт, сочку там,
Единогласным мнением, подгоняемым жутким морозом, было принято решение переместить свои телеса куда-то потеплее, и комната в апартаментах Ивановых была в самый раз. Не в подъезде же тусить.
Долгий стук по калитке. Лающая собака. Скрип двери.
– Как же вы задолбали, алконавты! – прокряхтела бабка. – Я сейчас за ружом схожу, будет вам.
– Бабуль, спирт еще есть? – завопил Санёчек. – Ты сказала приходить в любое время.
– В любое – это не в три часа ночи.
– Ну есть?
– Есть! В долг не даю!
– Само собой. За рубли! – Кольцов поднял над забором несколько мятых купюр.
– Ждите!
– Бабуль-бабуль, и соку!
– Какого?
– А какой есть?
– Я тебе магазин, шо ль? Виноградный да яблочневый только.
– Будем благодарны, боярыня, виноградному!
– Сиди уж, боярин! Благодарен он будет. Дома надо по ночам сидеть, а не спиртягу хлестать! Как меня уже задолбал этот финансовый кризис… приходится вот с этими… – Бабка скрылась в доме, слов уже было не разобрать, только недовольное бурчание.
Спустя пять минут заряженные хорошим настроением и горячительным напитком ребята отправились в обозначенное гениальным планом место. Валёк жил в обшарпанной хрущевке. Его деду когда-то дали трешку в этом доме, так и жили здесь Ивановы, сменяя поколения. Толпа весело забилась в обшарпанный лифт. Кузьма как шел с сигаретой в зубах на улице, так и продолжил движение с ней, чем вызвал негодование дам. Немного погрызлись. Гусёк стал зачем-то шатать лифт и прыгать. Движение остановилось. Дымно. Тесно. Приехали.
– Гусёк, ну на хера? – возмутился Санёчек.
– Ну, а че они?
– А че мы? Такой ты – баламошка, не могу прям! – резанула Еленка.
– Не пыли, мать!
– Никакая я тебе не мать! По лбу захотел? Ты смотри, у меня рука тяжелая.
Катерина растаяла в объятиях Валька. Они влюбленно смотрели друга на друга, и их совершенно не волновал мир вокруг. Ни застрявший лифт. Ни склока их товарищей. Через полчаса объявились спасатели. Они что-то забыли. Ушли. Вернулись еще через полчаса. Кабина тронулась вверх. Страдальцы были спасены. Дальше пошли пешком от греха подальше. Заветная дверь. Ключи еле слышно повернули механизм замка, и врата отворились.
– Т-с-с-с! – приложил палец к своим губам Валёк.
– А где у вас туалет? – скромно прошептала Катерина.
Хозяин проводил даму до клозета, остальных гостей – в свою комнату, затем вернулся. За стеной громогласно храпел глава семейства Ивановых.
– Прям как трактор! – слегка хохотнула девчушка, вышедшая из туалета.
Бывалая сантехника предательски ревела, совсем наплевав на законы тишины.
– Пойдем!
– Валь! – Катерина взяла парня за руку.
– Что?
– Поцелуй меня!
Ее голубые глаза в тот миг освещались светом луны. Игривы. Манящи. Было в ней что-то такое загадочное, даже ведьмовское, отчего долго раздумывать прекрасный юный муж не стал. Их языки переплелись в страстном пьянящем танце.
В комнате же по-хозяйски обосновались Кузьма, Санёчек и Еленка. Гусёк включил компьютер, ночничок, затем приступил к смешиванию спирта и сока. Кольцов же наминал телеса девчины. А наминать там было чего…
– Тут главное – точность! – вещал Кузьма. – Мешать надо один к одному. Так по-мужицки. Если один к двум, то по-бабьи. Чуть туда, чуть сюда, уж негоже. Сечете?
– Агась! – задорно ответила Еленка и убрала руку Санёчка со своей крупнокалиберной груди. – Мне по-мужицки лей.
– А вот это по-нашенски, – подмигнул даме Гусёк.
– Кузь, ты давай к моей даме не подкатывай.
– А я че? Я ниче!
– Киноху какую-нибудь вруби лучше.
– Добро. А эти голубки куда пропали? Мы их ждать не будем, пить сразу начнем.
– Между ними связь вообще-то, – заступилась за подругу Еленка, – ты видел, как они друг на друга смотрят, глаза аж горят, как в романе любовном. Может, это судьба? И полюбили они друг друга с первого взгляда, а потом жили долго и счастливо.
– Начитаются, блять, книжек своих и ждут потом принцев на белом коне! А Валёк, че ль, принц?
– Ты просто завидуешь, что Катенька наша не тебя выбрала.
– У Валька вообще-то дама сердца есть.
– Гусёк, ну ты че, епт? Некрасиво! – осадил друга Санёчек. – Ты чего малину братке портишь? Может, и правда судьба!
– И ты туда же? Не ожидал! Я вам так скажу: «В любви как на войне!»
– Где ты и где любовь?
– Кто бы говорил?
– Я бы и говорил. Лен, скажи ж, у нас любовь аль не любовь?
– Ну не любовь! – Девушка залезла под руку Кольцова. – Но что-то такое намечается.
– Слыхал, шо ль? Намечается у нас… что-то такое. Наливай давай. Цедит он тут.
– Кузь, ну ты кино врубишь, шо ль?
– Кузь, налей! Кузь, кино вруби! Я вам че, этот? Вчерашний, че ль?
– Да не мороси ты, заебал! Вруби чего-нибудь пожестче, чтоб дух захватывало.
Пред сеансом кино троица лупанула намешанной спиртяги из грязных чашек, полчища которых обитали у компьютера.
– Просили пожестче! Ну держите!
Гусёк зашел в раздел видео одной известной социальной сети, что-то вбил в строку поиска, и на экране появилась картинка. Три чернокожих джентльмена без каких-либо прелюдий сношались с хрупкой девицей мексиканской внешности.
– Кузь, ты ебанулся? – начал было Санёчек, но Еленка так возбужденно сжала его руку, что тот осадил.
– Ну вы ж просили пожестче! Звук прибавить?
– Ага, чтоб предки Валька еще послушали.
– Ды-ы-ы! – защерился Гусёк.
Из колонок еле слышно доносились душераздирающие, но вполне довольные стоны дамы. Кажется, происходящее ей явно нравилось. Нравилось и зрителям.
Пока троица любителей спирта любовалась виртуальной сценой любви с экрана, на кухне происходила самая настоящая, ибо чаши чувств Валька и Катеринки переполнились. Прямо на разделочном столе возле раковины, полной грязной посуды. Молодые и горячие были так увлечены действом, что запах гниющих остатков еды ничуть не смущал их. От восторженной покорности естественным потребностям из девицы то и дело вылетали звуки эротического содержания, как не пытался закрыть ей рот своей здоровенной ладонью сын хозяина квартиры. В шкафу позвякивали вилки и ложки.
В комнате разразились дебаты на фоне выбора следующей кинокартины для просмотра. Тишина перестала быть тишиной даже на фоне храпа отца семейства.
Хозяйка квартиры, в замешательстве продрав глаза, села на кровать, ноги ее нашли тапки, она встала и пошла. Открыла дверь в коридор. Уловила шум с кухни. Уловила шум с комнаты.
– Наградил Бог родственничками, – пробухтела себе под нос хозяйка спросонья, – поспать совсем не дают. Кого там еще пожрать ночью приспичило? – Она, шаркая тапками по полу, отправилась в путешествие до кухни, где пред взором ее предстала картина,
Женщина протерла глаза. Посмотрела еще раз. «Не причудилось!» – подумала она.
– Валя! Валя! – Голос ее был полон строгого осуждения. – А как же Варя?
Парочка влюбленных засуетилась, пытаясь как можно скорее облачиться в штаны, благо свет на кухне так и не загорелся.
– Мам, иди спать! Мы тут посуду моем!
– Чего-о-о-о-о? Посуду вы тут моете, да-а-а-а? Я тебе сейчас так помою!..
В доме разразилась буря. Досталось всем. Вальку в первую очередь – за организацию непотребства при наличии живой невесты. Затем Кузьме и Санёчку – за распитие спиртных напитков в неположенном месте. Дам обвинили же в распутном блядстве. Ретировались все. Спешно. Даже сын хозяйки. Одевались в подъезде. Девчушек проводили до остановки. Они уехали восвояси.
– Пацаны, я у вас перекантуюсь, пока мать подстынет чутка?
– Так у Варьки бы перекантовался, – заржал Гусёк, цитируя услышанное в семейном скандале. – Она ж невеста, посланная волей судьбы!
– Да иди ты! Санёчек, у тебя можно?
– Да не вопрос! Мать надо только приболтать.
– Она у тебя лютая, конечно…
– Да не ссы ты! Придумаем чего-нибудь! Запоминай легенду. Что-то типа… твои уехали куда-то, а ключи не оставили, а свои – ты потерял.
– Неплохо!
– А то ж!
Так Валёк пережил бурю у Кольцова. Мать его, конечно, простила, однако ж через пару месяцев его женили. На Варе. Своей любимой Варе. Сватанной и дарованной. Катеринки он больше никогда и не видывал. Не судьба, похоже… не судьба!
КОНЕЦ
Если Вам понравился сборник рассказов, то очень прошу оставить отзыв, мне важно читать обратную связь.
Также Вы можете подписаться на меня в социальных сетях:
ВК –vk.com/darkshtolman
Телеграм –t.me/darkshtolman
Спасибо за чтение
Вернуться к книге