Йоко Мурэ

Дни хлеба, супа и котов

Йоко Мурэ

Yoko Mure

Pan To Supu To Neko Biyori

. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Закончив уборку в кафе, Акико выдохнула и поднялась на третий этаж. Раздалось мяуканье ее полосатого кота Таро – он услышал ее шаги. В этом мяуканье одновременно звучало раздражение – ну скорей, скорей! – и нежность избалованного котика.

– Иду, иду!

Она прошла через одну комнату в другую, поменьше, – спальню, где стояла кровать. Таро поспешно спрыгнул с кровати и, громко мурлыча, потерся о ноги хозяйки, пристально глядя на нее. Затем раздалось протяжное: «Мя-ау, мя-ау!»

– Конечно, конечно, на ручки!

Акико села на кровать и, словно младенца, подхватила кота на руки. Таро закрыл глаза с выражением такого блаженства, будто не было для него большего счастья на свете. Затем, несколько раз проведя лапкой по ее лицу, фыркнул, на мгновение замер, но тут же спрыгнул на пол, подошел к миске с кошачьим кормом и снова замяукал.

У них было заведено, что каждый вечер, перед сном, Таро ел свежие кошачьи консервы. Акико вытащила из запасов самую дорогую банку и открыла ее так, чтобы кот видел. Животные, видимо, прекрасно различают цену корма – Таро абсолютно по-разному ел дешевые и дорогие консервы. Пока он со страшной скоростью поедал свою порцию, Акико поменяла ему воду и почистила лоток. В рабочие часы заведения она запирала Таро в комнатах, чтобы он не спускался вниз, – жалко его, но ничего не поделаешь, у нее предприятие общественного питания. Сначала он следовал за хозяйкой и царапал когтями дверь, но потом, видимо, понял, что ничего не изменить, и научился ждать ее спокойно.

Сразу после открытия кафе под названием «ä» Акико обнаружила Таро, свернувшегося в клубочек в щели у дома. За день до этого шел дождь, котик весь перемазался в грязи и уже не имел сил даже мяукать – она вспомнила, как перепугалась, не умрет ли он. Сначала она надеялась, что его кто-нибудь возьмет к себе, спросила хозяйку цветочного магазина на той же улице, но та сказала:

– Это наверняка «манэки-нэко» – кот, привлекающий клиентов!

Впрочем, он был такой хорошенький, что Акико и сама уже не хотела его никому отдавать, так что можно сказать, что слова соседки ее только убедили. И теперь задумчиво сидеть, держа на руках толстенького Таро, почти полностью зажмурившего глаза, было для нее наивысшим блаженством.

У пятидесятитрехлетней Акико не было никого, кроме кота, которому исполнилось три года. Единственная родственница, мать, скончалась шесть лет назад в возрасте шестидесяти семи лет – не страдала от долгих болезней, просто упала и умерла. Она с молодых лет была любительницей выпить и курила – так что, наверное, это было вполне ожидаемо. Отца своего Акико не знала. Сейчас детей, рожденных от внебрачной связи, так и называли – внебрачными, а раньше говорили: «незаконнорожденный». Это было и про Акико. В манге для девочек, которую она в детстве обожала и постоянно читала, похожие на нее героини-сироты сталкивались со всякими издевательствами и были обречены пережить множество злоключений. Однако в конце концов появлялись богатый отец и красавица-мать, и наступало счастье. Читая эти истории, Акико надеялась, что однажды и ее отец появится точно так же, но этот день так и не приходил, и, кроме реальной матери, хозяйничавшей в столовой (абсолютной ее противоположности – маленькой, темненькой, любительницы мужчин), других родителей у нее не было.

Сколько Акико себя помнила, она жила в этом доме, где на первом этаже было заведение, а на втором и третьем – жилые комнаты. Отсюда же она ходила в начальную школу. Мать управляла столовой, которую назвала своим именем – «Закусочная Каё». Эта закусочная была расположена на торговой улице, где в ряд располагались крохотные заведения, и в детстве мать говорила ей:

– Я хочу знать, когда ты приходишь, так что заходи не через черный ход, а через главный, которым пользуются посетители.

Когда она возвращалась домой с ранцем на спине, в закусочной был перерыв, однако, несмотря на это, там сидели дяденьки-завсегдатаи, курили и болтали с ее матерью.

– Аки, привет! – окликали ее и мать, и посетители.

– Мама, я дома. Здравствуйте, – кланялась она и бежала на третий этаж.

Она ненавидела, когда мать курила. И вечером, после закрытия кафе, выпившие завсегдатаи не уходили: они закрывали дверь, убирали внутрь норэн[1] у входа и продолжали попойку. Вид развеселившейся от выпивки матери, не выпускавшей из левой руки сигарету, она тоже терпеть не могла.

Мать то притаскивала, улучив момент, для Акико еду из закусочной, то заставляла ее есть в самом кафе. Когда маленькая Акико ужинала в уголке кухни, подвыпившие посетители заговаривали с ней о том о сем. Что учила в школе, какие были мероприятия, кем хочешь стать в будущем. Если Акико не понимала, что имел в виду собеседник, она вопросительно смотрела на него, если могла ответить – вежливо отвечала.

– Какая умничка! Вот бы посмотреть на нее в будущем! – хвалили ее, и мать очень радовалась.

– Вот увидите, куда это яблочко от яблоньки покатится! – говорила она с улыбкой.

Классе в третьем или четвертом Акико страшно надоело все, что было связано с закусочной, и она упросила мать отправить ее на курсы «соробан», где упражнялись на традиционных японских счетах, и на каллиграфию – не сказать, что ей это особенно нравилось. Чтобы оттянуть возвращение домой, можно было проводить время в библиотеке или наблюдать за курочками и кроликами, которых держали при школе, но ей все-таки хотелось общаться с ровесниками. Некоторым девочкам в классе родители запрещали играть с ней, так что она не могла просто так пойти к кому-то в гости. Мать, не говоря ни слова, оплатила курсы. Благодаря занятиям счетами и каллиграфией теперь можно было поздно возвращаться, и курсы, которые должны были стать для нее просто убежищем, внезапно пригодились, когда она стала взрослой, – это было приятно.

Мать рассказала ей об отце, когда Акико уже перешла в среднюю школу. В этой школе ученики были дисциплинированными, и баллы у всех были выше среднего. Отсюда можно было без экзаменов перейти в старшие классы, так что больше всех поступлению радовалась мать. Во время экзаменов устраивали

– Мы им всем показали!

Но Акико не понимала, кому и что она показала. Матери удалось избавиться от чувства вины, но одновременно с этим она, видимо, решила, что должна рассказать дочери всю правду, и сразу после церемонии поступления заявила:

– Твой отец – буддийский монах!

Услышав это, Акико была потрясена. Она задумалась, почему же родители не поженились, но мать спокойно добавила:

– У него уже была жена.

Акико рано научилась читать и с детства читала взрослые произведения, а иногда заглядывала и в мамины женские журналы, так что понимала, что это значило. Удивилась она и тому, что мать, оказывается, была младше него на тридцать лет. Ей тогда было тридцать три, значит, отцу – шестьдесят три. Вот это дедуля! Узнав, что ее отец – дедушка-монах, Акико упала духом. Она отождествляла себя с героинями манги и отца, которого никогда не видела, представляла себе совсем иначе. В манге отцы появлялись эффектно – с длинными волосами, в элегантных костюмах, а ее настоящий отец – лысый дед?! У нее просто сердце упало. Она потупилась, а мать, видимо поняв это по-своему, сказала, словно утешая:

– Он был отличным человеком! Я вообще-то его уважала.

Да разве дело в этом?

Акико продолжала молчать, глядя в пол.

– Очень хороший, великодушный человек – вот только по части женского пола слаб почему-то. Тебя, правда, не признал, но зато денег давал более чем достаточно. Благодаря ему у нас и дом, и эта закусочная.

Сколько мать ни убеждала ее, Акико лучше не становилось, она безучастно слушала мамины воспоминания о том, как она никогда, даже в детстве, не спрашивала, почему у нее нет папы.

– Это было так трогательно! – плакала она.

Акико такого не помнила, поэтому слушала молча. Мать говорила со слезами в голосе:

– А ведь он тоже, хоть и не назвал себя отцом открыто, наверняка хотел бы с тобой встретиться.

Акико заметила, что она говорила в прошедшем времени.

– А отец жив?

– Два года назад мне сказали, что он умер от сердечного приступа. Я тоже не знала.

Она покачала головой и вытерла слезы.

– То есть его все равно нет?

Акико почувствовала почти что облегчение.

Рассказ матери, сопровождавшийся слезами, продолжался и продолжался. Хозяин столовой, где мать работала, был прихожанином храма, где служил отец, так они и познакомились. Акико, слушая это, подумала: «Но так ведь нельзя».

Так и оказалось в реальности. Узнав, что будет ребенок, мать не смогла никому признаться, как все было на самом деле, оставила работу, соврав, что уезжает домой. А отец, который не мог на ней жениться, пообещал:

– Всю жизнь буду о вас заботиться, только ты меня прости.

Он купил матери маленький домик подальше от храма и ушел.

Положившись на мужчину, которого любила, мать с помощью его родственницы, которой он доверял, родила и до тех пор, пока Акико не исполнилось три года, жила в том доме, а потом продала его, добавила к этой сумме деньги от отца и построила здесь, на пустыре, дом с закусочной.

– Представляешь, – в голосе матери, которая все это время говорила, подпуская слезу, вдруг зазвучал интерес местной сплетницы, – я потом узнала, что эта родственница, которая так обо мне заботилась, на самом деле была папиной женщиной, – ох, я и удивилась! К тому же, когда я тебя родила, у него уже была другая! В общем, от этой болезни ему было не излечиться.

Однако дети у него были только от официальной жены и от матери Акико, причем в своей семье – двое сыновей, так что к Акико он наверняка питал особые чувства. Мать кивала сама себе, продолжая рассказ. В жизни матери, видимо, было много бурь, но Акико воспринимала их безучастно, как будто к ней они не имели отношения. У матери была лишь одна фотография с отцом, и она жалела, что при переезде случайно выбросила ее вместе с мусором.

Для Акико было естественным жить вдвоем с матерью, хотя они и отличались от большинства других семей. Пусть над ней смеялись или жалели, она с рождения жила так, поэтому пропускала все мимо ушей – других вариантов ведь не было. Хорошо, что теперь она узнала о своих корнях, но вслух об этом говорить было нельзя, так что ей иногда казалось, что лучше ей было этого и не знать.

Подруги в средней и старшей школе, в отличие от тех, что были у нее в младших классах, не стали расспрашивать, когда увидели в списках родителей имя ее матери среди множества мужских имен, и просто посочувствовали:

– Наверное, ей нелегко пришлось.

Когда Акико как-то вернулась в своей форме старшеклассницы домой, постоянные посетители, во время перерыва от нечего делать сидевшие в закусочной, похвалили ее:

– В форме ты выглядишь еще умнее!

Ей оставалось только смущаться от этих слов, она вымученно улыбнулась и поклонилась, а мать, сидевшая среди них, сказала:

– Хочу отправить ее учиться за границу. Сделаю для дочки все, что смогу.

Поскольку об этом разговор никогда не заходил, Акико удивилась, а мужчины обрадовались:

– Вот это да! Непременно надо поехать!

Она кивнула и ушла в свою комнату на третьем этаже, ненавидя мать, которая рассказывает завсегдатаям все об их личной жизни. Вот всегда она так: то, что надо сначала сказать дочери, прежде всего сообщает им. Акико к этому времени уже надоело доедать непопулярные в закусочной блюда, поэтому она стала готовить себе на кухне сама. Стала даже покупать кулинарные книги и пользоваться ими.

Когда к ней заглянула перед началом ночного веселья мать, она сказала:

– Первый раз слышу про обучение за границей. Не говори такие вещи при чужих!

Та вдруг засуетилась, неловко притворяясь:

– Ой, куда же я это запрятала? Тут нет… – и ушла вниз.

При дорогом долларе – курс тогда составлял 360 иен – студентов, уезжавших учиться за границу, почти не было. Если ты не был из очень богатой семьи или выдающимся учеником, такое тебя не касалось. Акико была дочерью владелицы обычной закусочной в торговом районе, и ей было неприятно, когда мать, чтобы похвастаться, начинала строить грандиозные планы.

После этого мать, возможно решив эти планы реализовать, вдруг стала предлагать: «Английский тебе пригодится, давай возьмем репетитора?», или «Нужна такая работа, чтобы поехать за границу», или «На такие семьи, как наша, смотрят с предубеждением: работа с финансами где-нибудь

– И какой тогда толк в твоем высшем образовании? Ты теперь сможешь быть только учительницей в школе! Надо было выбирать английскую литературу! – заявила мать.

Тогда Акико рассердилась:

– Учительница в школе – прекрасная профессия! Не говори так!

– Сама знаю. Я-то ведь бросила школу, пошла работать. Может, у меня и нет образования, но мне понятно, к чему ты клонишь.

Мать тоже повысила голос, что случалось с ней редко. С того момента их отношения стали ухудшаться.

Из-за того, что Акико с детства как-то чувствовала ситуацию в семье, она никогда не говорила громко – такой у нее был характер. Она как будто сознательно избегала столкновений с матерью, которая была, наоборот, общительна и болтала обо всем подряд. Даже после поступления Акико в колледж мать не изменилась: продолжала пить и курить в своем заведении. Акико аккуратно просила:

– Это ведь вредно – оставь что-то одно: либо сигареты, либо выпивку.

– Да я бы и хотела, а смотрю – в руках и то и другое! Хе-хе, – смеялась мать.

Для завсегдатаев она была щедрой и понимающей теткой из забегаловки, а для Акико – проблемной матерью.

Она вдруг стала доставать Акико по поводу бойфрендов. Говорила, что на свидание можно будет пойти только после того, как представит парня матери. А если он производил плохое впечатление – заявляла, что с ним встречаться нельзя. В женский колледж парни-студенты приходили, чтобы найти себе девушку, и с Акико тоже знакомились. Некоторые из них, выслушав ее, переставали с ней общаться, решив, видимо, что это будет слишком хлопотно, но некоторые были не против встретиться с матерью и приходили в закусочную. Акико нравились современные ребята, все они носили длинные волосы и ходили в джинсах. После того как очередной парень уходил, мать кривилась:

– Длинные волосы – это неопрятно, а джинсы выглядят бедно.

Они снова ссорились – зачем же говорить такое о парне, который потрудился прийти с ней познакомиться? Акико, которой длинные волосы нравились, подозревала, что мать, нашедшая себе лысого монаха, просто завидовала, так что пропускала ее слова мимо ушей. И правило вернуться домой к семи часам тоже стала игнорировать, чтобы не было так, как мать хочет. Закусочная работала до девяти, так что, даже если задержаться, мать не сможет ругать ее перед клиентами. Да и после закрытия мать все равно не поднималась сразу наверх, продолжала болтать с завсегдатаями, а если и поднималась, была пьяная, так что Акико решила просто делать вид, что ничего не было. Мать, глядя на нее, кривилась, но ничего не говорила.

Окончив колледж, Акико пошла работать в издательство. Мать, сроду не прочитавшая ни одной книги, не очень понимала, зачем туда идти, и оценивала эту работу примерно так:

– А куда сложнее попасть: в издательство или на телевидение?

Она спрашивала об этом у своих завсегдатаев, и, когда ей ответили, что одинаково сложно, она загордилась. Акико собиралась, устроившись на работу, жить самостоятельно, но дом был удобно расположен, и как-то так получилось, что она продолжала жить с матерью. Иногда приходилось поздно возвращаться, и тогда она потихоньку открывала черный ход и, стараясь не шуметь, поднималась в свою комнату на третий этаж. Проходя мимо второго, слышала громкий храп матери. Видимо, та, как обычно напившись, сладко спала. С одной стороны, это успокаивало Акико, но с другой – заставляло ее вздыхать.

С одним из длинноволосых в джинсах, с которым Акико познакомилась в колледже, она продолжала встречаться и через три года после начала работы. Он постригся, переоделся в костюм и работал в компании «первого эшелона». Глядя на его ставший таким обыденным вид, Акико чувствовала, что ее любовь слабеет. С длинными патлами и в джинсах он был привлекателен, производил впечатление бунтаря, а теперь, в обычной одежде, стал каким-то банальным. В студенческие годы он рьяно критиковал общество, но, стоило ему устроиться на работу, стал говорить только о карьере, акциях, и она почувствовала, что их ценности расходятся. Однако он хотел жениться на Акико и желал, чтобы она ушла с работы и стала домохозяйкой. Когда она уклонялась от ответа – ведь только начала работать редактором, – он говорил:

– Ты ведь женщина, все равно тебе не доверят ничего важного.

– Еще чего! – возражала она. – Мне уже поручили нескольких авторов, я их книги выпускаю!

Однако он фыркал:

– И сколько ты собираешься работать? Все равно ведь когда-нибудь бросишь, так лучше пораньше. Или ты и детей рожать не собираешься, а хочешь до пенсии работать, состариться и жить в одиночестве?

Может, в карьере он и преуспел, но какой же он дурак! Акико была разочарована. В ее компании мужчины так не считали. Некоторые женщины были уже замужем и имели детей, но все равно работали, а некоторые, по слухам, так же как и в семье Акико, завели ребенка, не выходя замуж. И все равно в ее компании искали лучшие кадры для создания лучших книг – неважно, мужчин или женщин. Акико тоже случалось чуть не плакать после жесткой выволочки, но ей этот случай запомнился как естественный ход событий для самостоятельного члена общества. После пребывания в таком окружении она, слушая высказывания своего парня, уже не могла считать его человеком, с которым вместе проведет жизнь.

Решив, что дальше это продолжать нельзя, она объявила ему о расставании в кафе неподалеку от его компании. Услышав это, он на миг застыл в недоумении, а потом вдруг расхохотался и тоже стал утверждать:

– Вот это совпадение! Я сегодня хотел сказать тебе то же самое.

Акико удивилась, потому что никогда не наблюдала в его поведении ничего подобного, а он вдруг смутился:

– Ну, у тебя же в семье все сложно. Родители мне не разрешают связываться с девицей из такого семейства…

Акико было очевидно, что он пытается такими увертками сохранить остатки уязвленной гордости. Она вздохнула и встала.

– Что ж, значит, так тому и быть. Пока. Спасибо за все.

Больше она с ним не встречалась. И в раздражении пробормотала, возвращаясь на работу: «Пока что ну их, этих мужиков». Занимаясь книгой управляющей кулинарным колледжем, Акико и сама стала чаще готовить, стараясь сделать издание понятным для читателя.

– Готовку нельзя измерить часами и минутами. И все эти «столовая ложка», «чайная ложка» – это все тоже очень примерно. Смотришь, прислушиваешься к звукам, улавливаешь запахи – задействуешь все пять чувств. Смотришь на ингредиенты и

Несмотря на то что мать Акико тоже была поваром, Акико никогда не присматривалась к ее готовке, а сейчас зачарованно наблюдала за красивыми движениями сэнсэя. И удивлялась, насколько отличался вкус ее блюд – небо и земля! – от тех, что она сама готовила на пробу, хотя они были из одних и тех же продуктов. Сэнсэй очень понятно объясняла, например, когда вынимать водоросли комбу, из которых готовят бульон: ни в коем случае не давать закипеть, вытаскивать сразу, как только поверхность воды начнет колебаться. Записывая все ее слова, на всякий случай даже пользуясь диктофоном, Акико почувствовала, как вместе с интересом к созданию книги возникает интерес и к кулинарии. Хотя помогать матери желания не появлялось.

Кулинарное издание получило отличные отзывы, и сотрудничество продолжалось – они выпустили вторую книгу, затем третью.

– У тебя отличный вкус! А в кулинарии он тоже необходим. Домашняя еда, которую готовит мама, – это очень важная вещь, но еда, за которую ты получаешь деньги, – это вовсе не продолжение домашней кухни. Между ними – стена.

Акико была рада услышать это от сэнсэя.

К ней уже относились как к заместителю редактора, она продвинулась, у нее появились подчиненные. Иногда она ходила на встречи с писателями и другими людьми в сопровождении этих подчиненных, а иногда, в соответствии с ее положением, приходилось участвовать в разных собраниях, и благодаря этому она познакомилась с различными ресторанами – японской кухней, изысканной киотской, китайской, итальянской, кухней разных народностей. Она удивлялась, впервые узнав о существовании такого количества всяких заведений. Рестораны, известные вкусной едой, вдруг оказывались не такими уж хорошими, и наоборот, не самые известные места внезапно радовали вкусными блюдами. Когда она заметила, что развивает собственное понимание вкусной еды, то вспомнила слова сэнсэя.

Значит, блюда в маминой закусочной не были продолжением домашней кухни? Возможно, было что-то привлекательное в том, чтобы, открыв ресторан, продолжать им заниматься и не прогореть. Но приходили туда в основном завсегдатаи, а еда была лишь для того, чтобы набить живот, так что целью матери, кажется, было поболтать да пошуметь на пьяную голову. Она никогда не открывала книги с рецептами, в чужие заведения поесть не ходила – как же она оттачивала свое мастерство? Акико могла лишь изумляться.

Мать не любила, когда Акико готовила дома. У нее портилось настроение: мол, могла бы просто есть то, что я готовлю. Она заглядывала под руку и ворчала:

– Это что, посолила, что ли? Никакого вкуса не будет!

Поглядывала в кастрюлю:

– Надо еще сахара, иначе коя-дофу вкусный не получится!

Акико на это не отвечала и, когда у нее было время, продолжала молча готовить на себя одну. Попробовав, бормотала: «Вкусно», – как говорится, сам себя не похвалишь… То, что готовила она сама, ей нравилось больше маминой стряпни. У матери вкус блюд получался слишком насыщенный. Причем с возрастом это только усиливалось. Возможно, это был традиционный сладко-соленый вкус токийских блюд, однако Акико он перестал нравиться.

Сталкиваясь с дочерью, мать повторяла одно и то же: а у тебя никого на уме нет? Надо скорее выходить замуж, а то никто так и не возьмет. «Уж кто бы говорил – сама-то закрутила с монахом», – думала Акико, но отделывалась ничего не значащими фразами. Так же она уклонялась, когда клиенты столовой предлагали устроить смотрины, и, с головой погруженная в издательское дело, не заметила, как ей исполнилось сорок пять. Акико жалела, что упустила шанс уйти от матери, но та была в ужасе, потеряв надежду на замужество дочери:

– Тебе уже столько лет… теперь всё.

Клиенты тоже, видимо, утратили интерес, так что о ее замужестве больше никто не говорил.

Матери исполнилось шестьдесят пять. За несколько лет до того она стала нанимать помощников на кухню, но те быстро увольнялись, и к этому времени осталась только молчаливая женщина под шестьдесят. Мать сердилась: мол, сделаешь замечание по поводу приправ, а никто не собирается выполнять требования, все просто уходят. А если брать женщин на неполный день, те вечно просят отгулы: то у ребенка школа, то курсы, то еще что-нибудь.

– Нынешняя молодежь от рук отбилась. – Закуривая, мать выпускала облачко дыма.

Акико молча слушала: у нее не было права вмешиваться в управление столовой. Она была уверена, что так и будет вечно молча слушать жалобы матери, когда это все вдруг прекратилось. Мать, как обычно закрыв столовую и продолжая болтать с посетителями, вдруг упала и умерла, не приходя в сознание. Акико, которая в тот момент еще была на работе, быстро приехала в больницу, куда увезли мать, но не успела. Там собрались завсегдатаи с мрачными лицами:

– Аки-тян, мама-то вон как…

Они даже плакали о ней. Акико поблагодарила их – мол, это благодаря вам маму сразу отвезли в больницу. Те, рыдая, пробормотали:

– Вот же ж как оно бывает…

– Ты обращайся, если что… – после чего разошлись.

Она сказала, обращаясь к матери, закрывшей глаза навсегда:

– Ты была счастлива до конца, окруженная своими приятелями.

Со своей единственной родственницей – младшей сестрой – мать была в плохих отношениях, они совсем не общались. Как связаться с ней, Акико тоже не знала, так что на похоронах были только завсегдатаи закусочной, не бывшие с покойной в кровном родстве, другие предприниматели квартала да друзья Акико.

Столовая, оставшаяся без хозяина, закрылась. Работницу Акико уволила, извинившись перед ней и выплатив выходное пособие. Клиенты спрашивали, что она собирается делать, но все произошло так неожиданно, что мыслей в голове не было, да и завещания мать не оставила. Ожидая проблем с наследованием, Акико поискала в плотно набитых вещами шкафах и среди старомодных футболок нашла три банковских книжки. Одна была для накладных расходов столовой, одна – на мамино имя, одна – на имя Акико, везде были деньги. Заметив, что мать вносила деньги не так давно, Акико подумала, что она делала это, когда образовывались свободные средства, но суммы оказались внушительными. В обложке одной из книжек нашлась и записка неизвестным почерком: «Акико от папы». Она и не знала, что у нее есть счет. Акико внимательно рассматривала записку: значит, это почерк отца? Видимо, мать, получив эту книжку от отца, добавляла туда деньги.

– Могла бы и сказать что-нибудь, – вздохнула Акико и спрятала книжку в один из выдвижных ящиков комода.

Она сообщила минимально необходимую информацию в мэрию, но больше ни до чего руки не дошли. Первоочередной задачей было разбираться

На роллетах закрытой столовой вдруг появились непонятные буквы, нарисованные черным спреем; к ней на работу, неизвестно как выяснив телефон, стали названивать риелторские конторы – не желаете ли продать дом, не собираетесь ли сдавать комнаты? Ей не хотелось думать о денежных вопросах, мешавших ее любимой работе.

Как-то, когда в выходной день она делала уборку перед домом, хозяйка кафе, стоявшего напротив, сделала ей замечание:

– Постоянно закрытые роллеты создают мрачное впечатление. Я понимаю, что у тебя работа, но, может быть, стоит поскорее сдать кому-то помещение?

Поскольку многие, пообедав у матери, заходили в это кафе выпить кофе, возможно, хозяйка тоже терпела какие-то убытки.

Сидя на работе, Акико совершенно забывала о столовой, а поздно ночью, возвращаясь домой по торговой улочке, думала, что надо все-таки что-то с этим делать. Проще всего было бы сдавать помещение внаем, но ужасно не хотелось связываться с риелторами. А если вдруг возникнет проблема с арендаторами, это доставит неудобства и соседям. Совсем недавно возникла такая проблема: сын владельца рыбной лавки, оказавшийся в похожей ситуации, переоборудовал помещение, находившееся в самом центре квартала, половину отдал под игровой центр, половину – под распивочную. И все бы хорошо, да теперь по округе допоздна шаталась молодежь, шумела и оставляла после себя мусор.

В это же время в компании устроили совещание по поводу планов издания книги сэнсэя, с которой она так долго работала. Речь шла уже не о кулинарной книге, она хотела попросить даму, которая теперь стала председателем правления кулинарного колледжа, написать о своей жизни. Они регулярно обменивались сезонными открытками, но лично давно не виделись, и Акико ахнула, увидев изумительную женщину с аккуратно убранными седыми волосами и с минимумом косметики на лице. Они обменялись приветствиями, Акико рассказала о своем предложении, получила согласие, а во время болтовни за чаем внезапно попросила совета по поводу своей ситуации. Она никогда не говорила, что ее мать владела столовой, и сэнсэй, хоть и удивилась, выслушала ее кивая. А потом просто сказала, тихонько улыбнувшись:

– А почему ты сама не возьмешься?

Акико любила готовить, но о таком даже не думала.

– Но я ведь просто любитель, и лицензии у меня нет…

– Все начинают как любители. А лицензию – выучись и получи.

Сэнсэй при ней позвонила по внутреннему телефону и попросила секретаря принести программу колледжа.

– Сейчас у тебя есть прекрасная работа, и все мои советы будут не к месту, но у тебя есть вкус, и ты мне кажешься человеком, который понимает ценность еды. В нашем мире к еде стали относиться слишком небрежно. Это очень печально.

Согласие сэнсэя написать книгу и ее слова «займись столовой» озадачили Акико. Она ехала в электричке и повторяла про себя: «Я – столовую? Я?!»

Вечером, валяясь дома на постели, она просматривала программу колледжа. Это ведь, наверное, для ребят лет восемнадцати. Сейчас у нее есть работа, да и сэнсэй, наверное, ей просто льстила, разве ей такое осилить?

Через полмесяца в издательстве проводили ежегодную кадровую перестановку. Проработавшая на одном месте двадцать с лишним лет после поступления в компанию Акико, увидев приказ, изумилась. Ее переводят в финансовый отдел? Спросила у начальника – получила невнятный ответ: мол, что плохого, будешь теперь почти как заведующий отделом. Мало того, он брякнул:

– Ты же хорошо со счётами управляешься.

Кто в наше время ведет финансовые дела компании на счётах?! Она пришла сюда, потому что любила книги, и теперь ей будет тяжело не иметь отношения к их созданию. Она не собиралась послушно кивать: «Перейду на любую должность, как скажете».

Разочарованная, Акико вернулась домой и, забравшись в ванну, задумалась. В ее возрасте шансы вернуться в редакторский отдел равны нулю. Если продолжить работу, до пенсии ей гарантирована зарплата. Пока она размышляла, прикрыв глаза, в голове вдруг всплыл образ сэнсэя. А может, это был знак, намек на изменения? С мыслями о том, что изумительная женщина выступила как пророчица, Акико легла в постель. А на следующее утро, раскрыв занавески и увидев раскинувшееся перед глазами синее-синее небо, она решила уйти с работы.

Она сразу же позвонила сэнсэю и рассказала, как обстоят дела. Та заявила, что без Акико книгу писать не будет, так что, если та уходит с работы, договоренность отзывается. При этом голос ее звенел: она сказала, что полна надежды в отношении следующего шага Акико.

Уволившись, Акико записалась на годичные курсы для получения поварской лицензии, куда должна была ходить вместе с молодыми людьми, в два раза младше нее, и успешно сдала экзамен. Встречаясь изредка возле дома с завсегдатаями маминой столовой, она по-прежнему отговорками отвечала на вопрос:

– Что будешь делать с заведением?

На выпускной церемонии сэнсэй крепко сжала ее руки и выразила поддержку:

– Если что-то нужно будет, не стесняйся, приходи посоветоваться.

Акико чуть не расплакалась.

Свою подготовку она закончила, теперь надо было переоборудовать заведение. Она не хотела оставлять японский интерьер закусочной, которой управляла мать: зеленоватая зернистая штукатурка и текстура деревянных балок, большие фигуры для игры сёги[2], веера и синяя ткань, куклы кокэси[3]. Немного жаль постоянных клиентов, но посиделки с выпивкой после закрытия, как у матери, она тоже не собиралась устраивать. К ней приставали с расспросами: что будет, что она затеяла, но она лишь повторяла, что, когда все точно определится, всех оповестит. Когда она, чтобы предупредить о готовящихся строительных работах, зашла в соседний магазин мобильных телефонов, без зазрения совести выставлявший свой мусор перед ее закрытыми роллетами, тамошний директор пренебрежительно фыркнул:

– А-а, ну ясно.

Хозяйка кафе напротив стала ругаться:

– Это нам будет неудобно: будет лететь пыль, шум поднимется.

Даже в торговом квартале тяжело вести торговлю.

К сэнсэю она ходила советоваться по поводу меню, а после того, как определилась с основной линией, постоянно проводила с ней дегустации. Проблема оказалась в количестве соли.

– Основа вкуса у профессионалов – соль. Разумеется, природная. В ресторанах, которые знамениты своими суши, уксус для риса содержит довольно много соли. Они утверждают, что очень важно, в состоянии ли ты добавить такое количество. Но мне нравится то, как ты солишь блюда. Мне кажется, ты можешь доверять своему вкусу.

Слова сэнсэя немного успокоили Акико, и она продумала несколько вариантов меню. Собственно говоря, ничего необычного в них не было: большие сэндвичи, суп, салат – все вполне ортодоксальное. Интерьер она себе тоже представляла простым: белые стены, простые колонны под потолок – что-то вроде столовой в монастыре. Для стен заказала специальную декоративную штукатурку. От

Наконец внутренняя отделка, полностью соответствовавшая желаниям Акико – ненавязчивая и простая, – была закончена. Когда большие деревянные столы были расставлены, возникла странно спокойная атмосфера, но Акико представила себе живые цветы в нескольких местах и решила, что дизайн и украшения будут друг друга уравновешивать. Она все еще чувствовала неуверенность и беспокойство, но, по мере того как становились реальностью картины, которые она рисовала в воображении, в груди возникало спокойное тепло, приятно согревающее тело. Однако же создавать то, что станет едой для людей, требовало страшной ответственности. Когда возникали такие мысли, появлялся и страх: да можно ли мне браться за такую работу? До самого открытия заведения Акико жила в беспокойстве: то радовалась, то начинала волноваться.

Сима появилась на следующий же день после того, как Акико повесила на роллет объявление о найме помощницы. Откликнулось, видимо из-за экономического спада, целых двадцать человек – Акико изумилась. Несмотря на то что было написано о найме женщины, звонили и мужчины – двадцати, тридцати, шестидесяти с лишним лет – и умоляли: «Может, найдется что-нибудь?» Акико чувствовала себя неловко, но ей приходилось отказывать. Были и такие, которым сообщили эту информацию друзья. Акико считала, что те, кто увидел объявление своими глазами, предназначены для этой работы судьбой, однако информация распространялась слишком быстро. Однако и отказать – «Вас не возьму, потому что вы не видели объявления сами» – она тоже не могла, поэтому устроила собеседование в кафе напротив, хозяйка которого раньше с ней ругалась.

Та с любопытством поглядывала на происходящее и, поскольку каждый раз, когда приходила новая претендентка, Акико что-нибудь заказывала, стала вести себе приветливее.

Побеседовав с двадцатью женщинами самого разного возраста, Акико изумилась: «Насколько разные люди есть на свете!» Одни, положив перед ней резюме, изо всех сил старались показать, как они хороши, другие хвастались, как прекрасно они готовят. Третьи убеждали, что отлично ладят с клиентами. Кто-то рассказывал, что в будущем хочет стать фуд-стилистом или исследователем в области кулинарии. Была даже женщина за сорок, которая принесла собственноручно испеченный песочный торт. Она была горда собой: «Все очень хвалят!», но Акико отказала ей: «У нас не будет пирожных», а сама попросила у хозяйки вилку и тарелку и попробовала кусочек. Коржи были жесткими – видимо, тесто слишком долго вымешивали, а щедро намазанные взбитые сливки надолго оставили во рту жирный привкус. Среди клубничин попадались подпорченные, так что выглядело это все тоже так себе.

– Как вам? – Глаза женщины сияли.

Когда Акико честно высказала ей свои впечатления, она обиделась и стала огрызаться:

– Мой муж – служащий, получает немного, дорогие ингредиенты я купить не могу, это – мой максимум. И все равно я считаю, что неплохо постаралась.

Акико на это не стала отвечать, они еще немного поговорили о том о сем, и женщина ушла.

На резюме Акико не смотрела. Она знала, что на них при найме людей полагаться особо не стоит. Когда она работала в компании, поглядывала в резюме и заявления, однако совершенно необязательно все претенденты, сдавшие экзамены, оказывались одаренными людьми. Само собой разумеется, что у всех у них были свои сильные и слабые стороны, и задача компании была в том, чтобы умело ими пользоваться, но, помимо этих качеств, у людей было много личностных проблем. Они спокойно лгали, мешали другим, требовали соблюдения только их прав, не выполняли обязанности. Давили авторитетом на подчиненных, лебезили перед начальством.

Все они оканчивали университеты с рейтингом выше среднего, все поступали на работу, сдав сложные экзамены, но оставалось только разводить руками.

Поэтому она решила при найме людей в собственное заведение ориентироваться на интуицию. И все равно большинство приносили резюме и перед беседой спрашивали:

– А какая зарплата?

Сима была единственной, кто не принес резюме. Акико ждала в кафе, когда та незаметно вошла внутрь. Ростом она оказалась выше самой Акико, в которой было всего 160 сантиметров, кожа у нее была здорового цвета, а волосы коротко подстрижены. Плечи широкие, крепкая. Увидев Акико, девушка приблизилась широкими шагами и представилась, а потом сказала:

– Я торопилась, поэтому забыла резюме. Могу купить бланк в круглосуточном магазине и заполнить здесь.

– Не надо, мне резюме не нужно, – ответила Акико.

Та слегка удивилась и низко поклонилась:

– Спасибо.

Этот поклон Акико сразу понравился. Какой-то он был правильный.

Ей показалось, что девушка на кого-то похожа, – подумав, она вспомнила профессиональную гольфистку, Юри Фудо, – крепко сбитая, с круглым лицом. Без фамильярности, немногословная, девушка вызывала ассоциации с каменной статуэткой божка Дзидзо. Она не пыталась как-то рекламировать себя, а на вопрос, почему пришла по этому объявлению, просто ответила:

– Надо работать.

Оказывается, она когда-то заходила в закусочную матери Акико. Неделю назад закрылся круглосуточный магазин, где она подрабатывала, и ее уволили. Надо было на что-то жить, и вот, прогуливаясь по окрестностям, она увидела объявление.

– Значит, ты живешь недалеко?

– Да. Минут пятнадцать пешком. Рядом с парком, где растет большое дерево гинкго, за супермаркетом.

– Да-да, знаю, там еще были два многоквартирных дома рядом.

– Соседний перестроили, сделали побольше, а наш так и стоит.

– Неужели так и остался?

– Да. Хозяйка говорила, что ему лет сорок уже.

Можно было только удивляться, что в этом районе, где идет активная застройка и развитие, что-то осталось неизменным. По словам Симы, ее хозяйке, старушке за восемьдесят, похоже, не нравился риелтор, который советовал перестроить дом, и она, каждый раз завидя Симу, возмущенно потрясала кулаками:

– Меня не обманешь!

Отец и старший брат Симы были рыбаками, мать тоже помогала на портовом рынке.

– Рыбу я отлично разделываю.

Для нынешней молодежи это редкость. Ценность девушки в глазах Акико сразу поднялась. В младших классах она занималась бейсболом, в средней и старшей школе – софтболом, была питчером.

– Вот почему ты такая крепенькая!

– Я фигурой в отца. Плечи крепкие, так что учитель в школе сразу сказал – будешь питчером.

Однако старшая школа, куда она поступила по спортивной рекомендации, оказалась знаменита своей софтбольной командой, так что, несмотря на то что Сима блистала в средних классах, здесь оказалась на вторых ролях.

– В основном подавала мяч на тренировках. На

Спортивные команды предприятий ею тоже не заинтересовались, так что, окончив школу, она устроилась на работу недалеко от дома, но отношения с коллегами не задались. Потом она уехала в Токио и пять лет кое-как перебивалась подработками.

– Должно быть, на подработки жить сложно. И премий никаких…

– Мне достаточно, чтобы на жизнь хватало. Квартира у меня дешевая. Если не будет хватать, можно переехать подальше от центра.

Сима не иронизировала над собой, говорила спокойно.

Акико сторонилась слишком энергичных людей – неважно, мужчин или женщин. Карьерные амбиции – это прекрасно, но, когда их обрушивают на тебя, хочется отступить. У Симы всего было в меру, рядом с ней не возникало ощущения, что тебя что-то тревожит – ни от ее поведения, ни от ее слов; с ней можно было общаться спокойно. Акико, в общем-то, решила остановиться на ней, но, поскольку договорилась встретиться еще с несколькими людьми, пока не дала ответа. Но и после этого не появилась женщина, которая поколебала бы ее решение.

Когда она сообщила, что берет ее на работу, голос этой немногословной девушки повеселел:

– Правда? Спасибо большое!

Акико обрадовалась. Когда девушка пришла в ресторан, чтобы договориться о конкретных условиях, она поклонилась:

– Большое спасибо!

С детских лет ее натаскивали в спортивных кружках, и кланялась она правильно – это хорошо. Когда Акико работала в компании, то чувствовала, что молодежь часто и дома воспитывают так, чтобы чувствовать себя выше других, а поскольку на работу поступают в каком-то смысле одаренные люди, они не умеют склонять голову перед кем-то, да и извиняться тоже не умеют.

– Мы что, их воспитывать должны? Мы не родители, – вздыхал начальник, так что сейчас она была благодарна уже за то, что ей не придется этим заниматься.

Когда Сима зашла в безлюдный пока ресторан, она огляделась и честно высказала свое впечатление:

– Надо же, ничего лишнего.

– Да, я не люблю, когда много всего. Но, думаю, цветы оживят пространство.

– Отличная идея. – Сима широко улыбнулась.

– Здесь места немного, я не хотела ставить много столов, поэтому так и получилось.

– У нас в лагере на сборах тоже так было.

– Кстати, да, похоже.

Акико снова похвалила себя, довольная, что получилась простая столовая.

– Бывают же изысканные рестораны, где только крохотные столики? А я-то крупная, и ем много, поэтому мне всегда казалось там тесно. Мне такое не нравится.

– Здесь можно вольготно усесться.

– Точно. – Девушка снова улыбнулась.

Улыбка у нее была обаятельная. Не вымученная, не нарочитая – такая наверняка понравится клиентам.

– А подавать еду я хочу вот так.

Акико вынула деревянный поднос, расставила на нем простые чашку, тарелку, плошку.

– Для начала хочу сделать по два вида сэндвичей и суп. Хлеб – тостовый и какой-нибудь еще, каждый день разный: багет, бейгл, деревенский.

И тонкостенная посуда, и толстенькие глиняные предметы – все это была простая утварь молочно-белого, серого, бежевого, коричневатого, зеленоватого – в общем, натуральных цветов. Акико брала приглянувшиеся под настроение, поэтому единого сервиза они не составляли. Плошки были универсальными – и под суп, и под салат. Маленькие, для фруктов, были из стекла.

С поставками тоже решилось: преподаватель на кулинарных курсах познакомила ее со своим учеником – шеф-поваром в одном из ресторанов – и попросила его на первых порах показать Акико то и се. Тот не стал ничего выяснять про заведение, просто выслушал ее требования и поделился информацией о рынке, свозил на ближайшие к городу фермы, где выращивали свежие овощи с минимальным количеством удобрений или вообще без них. При работе над кулинарными книгами Акико вместе с автором посещала рынок, но теперь, когда она рано утром отправилась туда вместе с шеф-поваром, чувствовала себя скованно, и это ей мешало. Но постепенно она научилась общаться с хозяевами лавок, и, когда выбирала понравившиеся ей продукты, сердце прыгало от счастья.

Увидев, как добросовестно семьи фермеров занимаются своей скромной работой по выращиванию овощей, Акико пообещала себе, что тоже будет придерживаться этого подхода. Шеф-повар ей очень помог, однако она не могла висеть на нем грузом вечно, поэтому теперь ей нужно было браться за закупки вдвоем с Симой. Хлеб она тоже закупала, но постепенно; когда появится возможность, хотела бы печь и сама. Мечты ширились, но было совершенно непонятно, что ждет ее в будущем.

– Я в своих силах уверена, вы говорите, что нужно. Я и вещи могу носить потяжелее, чем нынешние травоядные мужики.

Сима вселяла в нее уверенность. Заведение и человек рядом с ней оказались такими, как она задумывала, и Акико радовалась, что это доброе предзнаменование и все пойдет так, как нужно.

Ни маминым завсегдатаям, ни своим друзьям, ни бывшим коллегам она не сообщила точно, когда столовая откроется. Снаружи не было положенных при открытии цветов, перевязанных красно-белыми лентами. Внутри она поставила большую вазу с десятком купленных ей самой альстрёмерий, а на столы – вазы с белыми герберами. В большие горшки на полу сунула охапки тонких веток с листьями, которые нашлись в местном цветочном магазине.

Пока она утром готовилась к открытию, заметила, что с улицы через окно рядом с дверью заглядывают люди. Наверное, всем было интересно, что это здесь внезапно появилось. Надеясь, что несколько человек наверняка зайдут, она приступила к готовке, и в это время Сима обнаружила какого-то дяденьку, приникшего лицом к стеклу.

– Акико, смотрите! Лицо как блин!

Акико подняла глаза и увидела Суду – одного из завсегдатаев закусочной ее матери.

Любимая столовая закрылась, дочь хозяйки мнется, на вопросы толком не отвечает. Пока ломал голову, что же будет, вдруг возникло совершенно другое заведение. Конечно, любопытно заглянуть – да так, что щеки расплющились о стекло. Он нерешительно постучал, а Акико, вытирая руки о фартук, в тот же момент подошла, чтобы открыть. Суда выпучил глаза, удивившись неожиданно распахнувшейся двери.

– Добрый день! Что тут у тебя, Аки? Уж так я беспокоился… – Он скорчился, совсем как капризничающий ребенок.

– Добрый день. Прошу прощения. Подумала, если расскажу, пока ничего не готово, будет еще больше беспокойства, вот и молчала. Простите, что заставила волноваться. – Она поклонилась.

– Правда, я уж и не знал, что думать. У тебя ведь есть работа? Вот и волновался, не стряслось ли чего.

Акико вновь смиренно извинилась и рассказала обо всем, что произошло. Суда покивал, поддакивая:

– Вот как? Вот оно, значит, как?

А потом заглянул внутрь, бормоча:

– Надо побыстрее сообщить остальным! Ну, я еще зайду.

И, вытащив мобильный, убежал, размахивая руками.

– Это был один из завсегдатаев

Сима ответила, глядя вслед Суде:

– Все так изменилось, наверное, они удивятся.

Несмотря на предупреждение о том, что они заняты подготовкой к открытию, которое назначено на двенадцать часов, стали появляться Ямада и другие постоянные посетители, услышавшие новость от Суды. Поскольку даже снаружи было видно, что все теперь выглядит не так, как раньше, они бесцеремонно зашли внутрь и стали осматриваться.

– И что здесь будет? – спросил один, который хуже всех вел себя в пьяном виде.

Ямада тихонько укорил его:

– Что, сам не видишь? Столовая.

– Столовая? Пустовато как-то. Тут же нет ничего.

– Не смей так говорить! Значит, Аки так нравится. У заведения теперь другая хозяйка – ясное дело, все стало по-другому.

– Разве здесь можно будет спокойно пожрать? Мне вот нравилось, как раньше было – как будто дома, в гостиной сидишь.

Ямада встал так, чтобы закрыть недовольно бубнящего мужичка, и тихонько извинился перед Акико:

– Прости, прости.

Акико, даже выслушав недовольные речи, ничего не почувствовала. Раз они так долго приходили к матери, еда которой оставляла желать лучшего, значит, они действительно любили ее заведение.

– А вот я не хотела наследовать этот «похожий на гостиную» ресторан, – пробормотала она про себя.

Пришли и другие, всего их набралось больше десяти человек, и они стояли внутри и снаружи, обсуждая перемены. Глядя на них, и прохожие заинтересовались, что происходит.

– Акико, что будем делать с этими? Люди смотрят, – забеспокоилась Сима.

– Ничего. Я им до сих пор ничего не говорила, вот они и удивляются.

До нее долетали обрывки их беседы: «Ты опять!», «Ишь ты!», «И что теперь?» – но ей некогда было реагировать.

– Намажь, пожалуйста, масло на хлеб аккуратно, от края до края. Смотри, у нас цельнозерновой и на натуральной закваске – наверное, мазать будет сложно.

Сима, скрючившись всем своим большим телом, сражалась с ножом.

– Ой, ковырнула! – Она посмотрела на Акико с таким отчаянием, будто совершила ужасную оплошность.

– Это будет тебе на обед. Отложи, чтобы не спутать с другими.

Сима взяла кусок хлеба, отнесла его в самый дальний угол кухни – Акико чуть не рассмеялась, потому что не было никакой нужды прятать его так далеко, – и вернулась.

Все было готово, и Акико написала мелом на двусторонней доске-штендере:

«Обед – 1000 иен (налог включен)

Сэндвичи, суп, салат, небольшой фрукт (хлеб можно выбрать из двух видов: цельнозерновой и на закваске)».

Она собралась вынести доску на улицу, и мужички расступились перед ней, словно море в фильме про Моисея и десять заповедей.

– Это чего это? Это что такое вообще?!

Они глянули на доску. Один даже стал аккуратно протирать очки.

– Это наше меню.

Они внимательно рассмотрели написанное сверху донизу, и тот же самый жалобщик-пьяница спросил:

– И это все?

– Нас с помощницей двое, поэтому много приготовить у нас не получится.

– Этого мало. Нужно больше. Будут же приходить разные люди. Так им быстро надоест. Твоя мама тоже почти совсем одна работала, а у нее вся стена была исписана названиями блюд. Так не пойдет. – Он вздохнул.

Мать предлагала так много, потому что в огромном холодильнике у нее хранилась гора замороженных продуктов. Она закупала оптом расфасованные для ресторанов товары, много пользовалась микроволновой печью. Но это был ее подход, а Акико так работать не хотела. Пусть меню будет небольшое, но она собиралась по возможности закупать хорошие ингредиенты и каждое блюдо готовить тщательно – таково было ее убеждение.

– Нет, так не пойдет.

Снова услышав со вздохом прозвучавшую критику, Акико заволновалась.

А вдруг она просто живет в иллюзиях? Возможно, заведение прогорит, если не поступать так, как делала ее мать. Но ведь это случится только в результате расширения, а если так, как сейчас, – осознавая, что вначале она осилит только два вида блюд, – то и не будет ничего плохого. Клиенты за один раз не съедят несколько видов, каждый день одно и то же она подавать не собиралась, так что не думала, что людям так уж быстро надоест. Наоборот, она хотела создать заведение, куда будут ходить с предвкушением:

– Если к ним зайти, можно вот что попробовать.

Но какой смысл им это объяснять? Акико молча ушла внутрь.

Как только пробило двенадцать, в заведение зашли Суда и еще двое мужичков – первые посетители. Зашли и встали, рассматривая интерьер.

– Вот, значит, как здесь теперь? – бормотали они, опуская глаза, но все сделали заказ.

– Большое спасибо.

Сима заполнила и принесла бланк заказа. У них не было оборудования для компьютерной обработки, поэтому все, кроме расчетов на кассе, делалось вручную. Мужички сидели с краю большого стола, не зная, куда девать руки. Иногда наклонялись к столу и, кажется, что-то обсуждали. В «Закусочной Каё» был телевизор, нераспакованные еженедельники, спортивные газеты. А здесь ничего такого не было, и клиенты не знали, чем себя занять.

Акико решительно попробовала на вкус суп с крупно нарезанными овощами и велела Симе приготовить поднос на троих. Та с напряженным лицом сказала:

– Хорошо, – и с серьезным видом расставила плошки.

Акико, занимаясь готовкой, смотрела, какие цвета она выберет. Сима выставила бежевую, зеленую и коричневую. Кажется, она выбрала плошки под цвет одежды мужчин.

– Хорошо, сразу будет понятно, – сказала она Симе, и та, широко улыбнувшись, кивнула.

Следующими пришли две женщины. На вид – около тридцати лет. Сима пошла принять у них заказ. Они попросили сэндвичи из цельнозернового хлеба, и девушка быстро подготовила подносы и набор для хлеба. Хорошо, что ей не надо каждый раз указывать, что делать, – для Акико это было очень удобно. Пока она занималась всякими мелочами, блюда для завсегдатаев были готовы, и перед мужчинами поставили поднос.

– Хм, выглядит аппетитно, – тут же заявил Суда.

– Тарелки какие-то… как у монахов. Как-то без узоров скучновато выглядят, правда?

– Что?! – Сима, у которой они требовали подтверждения, озадаченно взглянула на Акико.

Та, улыбнувшись, кивнула и поманила помощницу в кухню. Пока они были там, до их слуха донеслось:

– Что ты болтаешь? Прекрати! Аки так старается, не жалко тебе ее?

– Да ты посмотри! Как будто обед в тюрьме!

Пожилые становятся туги на ухо и разговаривают громко. Услышав подразумевавшееся тайным обсуждение, Акико не только не рассердилась, но и почувствовала, как подступает смех. А вот Сима разозлилась:

– Грубияны!

Акико не стала отвечать, а, ухмыляясь, сделала сэндвичи, налила в плошки овощной суп и быстренько приготовила к сэндвичам салат из морковки с изюмом. Салат из вареной картошки с грибами посыпала петрушкой. Сима в маленькие стеклянные плошечки разложила нарезанные грейпфруты и клубнику, украсила их листочками

– Спасибо. Неси.

Когда Сима поставила поднос перед женщинами, те уставились на стеклянные плошки.

– Какая прелесть!

Затем посмотрели на поднос у мужичков на углу стола и, видимо, заметив то же, что и Акико, обрадовались:

– Ой, здесь посуду под посетителей подбирают!

Мужички ели молча. Женщины, весело беседуя, отмечали:

– Какой вкусный суп! В каждую клеточку тела проникает!

– А там совсем не так кормят!

Поскольку Акико планировала создать себе репутацию вкусными блюдами, ей было радостно, что женщины это отметили.

– Спасибо!

Мужчины встали с мест. Акико не стала спрашивать о впечатлениях, спокойно рассчитала их, а когда возвращала сдачу, те спросили:

– Не слишком пресный вкус?

– Правда?

– Угу. Как будто чего-то не хватает. Как в больнице.

– Да ладно тебе, не так все плохо. Что ты все время: то тюрьма ему, то больница! Поаккуратнее давай! Просто, Аки, нам показалось, что пресновато на вкус. – Суда всегда регулировал разговор.

Акико, улыбаясь, выслушала их и с поклоном проводила:

– Большое спасибо.

Сегодняшнее событие наверняка в мгновение ока распространится между завсегдатаями маминой закусочной.

Чуть позже пришли пожилые супруги, четыре женщины среднего возраста, и затем поток посетителей не прекращался. Мамочки с младенцами и маленькими детьми заглядывали, но, посмотрев на доску, уходили. Они явно не могли платить тысячу иен за обед, им было удобнее и дешевле в семейных ресторанах, где дети могли порезвиться.

Возможно, со стороны Акико это было высокомерием, но ей не хотелось, чтобы сюда приходили все подряд. Понятно, что у всех людей есть свои предпочтения, и было бы вполне естественно, если кто-то включит ее заведение в число нелюбимых. Нельзя только, чтобы ее собственный настрой менялся. Людям быстро приедается новое, они гонятся за меняющейся модой и, зайдя в столовую один раз, в следующий, возможно, пробегут мимо. Вот тогда и посмотрим. Она должна платить Симе, так что на ней лежит ответственность, надо прилагать все силы для ведения бизнеса, но ей не хотелось жертвовать качеством, если дела пойдут плохо, или менять блюда в угоду общественному мнению.

– Поймут ли меня?

Сейчас Акико это было неизвестно. И в день открытия она, пока в семь часов не кончились продукты, продолжала работать вместе с Симой, так и не найдя ответа на свой вопрос. Вечером заглянули несколько завсегдатаев, но тут же исчезли.

Хозяйка цветочного магазина каждый раз при виде Акико спрашивала:

– Как котик, здоров?

– Здоров! Стоит расставить в комнате цветы, сразу подлетает, начинает с ними играть, такой шум стоит! – отвечала Акико, и женщина расплывалась в улыбке.

– Ты не видела? Сейчас появляются отлично сделанные искусственные цветы. Они удобные, так что многие украшают ими свои заведения. Ты, возможно, не знаешь, но когда-то были «гонконгские цветы» – такие пластиковые веточки, сейчас, конечно, сразу видно было бы, что они искусственные…

– Знаю. Из толстой пластмассы – у нас дома тоже были такие красные розы.

– Да-да, именно такие. С ними, конечно, хорошо – уход не нужен, но, если совсем их забросить, цветы покрываются пылью. Сначала их расставляют на шкафах, а потом, когда они покрываются слоем пыли, убирают в туалеты.

Женщины погрузились в воспоминания.

– Есть еще такая удобная вещь, как сухие букеты. А есть искусственные растения, которые используют фотокатализ для дезодорирующего и антибактериального эффекта. У всех есть свои плюсы, но теперь стараются избегать всего, что требует дополнительных усилий, – вздохнула хозяйка, и Акико вышла из магазина.

В руке она держала охапку альстрёмерий – сорт назывался «Примадонна». Они хороши тем, что долго стоят. Акико совершенно не разбиралась в цветах и не знала, что есть сорт с таким названием. Надо будет рассказать Симе – вот она изумится. Акико предвкушала удивленное выражение на лице помощницы, но та, увидев букет, сразу сказала:

– О, «Примадонна».

– Ничего себе. Ты откуда знаешь? – удивилась Акико.

Сима смущенно улыбнулась:

– Я всякие цветы и травки люблю.

– Надо же! Тогда, наверное, знаешь, как называются все эти, извини за выражение, сорняки? – Акико указала на траву, которая незаметно выросла у ресторана.

Сима тут же ответила:

– Не говорите так про бедную травку. Это офиопогон японский, или японский ландыш.

Акико с восхищением посмотрела на травку, про которую говорила Сима.

– Ох, прошу прощения, надо же, какое великолепное название! На них никто внимания не обращал, а они сколько лет уж тут растут!

– Они не размножаются семенами, так что кто-то посадил, наверное.

Странно. Сама она точно не сажала, да и от матери ничего такого не слышала. А может, и слышала, да не запомнила, поскольку не интересовалась растениями. Она закончила уборку, расставила «Примадонну» по вазам, и в столовой сразу стало веселее, цветы притягивали взгляд.

– Надо же, какой силой обладают цветы! Я в молодости ими совсем не интересовалась. Да и мать была такой же: если ей нужны были цветы, просто совала в вазы искусственные. Мне случалось получать букеты в подарок. Но цветы, попадая к человеку, которому не нравятся, как будто падают духом – сразу вянут. И я стала думать, что лучше их не ставить, и сама перестала покупать, и всем говорила, что цветы мне не нужны. А теперь поняла, что с цветами хорошо, – и они стали у меня подолгу стоять. Ты вот цветы любишь, наверное, не сталкивалась с таким?

– Родственники и соседи всегда приносили мне засыхающие домашние растения. И даже те, на которые махнули рукой, у меня почему-то оживали, когда я начинала за ними ухаживать.

На лице Симы была радость. Акико заулыбалась, представив себе эту плотненькую девушку бережно хлопочущей над горшками с растениями и цветами.

– Какая ты молодец! Потрясающе! Это же замечательно – оживлять растения.

Сима, смущенно улыбаясь, занялась готовкой.

Несмотря на то что поначалу Акико волновалась, что из всего этого выйдет, в столовой днем выстраивались очереди – бизнес шел так бойко, что посетителям приходилось ждать. Она планировала работать часов до семи вечера, но частенько приходилось закрываться и в пять, и в шесть, потому что заканчивались продукты.

Сима спросила:

– Может, увеличим закупки?

Но для них двоих нынешняя ситуация была пределом. Мамины постоянные клиенты почти перестали приходить. Тем, которые иногда заходили, не столько нравилось само заведение, сколько хотелось посоветовать ей что-то:

– Надо девчонке-то сказать!

Видимо, надеялись, что от их замечаний что-нибудь изменится.

Столовая слишком пустая, нет теплоты. Выглядит надуманно. Дорого. В меню слишком мало разнообразия. Надо нанять помощницу покрасивее – тогда и посетителей будет больше. Нет телевизора, газет, журналов, поэтому не знаешь, чем себя занять, пока ждешь заказ. Нет алкоголя. Нет возможности

– А я хотела открыть вот такую столовую.

Некоторые, подумав, отвечали:

– И то верно.

Другие возражали:

– Надо сохранить созданное мамой. Хотя тебе не понять: не замужем, детей нет.

Что ж, действительно, опыта у нее маловато, так что, по сравнению с этими старичками, она многого не понимает. Но она просто делает то, что ей нравится, а не сравнивает себя с другими людьми, включая ее мать. Послушав замечания и советы, Сима состроила гримасу:

– В общем, старички просто огорчились, лишившись своего места. А свое место нужно создавать самим.

– У них свои взгляды. Они много лет были знакомы с моей матерью, да и меня знают с детства, так что им хочется высказаться.

– Мало ли что с детства. Вы же не школьница! – недовольно сказала Сима, с силой вытирая тарелки так, что они скрипели под ее руками.

В столовую приходили в основном женщины – возможно, еще и поэтому мамины клиенты чувствовали себя неловко. Хоть они и утверждали, что в меню мало разнообразия, Акико не подавала одно и то же и продумывала сочетания: если был сытный сэндвич с курицей, тогда она готовила легкий суп. Если в сэндвичах было что-то простое, тогда был больше объем подаваемых блюд. Она не замораживала большое количество готовой еды, поэтому, если суп в кастрюле кончался, в этот день работа заканчивалась.

Сима не выглядела изящно, не казалась современной девушкой, но имела чутье во всех делах, хорошо соображала, а самое главное – была работящей. Чтобы дать раскрыться овощам для супа, сделать вкус насыщенным, их надо было долго тушить, и Сима согласилась помогать, даже если для этого приходилось раньше выходить на работу. При этом она не позволяла себе заявлений, уместных только для хозяйки бизнеса, что часто встречается у хороших работников: сразу видно было, что много времени провела в спортивной среде с ее жесткой иерархией, прекрасно понимала свое место и разделяла то, что обязана сделать, и то, что делать было не обязательно. Когда они, стоя у высокой кастрюли, готовили, помешивая содержимое, Акико пробормотала:

– Сима, ты такая сообразительная, наверное, тебя с детства много хвалили взрослые. И в спортивных кружках наверняка на тебя полагались.

– Взрослые – да. А вот одноклассники всегда смеялись, потому что я такая крупная. Но, поняв, что я сильная, примолкли. – Хихикая над собственными словами, Сима посмотрела на кастрюлю.

Для супа нужно было долго томить лук, так что ее сила их очень выручала. Некоторые прибегали к профессиональным полуфабрикатам – покупали уже томленый лук – или выпаривали жидкость в микроволновой печи, но Акико предпочитала готовить сама. По мере того как посетителей становилось все больше, объем готовки увеличивался, и сейчас они работали на пределе. Сначала она беспокоилась, будут ли у них клиенты, но теперь, спустя четыре месяца после открытия заведения, продуктов уже не хватало до шести часов вечера.

– Первое время я могла тебе отдавать домой оставшийся суп, а теперь так не получается, ты уж извини.

– Что вы, я вам благодарна за то, что вы меня кормите здесь обедами.

Так они и готовили каждый день: болтали о том о сем, разговор становился интереснее, и они забывали о времени, а потом, спохватившись, метались по кухне.

В последнее время к открытию столовой снаружи уже собирались посетители. Кто-то долго рассматривал написанное от руки меню, кто-то заглядывал внутрь – «еще не пора?». Акико удивлялась, заметив, что за этим пристально наблюдала хозяйка кафе напротив. Перед открытием Акико и Сима вставали друг перед другом там, где их нельзя было увидеть снаружи. Делали глубокий вдох и, приведя чувства в порядок, кланялись друг другу:

– Что ж, за работу.

Так они переключались с режима беззаботной болтовни на рабочий.

Когда Акико работала в издательстве, там была одна замужняя женщина постарше, которая всегда была напряжена. Она старательно выполняла всю работу, у нее была семья; после того как дети выросли, добавился уход за матерью, у которой ухудшилось здоровье. Акико понимала, что, в отличие от ее беззаботной жизни, дни этой женщины наполнены тяжким трудом и она постоянно жила в режиме «тружусь изо всех сил». Если бы их рисовали в манге, то при входе этой женщины в комнату над ней наверняка было бы написано: «У-ух!» Пространство вокруг нее словно попадало в воздушный вихрь, который чувствуешь, когда человек суетится. У нее всегда были подняты плечи, так что даже внешне было понятно, что она старается. Когда ей говорили об этом, она смеялась:

– Все нормально. У меня все хорошо.

Однако плечи не опускала. Когда ее видели посетители, они тоже говорили:

– Она всегда так занята работой!

Глядя на нее, Акико решила для себя, что при работе с клиентами, которым подаешь еду, нельзя давать им увидеть эту «изнанку»: что бы ни случилось перед началом работы, надо расслабить плечи и успокоиться.

Когда продукты заканчивались и готовить было не из чего, она мгновенно подлетала к доске и писала: «Продано». Некоторые посетители даже спрашивали:

– Я так хотела поесть у вас, может быть, что-то осталось?

Чего Акико не ожидала, так это того, как много людей, войдя, будет сразу снимать интерьер и принесенные им блюда. Некоторые спрашивали разрешения, но некоторые, несмотря на то что там обедали и другие посетители, все равно вели съемку. Она знала, что есть люди, которые делают фотографии заведений, которые они посещали, для собственных блогов, и что в некоторых местах висели объявления, запрещающие съемку. Но ей и в голову не приходило, что такое может случиться в ее столовой без всяких украшений, расположенной не в модном районе, а в старом торговом квартале.

– Ладно еще один-два, но так много людей фотографирует!

В ресторанном бизнесе бывает временной промежуток, когда поток клиентов вдруг прекращается. Вот во время такой передышки они с Симой и вели беседу.

– Они хотят похвастаться! Мне кажется, многие желают сообщить, что они уже посещали заведение еще до того, как оно стало популярным. Люди ведь любят ходить по разным ресторанам и кафе, – сказала девушка.

– Да, сейчас информация, которую люди передают друг другу, очень важна.

– Сами владельцы, мне кажется, тоже радуются: мало того что им заплатили деньги, так еще и бесплатную рекламу предоставляют.

– Интересно, а про нашу столовую тоже рассказывают?

– Конечно, даже не сомневаюсь! Вряд ли они ограничиваются

Сима, несмотря на свой молодой возраст, кажется, считала это неприятным и хмурилась.

– Сима, а вот если ты заплатила деньги, поела, а еда оказалась невкусной – рассердишься? Что будешь делать?

– Хм. Буду сама на себя сердиться, что не распознала ресторан, где плохо готовят. Буду злиться, почему интуиция мне ничего не подсказала.

Сима рассказала, что ее с детства приучили не жаловаться на еду. Ей говорили, что надо быть благодарной за то, что еда есть, а если перебирать – это вкусно, это невкусно, – это тебе отзовется.

– Когда мне было лет пять, мама как-то чуть-чуть пересолила жаркое. Когда я об этом сказала, отец отобрал у меня палочки и накричал на меня: «Надо быть благодарной за то, что у тебя вообще есть еда, а если жалуешься – значит, еды тебе не будет!» Куда деваться, в тот вечер легла спать, напившись воды, но помню, как мне плохо было от голода. Мне кажется, вообще неправильно важничать и оценивать, вкусно или невкусно то, что тебе приготовили. По-моему, надо просто уметь выбирать места, где тебе понравится.

Акико беззвучно зааплодировала. Сима смущенно улыбнулась:

– Извините, что я тут умничаю.

Наверняка те, кто фотографировал, пишут отзывы об их заведении. Вроде и хочется узнать, что они написали, а вроде и нет. Положительный отзыв поддержит, но, если там что-то другое, это может испортить настроение.

– Акико, вы делайте, как вам хочется. Ведь полно людей, которые ничего не понимают, а просто пишут всякую ерунду, – подбодрила ее Сима.

– И то верно.

Акико немного воспрянула духом, и тут пришла молодая пара.

– Добро пожаловать!

Они сели в уголок, и Сима с блокнотом в руке пошла к ним.

Как обычно, хотя столовая еще была открыта, подавать было уже нечего, и Акико, отпустив Симу домой, опускала роллеты, готовясь закрываться. В этот момент к ней подошла хозяйка кафе напротив.

– Сейчас самый пик, почему ты закрываешься? – с удивленным видом спросила она.

– У меня все распродано, подавать нечего.

– Как ты легкомысленно ко всему относишься! Если продукты кончились, в следующий раз закупи больше. Ничего не понимает человек в коммерции!

Открываешься – ей не нравится, закрываешься – удивляется. Акико недоуменно улыбалась, не зная, как угодить соседке.

– Я же не могу подавать кофе и чай, раз ваше кафе стоит напротив, – сказала она.

Та была потрясена:

– Что ты такое говоришь, Аки? Так нельзя! В торговле свои правила. Я просто подумала, что теперь посетители будут идти толпой до самой ночи, и нехорошо, если на нашей улице будут закрытые заведения.

Высказав это, она поспешно ушла к себе.

Акико проверила, заперты ли роллеты, и поднялась на третий этаж. На нее тут же напрыгнул Таро. Вцепившись в рубашку на груди, надавил всеми десятью коготками, будто говоря: «Больше не отпущу!»

– Спасибо, что присмотрел за домом.

Акико села на постель и обняла котика. Тот, как обычно, замурчал. Она удивлялась, как Таро каждый день, день ото дня повторяет одни и те же действия и они ему не надоедают. Мог бы иногда рассердиться, надуться, крепко заснуть – продемонстрировать разные чувства. Но почему-то он вел себя одинаково. Возможно, он и спал, но, услышав, как хозяйка поднимается по лестнице, готовился напрыгнуть на нее. Может быть, до того он сердился и дулся, но, уловив, что Акико возвращается, забывал об этом и думал только про объятья.

Ей казалось, что по утрам, когда она занята, он сдерживает свое желание потребовать от нее свою порцию ласки. Или, не справившись с чувствами, кружит по комнате, недовольно бурча. Тогда Акико, глядя на него, объясняла:

– Мама сходит на работу. А Таро-тян будет ее ждать, как хороший мальчик.

После этого она брала его на руки и гладила, а он послушно подставлял спинку и тихонько мурчал. Через некоторое время сам спрыгивал на пол и, взглянув на Акико, говорил:

– Мяу.

Ей казалось, будто он хочет сказать:

– Ладно, хватит. Иди на свою работу.

Таро ведь тоже терпит. Акико становилось его жалко, и, возвращаясь в комнату, она повторяла:

– Таро-тян!

И терлась об него щекой. Она давно не мыла кота, и он стал немного попахивать, но даже этот запах ей нравился. Таро довольно мурчал, раздувая ноздри.

Пока Акико не засыпала, он лежал рядом с ней, а когда она забиралась в постель, устраивался у нее на руке – и это было для него высшим счастьем.

Несмотря на присутствие в доме Таро, в столовой ей ни разу не говорили про кошачью шерсть. За этим она очень строго следила. Фартук она надевала из неотбеленного льна, но при этом решила носить белую рубашку и темно-синие или черные брюки, на которых шерстинки бы бросались в глаза. Они с Симой оглядывали друг друга и, если вдруг замечали прилипшую шерстинку, снимали ее роликом для чистки одежды. Они уже привыкли, хоть ничего и не видели, проводить этим роликом по столу для готовки так, чтобы не замечали посетители.

Как-то раз зашла тихая мамочка с мальчиком дошкольного возраста. Она выбрала хлеб на закваске и спросила:

– Я хочу есть вместе с ребенком, можно заказать одну порцию на двоих?

Акико приветливо ответила:

– Конечно.

Тогда мамочка спросила:

– У вас написано, что хлеб производится из пшеницы, выращенной без удобрений и ядохимикатов, это правда?

Акико от неожиданности осеклась, но тут же пришла в себя и кивнула.

– Да, конечно.

– Правда?

Сима быстро принесла Акико буклет из пекарни, где они покупали хлеб. Мамочка, прочитав его, кажется, успокоилась.

– Все понятно.

Однако не успела Акико вернуться на кухню, она снова спросила:

– А овощи все выращены без удобрений?

– Не все. Есть те, которые выращивают с небольшим количеством удобрений.

– А это какие? – Она вдруг заговорила быстро и помрачнела. – Можете показать, какие из сегодняшних овощей к ним относятся? А цыпленок выращен без антибиотиков? Нам такое нельзя.

– У вас аллергия? – спросила Акико.

Женщина покачала головой.

– Аллергии нет, просто я не хочу кормить ребенка непонятно чем.

Акико незаметно сделала глубокий вдох и сказала:

– Мы используем мясо кур, выращенных на свободном выгуле, без использования генно-модифицированных кормов или кормов, выращенных с применением удобрений, без применения антибиотиков.

Затем, не дожидаясь вопросов, она также рассказала о том, какое сливочное и растительное масло, какие сахар и соль они используют.

– Правда? – спросила мамочка.

Затем она немного помолчала и снова спросила:

– Скажите, пожалуйста, какие овощи выращены без применения удобрений?

Вынула из матерчатой сумки с вытертыми уголками блокнот и ручку.

– Одну

Акико сходила на кухню и достала из ящика свои записи по поводу овощей.

– Брокколи, морковь, салат и помидоры выращены без применения химикатов. Соя, лук – низкое применение химикатов, авокадо – с использованием химикатов.

Женщина все записала и с мрачным, серьезным видом обратилась к мальчику:

– Таку, бобы, лук и авокадо не ешь, хорошо? Это мама съест.

На нее уже поглядывали другие посетители.

– Вы определились? Спасибо.

На кухне Сима со странным выражением лица подготавливала продукты. Она явно хотела что-то сказать, но это можно обсудить потом, во время передышки. Акико приготовила сэндвич с цыпленком и порцию супа, положила на поднос столовые приборы для двоих и маленькую тарелочку и попросила Симу отнести это клиентам.

– Ух ты, как вкусно! – радостно завопил мальчик и протянул руку к сэндвичу.

– Нет-нет, я же говорила, сначала нужно вытереть ручки!

Мать вынула антибактериальные салфетки и, аккуратно вытирая ребенку руки, сказала:

– Подожди, мама заберет авокадо.

Однако мальчик, игнорируя ее слова, вгрызся в сэндвич.

– Я же сказала тебе подождать! В авокадо есть химикаты! Почему ты так себя ведешь?! – завопила женщина на грани истерики и явно очень расстроилась.

Мальчик же, напротив, с прекрасным аппетитом уплетал еду. Мать старательно выкладывала на тарелку почти полностью разварившийся, потерявший форму лук.

В результате мальчик съел почти все, а мать лишь откусила кусочек от сэндвича и доела бобы и лук. Явно страдая оттого, что ребенок питается неорганическими овощами, женщина, даже расплачиваясь, с досадой пробормотала:

– Таку все-таки съел авокадо…

В тот день продукты тоже закончились рано, и, опустив роллет около пяти, они отдыхали, сделав себе кофе и чай. Сима сердилась, вспомнив эту мамочку.

– Какая наглость! Как будто мы кормим людей чем попало!

– Многие внимательно относятся к продуктам, которые едят. Что тут поделаешь?

– И все равно, как так можно? Если тебе так важна всякая мелочь, ешь дома!

Акико слушала Симу с улыбкой. Ей и в голову не приходило, что у нее будут выяснять, какие овощи выращены без применения химикатов.

Готовить еду – это большая ответственность. Если что-то пойдет не так, можно и жизни человека лишить. От таких мыслей иногда становится страшно, хоть они и не готовят полные обеды. Если вдруг попадутся вредные для здоровья бактерии, это может привести к страшным последствиям, и, конечно, за это нужно отвечать.

– Ладно с химикатами, но вот с супом, когда станет жарко, надо быть осторожнее. Он мгновенно будет скисать. Если что-то не так, ты сразу говори, не надейся, что сойдет.

Сима молча кивнула. Поведение сегодняшней мамочки их удивило, но и стало хорошим уроком: бывают и такие люди на свете. Если соврать – сказать, что овощи органические, хотя это не так, – посетитель не будет сомневаться. Ведь люди приходят, доверяя заведению.

– Как это чудесно. Клиенты нас не знают, но верят нам.

Сима, выслушав Акико, все равно продолжала негодовать:

– А так, как эта мамочка, вести себя нельзя! Она нам не доверяла!

Сима выпила по чашке кофе и чая.

– Эх, вот разозлилась по-настоящему – и как-то разогрелась вся. Кровообращение улучшилось, наверное.

Глядя на «Примадонну», она замахнулась, изображая подачу.

Столовая все так же процветала, некоторые клиенты приходили издалека и рассказывали:

– Про вас много пишут в блогах и в «Твиттере».

– Правда? Большое спасибо.

А что еще можно было сказать?

Одна немолодая женщина спросила:

– Я увидела, что люди стоят в очереди, вот и зашла. А что у вас за заведение?

Когда ей объяснили, она, поняв, что сэкономить не удастся, ушла, сказав:

– Ой, это дорого. Я пойду.

Сима, которая видела это, даже после закрытия кипела:

– Ну разве так можно?! Стоит же доска перед входом – ну посмотри на нее сначала!

А еще больше ее злило, что Акико не сердится и спокойно воспринимает эту ситуацию.

– Ты права. Но, знаешь, в последнее время мне стало казаться: не надо надеяться на то, что все обязательно смотрят на доску, которая стоит перед входом. Не стоит вести себя так высокомерно. Если бы ты сама не заметила, что у входа есть информация, вошла и стала спрашивать, а сотрудники смотрели бы на тебя с пренебрежением: мол, чего спрашивать, там все написано, – тебе было бы неприятно, верно? Поэтому надо понимать, что доска у нас, конечно, стоит, но…

– Правда. Люди все-таки специально пришли к нам…

Акико нравилась в Симе эта бесхитростность и прямота.

– Но бабуля все равно вела себя неправильно.

Девушка продолжала злиться. Акико лишь молча улыбалась в ответ.

Ближе к концу месяца нужно было заниматься расходами. Заплатить поставщикам, Симе. Девушка работала даже лучше, чем Акико предполагала, так что через полгода она немного подняла помощнице зарплату, и та очень обрадовалась и, словно бейсболистка-школьница, произносящая клятву на спортивных соревнованиях, встала по стойке смирно и выпалила:

– Буду и дальше усердно работать!

Акико даже рассмеялась.

Она похвалила себя за то, что не ошиблась в девушке, и снова стала щелкать костяшками на счетах.

У нее до сих пор так получалось быстрее, чем на калькуляторе. Однако, как бы хорошо она ни считала, денег не прибавлялось – это, конечно, представляло собой проблему, но, поскольку за аренду ей платить не надо было, а из работников была только одна Сима, на это вполне можно было жить. Конечно, доход, по сравнению с тем временем, когда она работала в компании, снизился, но безвыходным ее положение не было, а нынешней суммы ей вполне хватало.

– Вообще, конечно, так не пойдет. И Симе хотелось поднять зарплату… – бормотала она тихонько.

Таро, видимо решив, что она разговаривает с ним, мяукнул и подошел поближе.

– И чтобы тебя досыта кормить, денежки нужны, да?

Акико посадила кота на колени и стала его гладить. Тот довольно замурчал.

В молодости Акико любила всякие косметические средства без запаха, но в последнее время ей стали нравиться природные ароматы. Она с удовольствием добавляла в ванну ароматические соли с лавандой, розой или даже купленную под влиянием момента соль с запахом леса. Погружаясь в горячую воду, она не могла сдержать стон наслаждения и вдруг, вспомнив, как слышала подобные стоны от какого-то дедули в купальне общественной бани, поняла, что и сама перешла в поколение «дедуль». Вдыхая ароматный пар, поднимающийся от воды, снова усмехнулась, подумав, что собственное тело перестало хорошо пахнуть, поэтому и захотелось приятных ароматов. Пока она нежилась в ванне, за полупрозрачной дверью Таро несколько раз мяукнул нежным, не соответствующим его виду голосом. Он весь день вынужден был оставаться в

– Подожди немного. Я уже скоро.

Как-то раз она открыла дверь, чтобы посмотреть, что кот будет делать. Тот, заинтересованный, вошел, но почти сразу ушел обратно, по очереди стряхивая капли с намокших лапок. С тех пор он всегда сидел за дверью, беспрестанно мяукая.

Когда Акико, быстро вымывшись, выходила из ванной, Таро, видимо успокоившись, возвращался в комнату. Акико представляла, что он сразу подойдет и начнет ластиться к ней, поэтому была разочарована таким равнодушием. Таро вел себя так, будто хотел сказать: «Вышла из ванной – ну и славно». В последнее время она поняла, что, даже если продлить время купания на пять, на десять минут, Таро все равно будет вести себя так же, поэтому перестала переживать из-за его мяуканья и оставалась в ванной столько, сколько хотелось.

Сколько ни потягивайся в воде, все равно в голову приходят мысли о будущем заведения. В их торговом квартале был один предприниматель, который менял подход, чутко воспринимая моду, но Акико так не могла. Сначала он торговал всякой мелочью, но даже снаружи было понятно, что магазин не процветает. Позже, когда возник «бум кимоно» и стали популярны старые вещи, из витрин исчезли украшенные рюшами чехлы для коробок с салфетками и домашние тапочки в цветочек, а в магазине появились ряды вешалок с поношенными кимоно и накидками хаори. Цена была невысокая – пара тысяч иен, так что продавались они хорошо. После того как остатки были уложены в коробку и распроданы по триста иен за штуку, магазин стал брать на реализацию поделки художественных промыслов. Потом он превратился в небольшое кафе, а теперь половину помещения занимали шарфики и корзинки для любительниц эко-моды. Акико с интересом ждала, что с магазинчиком будет дальше, но все-таки важнее было определиться, что делать со своим бизнесом, а не загадывать, как будет развиваться чужой.

Посетителей столовой объединяла какая-то общая атмосфера. В самом начале приходили совершенно разные люди, но теперь стали собираться клиенты в похожей одежде. По-прежнему было много женщин, словно дружно сошедших со страниц журналов об эко-моде. Даже зимой они носили льняные вещи, надевая их в несколько слоев, на шее – обязательно какой-то шарф, на ногах – лосины. Их посещения не вызывали неприятных чувств, да и часто они возвращались с подругами, так что Акико их только приветствовала. Они фотографировали интерьер и принесенные блюда. Как и говорила Сима, они платили деньги и к тому же выполняли рекламную функцию, но сама Акико вдруг стала сомневаться, так ли это хорошо.

Она, конечно, понимала, что у нее заведение не демократичное, не для всех, но и слишком придерживаться каких-то определений тоже считала неправильным. Несколько раз журналы просили интервью. Всегда те, которые читают приверженцы той же самой моды. И хорошо бы увидеть статью о себе, но что-то ее все-таки беспокоило, поэтому она всем отказывала. Однако издатели не сдавались так легко, некоторые даже были непонятным образом осведомлены о ее жизни:

– Вы ведь раньше занимались издательской деятельностью, это правда?

Когда она спросила, откуда это известно, ей ответили:

– Прочитали в блоге.

Оказывается, ее ответы на вопросы во время болтовни с посетителями оказались в чьем-то блоге.

– Мы бы хотели узнать, почему вы изменили свою жизнь, с какими сложностями столкнулись. В последнее время многие женщины хотели бы начать свой бизнес…

Акико вежливо отказалась, сославшись на то, что никаких особых причин для изменения жизни у нее не было. Когда-то она сама занималась тем же, поэтому прекрасно осознавала все сложности издательской жизни, однако предложением не заинтересовалась.

Ее мучила мысль, не заносится ли она как предприниматель. Когда она еще работала в компании, видела по телевизору, как владелец раменной, где подают лапшу, гордо заявил, что не клиенты выбирают заведение, а заведение выбирает клиентов. Мол, он выгоняет посетителей, которые ему не понравились. Те, кто все равно хочет там пообедать, приходят по несколько раз и наконец «получают разрешение». А те, кто попал внутрь без проблем, глядя на посетителей, которых выгоняют, чувствуют свое превосходство – вот как он это видел.

Акико тогда стало неловко. Какой в этом вообще смысл? Даже противно было: все дело в странном самосознании владельца. Всегда есть люди, которым нравится интерьер, атмосфера заведения, каким бы оно ни было, и те, которым это не нравится, это вполне естественно. У Акико был образ пространства, которое получится, – монастырская столовая, простая, почти холодная, но не было образа клиентов. Ее устраивали все, кто приходит, потому что им нравится подаваемая еда и атмосфера в заведении.

Постепенно стало ясно, что сюда чаще заглядывают люди одного и того же типа. Акико переживала и о том, что маминых завсегдатаев она в результате выжила. Может быть, ей стоило все-таки сделать такое заведение, чтобы и они могли приходить, – пусть и без телевизора, газет и журналов? Поначалу ей хотелось все обновить, избавиться от атмосферы созданного матерью ресторанчика – «Мы с ней разные!» – но теперь по ночам она часто мучила себя вопросом, правильно ли поступила. После ванны, гладя устроившегося у нее на коленях Таро, она почти не думала об этих терзаниях, но в душе воспринимала их как проблему, о которой нельзя забывать.

Забравшись в постель и устроившись на руке хозяйки, словно на подушке, Таро сразу начинал похрапывать. Ее умиляло, как он плотно прижимал к ней свою крупную тушку, будто хотел показать, что уж во время сна точно не хочет с ней расставаться.

Акико вспоминала мамину столовую. Типичное японское заведение, каких было много в 60–80-е годы, никакой новизны и свежести, никакого изящества и элегантности. Посещали ее одни и те же люди, которые появлялись каждый день, да иногда – парочки или студенты. Бывало, приходили и женщины, по двое. Она помнила, как мать подсчитала: восемьдесят процентов посетителей – мужчины, двадцать – женщины. Вспомнила и то, как она говорила:

– Во время влажного сезона дождей соусы, которые стоят на столиках, исчезают быстрее.

Мать лучше обслуживала мужчин, это бросалось в глаза. Она чувствовала, что это повлияло и на ее собственное рождение, и, считая такое отношение матери к мужчинам неразборчивостью в связях, испытывала отвращение.

Когда заходили после с кружков старшеклассники и студенты – в форме, но все в пыли, – мать с удовольствием подкладывала им добавку к и

Среди посетителей заведения Акико девяносто процентов составляли женщины, а из мужчин были либо бойфренды, которых приводили с собой женщины, либо дружные парочки приятелей-модников. В эти категории она не включала явных коллег, пришедших на разведку. Несмотря на то что в бизнесе она еще была новичком, когда каждый день видишь множество людей, начинаешь отличать таких. Женщины – в одежде консервативного стиля, мужчины – в костюмах. Поскольку обычно такие мужчины к ней практически никогда не заходили, они очень выделялись среди других посетителей. Они явно отличались от тех, кто пришел насладиться едой, постоянно кивали, вынув блокноты, что-то записывали, так что она сразу их распознавала. Какого бы положения люди ни приходили, она была рада всем, кто проявил интерес к ее заведению. Но, если подумать, в ресторанчике ее матери, где каждый день повторялось одно и то же и от однообразия которого она устала, было гораздо больше самых разных посетителей.

Какое же заведение она хотела создать? Такое, где клиенты получали бы удовольствие от неперегруженного пространства, такого, где они могли бы насладиться вкусом простых блюд из качественных ингредиентов, такого, куда бы им снова захотелось прийти пообедать… Вот и все. Это все, к чему она стремилась, а клиенты ограничиваются одной категорией. Как и сказали мамины завсегдатаи, атмосфера у нее была строгой. Меню маленькое, цена высоковата.

– Наверное, ничего не поделаешь, – пробормотала она, поворачиваясь к спящему Таро.

Кот, не шелохнувшись, продолжал храпеть.

Перед тем как открыть заведение, она не изучала рынок. Конечно, если бы клиентов не было, ничего хорошего бы не получилось, но ей не нужен был ресторан, привлекающий посетителей. Во время экономического спада клиенты идут в рестораны с дешевой, обильной едой с ярко выраженным вкусом. Такие посетители не интересуются тем, что подадут к основному блюду, не обращают внимания на качество продуктов. Те, кому важны ингредиенты, используемые в блюдах, те, кто не стеснен в средствах, идут туда, где им предложат продукты, которые можно есть, не опасаясь за свое здоровье.

– В общем, мы – ни то ни се.

Для обеда – ни дешево, ни дорого. Намерения поднимать или опускать цены у нее нет. Если анализировать политику заведения, получится что-то вроде «как у всех, но чуть-чуть не так». Неужели в этом и кроется причина однообразных посетителей? Пока она размышляла над этим, сон ушел, а там и утро пришло – то ли спала, то ли нет.

Мучаясь от неразрешенной проблемы, Акико на следующий день позвонила сэнсэю кулинарной школы. Так пришла сразу после открытия и сказала:

– По-моему, тебя сделали частью современной моды.

– Возможно. Хотя, может быть, я просто плохо продумала концепцию.

– Ничего плохого тут нет, просто ты невольно угадала со временем и нажала на нужную точку у любителей такой атмосферы.

– Да…

– И все равно это ведь хорошо, что у тебя постоянный поток посетителей. Самое главное – не терять себя. Хотя ты и сама это знаешь лучше других. Если с этим порядок, все остальное тоже будет хорошо. Сейчас – пусть это будет частью модного течения. Большая часть заведений думает над тем, как завлечь посетителей, так что твои мучения – из разряда «вы жалуетесь или хвастаетесь?».

Сэнсэй посмеялась. Акико почувствовала облегчение, выложив то, что скопилось на сердце.

Когда она поделилась мыслями с Симой, пришедшей на работу, та кивнула:

– И правда, у нас много посетителей, одетых похоже. Сейчас ведь параллельно развиваются разные модные тенденции. Есть и девушки, которые ходят с накладными ресницами и завивают волосы, есть и такие, у которых макияж почти незаметен и все вещи – из натуральных тканей. Но ведь все равно все они одеваются так, как видели в каком-нибудь журнале. Почти невозможно увидеть людей с выраженной индивидуальностью, не имеющей отношения к моде. Так что с этим ничего не поделаешь. Люди вроде меня, которые на моду не обращают внимания, каждый год что-нибудь такое отмечают и ужасно удивляются. К тому же все тщательно придерживаются тенденций. Я за этим не успеваю, голова идет кругом.

Она удивленно помотала головой. Сима чаще одевалась по моде не женских, а мужских журналов – сказала, что они ее больше интересуют.

– Мужская мода меньше колеблется под влиянием разных тенденций, можно жить спокойно. Я крупная, фигура у меня не женская, так что я уже в старших классах придерживалась этой линии.

«Я придерживалась этой линии» прозвучало странно, и Акико рассмеялась. Сима всегда ходила в брюках и кроссовках, вид у нее был мальчишеский, но при этом одевалась она довольно элегантно и была очаровательна. Когда Акико спросила, где она покупает одежду, девушка рассказала, что в основном берет мужские вещи в секонд-хенде.

– «Придерживаться линии» – это важно. Да, это главное. Ты мне подсказала отличную идею, спасибо, – поблагодарила она помощницу.

Увеличилось количество посетителей, которые приходили по много раз.

– Опять хочется у вас поесть, – говорили они.

Так что Акико и Сима были постоянно заняты. Поскольку по вечерам столовая закрывалась, они работали без выходных, но Акико задумалась, что это нехорошо по отношению к помощнице, и решила сделать выходной день. В тот самый момент, когда она вышла из столовой на улицу, неожиданно столкнулась с хозяйкой кафе напротив, которая тоже вышла из своего заведения.

– Слушай, Аки. Дело процветает, почему ты не работаешь по вечерам? Ты говорила, что не хватает рук, но, если работать и вечером, можно ведь нанять еще кого-нибудь.

– Нет, мы работаем не закрываясь, так что я думаю установить выходной день.

– Что?! То есть не будешь увеличивать рабочее время, так еще и выходной сделаешь?! Ох, Аки, коммерция – это совсем не твое.

Отрезав так, она продолжала зудеть про железные правила предпринимателей:

– Нельзя упускать шанс, пока удается зарабатывать, в лепешку разбейся, но заработай как можно больше! У меня вон тоже, ты ведь знаешь, когда-то постоянно приходили посетители!

– Конечно, знаю.

– Вот видишь! Ух, как я тогда работала! И работников у меня было несколько человек! Не хотелось, чтобы другие заведения переманили моих клиентов, так что я училась, как даже при одинаковой цене сделать кофе или чай хоть чуть вкуснее. Но тут еще вопрос затрат. А правильное соотношение – это главное!

И она похлопала себя левой рукой по бицепсу правой, будто изображая могучего борца. Конечно, она ведь тоже изучала вопрос, напряженно работала. А

– Иногда тип клиентов меняется. У меня вот в какой-то момент стало больше одиноких старичков. Готовить дома на одного не хочется, вот они и приходили за завтраками, которые я подаю с напитками по утрам. Зубы у пожилых плохие, так что я старалась порезать помельче листья салата, приготовить сосиски и колбаски, чтобы было легче откусывать. Я даже спрашивала у старичков и старушек, как сделать, чтобы им было удобно есть, устраивает ли их вкус. Предпочтения у всех разные, но я все запоминала. Правда, их всех теперь уже нет. Я ведь тоже этим пользуюсь. – В этот раз она потыкала указательным пальцем себе в голову.

– Да, сложно так долго вести дело.

– Вот-вот. А сколько заведений у нас здесь разорилось? Единого решения нет. Каждый день чему-то учишься. Ну, пока.

Как обычно, высказав то, что ей хотелось, она вернулась в кафе. Возможно, у нее появилось больше свободного времени, чтобы во время работы заведения болтать на улице. Кое-что из сказанного казалось бесцеремонным, но у нее есть чему поучиться – она ведь в этом бизнесе дольше.

Когда наплыв посетителей сразу после открытия схлынул, стало поспокойнее и они с Симой сидели на кухне, вошла маленькая женщина лет семидесяти с лишним, какие обычно к ним не заглядывали. Зорко оглядывая помещение, она застыла посреди зала. Сима вынесла меню и поприветствовала ее, и они о чем-то заговорили. Акико наблюдала за ними, но через некоторое время Сима вернулась на кухню.

– Женщину зовут Танака, она спросила: «Это заведение Каё?»

Каёко звали ее мать. Акико подошла к женщине и спросила:

– Я дочь Каёко, а вы ее знакомая?

Та ответила, смеясь и прикрывая рот рукой:

– Вы дочь? На мать не очень похожи.

– Да, все так говорят.

– А где Каё? – Вытянувшись, она попыталась через плечо Акико заглянуть на кухню.

– Проходите, пожалуйста.

Акико проводила ее к свободному столу, узнала, не голодна ли она, и попросила Симу принести кофе из кафе напротив.

– Вы специально пришли, мне очень жаль – мама умерла.

Услышав это, Танака поспешно убрала чашку от губ и удивленно посмотрела на Акико:

– А я и не знала.

После чего стала дотошно выспрашивать отчего да как. Акико извинилась, что не сообщила ей, потому что в адресной книге, которая осталась после матери, никаких адресов друзей не было.

– Я ее на три года старше, а вот жива и здорова. Надо же…

Женщина некоторое время сидела потупившись, затем отпила глоточек кофе.

– В молодые годы мы вместе работали. Не могу сказать, что были такими уж близкими подругами, но Каё вдруг ушла из ресторана. Я слышала, что она вышла замуж и переехала сюда. А потом говорили, уже через какое-то время, что она открыла столовую. У меня то родители болели, то дети родились – все время чем-то занята была, так что мы с ней больше не виделись. А сегодня у меня здесь неподалеку были дела, вот и решила заодно заглянуть – нехорошо, конечно, так говорить. От меня час с небольшим сюда добираться. С возрастом, даже если захочется куда-то съездить, становишься тяжелой на подъем.

– Все это было так давно – спасибо, что вспомнили. Думаю, мама тоже сейчас рада.

Когда мать была жива, она никогда не встречалась со старыми знакомыми. Наверное, перебралась сюда, оборвав все связи, но какая-то информация на ее родине, видимо, тоже распространилась.

– Неловко такое говорить перед дочерью, но ходили странные слухи.

Акико напряглась: вот оно.

– Какие же?

– Что Каё спуталась с монахом и родила ребеночка… У вас братья или сестры есть?

– Нет.

– Ой, значит, это о тебе? Да, ты фигурой и лицом на нее не похожа, но явно ее дочь.

– Это точно.

– А мама ничего не рассказывала?

Зачем эта Танака пришла? Наверное, вспомнила мать, вспомнила старые времена, а теперь затронула старые сплетни и хочет вытащить из Акико правду?

– Я только знаю, что отец умер сразу после моего рождения. Больше ничего не слышала.

– Ах, вот как? Видимо, это тот, за кого она вышла замуж. А может, это и был тот монах?

Танака несколько раз покачала головой.

– Я подробностей не знаю. Знаю только, что мама воспитывала меня одна.

– Ну да. А это заведение арендуешь? – назойливо допытывалась женщина.

Акико сказала, что унаследовала его от матери.

– Отличное место! Значит, Каё оставила тебе ресторан.

Танака снова оглядела помещение, теперь высказывая свое восхищение. Акико подумала, что если рассказать, что у матери вообще-то было все по-другому, а теперь она поменяла интерьер так, как ей нравилось, то разговор затянется, поэтому промолчала. Она понимала, что Танака не замышляла ничего плохого. Просто задавала вопросы о том, что ее интересует.

Минут через двадцать пришла компания из четырех женщин. Увидев их, Танака вынула из сумки потертый кожаный кошелек кирпичного цвета.

– Что ж, я пойду. Сколько с меня за кофе? – спросила она.

– Что вы, не беспокойтесь.

Акико отказалась взять с нее деньги и поспешно вернулась на кухню, сделала сэндвич, положила в пакетик и вернулась, чтобы отдать его гостье.

– Вот, угощайтесь, пожалуйста. Когда будете в наших местах, заходите еще.

Танака обрадовалась, сказала, что с удовольствием попробует еду, когда вернется домой, и ушла. Но через некоторое время снова вернулась. Акико посмотрела в сторону входа, решив, что старушка что-то забыла, но та отдала ей маленький букетик со словами:

– Извини, я не знала, что Каё умерла. Вот, купила в том цветочном магазине, поставь за меня на алтарь.

– Спасибо большое. – Акико низко поклонилась, приняв цветы обеими руками.

Вернувшись на кухню, она сказала Симе:

– Работала вместе с мамой в молодости. Специально зашла повидаться.

– Значит, помнит.

– Это приятно. Надо будет маме рассказать.

Поскольку Симе необязательно было это знать, она не говорила о том, при каких обстоятельствах мать ее родила. Судя по рассказу Танаки, на родине матери ходили слухи, в равной степени сочетавшие правду и выдумки. А уж решать, что было на самом деле, а что нет, предстояло тем, кто слушал. Мать старалась скрыть случившееся, но люди все равно узнали. Конечно, интереснее слушать не о том, как женщина внезапно бросила работу, выйдя замуж, а о том, что она стала любовницей буддийского монаха и родила ребенка, но это и была правда, так что Акико подумала, что люди забавные.

Акико, посоветовавшись с Симой, оставила ей прежнюю зарплату, но сделала выходной в среду. В этом торговом квартале и раньше было много заведений, которые по средам

– Завидую вашим барским замашкам.

Новичок в бизнесе, она, конечно, вела себя не как барыня, а как девочка на побегушках, но и девочкам на побегушках нужен отдых, иначе не будет просвета ни для ума, ни для тела.

Вообще, ей стало казаться, что с тех пор, как она занялась заведением, в квартире стало грязно. Она больше беспокоилась о столовой, старалась, чтобы там не было ни одной шерстинки Таро, а вот собственное жилье почти забросила. Хоть они и закрывались рано, были еще закупки и готовка перед открытием, так что засучить рукава и сделать полную уборку не получалось. Во всяком случае, когда она возвращалась в квартиру, к ней бросался Таро, всем своим видом показывая: «Я так ждал!»

Когда она пыталась отлепить его от себя, говоря «подожди, только приберусь», он утыкался своей большой головой ей в грудь и вцеплялся лапами в одежду, словно говоря: «Не хочу, чтобы ты уходила!»

Акико не могла насильно отрывать от себя котика, который так скучал по ней, и продолжала безвольно сидеть с ним на груди. Потом наваливалась усталость, вставать уже не хотелось, она шла в ванную и ложилась спать – так и проходили дни. Поэтому мусор, попавшийся на глаза, она поднимала, каждый день протирала пол шваброй, но понемногу квартира стала казаться ей тусклой. Глядя на собственную комнату, которая так отличалась от столовой, где воздух был прозрачен, Акико ругала себя: так ведь нельзя.

В свой первый выходной Акико, проснувшись утром, сразу распахнула все окна. Конечно, из них видно не зелень, а здания торговой улицы, и все равно утренний воздух привел ее в бодрое настроение. В офисном здании напротив сейчас, в семь утра, никого не было видно. Она высунулась из окна и оглядела улицу: каркали вороны, шагающие по дорожке или сидящие на проводах.

К станции шли две молодые женщины, звонко смеясь. «Да ладно!», «Жуть какая!» – видимо, обеим, что называется, смешинка в рот попала, они сгибались от хохота и, спотыкаясь, шли дальше. Поглядывая на девушек, под окнами прошли пожилые супруги с двумя борзыми. На дороге там и сям валялись бумажные пакеты из-под фастфуда, стояло недоеденное бэнто из круглосуточного магазина. На крыльце банковского офиса – несколько пустых жестянок из-под пива. Из окна Акико видела разнообразие реального мира.

И все равно в комнату проникал новый, отличный от вчерашнего воздух. Акико открыла даже маленькие окошки в ванной и туалете, обновляя атмосферу. Таро поднял голову, ноздри его подрагивали. Возможно, он чувствовал, что воздух пахнет по-другому. Акико включила радио и, запасаясь информацией о мире, стала готовить завтрак.

Вытащила из холодильника предварительно наполовину очищенный в настольной рисочистке рис, промыла и откинула на дуршлаг. Поскольку она жила одна, риса ела мало, так что, если брала частично шлифованный рис, он просто лежал и портился. Поэтому она стала покупать неочищенный органический и сама подготавливала количество, нужное на неделю. Вкус был совершенно другой. Она приготовила глиняный горшок, замочила водоросли комбу в кастрюле для супа-мисо. Чтобы продукты не пропадали, Акико покупала их понемногу и все равно все до конца использовать не могла, иногда что-то оставалось. Это делилось с Симой пополам, складывалось в их холодильниках или морозильниках и попадало в их желудки. На завтрак в первый выходной день она решила съесть густой суп-мисо из остатков овощей и тофу, вяленую ставриду и вареный рис. Тофу остался из запасов прессованного для спреда, который она готовила с оливковым маслом, чесноком и лимонным соком.

Когда Акико вынула из холодильника вяленую ставриду, рассеянный до сих пор взгляд Таро чуть изменился. С громким мяуканьем кот зашел в кухню и продолжал вопить у ног хозяйки.

– Вяленая рыба слишком соленая. Я попробую – если можно будет, чуть-чуть тебе дам, – сказала ему Акико, но Таро, облизываясь, уже уселся и приготовился ждать.

Пока она наводила порядок в комнате, время шло быстро, так что она сначала поставила вариться рис в горшочке на одного. Такое количество было готово меньше чем через десять минут после закипания, дальше нужно было только дать ему постоять минут пятнадцать, поэтому получалось гораздо быстрее, чем в рисоварке. Таро, нацелившись на ставриду, продолжал сидеть и мяукать.

– Ладно, ладно, не кричи так! – сказала Акико, но кот продолжал ее подгонять: «Уже скоро? Уже скоро?»

Дождавшись, когда из риса уйдет лишняя влага, она наконец приступила к завтраку. Рыба оказалась слабосоленой, так что и Таро получил свою долю. Когда она сняла крышку с горшочка, оттуда вырвалось облачко пара. Она помешала содержимое деревянной лопаткой, и снова оттуда вырвался пар, приятно запахло вареным рисом. Акико больше всего любила этот момент. Почти так же ей нравился аромат пекущегося хлеба. От таких запахов голод ощущался сильнее.

Таро, получивший ставриду как плату за молчание, уже опустошил свою тарелку и пристально уставился круглыми глазами на Акико: «Дай еще».

Вообще-то надо было покормить его кошачьими консервами, но она чувствовала себя виноватой за то, что кот целыми днями сидит один, поэтому сказала:

– Только сегодня. И это последний кусочек.

Она выбрала со своей тарелки наименее соленую часть рыбы и положила ее Таро в миску. Тот радостно вцепился в ставриду.

Акико поставила на стол поднос с рисом, супом, рыбой, овощами домашней засолки и приступила к завтраку. Таро взглянул, интересуясь, нет ли там еще чего съедобного, но послушно ушел и начал умываться, оглаживая мордочку передними лапами.

Акико не пропускала завтрак по утрам, но сегодня впервые после открытия магазина ела спокойно, не торопясь. В те дни, когда она закупала продукты, вставала рано и завтракала просто – иногда только онигири, иногда поджаривала купленный у того же поставщика хлеб на закваске и делала сэндвичи с яйцом и листьями салата. Поскольку время открытия магазина строго определено, что бы ни было, к этому моменту надо все успеть, поэтому она торопилась, как будто ее подгонял кто-то невидимый.

Примерно через полмесяца после открытия столовой она как-то спросила у Симы, с которой была вместе с самого утра:

– Что ты сегодня ела на завтрак?

Она волновалась, что девушка живет одна и ей может быть сложно заниматься еще и готовкой, поэтому, если та не

– Я в последнее время питаюсь хлебом для мозга.

– Что за хлеб такой?!

– Меня им в детстве родители часто кормили, говорили, что он полезен для мозгов. Что в нем есть элементы, которые улучшают умственную деятельность. Мне его присылают из дома огромными кучами.

Акико слышала, что есть такой «хлеб для мозга», который полезен для ума, но впервые видела человека, который его ест.

– Ну и как, помогает? – сдерживая смех, спросила она.

Сима усмехнулась и, чуть наклонив голову, ответила:

– Вот не знаю. Когда я училась, мне удалось поступить в ту школу, куда я хотела, но все это благодаря физической силе.

На следующий день она принесла свой хлеб, и Акико впервые его попробовала. Она представляла себе какие-то сухари, но он был скорее похож на сладкую булку. Поедая его перед Симой, Акико смеялась:

– Надеюсь, теперь я поумнею.

– Ага. – Сима тоже жевала хлеб, и обе загадали желание, чтобы головы были светлыми.

– Интересно, сегодня она тоже ест хлеб для мозгов? – Поднося ко рту вкуснейший свежесваренный рис, Акико подумала про напарницу.

Однако та в это время еще сладко спала.

Поглядывая на Таро, который явно хотел поиграть, Акико сняла с постели наматрасник и одеяло и вывесила их на просушку на окно, которое выходило на задний двор, на другую сторону от улицы. Можно было выйти на крышу – там стояли специальные сушилки, но в последнее время появилось много ворон. Как-то раз, выйдя туда вечером, она увидела, сколько там помета, и потратила кучу времени на то, чтобы все отмыть, так что теперь упрощала себе работу, суша постельные принадлежности на окне.

Потом она вытерла пыль со шкафов и комодов, пропылесосила полы. Таро, ненавидевший звук пылесоса, стоило ей вытащить прибор, подскочил и спрятался в самом безопасном углу квартиры – в глубине шкафа. Акико сказала коту, который свернулся в клубочек под зимним пальто с выражением крайнего отвращения на морде:

– Потерпи немного.

Тот ответил жалостным писком и отвернулся.

Она каждый день протирала пол шваброй, и ей казалось, что в доме не так уж грязно, однако за мебелью и в уголках скопилась кошачья шерсть и пыль. Орудуя пылесосом, Акико бормотала, что надо и за своей квартирой как следует ухаживать, как и за столовой.

Когда была жива мать, ее комната, как и заведение, была в беспорядке завалена вещами. Мать была общительной, ей дарили много подарков, всякие статуэтки и посуда стояли горой рядом с кроватью – старые внизу, новые наверху, а что было внизу, она уже и не помнила. Однако мать настаивала, что знает, где лежит то, что ей нужно. Акико как-то предложила:

– А найди веер!

Мать тут же, без промедления вытащила из щели между коробками веер и захихикала с видом превосходства. Потом, хотя ее об этом и не просили, из ящика маленького комода, задвинутого за занавеску, вытащила еще и дешевый пластиковый веер, которые раздавали на улице:

– Это тебе, бери.

У них было место, куда класть вещи, можно было по сезонам вынимать оттуда нужное, чтобы было легче ими пользоваться, но мать все, чем пользовалась ежедневно, хранила в комнатах. В шкафах лежали полученные на свадьбах сто лет назад подарки, неиспользуемая посуда, старые одеяла, футоны, зеркало вместе с табуреткой к нему – тяжелые и объемные предметы. Мало того что мать не выбрасывала уже имеющееся, вещей все прибавлялось, и Акико казалось, что она живет на складе.

Теперь стало гораздо просторней. Если открыть окно, свежий воздух наполнял помещение. Надо было еще при жизни матери создать такое свежее пространство, но той нравилось быть закопанной среди вещей.

Когда ночью заканчивались посиделки с завсегдатаями столовой, мать с кряхтеньем опускалась на постель и глубоко вдыхала. Некоторое время задумчиво сидела, затем потихоньку сползала на пол, облокачивалась на кровать и снова вздыхала. А потом, улыбнувшись, просила дочь:

– Барышня, уж простите, что гоняю вас, не могли бы вы сделать мне чашечку чаю?

Год от года, наверное, ей физически становилось все тяжелее, однако, насколько Акико знала, мать ни разу не сказала, что устала. Может быть, не хотела волновать дочь, а может, и правда не уставала. Возможно, просто не хотела показывать слабость – такая мысль тоже приходила Акико в голову. Утверждала: «Я – это я, справляюсь по-своему!»

Закончив пылесосить, Акико взялась мыть пол. Поскольку гудение прекратилось, Таро вышел наружу и, подойдя к хозяйке, ползавшей на четвереньках, стал громко мяукать.

– Я сейчас убираю. Закончу – поиграем.

Таро долго пристально наблюдал за ее работой, затем, нацелившись на двигавшиеся туда-сюда руки, несколько раз вильнул задом, прыгнул и вцепился в тряпку.

– А ну, не мешай!

Кот обеими лапами удерживал ткань и махал хвостом: «Поймал!»

– Не смей, испачкаешься. Иди посиди там, – сказала Акико.

Таро протестующе мяукнул и прикусил уголок тряпки.

– Ну что с тобой поделаешь.

Пришлось достать из ящика кошачью игрушку с меховым кончиком, взять ее в левую руку, а тряпку – в правую и мыть пол, развлекая животное. Огромный Таро катался колобком, вцепившись в игрушку, потом вдруг отскакивал и начинал на нее охотиться: опять вилял пушистым хвостом и нападал. Акико подумала, что совершать правой и левой рукой разные движения, наверное, гораздо полезнее для мозга, чем есть специальный хлеб.

После открытия столовой Акико ни разу не играла с Таро вдоволь. Он успокаивался, когда она брала его на руки, и этим она отвлекала его от игр, но, хоть и кастрированный, он все-таки оставался самцом. На улицу она его не выпускала, а ведь он наверняка хотел бы больше двигаться, как полагается коту. Глядя на Таро, который совершенно преобразился при виде игрушки, Акико почувствовала вину – ведь ему приходилось из-за нее столько терпеть.

Когда она закончила мыть пол в квартире, силы кончились. Она стала себя ругать: после пятидесяти нечего пытаться выполнить работу целиком за один раз. Решив взбодриться, Акико намолола зерен и заварила кофе в капельной кофеварке. Больше всего она любила пить черный кофе. По мере того как усиливался приятный аромат, ноздри Таро тоже зашевелились.

– Ты тоже понимаешь, что хорошо пахнет, да, Таро-тян?

Таро знал, что, в отличие от ставриды, это для него не съедобно, поэтому его поведение не изменилось, но Акико казалось, что он по-своему наслаждается ароматом.

Она села на стул и, отпивая глоточек за глоточком, стала разглядывать небо за окном. В обрезанном рамой прямоугольнике виднелись жилые и офисные здания, быстро промелькнул воробей, плавно пролетела ворона и села на перила балкона

Конечно, не только она, но и ее подруги по колледжу так говорят. Она слышала от них:

– Какая ты молодец! Ушла с работы, после пятидесяти открыла свой ресторан! У меня вот ни мужества, ни сил на это нет. Как подумаю, что так и буду стареть, грустно становится.

Однако Акико не помнила, чтобы проявила какое-то особое мужество или энергию. Она помнила, как не могла решиться, но не помнила, что прилагала какие-то особые усилия. Возможно, в глазах других она выглядела как пятидесятилетняя тетка, которая, сжав зубы, меняет работу, но для нее самой это прошло очень легко. Хотя, конечно, когда она училась, чтобы получить лицензию, когда закупала товар и общалась с производителями и предпринимателями, когда нанимала на работу помощницу, она не вела себя легкомысленно, а чувствовала ответственность и работала серьезно. Но если говорить в целом, то, даже чувствуя ответственность, она действовала «легко».

После открытия бизнеса хуже всего было слышать от знакомых:

– Прибыль есть?

Даже некоторые подруги это спрашивали. В таких случаях она огорчалась, думая, что, вероятно, больше не сможет общаться с этим человеком. Достойные люди таких вопросов не задают. Конечно, спрашивающий, возможно, просто произносит вслух то, что пришло в голову, но Акико утратила иллюзии по поводу старых знакомых. Если молчать – подумают что-нибудь не то, но и сообщать о своих доходах необходимости не было, так что она давала уклончивый ответ:

– Когда работала в компании, было полегче.

В этом случае собеседница понимающе кивала:

– Конечно. Каждый месяц получаешь определенную сумму.

Обычно на этом расспросы заканчивались, но кое-кто не отставал и настойчиво спрашивал:

– Так что, прибыль есть?

Тогда Акико терялась.

Какое счастье было не заниматься делами в столовой, а иметь возможность просто разглядывать – пусть не зеленый пейзаж, но небо за окном. В молодости радовали праздничные события: съесть торт на день рождения или на Рождество, получить подарки. Но с возрастом счастьем стали обычные фрагменты жизни. Думая, какая она счастливая, что может чувствовать счастье в таких мелочах, Акико ловила макушкой солнечные лучи и наблюдала за сладко спящим Таро.

В двенадцатом часу она выглянула из окна и увидела, что перед столовой собираются посетители. Увидев табличку, сообщающую о выходном по средам, они говорили:

– А мы не знали. Ну вот, специально пришли…

Перед выходным она расставила извещение об этом на столы, написала на доске, но те, кто пришел впервые, никакой информации не получили. Если бы у нее был блог или «Твиттер», они могли бы узнать об этом, а теперь пришли зря.

– Простите!

Акико невольно молитвенно сложила руки перед грудью. Некоторое время она, беспокоясь о том, что теперь будет, смотрела вниз: люди подходили, читали объявление и уходили. Она понимала: пока люди не запомнят, что в столовой теперь в этот день выходной, так и будет, но все равно чувствовала себя виноватой.

На обед она на пробу сделала фасолевый суп, который собиралась подавать в заведении. Щедро положила туда белую жемчужную фасоль, красную фасоль, нут, чечевицу. Любители бобовых, конечно, с ней не согласятся, однако бобы и фасоль – слишком мощная вещь, возникает вопрос, что делать с основным блюдом. Ладно женщины, но среди мужчин много тех, кто бобовые не любит. Если уменьшить количество фасоли и чечевицы, будет обычный суп. Или пусть будет, нацелиться только на любителей? А может быть, сделать не суп, а бобовую пасту типа хумуса в качестве второго блюда? Так размышляла Акико, пробуя свой обед.

Она вынула с полки иностранную кулинарную книгу. Издание было рассчитано даже не на вегетарианцев, а на веганов – людей, которые более строго относятся к исключению мяса и рыбы из диеты, убирая вообще все продукты, имеющие животное происхождение. Например, они включали в этот перечень желатин, сделанный из говяжьего жира, а в случае японской кухни – даси, основу для бульона из копченого тунца. Среди веганов есть люди, которые с рождения не любят все мясное, но большинство примкнули к движению, ратуя за благополучие животных. Основная причина заключалась в следующем: если мы любим и бережем собачек и кошечек, почему коровки, свинки, овечки и курочки должны отдавать свои жизни, чтобы стать пищей для людей?

Акико любила животных и тоже чувствовала это противоречие. При виде ягнят и телят она всегда умилялась им, но когда в ресторане ей подавали мясо на тарелке, она его с удовольствием ела, восхищаясь вкусным блюдом. Она плохая? Она задавала себе вопрос: не лицемерит ли она, утверждая, что любит животных? Проблема ведь не в том, чтобы не есть только мясо собак и кошек, поскольку ты их любишь.

Поэтому и в столовой она подавала мясо, но в минимально необходимых количествах. Даже бекон, который обычно используют в бульонах, не покупала. Ей всегда хотелось максимально использовать вкус овощей. Поэтому, наверное, тем, кто любит мясо, тем, кто привык к вкусу химических приправ, ее блюда казались пресными. Она считала, что многие берегут себя и не могут съедать обед из трех блюд, поэтому хотела, чтобы ее обеды не перегружали организм.

В книге веганских рецептов было много вариаций использования бобовых и тофу, но, с другой стороны, обнаруживалось и множество рецептов десертов с большим количеством сахара.

– Наверное, поэтому среди вегетарианцев и веганов из других стран много крупных людей.

Вероятно, не имея возможности удовлетворить потребность есть мясо, они обращаются к сладким десертам. Акико не хотела уходить в крайности, но искренне желала приблизиться к веганам – таким было ее отношение к еде.

Когда в третьем часу Акико складывала футон, позвонили в дверь. Удивившись, кто бы это мог быть, Акико спустилась вниз и посмотрела в глазок – это оказалась Танака, которая заходила на днях. Акико поспешно открыла дверь – та стояла, опершись на стену соседнего здания:

– Так у вас выходной!

– Прошу прощения. С сегодняшнего дня мы решили по средам сделать выходной день.

– Ясно. У меня тут опять дела возникли по соседству, вот я и заглянула.

Танака была в светло-лиловом вязаном кардигане и светло-бежевых брюках. Выглядело мило: женщина явно приоделась по своему разумению. Акико пригласила ее в гостиную и предложила ей сэндвичи из цельнозернового хлеба, решив, что та проголодалась, хоть и не решается сказать. Сэндвичи были простые – с латуком, яйцом и

– Прости, что я так дерзко заявилась на порог. Думала пообедать в твоей столовой, пришла с пустыми руками, – смущенно сказала гостья.

Акико возразила:

– Это я виновата. Слишком внезапно ввела выходной день. Сегодня несколько посетителей так же ушли ни с чем, потому что не знали о новых правилах.

Танака, кивая, пила кофе, но вдруг посерьезнела и наклонилась к Акико:

– Слушай, неловко такое говорить…

Акико от неожиданности уставилась на нее:

– Что?

– Ну, про твоего отца.

– Да?

– Я же тогда сказала, когда в прошлый раз приходила, что ничего не знала.

– А, да.

– Я просто подумала, что это не мое дело, но потом расспросила свою тогдашнюю знакомую. И она мне столько всего наговорила! После смерти матери у тебя ведь нет возможности узнать что-то про отца. А я подумала, что для ребенка это должно быть несчастье, так что хоть и подумала, что лезу не в свое дело, но все-таки пришла сегодня рассказать тебе то, что узнала.

Акико была потрясена. Она была уверена, что сверх того, что сообщила ей мать, она ничего не узнает и ей необязательно что-то знать, но тут оказалось, что информация появилась оттуда, откуда она и представить не могла. Непонятно, правильно это или нет. Она не собиралась ничего выспрашивать, но сидящая перед ней Танака, которая собрала всю эту информацию, смотрела на нее, готовая поделиться всем, что знала. То ли границ не ощущает, то ли важничает. Может быть, она и пришла-то вовсе не потому, что у нее где-то здесь были дела, а потому что хотела рассказать обо всем.

– Что вы говорите?

Ограничившись этим, Акико встала, чтобы заварить им обеим чай, и поставила чайник на огонь.

Танака, когда хозяйка подала ей чай, оглядела комнату:

– У вас тут так чистенько. Как и в столовой.

– Я не люблю уборку, поэтому просто стараюсь ничего не оставлять в комнате. Меня очень утомляет, когда нужно наводить порядок и раскладывать по местам кучу вещей.

– А я люблю, чтобы у меня везде стояли разные вещички. Как выйду куда-нибудь – обязательно куплю что-нибудь для украшения, на что упал взгляд. Когда они все стоят на полках, я чувствую какое-то умиротворение и мне нравится на них смотреть. У меня повсюду вот такие маленькие фарфоровые куколки, мягкие игрушки, коробочки, обклеенные цветной бумагой… И я каждый день тщательно вытираю с них пыль, – рассказывала Танака, морщинистыми руками обозначая размер от пяти до двадцати сантиметров. – Ну, у меня-то есть на это время.

Акико кивала, а сердце у нее колотилось в ожидании, когда же гостья перейдет к сути дела. Как она могла сохранять спокойствие, когда та неожиданно пришла и сообщила, что расскажет что-то об отце? Однако что-то непохоже было, что Танака собирается начать свой рассказ.

– Помнишь, я сказала, что у меня здесь по соседству были дела?

– Да.

– Вообще-то у меня полгода назад неожиданно умер сын – инфаркт.

– Ох, мои соболезнования. Это, должно быть, ужасно.

– Да, спасибо.

Танака сложила руки на коленях и поклонилась.

– Это было так внезапно, мы все метались, не знали, за что хвататься. У меня-то это единственный родной человек, единственный сын, так что даже при моем характере после того, как закончились похороны и кремация, некоторое время ничего не могла делать.

– Я вас понимаю.

– Да, конечно. Наверное, у всех так. – Танака ждала сочувствия, и Акико покивала.

– А невестка-то моя – ужас что!

И она начала поносить невестку. Мол, на похоронах-то выглядела прилично, но, по сравнению с матерью, совсем не горевала, так что та разозлилась.

– Но ведь она наверняка по-своему скорбела? Просто как распорядитель похорон вела себя уверенно, вот вам и показалось… – Акико стала защищать неизвестную ей женщину.

– Вот еще! Не настолько у нее твердый характер, у этой.

– Что ж…

– Заявила: «Вам, мама, ничего делать не надо, я все сделаю», а у меня-то и сил нет, понадеялась, что она все устроит. А она взяла – и сделала все по-своему, представляешь? Ох, как же я разозлилась!

Танака ударила по столу кулачками.

Она-то доверяла невестке, позволила ей заниматься всеми делами, а та взяла и забрала страховку мужа и все, что он оставил, себе и внуку. Ладно еще внук-школьник, так и быть, можно отдать все ему, но она-то сама ни монетки не получила! Пусть даже и положено так по закону, но разве можно простить то, что невестка все у нее отобрала, – кипятилась старушка.

– Да уж, как-то неестественно – ни монетки не получить.

– Вот, правда ведь, правда?

Кажется, рассказ затягивался, но Акико решила, что так тому и быть, и продолжала слушать.

По словам Танаки, невестка заперла ящик, где хранила банковские книжки, на ключ и постоянно проверяла остаток. Когда сын был еще жив, Танака как-то, вернувшись из банка, оставила свою книжку на столике у телевизора, и вот не повезло – невестка ее нашла.

– Мама, а у вас много денег! – сказала она.

С тех пор она стала больше обычного интересоваться суммами на счете свекрови, а когда та куда-нибудь уходила, без спроса открывала ящик, поэтому Танака стала брать с собой печать и банковскую книжку.

– А как вы узнали, что она заглядывает в банковскую книжку?

– А она лежала чуть-чуть не так, как я ее положила. Я всегда это вижу, когда открываю ящик.

Она сердилась, что и в день выплаты пенсии – раз в два месяца – та тоже стала поглядывать на нее странно.

Когда сын умер, после него остались кое-какие сбережения, хоть и небольшие. Когда их стали распределять по закону, невестка и внук сказали:

– Мама, вы богатая, вам не нужно.

Пусть даже для матери, потерявшей сына, это и не было такой уж большой суммой, но это свидетельство того, что сын изо всех сил работал и оставил деньги, и хотелось бы иметь их у себя, а эти двое, ни капли не горюя, без всяких эмоций пытаются присвоить их себе. Мало того, после похорон прошло всего ничего, а они уже радостно советуются, куда потратят заработанное сыном.

– Ох, как я злилась, как злилась! – Танаку всю перекрутило от досады.

Конечно, поскольку речь о родственных связях, в некоторых случаях Танака имела право на наследство, но невестка стала говорить что-то совершенно несусветное – мол, свекровь не в себе.

– Неужели по мне можно сказать,

С виду, конечно, нельзя, но кто его знает. Когда при вступлении в наследство стали выяснять, нет ли долгов, обнаружился какой-то непонятный кредит, и невестка рассердилась. Она стала требовать у свекрови:

– Кредит возвращайте вы.

Когда Танака спросила, почему она должна взять выплаты на себя, та заявила:

– Если муж берет займы, не говоря об этом жене, виновата мать, которая его воспитала.

– В общем, все, что ее не устраивало, она скинула на меня, а сама пыталась всячески увеличить свою долю. Что ж, а я пошла к другому юристу посоветоваться. Его офис как раз неподалеку.

Теперь наконец стала понятна причина, по которой Танака появилась у Акико.

– Наследство – можно подумать, что там десятки миллионов. Но все равно, как подумаю о сыне, который так внезапно умер, никак не могу просто отдать ей деньги. А этот кредит, о котором жена не знала, – может, он как раз в день смерти собирался с ней об этом поговорить. Будь это во время лечения – конечно, всегда есть время сообщить семье, но ведь все и правда произошло внезапно…

Танака с досадой закусила губу и большими глотками осушила чашку.

– Хорошо бы все мирно разрешить, правда? – попыталась утихомирить гостью Акико, но та резко ответила:

– С ними разве мирно получится что-нибудь сделать?

Акико замолчала и подлила чаю в опустевшую чашку Танаки.

– Но юрист мне сказал, что я права и что это они проиграют! Хе-хе, – самодовольно усмехнулась старушка.

Потом она стала вставать со стула:

– Что ж, я, пожалуй, пойду…

Что?! Акико изумилась, но Танака некоторое время постояла в задумчивости и снова села на стул.

– Ну и ну, чуть не забыла самое главное! Если бы я сейчас ушла, точно сказали бы, что я не в себе. Но я все помню! Так вот!

Она внезапно заговорила таинственным тоном и пристально посмотрела на Акико:

– Про твоего отца.

– Да?

– Ты правда ничего не знаешь?

– Как я уже говорила, ничего, кроме того, что он умер сразу после моего рождения. Я его и не помню. У мамы были фотографии, но она их, наверное, потеряла – я не помню, чтобы я их видела.

Танака хмыкнула и почесала голову:

– Эх, к старости все зудеть начинает.

Некоторое время царило молчание, затем она вздохнула:

– Я спросила у тех, кто с нами вместе работал, твой отец все-таки был буддийским монахом.

От этих слов Акико вздрогнула. При прошлой встрече было непонятно, где слухи, где правда, но теперь суть прояснилась.

– Буддийский монах? Правда?

– Да. Я его тоже хорошо знала. Это был наш посетитель, часто захаживал к нам в ресторан, наш хозяин был его прихожанином.

Все так, как рассказывала мать. Правда, она говорила, что уехала оттуда и разорвала со всеми связи, чтобы никто из знакомых ничего не узнал, но, как видно, всем и так все стало известно.

– Когда вы в прошлый раз приходили, вы говорили, что мать вроде бы была замужем.

– Тебе сама Каёко так сказала?

– Что?

Акико попыталась увильнуть, но маленькие глазки Танаки из-под нависших век буравили ее взглядом.

– Нет, только знаю, что отец умер…

– В общем, то, что твой отец монах, – это точно. Проблема в том, является ли Каёко его законной женой.

Она резко придвинулась к Акико и пробормотала:

– Говорят, что нет.

– То есть они не были женаты?

– Точно. Вот она кто ему была. – И подняла мизинец, что обозначало любовницу.

Акико стало противно. Она сама ничего не могла поделать с тем фактом, что родилась вне брака, и, поскольку никогда не видела отца, особых чувств в отношении своего статуса не испытывала. Но ей было ужасно неприятно, что по отношению к ее матери открыто выказывается такое отношение. Она сама не ожидала, что ей станет до тошноты противно.

Танака не замечала, что испытывает Акико, и доверительно продолжала:

– Каёко пользовалась популярностью.

Непохоже было, что она издевается над матерью.

– Голова светлая, сообразительная. Работящая она была. Веселая, могла кому хочешь высказать все в лицо, но, как ни странно, ненависти к ней никто не испытывал. Она была открытая, все ее любили. Наверное, эта атмосфера всеобщей любви ее и испортила…

Ресторан и посетители, какими они были, когда Танака работала вместе с матерью Акико, наверное, сейчас вставали перед ее глазами, как будто кинофильм.

– Так вот, папа твой замечательным был человеком!

Теперь она хвалила и мужчину, который был отцом Акико.

– Он служил настоятелем местного храма, очень спокойный человек, все ему доверяли. Ты беленькая кожей, очень на него похожа. Каёко-то была потемнее, не японское было у нее лицо. Да, точно! И рост у него был слишком высок для того времени. Кожа белая, весь такой подтянутый. Точно, ты вся в него.

Кажется, она пришла не столько для того, чтобы рассказать Акико про ее отца, сколько для того, чтобы подтвердить невнятные слухи.

Танака работала вместе с матерью Акико в молодости, однако рядом они провели каких-то два-три года и вовсе не были так уж близки. По-моему, она считала, что распутывает какую-то загадку, как в детективном фильме. Акико пожалела об их с матерью судьбе – теперь им пришлось стать героинями какой-то мелодрамы.

– Несчастье ребенку не знать, от каких родителей он рожден, – повторяла Танака слова, которые Акико уже от нее слышала.

Храм, где отец Акико был настоятелем, находился примерно в пятнадцати минутах ходьбы от ресторана, где работали Каёко и Танака. В те времена пропасти между людьми и религией не было: прихожане посещали храмы во время похорон и заупокойных служб, но и кроме этого часто туда приходили. Супруга хозяина рисовой лавки, которая находилась за три дома от их ресторана, училась вместе с настоятелем – отцом Акико, и Танака много раз видела, как она обязательно громко приветствовала его, когда они сталкивались на улице, неважно, был он в парадном или в повседневном облачении:

– О, Сё, ты как?

Если он шел в повседневной монашеской одежде самуэ, то весело отвечал:

– Привет! А ты как?

А вот если он был в официальной рясе кашая, то просто слегка кланялся. Танака тогда думала, что как монах он все-таки ведет себя совсем по-другому.

Акико впервые узнала, что отца называли Сё. Поскольку храм наследует старший сын, она решила, что полное имя у него должно было быть что-то вроде Сёити или Сётаро, однако из продолжения рассказа Танаки узнала, что старший сын семьи погиб на войне, поэтому дело унаследовал второй сын, так что перестала гадать, как его звали. Школьная

«Значит, это от настоятеля храма Сёрю я унаследовала мужской тип внешности». Название храма Акико тоже услышала впервые.

По словам Танаки, настоятель – видимо, договорившись с хозяином – приходил в их ресторанчик обычно уже под закрытие, тенью прошмыгивал в дальний угол, где его никто не видел, и там ел. Никаких обильных трапез, традиционное простое японское меню: рис, суп, основное блюдо и овощи – ел то, что подавал ему хозяин. Приходя, обычно говорил: «Я бы съел то, что осталось».

– Темпуру очень любил. Всегда ел с удовольствием, говорил: «Ох и вкуснотища!»

Акико внезапно вспомнила, что матери очень удавалась темпура: тыква, корень лотоса, батат, дикая петрушка, мелкая креветка, моллюски в кляре. Она всегда хвасталась, что ее часто заказывают.

За едой он болтал с посетителями. Иногда были те, кто обращался к нему за советом по каким-то жизненным вопросам. Поскольку общались у всех на виду, ничего серьезного не обсуждали, в основном всякие глупости: родители на родине пристают с женитьбой, устраивают смотрины – и так далее. Господин Сёрю при этом поддакивал со спокойным лицом, кивал, говорил так, что те, кто в этот момент злились, успокаивались. Затем предлагал: «Если вас все равно что-то еще беспокоит, приходите в храм, не стесняйтесь». И уходил. Даже когда он расплачивался, манеры у него были очень элегантные.

– Раньше ведь грубых мужланов было много. А уж какой красавчик он был, когда приходил в кашая! Я тоже смотрела на него влюбленными глазами, а Каёко так и бросилась в этот омут. И все равно как я удивилась, когда узнала, что он себе завел кого-то, кроме жены!

Акико невольно прошептала:

– Извините.

Супруга господина Сёрю была дочерью хозяина старого магазина одежды.

– Тоже прекрасная женщина. Красивая, веселая, приятная. Уж такая красавица, да и семья ее одеждой занималась – вполне могла что-нибудь нарядное нацепить и хвастаться, но я ее видела только в повседневной одежде для храмовых работ из перешитого шелка. В парадных случаях она тоже надевала либо одноцветное кимоно, либо что-то с мелким узором, хотя пояс оби, конечно, был шикарный – с особым узором, вытканным вручную. Мы еще говорили: «Конечно, всегда ведь ходит в простой куртке и штанах, должна быть и у нее какая-то радость». Бывало, некоторые женщины после ссоры с мужем, который распускал руки, ночью убегали из дома – а идти-то некуда, вот и отправлялись в храм, так его жена никогда и вида не подавала, что ей это не нравится, всегда позволяла им переночевать, а на следующий день провожала до дома. Вот сколько в ней было сострадания! Учила всех бесплатно икебане и шитью. Родила мужу наследника – где еще найдешь такую чудесную женщину?

И вот эту милую супругу ее отец и мать предали. Акико вздохнула. Если у него была такая замечательная жена, почему он связался с ее матерью?

Акико вспомнила, как мать каждый вечер, окруженная завсегдатаями ресторана, устраивала шумные посиделки под саке и сигаретный дым. Она обожала такую атмосферу и, вероятно, была неразборчива в связях с мужчинами. Кажется, приятные воспоминания о темпуре будут омрачены.

– Мы совершенно не знали, каким образом между Каё и господином Сёрю возникли такие глубокие отношения. – Танака удивленно покачала головой.

Акико тоже хотелось бы знать правду – ради чести матери.

– С таким характером, как у нее, она со всеми была прямодушна, и, даже когда господин Сёрю приходил, мы ничего такого не подозревали. Наоборот, скорее другая девочка к нему липла. Она откровенно любезничала с господином Сёрю. Конечно, зная, что у него есть супруга. Соблазняла его. И все равно с ней у него ничего не было вроде бы.

– А что с ней стало?

– Спуталась с каким-то ремесленником, нагуляла огромный живот. Ей, в общем, все равно было с кем – выбрала того, кто на глаза попался. На нашей-то работе либо влюбляешься с первого взгляда в посетителя и выходишь замуж – вот у меня так получилось, – либо родители из деревни возвращают тебя домой. Ну, либо один раз оступишься, проведешь ночь – а живот растет, наседаешь на партнера. Вот такие три варианта. Если подумать, даже зарабатывание денег становилось ниточкой на пути к поиску мужа. Нынешние-то и замуж выйдут, и ребенка родят, а все равно продолжают работать. Для женщины это важно. Более прогрессивные по сравнению с нами, может, и не были такими, но у обычных в то время была одна цель: выйти замуж. Когда достигаешь определенного возраста, все мысли только об одном: надо найти мужчину. А если промахнешься, ухватишь какого-нибудь подонка, развестись не так легко…

Хоть и говорят, что человека любят не за его образ жизни, возможно, мать была довольна тем, что влюбилась в человека, даже понимая, что не сможет выйти за него замуж? А ребенок – было ли это случайностью или радостным событием?

– У нас работало несколько молоденьких девушек, и, конечно, все они интересовались мужчинами. Некоторые, приметив какого-нибудь посетителя, шумно радовались тому, какой он симпатичный, а другие держали свои чувства в секрете и никому не говорили. Всем было интересно посплетничать, а сложилось ли у этих или нет… Про Каёко тоже всякое болтали… Но что она сошлась с господином Сёрю! – выпалила Танака, видимо, до сих пор не веря в такое.

Мать в сплетнях сводили то с молодым плотником, то с кондуктором государственных железных дорог. Танака тоже видела, как она с каждым из них – по отдельности, конечно – ходила на летние праздники.

– Я тоже, когда встречалась со своим будущим мужем, держала это от всех в секрете, так что, даже если видела Каёко, не могла ее окликнуть. Она тогда была в летнем юката с большими синими ирисами на белом фоне. Точно, а когда гуляла с кондуктором, была в другом, где по синему фону шли белые кулики. Она чуть ослабляла воротник, чтобы быть привлекательнее… Кондуктор ее был явно постарше, а может, пытался показать свою взрослость. Я тогда восхитилась – надо же, как меняется общий вид, если надеть разные юката.

Акико никогда не видела мать ни в кимоно, ни в юката, так что с удивлением слушала – неужели мать и так когда-то одевалась?

– Я была уверена, что она за кого-то из них выйдет замуж – не такая уж она была глупая. Поэтому, когда она вдруг исчезла, все говорили, что у нее появился какой-то еще хороший человек, кроме этих двоих, и она

Неизвестно, то ли глубокая связь с отцом возникла позже, хотя у матери и с этими двумя было все хорошо, то ли они уже общались, а эти двое были просто прикрытием. В общем, даже те коллеги, которые интересовались любовными историями и имели развитую интуицию, ни о чем не заподозрили.

– А об этом монахе не ходили слухи в отношении его связей с женщинами?

Акико не могла назвать этого человека отцом, хотя и получила довольно точную информацию.

– Слухи? Хе-хе-хе, – радостно захихикала Танака. – Среди прихожан была аппетитная вдовушка. Люди видели, как они как-то шли вместе – хотя это, возможно, было после поминальной службы, – так что всем было интересно, а вдруг между ними что-то есть. Но ведь у господина Сёрю была такая прекрасная жена! Даже если у кого-то возникали сомнения, все заканчивалось тем, что говорили: «Да ну, не может быть». Не было вокруг него никаких подозрительных женщин. Вот такой он был серьезный человек. Да и наследник у него родился. Но вообще… если подумать, аппетитные женщины были не во вкусе настоятеля.

Танаке нравилось все это обсуждать, но Акико стало казаться, что она родилась от связи распутных мужчины и женщины, водивших за нос всех вокруг.

– Я ведь тоже вышла замуж через несколько лет после исчезновения Каёко, так что не знаю, что там было дальше, но когда узнала, что господин Сёрю вдруг умер, была потрясена! Такой чудесный человек, так жаль его. И тогда краем уха услышала и болтовню про него и Каёко. Но кто-то тогда сказал: «Да нет же, Каёко вышла замуж за другого». А тут зашла сюда, узнала, что и Каёко умерла, узнала, что ты есть. А ты сказала, что ничего не знаешь про отца. Мне стало тебя жалко, вот я и решила все выяснить, – гордо сказала она.

– Спасибо за вашу заботу, – поблагодарила ее Акико, склонив голову в поклоне.

– Ну что ты, что ты. Такой уж у меня характер. Если кому-то плохо, никак не могу его бросить.

Акико, глядя на смеющуюся гостью, удивилась: неужели она выглядела так, будто ей плохо?

Танака рассказала ей, где находится храм: им занимался сын прежнего настоятеля, да и супруга была в добром здравии. Разумеется, в этом храме находилась и могила отца. Похороны матери Акико были простыми, проводились столичным Обществом взаимопомощи, а кремированные останки покоились на многоэтажном кладбище, похожем на многоквартирный дом, которое находилось в трех станциях от ее квартиры. В одну могилу, которая выглядела как ящик, можно было поместить двух родственников, и мать купила такую, не посоветовавшись с дочерью, – Акико удивилась, когда после смерти матери обнаружился договор. Всю сумму для бессрочного хранения и проведения заупокойных служб она тоже выплатила.

– Прости уж, что не предупредила. Есть у меня такое качество – уж если что придумала, сразу начинаю действовать.

Танака встала с места. С лестницы она спустилась медленно, но, оказавшись на улице, бойко зашагала, чуть наклоняя тело вперед, и мгновенно исчезла из вида.

Пока Акико, подавленная, устав от общения с энергичной дамой, бездумно сидела на стуле, подошел Таро, недовольно мяукая.

– Прости, гостья пришла, я не могла с тобой играть.

Она вытащила из ящика игрушку, и кот тут же повеселел: он стал кататься по полу, пытаться отнять игрушку, лупя по ней передними и задними лапами, а когда Акико стала водить ею из стороны в сторону, раскрыл рот и попробовал вцепиться в нее зубами.

– Ух, какой ты сильный! Победил маму!

Заполучив игрушку, Таро ухватил ее обеими лапами и вгрызся в меховой шарик. Раз уж сегодня выходной, Акико планировала сделать то и се, но под влиянием такого шока растеряла пыл.

Она вынула с полки карту токийского района Тама и поискала храм, о котором сказала ей Танака. Храм на карте был. Там могила ее отца, там живут ее единокровные братья, живет их мать. Ей и в голову не приходило, что точка на карте города может стать для нее важным местом. Некоторое время она смотрела на символ буддийской свастики, но пришла в себя от рассерженного мяуканья кота.

– Прости, прости, – сказала она и взяла его на руки.

Таро довольно мурлыкнул.

– Чем бы мне сегодня заняться? Может, побыть весь день с тобой? – спросила она.

Таро радостно замурчал и несколько раз потерся об нее своей большой головой.

– Да уж, сегодня у нас полно приключений, – сказала Акико, обращаясь к устроившемуся у нее на коленях Таро.

В это время зазвонил телефон. Немногие знали ее домашний номер, поэтому она сняла трубку, представляя лица своих знакомых. Звонила Сима.

– Алло? Алло, Акико, простите. Извините, пожалуйста, тут у меня такой ужас… ой, ну, не совсем ужас, но все-таки неприятности…

Сима непривычно суетилась, и Акико заволновалась:

– Что с тобой? Что-то случилось?

– Нет, просто понимаете, я утром проснулась – ну, то есть не утром, уже в обед – и хотела спуститься вниз, но на ступеньке подвернула ногу…

– Ой, как же ты?

– Я сходила к врачу – ничего страшного, в школе у меня часто бывали вывихи, просто, когда я падала, я так проехалась по ступенькам – в общем, весь зад сейчас в синяках. Там болит гораздо больше, чем нога, стоять не могу. Поэтому я это…

– Ничего страшного, ты ни о чем не волнуйся, отдохни спокойно. Позвонишь, когда сможешь выйти на работу, – помогла Акико Симе, которая явно стеснялась произнести нужные слова.

– Простите меня, пожалуйста. Вы теперь одна будете…

– Это наверняка тебе намек, чтобы ты отдохнула от работы. До сих пор толком не получалось дать тебе выходной, ты уж извини.

– Нет-нет, что вы. Простите, что так внезапно. Я позвонила домой, мама очень волновалась за вас, сказала, что готова выйти меня заменить, если вас это устроит.

– Что? Да что ты, это совершенно необязательно. Прости, что пришлось еще и это продумывать. Я тоже тогда сбавлю темп. Откроемся в следующий понедельник. Если к этому времени тебе не станет лучше, сообщи.

– Простите, пожалуйста. – Сима еще несколько раз повторила извинения и повесила трубку.

Акико сразу спустилась вниз и поменяла объявление. Тут же появилась наблюдательная хозяйка кафе напротив.

– Да что у вас случилось?!

Она взглянула на объявление.

– Сима повредила ногу. Поэтому сделаем перерыв.

– Ох, как обычно, ваши барские замашки. Если у тебя не хватает людей, возьми мою девочку. Она кофе разнесла – и сидит ворон считает. Я ее, считай,

«Ее девочка» – писаная красавица, ее можно было бы даже назвать сестрой популярной модели Нодзоми Сасаки, характер тоже приятный, но на голове – популярный нынче шиньон, в глазах – цветные контактные линзы, накладные ресницы, яркий макияж… Она совершенно не подходила по духу к столовой Акико.

– Спасибо большое. Ничего, раз уж такой случай выдался, мы с ней просто отдохнем как следует.

– Что значит – отдохнем как следует?! Вы и так все время отдыхаете! Ой, ужас какой! – недовольно бубня, она вернулась в свое кафе.

На улице появлялись люди. Когда Акико уже собиралась уйти к себе, она услышала беседу каких-то девушек.

– Ой, вот ресторанчик, о котором везде пишут. В меню у них всего два блюда, но говорят, что ужасно вкусно!

– Ух ты! Но два блюда – это два раза сходишь, и все уже попробовала.

– Но они меняются каждый день!

– И все равно, всего два… Я люблю, когда всего много и можно выбрать, что взять. В семейных ресторанах мне так нравится! От одного взгляда на меню сердце начинает колотиться.

– Правда, есть такое.

Акико, не оборачиваясь, вернулась в квартиру.

Таро, наконец-то полностью завладевший вниманием хозяйки, был не рад тому, что у нее все время возникают какие-то дела. Когда она открыла дверь, он уже сидел на пороге и, увидев ее, громко изъявил свое искреннее недовольство.

– Прости, прости. Еще чуть-чуть осталось.

Она связалась с теми, у кого закупала продукты и хлеб, и сообщила, что до воскресенья столовая не будет работать. Когда там узнавали о причинах – а все эти компании тоже работали с небольшим числом сотрудников, – все выражали сочувствие:

– Да уж, когда кто-то не выходит на работу, с нашим количеством людей с работой не справиться.

Ей было неловко перед посетителями, которые придут к ней в столовую, но одна она бы не вытянула. И все равно просить о помощи девочку из кафе или мать Симы тоже не могла.

– Говорят же, «рук не хватает, хоть у кошки занимай». Таро-тян, одолжишь мне свои лапки?

Таро продолжал пристально смотреть Акико в лицо, наклонив голову.

– Спасибо, что подождал. Иди сюда.

Как только она раскрыла руки, Таро тут же прыгнул ей на грудь. Акико пошатнулась под его тяжестью, но, обняв кота, взяла его за передние лапы и спросила:

– И чем же эти лапочки смогут мне помочь?

Кот тихо и нежно мяукнул – голос совершенно не соответствовал его размерам. Акико чуть не расхохоталась.

– Все сделают эти лапочки, да? Спасибо. Выручай, когда понадобится.

Таро, как обычно, засопел с выражением крайнего счастья на мордочке.

При мысли о том, что следующие четыре дня – выходные, Акико растеряла всю энергию. Невозможно поверить в то, что такая спортивная и ловкая Сима, которая поступила в лучшую школу по рекомендации софтбольного клуба, оступилась на лестнице и так сильно упала. Теперь Акико уже искренне раскаивалась в своем подходе: она-то думала, что при коротком рабочем дне можно работать без выходных. Наверняка девушка, вынужденная учитывать настроение хозяйки и посетителей, уставала еще больше, чем она сама, – пусть не физически, но психологически. Ей захотелось извиниться перед помощницей, потому что она легкомысленно считала, что та, крупная и крепкая, спокойно выдержит подобное напряжение.

На второй день неожиданных выходных Акико навела в квартире порядок и даже сделала перестановку, подвигав мебель. Открыла ящики шкафа и собралась перебрать белье, но вдруг новым взглядом посмотрела на то, что обычно надевала:

– Неужели я это носила?!

Многое заставило ее вздыхать. Занимаясь стиркой, она не разглядывала вещи по одной перед тем, как их сложить, поэтому не замечала. Конечно, белье, порванное или с затяжками, она видела сразу, но заношенные вещи просто убирала в шкаф. Сложнее становилось рассмотреть всякие мелочи, по сравнению с молодыми годами, но теперь, внимательно взглянув на одежду, она изумилась:

– Такие пятна от пота! Это надо выбросить!

И пусть белье другим людям не видно, но ей стало стыдно за то, что она сама не обращала на это внимания.

То, что хорошо впитывало воду, она порезала на куски и сложила в пакет, чтобы использовать во время уборки в качестве одноразовых тряпок. Ими удобно вытирать пол, когда Таро избавляется от комков шерсти в желудке. Вещи из синтетических тканей придется выбросить. Она решила избавиться и от нейлоновой комбинации, которую так ни разу и не надела. Комбинация была вся в кружевах, очень затейливая, но светло-оранжевого цвета. Акико изумлялась, зачем она вообще такую выбрала. Ей припомнилось, что она пришла в возбуждение сразу после получения премии, увидела эту вещь в витрине магазина белья, потеряла рассудок от ее красоты и купила. Комбинация ни разу не ношенная, но ее никому не подаришь и на распродажу в ближайшей церкви не отнесешь, а надеть ее теперь Акико не рискнула. Стоило решиться выбросить одну вещь, дальше дело ускорилось, и она смогла справиться с остальным бельем, пылящимся в шкафу:

– Это не нужно, это не пригодится.

Когда Акико разбирала вещи в комнате, Таро обязательно садился рядом и внимательно следил за тем, что она делает. Потом залезал в ящик, усаживался там и мешал работе. Вот и сегодня приходилось повторять одно и то же: постоянно выгонять кота из ящика, затем снова выгонять, когда он опять туда залезал, но при этом и количество одежды внутри уменьшалось с удивительной скоростью. Взамен появилось в четыре раза больше вещей, с которыми надо было что-то делать. Ладно блузки, но белье в таком виде выбрасывать не хотелось, поэтому она разрезала предметы на части, чтобы не было понятно, что это, и складывала в мусор: получилось два сорокапятилитровых мешка. Ящики открываешь и закрываешь каждый день, но Акико снова изумилась тому, что среди обычных вещей, которые уже привык видеть постоянно, обнаруживается столько лишнего. Теперь, глядя на освободившееся пространство, она и сама чувствовала облегчение.

Хуже всего дело обстояло с кухонными принадлежностями. Когда она еще работала в компании, что-то получала в подарок от производителя, да и во время прогулок больше любила разглядывать не прилавки с европейской одеждой, а кухонную утварь – от изящных кастрюль даже сердце начинало биться быстрее. На полке над раковиной плотно выстроились сравнительно легкие предметы, ящики внизу были забиты металлическими, нержавеющими, стеклянными и антипригарными сковородками, глиняными горшками, китайскими воками, эмалированными кастрюлями. Выдвижные ящики полны нержавеющими, деревянными, пластиковыми приборами для перемешивания, обмазывания, вытаскивания. Не то чтобы они были распиханы без разбора – нет, аккуратно разложены в соответствии

С бельем было покончено, и на третий день во второй половине дня Акико занялась инвентаризацией остальной одежды. Поскольку она долго работала в компании, в платяном шкафу висели пиджаки, костюмы, блузки, рубашки, брюки. На работе пиджаки и костюмы были обязательны, они были базой, а к ним она подбирала по очереди блузки, аксессуары или низ. Поскольку человек на ответственной позиции не может надеть дешевый костюм, иначе это вызовет недоверие у собеседника, все ее костюмы были довольно качественные. Некоторые даже сшиты на заказ. Но нынешней Акико все они оказались не нужны.

Работая в столовой, она надевала фартук из неотбеленного льна, а под него – синие или черные свободные штаны и белую рубашку, сделав это своей форменной одеждой, и других цветов в заведении не носила. Даже твидовый костюм темно-коричневого цвета, который она любила надевать зимой, теперь просто висел в шкафу. Отличная ткань, прекрасный пошив – даже на вешалке он смотрелся красиво. Пусть она его и не носит, но расстаться с ним было выше ее сил, так что она решила избавиться от четырех других летних и зимних вещей, фасоны которых показались ей староваты.

Блузки и рубашки, собранные в одном углу, без регулярной носки потеряли свою яркость. Их все она надевала по многу раз, когда работала в издательстве. Раз они так выглядят, значит, срок их истек – и Акико выбросила все. Потускневшие вещи было как-то неловко нести на распродажу, поэтому она сунула их все разом в мешок для мусора. Среди них была блузка, и Акико никак не могла понять, почему ее выбрала, – так же как и с яркой комбинацией. Обычно она не носила одежду с рюшами и декоративными элементами, но эта блузка с бантом на шее показалась ей подходящей для какой-нибудь вечеринки. Сатиновая ткань с жемчужным отливом действительно выглядела изящно с костюмом, но Акико показалось, что она ее старит. Она всегда ходила в одинаковых простых костюмах и рубашках, во время вечерних выходов добавляла к ним аксессуары, и этого ей было достаточно. Поэтому эта блузка так и не дождалась своего часа. Когда она показала ее матери, спросив:

– Будешь носить?

Та тут же ответила:

– И с каким лицом я это надену?

Так блузка и осталась висеть в шкафу. А ведь примеряла в магазине! И почему купила вещь, которая ее так старит, – непонятно.

– О чем я только думала? – вздохнула Акико и отложила вещь в коробку для базара.

Много было также палантинов и шейных платков. Поскольку вся одежда у нее была только одноцветная, аксессуары она, наоборот, покупала с узорами. Платки еще туда-сюда, но палантины носить было некуда, несколько штук оказались такого цвета, что она их и не надевала никогда, так что вместе с редко используемыми платками они были отложены для распродажи.

Пусть для женщины у Акико было и немного одежды, обнаружилось большое количество вещей, которые она не носила. Если бы она продолжала работать в компании, им можно было бы найти применение, но теперь все изменилось, так что приходилось менять и гардероб. Строго говоря, теперь она жила так, что после закрытия столовой обошлась бы и пижамой, но даже здесь количество создавало проблему, так что она избавилась от нескольких «комнатных» вещей, оставив только джемпер и брюки, которые надевала на работу тогда, когда не надо было выходить из офиса.

Теперь у нее был Таро, который слюнявил одежду, когда она брала его на руки, а перед сном передними лапами топтал ее, так что она не надевала дома дорогих вещей. Кота цена ее одежды не волновала, он лишь выбирал: хочет, чтобы его приласкали или чтобы оставили в покое, поэтому дорогие вещи быстро будут испорчены, так же как футболки и джемперы. Но это лучше, чем совсем их не носить.

Когда она закончила с одеждой и разложила вещи на те, что пойдут на благотворительность, и те, что нужно выбросить, вместе их оказалось много. Разобравшись с этой проблемой, она вдруг почувствовала усталость и, намолов кофе, заварила себе чашечку. Выпила ее, сидя на полу и вытянув ноги. Таро сопел на кровати. Разглядывая пасмурное небо через открытое окно, Акико почувствовала себя странно. В это время и на работе она делала перерыв на кофе. В издательстве у них стояла кофе-машина, и напиток отличался от того, что она пьет сейчас, и по запаху, и по вкусу, но все равно освежал усталую голову и тело.

Коллеги, которые все еще работали в компании и получили какие-то должности, сейчас, наверное, на совещаниях или приглядывают за работой подчиненных. Через несколько лет их ждет пенсия. Можно остаться внештатным сотрудником, но это не то же самое. Те же задания, что и раньше, выполнять не получится.

А у нее ответственная работа, которая не закончится, пока она не закроет свое дело. Пенсии не будет. В немолодом возрасте она с нуля начала этот бизнес, но сколько еще лет сможет продолжать? Разбирая одежду, и то устала – справится ли она с заведением? Можно ли было вот так просто закрыть столовую только потому, что помощница получила травму и у них нет людей? Можно ли так игнорировать запросы посетителей и действовать по собственному усмотрению? Подобные мысли, один раз возникнув, не выходили из головы.

– Ты слишком серьезно ко всему подходишь. Если в человеке нет хоть чуть-чуть легкомысленности, ему дышать невозможно будет, – говорила ей мать.

В такие моменты она вспоминала мамино лицо. Она, конечно, не могла сказать ей прямо и лишь возражала в мыслях: «Я такой серьезной стала, потому что смотрела на тебя». Но в нынешнем возрасте она стала соглашаться с этим утверждением. Однако характер человека нельзя так легко изменить – остается только с ним мириться. В этот момент спавший на кровати Таро вдруг поднял голову. Глаза со сна были затуманены – явно не мог понять, что к чему.

– Спи, малыш, мама здесь.

Таро некоторое время подергивал носом, но потом снова заснул. Когда ей становилось грустно, кот всегда ее выручал. Ей для этого хватало самого его существования.

Когда сидишь дома, в голову лезут всякие мысли. На четвертый день, чтобы развеяться, она собралась прогуляться, чтобы купить занавески, и, выбрав одежду из оставленной в шкафу, сказала Таро:

– Я за покупками, скоро вернусь.

Электричка была пустой. На конечной станции Акико пересела на метро. Рядом с ней сидели две элегантно одетые немолодые женщины, бурно обсуждавшие какого-то известного актера – видимо, ехали на спектакль. Станция, где находился театр, была на три остановки дальше, чем магазин, куда ехала она. А на пятой остановке после театра стоял храм, где жили ее единокровные братья и сестры. Акико казалось, что ей нельзя там показываться. Пока она не знала об этом, много раз спокойно выходила на той станции и ела в разных ресторанах, расположенных вокруг, но теперь, когда ей стали известны факты, которые, вероятно, были правдой, это место стало для нее особенным.

Можно ли ей туда съездить? Отец уже умер, и даже если она по какой-то невообразимой случайности встретит кого-то из своих родственников по отцу, вряд ли они поймут, кто она и откуда. Пока она думала об этом, проехала станцию, где находился магазин, сидевшие рядом с ней дамы тоже исчезли, и поезд подъехал к особенному району.

Она впервые выходила здесь в таком напряжении. На этой станции со множеством старых ресторанов и магазинов круглый год было оживленно. Много не только пожилых людей, которые приезжали сюда с супругами или с друзьями, но и молодежи, все в приподнятом настроении, как будто совершали мини-путешествие. Эти люди и представить не могли, какое напряжение переполняет душу Акико. Пытаясь усмирить свои чувства, она заглянула в старую лавку японских сладостей у станции. В витрине стояли сезонные сладости ручной работы, но, приглядевшись, она увидела, что это очень качественные макеты. Возможно, ими пользовались, потому что настоящие сладости, простояв там день, портились или было жалко продуктов, а может быть, просто считали, что макетов вполне достаточно. Лавка уже была полна посетителей, приехавших на автобусе, и подарочные наборы в коробках быстро разлетались.

Рядом с этой лавкой появился магазин мелочей в японском стиле, которого не было, когда она приезжала в прошлые разы. Здесь были выставлены мешочки и чехлы из тканей с традиционным рисунком, так же оформленные зеркальца, тканевые резинки для волос – в общем, безделушки, которые нравятся девушкам. Акико удивленно рассматривала их, но понимала, что сосредоточиться не может.

«Что делать? Но я ведь не встречаться с ними еду. Может быть, если я просто пройду мимо, ничего не случится?»

Сердце бешено колотилось.

Чтобы успокоиться, она зашла в ближайшее старое кафе. В витрине сбоку от двери стояла стеклянная пирамидка на ножках, доверху набитая зернами кофе. В ее детстве такие были символом кафе, их можно было видеть в витринах почти всех заведений, мимо которых ты проходил. Здесь на первом этаже были места для некурящих, а на втором этаже можно было курить, но между ними не было перекрытия, и сверху доносились мужские голоса и долетало немного дыма. Когда Акико села в уголке, подальше от сигаретного запаха, к ней подошел пожилой мужчина, чтобы принять заказ. Она попросила кофе, и через некоторое время раздался звук электрической кофемолки – видимо, для заказа мололи свежий, это приятно. Она слышала, что в некоторых кафе используют кофейный экстракт, разбавляют его водой и подогревают в микроволновой печи, но здесь, судя по всему, соблюдали строгую политику в отношении того, что подают людям.

Со второго этажа доносились голоса – похоже, владельцы каких-то заведений обсуждали между собой, насколько их бизнес подвержен спаду.

– Мало того что депрессия, так еще и иена дорогая – не знаю, что и делать.

– Так и у меня то же самое.

– У тебя же есть дом под сдачу!

– Эта развалюха? В сарае и то лучше жить!

Мужчины жаловались то на одно, то на другое, стараясь показать, что на каждого из них экономический спад повлиял больше, чем на собеседника, – будто мерились своими несчастьями. Под конец они заключили:

– Что ж, будем жить честным трудом.

– Вот именно.

Оба, видимо, были коренными жителями Токио неизвестно в каком поколении – эдосцами! – хоть и жаловались, но держались уверенно, не унывали и, хотя положение их было нелегким, трагедии в этом не видели. Наоборот, утверждая: «Во попали!» – говорили об этом с юмором, и Акико даже сама чуть не расхохоталась в голос.

Ей подали кофе, до краев налитый в белую кофейную чашку, а к нему – два кубика сахара.

– Ой, как давно я этого не видела! – вырвалось у нее.

Мужчина, бравший у нее заказ, ответил скороговоркой:

– Мы с давних времен так делаем. Как-то раз поставили на стол сахарницы с песком, так завсегдатаи даже сердились: «Куда дели кусковой сахар? Я кладу кусочек в ложку, опускаю его в кофе и люблю смотреть, как он потихоньку из белого становится коричневым и растворяется!» Я тогда подумал – какая разница, какой сахар, а потом понял, что все эти детали вместе и составляют заведение, так что изменил свое мнение и с тех пор сохраняю все как есть.

Затем улыбнулся и чуть склонил голову в поклоне:

– Угощайтесь, не спешите.

Даже в старых кафе, в которых нет смазливых официанток, можно приятно посидеть. Смакуя кофе, Акико постепенно успокаивалась.

Когда она вышла из кафе, людей на улице стало еще больше, хотя прошло совсем немного времени. Акико очень интересовали всякие заведения общественного питания, поэтому, проходя мимо, она заглядывала туда. Рестораны семейного типа, стены стеклянные, чтобы любой мог зайти без стеснения. Похожие на жилые дома забегаловки, где подают лапшу соба и удон. Китайская еда, европейская еда, рестораны этнической кухни разных стран, итальянские… Кафе, где подают традиционные японские сладости, европейские кондитерские. Иногда рядом с японскими закусочными стояли кафе, чей интерьер был явно рассчитан на молодежь. Ей было интересно такое пестрое разнообразие. Была и столовая, сохраняющая стиль прошлого века, работающая с послевоенных лет. Такая же, как заведение ее матери, от которого Акико не оставила и следа.

Заглянув в окно с деревянными рамами, она увидела, что обедают там, судя по одежде, в основном местные жители. За прилавком в белых косынках готовили еду, болтая с посетителями, одна пожилая женщина и две женщины средних лет. В уголке стоял телевизор, на стуле, словно в собственной гостиной, развалился, поставив одну ногу на сиденье и ковыряя в зубах зубочисткой, дяденька. Заведение добродушной тетушки, где можно не церемониться.

Вместо приятных воспоминаний Акико ощутила, как в ней поднимается чувство вины за то, что она лишила людей такого нужного

Когда торговая улица закончилась, людей стало меньше, а в промежутках между многоквартирными домами и крохотными модульными постройками стали попадаться одно- и двухэтажные деревянные дома, непонятно как сохранившиеся до наших дней. Перед одним из таких одноэтажных домов стояли ряды маленьких горшков с разноцветными цветами. Неужели у человека так много растений, которые бездумно покупаешь, когда они попались тебе на глаза? Рядом с дверью стояли явно книжные когда-то стеллажи – теперь на них расставлены цветы. Но и туда они не помещались, и по всему периметру участка дом окружали маленькие горшочки, будто хозяева щеголяли ими.

Пока Акико разглядывала ярко-красные и желтые, словно раскрашенные, цветы, дверь дома с грохотом открылась. Оттуда вышла пожилая женщина в платье, явно переделанном из легкого кимоно, и в ярко-красном кардигане.

– Ой, вы меня напугали. Прошу прощения. – Широко улыбнувшись, она поклонилась. По ее аккуратной фигуре с тщательно уложенными, выкрашенными в черный цвет волосами было сразу видно, что это не простая домохозяйка.

– Это вы меня извините, стою перед вашим домом. Просто так много цветов!..

– Да уж, видеть их уже не могу. Покупаю все, что на глаза попадется… Надо бы остановиться, да как вижу что-то хорошенькое – опять хватаю. Были бы большие горшки – бросила бы, не натаскаешься, но цветочные магазины тоже не теряются. Такие маленькие горшочки отлично помещаются в пакет для покупок. Разве так можно? Теперь вот и ставить их некуда, выбросить тоже нельзя, стала искать, куда их разместить, – вот так и вышло.

– А никто не забирает?

– Забирают. А некоторые, наоборот, оставляют.

– Оставляют?

– Да. У нас тут много стариков, они продают дома, в которых жили, и уезжают в дома престарелых. А родственники, разобравшись с вещами, приносят мне сюда горшки молча – самим-то не надо. Думают, наверное, если попросят – я откажу, и что они тогда будут делать? Вон видите родею? С той стороны стоит новый дом, я уверена, что ее принесли родственники человека, который жил там раньше. Давно, когда он там еще жил, я заглядывала к нему во двор и помню, что родея там была. А увидела ее у себя – обомлела. Думаю: неужели сама ко мне притопала?

Женщина болтала не умолкая.

– Ты ведь любишь цветы, да? Хочешь взять? Возьмешь? Возьмешь ведь, правда?

Она трижды повторила это «возьмешь», настойчиво навязывая подарок, и, пока Акико не оправилась от изумления, вынесла из дома пакет и начала выбирать горшок:

– Та-ак, какой бы выбрать?

Вопрос не был обращен к Акико – за ним угадывалась жизнь человека, сильного духом.

– Так, вот этот. Отличный, правда? Подойдет, да?

Взяв в руки примулу с красными и желтыми цветами, она потребовала от Акико согласия, и та послушно кивнула.

– Отлично, – заулыбалась женщина, сунула в пакет два горшка и отдала гостье. – Не случайно ты тут оказалась. Забирай.

– Спасибо, я ведь просто смотрела…

– Ничего, ничего. Честно скажу: у меня их полно. Но даже их я не хочу раздавать неприятным людям. Ты тут живешь?

– Нет.

– Ой, правда? Извини, теперь тащить придется, но ведь цветочки – это хорошо, да?

– Конечно.

– Ну, тогда прощай.

Она улыбнулась и, не закрывая за собой дверь, направилась в сторону торговой улицы. Акико, усмехаясь непредвиденному приключению, тоже зашагала, неся в руках пакет с горшками.

Она видела карту всего один раз, но путь к храму запомнила. Она никогда не страдала топографическим кретинизмом, так что ей не приходило в голову думать, что ее туда влекла душа, или считать это какой-то предопределенностью. Она просто шла по пути, который выяснила заранее. На маленькой площадке, куда привели и чихуахуа, молодая пара лет двадцати с небольшим играла с маленьким мальчиком. Оба родителя были из тех, которых можно встретить и на модной Сибуе, все уши утыканы сережками. Волосы малыша тоже обесцвечены, а у собачки – розовая ленточка. Родители по очереди носили ребенка на руках, прижимались к нему щеками, разговаривали с ним – сразу было видно, что они искренне его любят. Чихуахуа, видимо, тоже хотела, чтобы ее приласкали, – встала на задние лапки и зафыркала. Отец засмеялся:

– Ладно, ладно, Момо, тебя тоже обнять, да?

И взял собачку на руки.

Такие молодые, а уже создали семью из четырех членов. Акико смотрела на них и размышляла, что они с матерью всегда были далеки от такого образа.

Отец не признал ее, потому что в его положении это создало бы проблемы. Но, несмотря на то что открыто он не мог иметь с ними отношений, финансово их обеспечил. Мать никогда не говорила про отца плохого, не жаловалась, у Акико же из родителей была только она. Если бы в детстве она хоть чуть-чуть общалась бы с отцом, наверное, думала бы по-другому, но, так или иначе, они никак не соприкасались, и у нее не получалось представить, какие у них могли быть отношения. А ведь во многих семьях родители носили детей на руках и играли с ними.

Отец Акико не мог этого сделать, а мать не могла его об этом просить. В законном браке у него было два сына, и Акико представила, как он умилялся дочери, но сразу же отбросила эту мысль, решив, что нельзя так самонадеянно считать себя хорошенькой. Она не знала, любил ли ее отец. Она просто надеялась, хотела, чтобы так было, и при этом немного удивлялась себе: в таком возрасте забивать себе голову подобными мыслями. Конечно, неизвестно, что было у отца в душе, но он не пытался с ней встретиться, оборвал все связи, и мать тоже никогда не пробовала с ним увидеться. А с его смертью разлука стала вечной. Это было неожиданно, но так было лучше. Если бы их связь была обнаружена, возникли бы сложности – тогда уж точно разразился бы большой скандал. Отец всего лишь завел любовницу, но наружу это не вышло, так что он благополучно шел по своей удачно сложившейся жизни.

Ребенок на площадке захныкал.

– Проголодался, да?

– Тогда пойдем поедим

Мать взяла на руки малыша, отец повел на поводке собачку, и они ушли с площадки. Родители даже не посмотрели на Акико.

Когда Акико миновала площадку, она увидела, что перед закрытыми днем распивочной, баром и кафе с караоке задумчиво сидят коты: то ли сонные, то ли только что проснувшиеся. Она, как обычно, поздоровалась с ними:

– Привет!

И из пяти котов трое мяукнули в ответ. Остальные двое, видимо побежденные дремотой, лишь моргали. Самый толстый, светло-рыжий, послушно подставил голову под руку Акико, а потом завалился на бок, перевернулся на спину и приглашающе мяукнул, требуя почесать ему живот.

– Слушаюсь.

Акико стала гладить кошачье пузо по часовой стрелке, как всегда делала с Таро, и внутри у кота громко заурчало.

«А он еще громче, чем Таро-тян».

Акико сдержала рвавшийся наружу смешок и похвалила животное:

– Умничка, хороший котик.

Она гладила кота и вдруг, обернувшись, увидела, что подошел черный, которого раньше здесь не было. Он сел рядом с Акико и смотрел, как его дружку чешут живот.

– Хочешь, и тебя поглажу?

Она протянула руку к спинке кота, но тот отскочил.

– Хочется и колется, да?

Акико еще немного погладила котов, потом помахала им рукой и ушла. Когда она через некоторое время оглянулась, то увидела, что молодая пара точно так же присела рядом с котами и принялась их гладить, одновременно делая фотографии.

Успокоившись, Акико не спеша пошла дальше. Увидела, как прогуливается старичок с тележкой, на которой на ворохе пледов и полотенец лежал старый пес – возможно, он уже не мог ходить.

– Хорошо, что погода хорошая, правда? – сказал дедушка псу.

Тот повернул морду к хозяину и завилял хвостом, как будто отвечая: «И правда, хорошо». Сразу было видно, что старичок и собака прекрасно понимали друг друга даже без слов. Акико задумалась: между ней и отцом ничего похожего не было. По оставшемуся клочку бумаги с написанными им словами ничего сказать было нельзя. Мать говорила, что потеряла фотографии, но Акико казалось, что она могла и специально их выбросить. Если бы он был жив, возможно, она бы хотела познакомить его с дочерью, но, раз уж он умер, это желание не сбылось, и мать избавилась от снимков, желая порвать всякие связи. То, что мать, которая всегда аккуратно хранила всякие документы, втайне от нее выбросила ценные фотографии, она понять не могла. Впрочем, все это было только ее предположениями.

По мере приближения к храму сердце Акико стало биться быстрее. Она усмехнулась про себя – возможно, это просто возраст и пульс подскочил от пешей прогулки. Пройдя вдоль живой изгороди, Акико увидела ворота. Впрочем, вход был совсем небольшим, и столбы, на которых вырезано название храма, тоже были небольшими. По сравнению с просторной территорией других храмов, этот был совсем крохотным. Однако двор, хоть и был невелик, оказался тщательно убран, храм не подавлял своими размерами, наоборот, выглядел так, чтобы любой мог без смущения туда заглянуть.

Акико зайти не осмелилась, бродила перед воротами, пока не услышала детский голос:

– Дедушка, сюда, сюда!

«Дедушка?»

Она обернулась на голос и увидела мальчика лет трех-четырех в легком костюмчике дзимбэй – курточка и шорты – и в гэта на ногах.

– Иду, иду, – ответил ему спокойный голос.

Появился высокий немолодой мужчина в повседневной монашеской одежде самуэ – куртке и штанах.

«Отец?»

Но Акико тут же напомнила себе, что он не может быть ее отцом, и ей стало стыдно, что она так взволновалась. Мало того что отец был на тридцать лет старше матери, он давным-давно умер. Акико выдохнула, сделала вид, что просто проходит мимо, и спряталась за столбом ворот.

– Смотри, здесь жучок!

– Ух ты! И что это за жучок?

– Не знаю, такой зелененький, а с этой стороны у него вот такие длинные усищи!

– Это органы осязания.

– Органы осязания?

– Да, они растут у насекомых из головы. В атласе можно посмотреть.

– Ладно, потом посмотрю.

Акико слушала веселые голоса через изгородь и спрашивала себя, зачем вообще сюда пришла.

Внезапно она услышала ласковое:

– Добрый день.

Выглянула элегантная немолодая женщина. Она тоже была в самуэ – очевидно, тоже работала в этом храме.

«Ой-ой!»

Акико, запаниковав, вошла на территорию и указала на большой горшок с бругмансией:

– Какие замечательные цветы!

– Прихожане подарили. Растение ядовитое, а они собаку завели – испугались, вдруг будет играть и съест, что тогда делать? Вот и принесли. А оно так красиво расцвело!

Голос женщины звучал так умиротворяюще, что и Акико успокоилась. Увидев, что они разговаривают, подошел и мужчина, которого называли дедушкой. У Акико чуть сердце из груди не выскочило.

– Добрый день.

– Д-добрый день. – Она поспешно поклонилась.

– Дама похвалила нашу брум… ой, брам… как же ее… бруг-ман-сию! О, наконец-то выговорила! Надо же, язык не поворачивается! – сказала женщина и посмотрела на мужчину.

– Правда? Спасибо вам. Сад у нас маленький, но, если хотите, можете посмотреть.

Теперь, когда с ней заговорили, она не могла просто развернуться и уйти. Пока она раздумывала, как быть, сзади раздался бодрый мужской голос:

– О, здрасте.

Голос был низкий, в ее окружении никто так не разговаривал. Она обернулась – это оказался садовник.

– Спасибо вам большое, – вежливо поблагодарил монах.

– Да ладно вам. Вашему саду, господин Рю, требуется внимание, так что я тщательно работаю.

– Можно подумать, вы у других работаете менее тщательно.

– Ну, бывает, если честно, хе-хе. Зайду еще. До свидания.

И садовник в сопровождении двух молодых ребят – видимо, учеников – ушел в сторону жилых домов.

«Он сказал – господин Рю. Видимо, имя связано с тем, что называла Танака, – господин Сёрю».

Возможно, это ее брат, а та очаровательная дама – его супруга?

– Пожалуйста, входите, не стесняйтесь, – приглашали ее хозяева, не зная, что у нее на сердце.

В саду росли сосны, сакура, азалии, камелия, на клумбе – хризантемы.

– А за домом еще и тюльпаны цветут. И розы есть. Нам иногда приносят луковицы, так что у нас и японские цветы, и западные. Нельзя же ограничиться распространенными в Японии цветами только потому, что у нас буддийский храм. Я рада любым, если они цветут. Да и мох, если присмотреться, очень славный. Приношу лупу и, ползая на четвереньках, рассматриваю его, а муж сердится: «Люди смотрят, постарайся принять более приличную позу!»

Женщина в самуэ бросила взгляд на супруга.

– Да не сержусь я! Просто сообщил, что неплохо бы продумывать позу.

– Ну, прошу прощения. С того дня я стараюсь задумываться об этом.

– Это правда.

Тут раздался окрик мальчика – видимо,

– Де-душ-ка!

– Все, все. Не нужно так кричать.

Мужчина поклонился, предложил Акико чувствовать себя как дома и с внуком ушел внутрь здания.

– Это ваш супруг?

– Да, настоятель этого храма.

– А ваша семья тоже священники?

– Нет, обычные служащие. Мы учились вместе в университете, я должна была ехать во Францию на стажировку, но вот, так уж получилось…

Она засмеялась, а потом рассказала историю храма: что он хоть и маленький, но давно стоит здесь, сменилось много поколений настоятелей и местные жители очень его ценят.

– Это, конечно, прозвучит как самовосхваление, но предыдущий настоятель – все звали его «господин Сёрю» – был замечательным человеком. Я, когда вышла замуж, ничего о такой жизни не знала, а свекор со свекровью оба очень хорошо ко мне относились. Ужасно было, когда он внезапно скончался, но нас и прихожане поддерживали, так что понемножку справились.

Женщина тихонько вздохнула. У Акико опять сильно забилось сердце: «Я – результат тайных развлечений этого замечательного человека».

Она осмотрела сад, затем ее пригласили внутрь храма поклониться святому и даже угостили чаем.

– Прошу прощения, что я так нагло воспользовалась вашим гостеприимством, – поклонилась она.

Но супруга настоятеля ответила:

– Ну что вы. Храм – такое место, куда любой человек может прийти в любое время. Вот мы познакомились – теперь всегда приходите, не стесняйтесь.

Потом она позвала мужа:

– Наша гостья собралась уходить!

Вышел настоятель – возможно, брат Акико – и, сложив руки, тоже пригласил ее:

– Хорошо, что мы познакомились, очень рады. Приходите еще.

Акико сдержала рвущиеся с языка слова («Я ваша младшая сестра!») и ушла, поблагодарив хозяев:

– Большое спасибо, вы мне все показали, рассказали, угостили. До свидания.

Все, что произошло в храме, было как во сне. По дороге домой в электричке Акико поймала себя на том, что вспоминает лицо настоятеля и невольно выискивает похожие черты, хотя понимает, что это ни к чему не приведет. Раз он унаследовал храм отца, значит, видимо, старший сын. Бывает, конечно, что по какой-то причине наследником становится второй сын, но она же не могла при первой встрече начать выяснять что и как. Чего она хочет, выискивая в лице брата похожие черты? Даже если это убедит ее в том, что он действительно ее родственник, это, если подумать, не окажет на ее дальнейшую жизнь никакого влияния. У него своя жизнь, у нее своя. И все же, притворившись случайной прохожей и войдя в храм, она обрела там неожиданное спокойствие. Если тот человек действительно ее брат, кажется, с ним можно будет найти общий язык, да и невестка приятная женщина. До сих пор со всеми волнениями и печалями она справлялась сама, но теперь ей казалось, что она вполне сможет и им рассказать то, что у нее на душе. Впрочем, открыто признаться «Я ваша сестра» она не сможет. Если они действительно ничего не знают, это будет для них сильным ударом. Возможно, пошатнется даже вера в отца, которого они так уважали. А ведь они живут такой спокойной жизнью. Да и она сама, хотя в мелочах бывает всякое, как-то справлялась. Больше пятидесяти лет прожила, ничего не зная, так что нет никакой необходимости мутить воду.

Во-первых, если спросят, какие у нее доказательства, она ничего не сможет предъявить, тем более что отец ее не признал. Совместных фотографий нет, единственный потертый клочок бумаги с почерком отца тоже ничего не даст. То, что она слышала от матери и от Танаки, совпадает, но, возможно, мать ошиблась – хотя ей как дочери это и неприятно осознавать, у матери было несколько мужчин, – и ее отцом является кто-то другой. Это вполне мог быть плотник или кондуктор на железной дороге, которым мать нравилась и с которыми она ходила на свидания. Так что существует вероятность того, что мать по ошибке решила, что отцом ребенка является господин Сёрю. Женщина, которая ухаживала за матерью во время беременности, точно была его любовницей, однако нет никаких свидетельств того, что он – отец ребенка.

«Нельзя легкомысленно заявлять такое, если нет никаких доказательств».

Акико решила считать, что прекрасно провела сегодня время в городке, где стоял храм, и, взглянув на подаренные ей горшки с цветами, стала думать о другом. Было немного грустно, но, соприкоснувшись с личностью брата и его домашних, она ощущала, что на душе стало тепло.

Когда она вышла из электрички и взглянула на телефон, увидела, что от Симы пришло письмо: та уже могла выйти на работу.

Акико сразу позвонила помощнице:

– У тебя точно все в порядке?

– Вы меня простите. Из-за меня пришлось столовую закрыть, – виновато проговорила та.

– Ничего страшного, я тоже получила выходные и смогла немного избавиться от напряжения. Без отдыха и энергии для работы нет. Что ж, постарайся себя не мучить, жду тебя завтра.

Она будто знала, что Сима, даже говоря по телефону, несколько раз поклонилась. Они всегда усердно работали, но благодаря этим выходным Акико по-новому прочувствовала переключение между рабочим и личным состоянием. Даже мысль о закупках, которые по утрам вызывали некоторое физическое напряжение, теперь превратилась в приятное ожидание: интересно, какие продукты удастся найти? В эти дни она занималась сложными вопросами своего рождения и семейных связей, но возвращалась домой с легким сердцем.

Вечером торговая улица заполнялась людьми. Молодежь стояла группками на дороге, болтая. Таро спал без задних ног и даже не услышал, как хозяйка вернулась. Акико зашла в ванную комнату, вымыла руки. Внимательно посмотрела на себя в зеркало. Повернула голову вправо, влево, подняла челку.

– А что, если сбрить волосы?

Она никак не могла понять, похожа на брата или нет. Некоторое время она рассматривала лицо, потом похлопала себя по щекам, вздохнула и улыбнулась своему отражению.

Сима переживала, что из-за нее столовая была закрыта. Жаловалась, что из-за падения на лестнице ноги все еще были в синяках.

– Это невероятно. До сих пор все травмы я лечила силой духа, а эти никак не проходят.

Она потерла ягодицы.

– Аккуратнее. Тебе еще замуж выходить, – произнесла Акико и тут же смущенно рассмеялась, осознав, что уже не та эпоха для таких высказываний. – Хотя теперь не старые времена.

– Да уж, не знаю, возьмет ли меня кто-нибудь. Думаю, нет, – захихикала и Сима.

– Ну вот еще! У тебя такой хороший характер, ты сметливая!

– Думаете?

Они вместе вошли в кухню, чтобы приступить к готовке. Томя в кастрюле лук,

Когда они как обычно открыли столовую, стали приходить посетители. Среди них были две женщины, которые в течение недели приходили четыре раза. Они сказали:

– Вы позавчера не работали, да?

Акико извинилась:

– Прошу прощения. По некоторым причинам никак не могли открыться.

– Ясно. Берегите себя.

Акико поклонилась им, благодаря за сочувствие, и невольно бросила взгляд на Симу. Та съежилась и тоже кланялась.

Вернулись привычные дни, но как-то утром, после закупок, Сима со странным выражением лица сказала:

– Вы знаете, я ужасно злюсь, потому что кое-кто болтает всякое про нашу столовую.

По ее словам, на форумах и в блогах, посвященных еде, стали злословить и жаловаться на их заведение.

– Правда? И что они пишут?

Это, конечно, неприятно, но нужно учитывать разные мнения. Сима недовольно пересказала: «Слишком надменные, закрываются, когда хотят. Совсем не думают о клиентах. Я издалека специально приехала, пусть вернут мне плату за проезд», «Всегда абсолютно одно и то же меню из двух пунктов, никаких изменений. Раз зарабатываете на нас, расширьте меню!», «Пресно, невкусно», «Дорого», «Наверняка столовая открыта на деньги любовника, все равно скоро прогорит» и так далее.

– Какая у людей фантазия! Могли бы не по поводу маленького ресторанчика злословить, а книжку написать, издать и получить литературную премию!

Акико усмехнулась. Причину закрытия столовой объяснить всем было невозможно, так что оставалось только извиняться. «Пресно» – так у всех людей свои пристрастия, и тем, кто любит ярко выраженный вкус, сложно принять другое. Акико помнила, как удивлялась знакомой, которая, когда они ходили куда-то поесть, еще не попробовав еду, заливала ее соевым соусом. Акико было достаточно вкуса самих продуктов, и она ела блюда, не приправляя их дополнительно, а та женщина тогда спросила:

– Как ты можешь есть, оно же безвкусное?

– Почему? У всего есть вкус, – ответила она, но собеседница недоуменно пожала плечами и залила соусом жареную рыбу.

– Все люди разные. Если я буду под каждого подстраиваться, тогда потеряется смысл моего заведения.

– И правда. – Сима интенсивно кивнула и снова извинилась, будто вспомнив: – Вы уж извините меня за пропуск.

– Не надо извиняться. Я ведь тоже отдохнула, так что мы в одинаковых условиях.

– Но некоторые жалуются на эти выходные…

– За это должна извиняться я, а к тебе это не имеет отношения. Не обращай внимания. Если расстраиваться из-за каждого замечания, ничего вообще не сможешь делать.

– Это правда. А я постараюсь больше не падать так, – серьезно сказала Сима, и Акико рассмеялась.

Обеспечив себе один выходной в неделю, она научилась справляться с бизнесом. Пусть и были мелкие досадные мелочи, все в целом шло нормально, но во вторник, когда грядущий выходной ожидался с наслаждением, Таро как-то приуныл. И вообще, в последнее время он стал меньше есть. Раньше Акико, обнимая его, спрашивала:

– Что с тобой?

И он в ответ начинал пыхтеть, а сейчас совсем не откликался, и аппетита у него не было. Кот не стал выпрашивать вкусности, а учуяв запах кошачьих консервов, лизнул разок, попил воды и улегся, свернувшись в клубок.

Акико забеспокоилась и даже во время приготовления еды несколько раз поднималась наверх, чтобы проверить, как там кот, но он спал на том же месте, что и утром. Подумав, что у котов, как и у людей, бывает плохое самочувствие, она решила после закрытия столовой отнести его к ветеринару. Впервые она не могла дождаться, когда закончит работу. Симе говорить не стала – та тоже будет волноваться, поэтому попрощалась как обычно:

– Ну, до послезавтра.

Дала с собой совсем чуть-чуть салата из фасоли и отправила домой.

Сама поспешно поднялась наверх. Таро спал на том же месте и явно дышал не очень хорошо.

– Таро-тян!

Акико, перепугавшись, вытащила переноску, постелила внутрь полотенце и понесла кота к врачу. Увидев, что женщина пришла, не переодевшись, как была – в фартуке, администратор тоже почувствовала срочность и сразу провела ее в смотровую. Когда Акико открыла переноску, чтобы вытащить Таро на стол, она заметила, что он все так же лежит, отвернувшись от дверцы, а его спина, которая должна была вздыматься и опускаться при каждом вдохе и выдохе, не двигалась.

– Сэнсэй! – закричала Акико, и врач быстро вытащил кота и положил на стол.

Он приложил к груди кота стетоскоп, посветил маленьким фонариком в глаза и тихо сказал:

– Мне очень жаль…

– Что?! Что вы хотите сказать? Он что, умер?! – неожиданно для себя закричала Акико.

– Зрачки не реагируют, сердце не бьется.

– Да вы что! Он, конечно, не ел, но до вчерашнего дня был бодр, ему стало хуже только сегодня! Почему это произошло так внезапно?! – спрашивала растерянная Акико, пытаясь взять кота со стола на руки.

– Дворовые коты, бывает, имеют врожденные заболевания и слабы здоровьем. Если мать-кошка ест всякую гадость с высоким содержанием жира, это неизбежно влияет на котят. Возможно, то же самое произошло и с Таро-тян.

– Бедняжка. Таро-тян, Таро-тян, этого же не может быть…

Плача, она прикасалась к его телу, но ощущения были не такие, как всегда. Тело затвердевало, на мордочке проявлялось выражение, непохожее на спящего Таро.

– Таро-тян… я не верю…

Акико села на корточки и закрыла лицо руками. Но в следующий миг, сообразив, что нельзя мешать работе врача, она вздохнула и встала.

– Спасибо вам большое, – со слезами в голосе сказала она, поклонилась врачу, завернула тело Таро в полотенце и положила в переноску.

– Мои соболезнования, – вежливо поклонился врач.

Женщина-администратор, поняв, что произошло, сказала, сдерживая слезы:

– Возьмите, пожалуйста.

И протянула Акико информацию о захоронении животных.

Акико поклонилась и ей и вышла из клиники.

Она не помнила, как добралась до дома. Несмотря на слова врача, она надеялась, что кот вдруг оживет, когда они окажутся дома.

– Таро-тян, мы пришли! – скажет она, а он мяукнет, потянется, разомнет свои толстые лапы и выберется из переноски.

Взглядом скажет Акико: «Все в порядке».

Однако Таро не пошевельнулся, его тело было все таким же жестким. При виде этого тела из глаз Акико вдруг невероятным потоком хлынули слезы.

– Прости, я тебя все время оставляла одного. Мы всего-то и были вместе по утрам и вечерам. Тебе было плохо, а ты терпел в одиночестве. А если бы я заметила это раньше, ничего бы не случилось!

Акико, обняв кота и глядя ему в глаза, обвиняла себя во всем.

– Таро-тян…

Сколько она его ни звала, Таро не реагировал. Конечно, много раз бывало и так, что он, заснув у нее на руках, точно так же не отвечал на ее призывы. Но сегодня в теле, которое она обнимала, не чувствовалось тепла, его глаза оставались крепко закрыты, и спокойное выражение на мордочке, казалось, становилось все более напряженным – видимо, как свидетельство окоченения тела.

– Таро-тян… Не-ет!

Акико держала кота на левой руке, а правой изо всех сил растирала его тело. Она гладила и гладила, долго-долго массировала его, но ничего не произошло. Словно пытаясь возместить все то время, когда она оставляла котика одного, Акико никак не хотела его отпускать. У нее в руках было мертвое кошачье тельце, но она совершенно не чувствовала отвращения, мало того – ощущала невероятную любовь. Через какое-то время эта любовь смешалась с раскаянием за то, что она ничего не смогла сделать, и она то, смеясь, говорила с Таро, то, обняв его, рыдала – была в таком смятении, которого не чувствовала никогда в жизни.

– Я ничего для тебя не сделала, а ты до самого конца был такой послушный, такой любящий котик.

Если бы следующий день был рабочим, она в таком настроении не смогла бы открыть столовую. Таро отправился на небеса перед выходным днем, будто специально подгадал. До самого конца думал о своей хозяйке, и Акико снова горевала, сравнивая, сумела ли она обеспечить ему такую же удовлетворительную жизнь? Просидев так с котом на руках до ночи, Акико немного успокоилась, обтерла тело Таро теплым полотенцем, уложила его поверх нового полотенца. Когда она потом принимала ванну, все надеялась, что выйдет, а там ее ждет кот: «Я проголодался!» – но ничего подобного не произошло. Когда она положила холодное тело на постель рядом с собой, из глаз ее не прекращая текли слезы.

На следующее утро, как она и предполагала, проснулась с опухшими глазами. Ей хотелось оставить Таро рядом с собой, но это было невозможно. Она позвонила в службу захоронения животных, телефон которой дали ей в клинике, и администратор очень вежливо расспросил ее, захочет ли она похоронить останки или заберет их с собой.

– Сегодня у нас есть свободное место для кремации, можем бесплатно прислать за вами машину, если желаете.

Акико, лишь наполовину осознавая, что у нее спрашивают, сказала:

– Я живу недалеко, приеду на электричке.

Она поехала туда к нужному времени.

Учреждение находилось в двух остановках от ее дома, от станции надо было идти пешком или ехать на автобусе. Акико положила в большой бумажный пакет белый картонный ящик, застелив его полотенцем, а в него – Таро, завернутого еще в одно белое полотенце. Держа пакет обеими руками, села в электричку. Возможно, другим пассажирам казалось неловким и странным, почему она не несет пакет за ручки, а тащит его на руках, но вряд ли они заподозрили, что там лежит тело кота. На автобус она садиться не стала, пошла от станции пешком. У станции же купила три белых хризантемы для Таро. В отличие от района, где она жила, здесь дорога была обсажена деревьями, дышать было приятно. Магазинов и ресторанов почти не было, это был тихий жилой район. Шагая по тихой аллее, Акико готовилась попрощаться с любимцем.

Она подтвердила у администратора свою бронь, заполнила необходимые документы. Заплатила за все 45 тысяч иен, и женщина-администратор провела ее в комнату ожидания. Там ждали своей очереди еще несколько таких же товарищей по несчастью. На стенах висели фотографии животных-долгожителей. Акико стала рассматривать их с начала, не выпуская из рук завернутого в полотенце Таро, которого она вынула из коробки. Можно было бы предположить, что ей станет тяжело от вида этих мордочек, – ведь ее кот умер, но, как ни странно, портреты дарили умиротворение. Она даже вдруг обратилась к Таро, как обычно:

– Смотри-ка, а этот на тебя похож.

Однако Таро у нее в руках никак не отреагировал. Акико опомнилась и чуть не заплакала снова. Ей опять стало стыдно, потому что даже сейчас она не могла принять реальность. Находившаяся там же семья из родителей и двух детей – по виду студентов – вела какой-то обычный разговор, но вдруг они разом зарыдали. Рядом с ними на стуле стояла оклеенная белой бумагой коробка – наверное, в ней лежало умершее животное. Акико, сидя в углу, не спускала с рук завернутого в полотенце Таро.

За семьей пришел служащий, и они вышли из комнаты. Через некоторое время позвали и Акико. Перед раздвижным столом, на котором стоял большой прибор со створками, как на алтаре, ее ждал приятного вида мужчина средних лет. Он вежливо поклонился, и Акико, подчиняясь его указаниям, положила Таро на стол и вставила между его пухлыми лапками три хризантемы.

– Попрощайтесь, пожалуйста.

Акико думала, что слез уже не будет, – ведь она столько плакала, но слезы, к ее удивлению, полились опять.

– Таро, милый, спасибо. Спасибо тебе за все.

Она гладила его тело, но, кроме «спасибо», ничего больше не могла придумать. Ей было так грустно оттого, что это их последние мгновения, что шерстка, и мордочка, и тело Таро исчезнут из этого мира, что она никак не могла перестать плакать.

– Вы позволите? – спросил мужчина.

Она кивнула.

– Примерно через час, пожалуйста, приходите.

Она вышла из комнаты. Судя по всему, чтобы избежать истерик хозяев, служащие старались не показывать момент помещения останков в машину.

Возвращаться в комнату ожидания не хотелось, и она решила прогуляться по зеленому кладбищу. Там было несколько магазинов с живыми цветами, немного дальше – несколько каменных надгробий с вырезанными надписями, колумбарий, места для моления. Акико зашла в кафе – ей вдруг захотелось сладкого, и она заказала моти со сладкой фасолевой пастой. Служащие кафе, видимо, учитывали сердечную боль, которую испытывали люди, вынужденные сюда приехать, поэтому все вели себя очень спокойно и тихо, производя приятное впечатление. Стены кафе были из стекла, так что хорошо видно зелень вокруг. Глядя на нее, Акико чувствовала, что немного

Зашедшие в кафе после нее две пожилые женщины сели друг напротив друга и переговаривались, кивая друг другу:

– Она ведь до восемнадцати лет прожила и была счастлива.

– Конечно, будем считать, что так. Нельзя ведь вечно скорбеть.

Разговор, который доносился до Акико, не сходил с этой темы, женщины все время повторяли:

– До восемнадцати лет дожила.

– Нельзя же вечно скорбеть.

Человек, который не знал обстоятельств, мог бы и посмеяться над тем, что они говорят одно и то же, но здесь все испытывали те же чувства.

В душе ничего не было, кроме любви к умершему питомцу, досады на себя и понимания, что нельзя горевать бесконечно. И хочешь прекратить это, но затем опять возникают те же чувства, и снова все идет по кругу. Когда Акико бросила на женщин взгляд, выходя из кафе, то увидела, что они разложили на столе толстые альбомы фотографий ши-тцу с розовыми ленточками на ушках.

Через час она вернулась туда, где прощалась с котом, и перед ней, словно в музее, возник Таро, который теперь превратился в косточки. Как ни странно, она не испытывала горечи. По обычаю собрала кости, которые служащий аккуратно уложил в урну, затем поставил урну в деревянный ящичек и обернул тканью. Акико завернула этот узелок в платок-фуросики и положила в бумажный пакет. Так же, как по дороге сюда, ей не хотелось нести пакет за ручки, и она села в электричку, обхватив его двумя руками. Как ни странно, она успокоилась.

– Таро, вот мы и дома. – Акико поставила завернутую в ткань коробку на комод.

С сегодняшнего дня здесь будет алтарь для Таро. Перед коробкой она собиралась поставить его лучшую фотографию, воду и хрустящие кусочки сухого корма, благовония и цветы. Для начала она взяла немного подношений с маминого алтаря, налила воды в небольшую чашку и поставила все это рядом. Дома у Акико не было буддийского алтаря, и на шкафчике был выделен уголок для поминовения матери. Хорошо бы сделать рядом и уголок для Таро, но Акико почти слышала мамины слова:

– Что? Меня вместе с котом?!

Поэтому разделила их. Потом сложила руки перед маминой фотографией.

– Думаю, малыш скоро придет к тебе, позаботься о нем.

Она выполнила свои обязательства как хозяйки и немного успокоилась, но почувствовала, что совершенно без сил и ничего не может делать. Просто уселась на пол и сидела так, ни о чем не думая.

– Эх, Таро-тян, ну почему ты ушел? – бормотала она, обнимая коробку, и снова повторяла: – Как же так получилось, Таро-тян?

В отличие от живой тяжести и теплоты шерсти Таро, четырехугольная коробка была холодной. Но при мысли о том, что там котик, Акико не находила в себе сил выпустить ее из рук. Она рыдала:

– И мама, и Таро-тян – все мои близкие внезапно исчезли.

На похоронах матери ей, конечно, было грустно, но не так. Она не могла расстаться с деревянным ящичком и, когда ела – раза в три меньше, чем обычно, – поставила его на стол. На ночь тоже поместила рядом с подушкой.

– Таро-тян! – звала она и подносила руку туда, где он всегда лежал, но каждый раз, осознавая, что там ничего нет, чувствовала новый приступ горя, под тяжестью которого из глаз начинали литься слезы. Вспоминалось только то, что она заставляла Таро терпеть, что она ругала его, и она плакала, думая, что это тоже могло сократить его жизнь, и никак не могла уснуть.

На следующий день Акико проснулась как в тумане. Удивилась, почему Таро не приходит, но тут же вспомнила, что его больше нет, и слезы снова подступили. По сравнению с просторной комнатой кот был маленьким, но теперь, когда его не стало, комната казалась странно большой и в ней как будто было холоднее. Акико взяла себя в руки, понимая, что невозможно горевать вечно, похлопала себя по лицу, опухшему от слез, и постаралась переключиться.

– Таро-тян, когда мама опять вздумает плакать, скажи: «Не смей!» – произнесла она, но, не успев договорить, снова разрыдалась.

– Ну сколько можно!

Она вернула коробку на комод, заменила воду и зажгла благовония.

Пришедшая на работу Сима, увидев Акико, сразу спросила:

– Что стряслось?

– Так заметно?

– Конечно! Глаза вон как припухли.

Акико рассказала о том, что случилось, и у изумленной Симы тоже потекли слезы из глаз. Она плакала, вытирая тыльной стороной руки слезы, и несколько раз повторила:

– Бедняжка, бедняжка. Наш пес, Куматаро, тоже как-то пришел домой с прогулки – и вдруг умер. Ему было всего девять лет, мы были в таком шоке.

– Тяжело, когда смерть такая внезапная.

– Да. Мы всей семьей рыдали, жалея, что делали то, что ему не нравилось.

Они обе некоторое время поплакали, но затем Акико встала и потянулась, чтобы переключиться.

– Что ж, к работе это не имеет отношения. Надо и сегодня встречать посетителей улыбкой.

– Да, будем стараться, – сказала Сима и поклонилась, вытерев слезы.

В рабочие часы Акико с головой погрузилась в необходимую рутину. Рук из-за перепадов настроения не резала, со вкусом не ошибалась. Даже наоборот, работала энергичнее, чем обычно. Элегантная, всегда прекрасно одетая пожилая дама, которая стала появляться раз в неделю, ушла со словами:

– Спасибо за угощение. Ваше отношение прекрасно чувствуется в еде, было очень вкусно.

Для Акико, которая хоть и держала лицо, но внутри ощущала огромную потерю, эти слова стали большим утешением, она была за них благодарна.

Закрыв, как обычно, столовую, она купила в знакомом магазине цветов здесь же, на их улице, хризантемы – желтые и лиловые для матери, белые для Таро. Матери белые цветы, подразумевавшие чистоту, не подходили. Сочетание желтых и лиловых было, пожалуй, слишком кричащим, но это полностью отражало ее образ. Хозяйка магазина сказала:

– Помните ресторан суши, который закрылся? Там еще стройка была?

– Да, что-то переделывали.

– Здание было старым, наверное, там уже ничего нельзя было устроить. Теперь, говорят, там будет маленькая японская закусочная.

Она рассказала, что участок полностью выкупили супруги средних лет и собираются на первом этаже сделать ресторанчик, а на втором – жить.

Акико была оторвана от подобных новостей, которые распространялись по их кварталу. Для некоторых владельцев заведений здесь это, наверное, было очень важным событием, но то, что в какой-то степени личная информация тут же становилась известна всем, Акико казалось неправильным. Она заказала цветы и для столовой и вернулась домой.

– Таро-тян! – открыв дверь, машинально позвала она, но тут же вздохнула.

Она видела ящичек с останками, сама

– А тебя и нет, да?

Кругленького толстенького котика нигде не было. И тот Таро, что на фотографии, и тот, что в коробке, – оба заключены в пространство между четырьмя углами. Нет нигде этого теплого, пушистого, сопящего, крутящего головой Таро.

– Таро-тян…

Акико вдруг опять стало грустно, она уткнулась лицом в полотенце и зарыдала в голос. Даже когда умерла мать, она так не убивалась. Она помнила, что читала в книгах о «разрывающем на части» горе потерявших ребенка родителей, но не думала, что так оно и есть на самом деле. Ей казалось, что половина ее тела просто улетучилась. Вдруг нахлынула волна горя. Эта волна проникала в промежуток, который находила в обычной, повседневной жизни. Когда набегала эта волна, слезы не останавливались. Когда это прекращалось, снова можно было вернуться к обычной жизни. Было грустно, но Акико решила принимать эту грусть и стараться жить дальше, однако под напором волны она ничего не могла сделать. Оставалось лишь погружаться в это море слез.

Ешь – слезы, моешь посуду – слезы, набираешь ванну – слезы, принимаешь ванну – слезы, перед сном – слезы, забираешься в кровать – слезы. В эти дни ее постоянными спутниками были слезы, но затем волны плача стали набегать все реже, и Акико понемногу успокоилась. Возможно, ей это просто казалось, или она на это надеялась, но у нее вдруг появилось отчетливое ощущение, что невидимый глазу Таро где-то здесь, рядом. Когда она садилась за стол, ноги вдруг касалось что-то мягкое. Опускала взгляд – ничего нет. Но ощущение было точно таким, как когда о ее ногу терся Таро. Иногда она вдруг чувствовала, что кто-то есть в углу комнаты.

– Это ты, Таро-тян? Ты пришел?

Конечно, ответа не было, но Акико, веря, что это кот приходит с того света, говорила:

– Не спеши, поиграй тут, сколько хочется.

Когда она сидела на стуле, ей казалось, что Таро запрыгнул на стол. Если читала, опершись на постель, чувствовала, что он на кровати. Ощущение было совершенно такое же, как в то время, когда кот действительно так делал. А иногда даже доносилось отчетливое мяуканье.

– Тебя не видно, но ты со мной.

Это стало для Акико самым сильным утешением. Как ни стыдно это признавать, после смерти матери ей было одиноко, но у нее не было желания, чтобы мать оказалась рядом. Ей никогда не казалось, что мать вернулась с того света, ее голоса Акико, разумеется, тоже не слышала. В ее душе Таро явно занимал более высокое положение.

– Прости, мама. – Она молитвенно сложила руки перед импровизированным алтарем на шкафчике.

Мать смотрела с фотографии то ли безразлично, то ли обиженно.

Умом Акико старалась забыть горе от смерти Таро, но тело так легко не поддавалось. Несмотря на то что работала она как и прежде, стоило вернуться к себе, на нее навалилось ощущение небытия и небольшая, в сущности, комната вдруг превратилась в огромное, пустое, холодное пространство. Она прекрасно знала, что Таро здесь нет, и все-таки, повернувшись к спальне, позвала:

– Таро-тян?

Она надеялась – вдруг он просто где-то спрятался? – но никто не мяукал, и никого не было видно.

– Таро-тян…

Из глаз Акико, к ее собственному удивлению, хлынули слезы, и она, застыв перед спальней, некоторое время рыдала. Поплакав чуть-чуть, успокоилась, помыла руки, сняла макияж, умылась. Пошла к постели, вспомнила, что там всегда спал Таро, и погладила его место на одеяле, опять представила его безмятежную сонную мордочку, сопение и вновь начала плакать.

Она принесла ящик с косточками и поставила его на кровать, вынула фотографию кота и стала разглядывать ее. Погладила фотографию, ящик. Это не давало ощущения тепла кошачьего тела, однако она не удержалась. Не только из глаз, но и из носа текло. Акико вытерла лицо полотенцем и попыталась выбросить из памяти уютное круглое тельце и ощущение под рукой.

Теперь нахлынуло раскаяние. В столовой она старалась полностью избавиться от напоминаний о существовании Таро, не допуская туда ни шерстинки. Может быть, Таро, поняв это, сам решил уйти? Она должна была больше времени проводить с ним, играть, держать на руках. Теперь она переживала – а вдруг то, что она ругала его за пустяки, вдруг все это сокращало его жизнь?

Погрузившись в печаль и сожаления, Акико минут через тридцать почувствовала облегчение. Пошла в кухню, чтобы заняться ужином. Сегодня остался салат из фасоли, половину она отдала Симе. Приправленный только солью, салат был очень простой и подходил как к японским, так и к европейским блюдам. Она вынула пароварку, чтобы приготовить овощи, грибы и ломтик кеты. Пока готовила, вспомнила, как реагировал Таро, если вытащить из холодильника любую рыбу, – и снова нахлынули слезы, перед глазами все расплылось.

– Нет у меня больше семьи, – пробормотала Акико.

Пока еда готовилась, она села на стул, будто лишившись всех сил. Раньше Таро всегда забирался ей на колени и радовался, когда она его гладила, и мурлыкал, пока из кухни доносились приятные запахи. Поглядывая то на Акико, то на плиту, он мяукал, словно говоря: «Ты ведь мне тоже дашь, да? Угостишь, да?»

– Конечно, потом дам. Ты ведь хороший мальчик, – говорила Акико и чесала ему под подбородком, а Таро щурился и радостно урчал, состроив невозможно умильную мордочку.

Теперь она лишилась этих умиротворяющих моментов. Сложив руки на колени, Акико просто сидела, глядя в пустоту.

Когда еда была готова, Таро подлетал к тарелке с воплями: «Дай, дай! Быстро дай».

Она преграждала ему путь и говорила:

– Знаю-знаю, подожди.

Пока она накладывала ему еду, он вставал на задние лапы, но тут же, не в силах удержать свой вес, снова садился. Сунув морду в поставленную миску, он урчал и чавкал, словно роющий землю бульдозер, миска под его натиском двигалась по полу, и Таро перемещался за ней. Не вынимая морду из миски, он так и ходил за ней по всей кухне.

– Что ты вытворяешь? – хохотала тогда Акико.

Миска всегда была вылизана до блеска, можно было не мыть. А теперь Таро больше нет.

Перед его фотографией стояла вода, его обычный сухой корм и кусочек кеты, но, разумеется, количество еды не уменьшалось. Когда Акико меняла миски с нетронутой едой, сердце ее болело. И все равно она чувствовала присутствие кота. Съев безвкусный ужин, она мыла посуду, и вдруг ей показалось, будто ноги что-то коснулось. Ощущение было точно такое, как от

– Он точно меня коснулся! Таро-тян, это ты пришел? Может, помяукаешь? Я буду рада.

Мяуканья она не услышала.

Это ощущение вдруг возникало без всякого предупреждения. Она бездумно смотрела телевизор и вдруг понимала, что рядом кто-то есть. Тогда Акико обязательно говорила:

– Таро-тян, это ты ко мне пришел?

И делала жест, будто гладила кота, – рука, как ни странно, теплела. При мысли о том, что Таро действительно навестил ее, печаль тускнела, и она так же, как и прежде, обращалась к коту, которого не видела и не слышала. Когда уходила на работу, перед тем как спуститься вниз, говорила, как будто Таро просто спал на кровати:

– Ну, я пошла.

Как-то позвонила подруга и, видимо услышав что-то в голосе Акико, с беспокойством спросила, что случилось.

– Ох, какое горе. Я много раз слышала, что после потери животного эту пустоту можно заполнить только другим животным. Говорят, что не нужно стесняться перед умершим, нужно взять в дом нового.

Возможно, это было верно, но Акико никак не могла себя заставить и решила, что, пока будет продолжать работу в столовой, больше никого не заведет.

Перед открытием посетители все так же стояли у входа в очереди. Стало больше знакомых лиц, одна пожилая женщина даже поделилась:

– Каждую неделю приходится ездить сюда в больницу, но я так жду возможности поесть потом вашего хлеба с супом, что даже туда стала ходить с удовольствием.

Конечно, все еще немало было и таких, кто пришел, заинтересовавшись информацией о заведении. И все-таки теперь было спокойнее, чем в первое время после открытия. Сейчас было ясно, что тогда она волновалась, суетилась. Возможно, из-за напряжения, которое чувствовали те, кто приходил к ним, они с Симой и сами приходили в излишнее возбуждение. Тогда это так не ощущалось, но сейчас Акико жалела, что в то время так нервничала. Ничего особенного не случалось, просто это шло вразрез с ее идеей позволить клиентам принимать пищу в простой, тихой, спокойной обстановке. Сейчас ее столовая приблизилась к тому образу, что она себе нарисовала, но теперь, когда это случилось, она стала задаваться вопросом, а так ли это хорошо. Несмотря на то, что она благодаря этому избавилась от людей, которые не соответствовали ее идеалу клиента, теперь ее беспокоило то, что у нее собираются посетители в похожей одежде, похожей внешности. Не это ли свидетельство ее высокомерия в работе?

Действительно, в любом жанре у заведения есть свой образ. Но ведь ее столовая к таким не относилась.

– Хочу создать место, где подают вкусный хлеб и суп, приготовленные из продуктов, которые можно есть, не опасаясь за свое здоровье, в простом пространстве, почти как в монастыре.

Это было началом. Однако, по мере того как в столовую стали приходить разные люди, не стала ли Акико бессознательно разделять посетителей? Вот этот пусть приходит, а вот того я бы не хотела здесь видеть. Для человека это честные мысли, но допустимы ли они для того, кто занимается бизнесом? Разве не должна она предлагать вкусную еду всем, кто пришел с желанием попробовать ее стряпню? Ей казалось, что она пытается втиснуть людей в нарисованные ей самой образы, и становилось стыдно. Честно говоря, ей больше всего нравилась столовая непосредственно перед открытием, когда уборка и готовка были завершены. Абсолютная тишина, как в монастыре, вокруг – только цветы. При взгляде на эту картину она чувствовала, как ее наполняет энергия для предстоящей работы. Ее должно бы радовать, что люди наслаждаются ее едой, а если так – можно было бы просто сидеть без движения в обставленной по собственному вкусу квартире.

– Ну что это за подход: хочется, чтобы тот, кто приблизился к моей столовой, был таким или должен быть таким…

Акико такие мысли казались высокомерием. При этом хотелось бы, чтобы те, кто нарушает атмосферу заведения – громко шумит, болтает, – вели бы себя сдержаннее. Или это тоже непозволительно для бизнесмена? Раз открыла двери – должна с благодарностью принимать всех, кто пришел. Акико чувствовала себя жалкой и вздыхала: какие у нее все-таки незрелые мысли.

Сима, которая отправилась в местный цветочный магазин за заказанными цветами, услышала от тамошней хозяйки, что новый ресторанчик японской кухни уже открылся. До сих пор там были опущены роллеты, и Акико подумала, что с того момента, как она услышала новость о перестройке и открытии новой закусочной, прошло совсем немного времени. Но вот уже и хозяева пришли к ней перед началом рабочего дня, чтобы представиться и рассказать о своем бизнесе. Обоим было немного за сорок, и оба очень разговорчивые.

– Как у вас красиво! Нехорошо так говорить, наверное, но для этого квартала даже слишком. Вам можно было бы и в модные районы – Аояму или Роппонги, – сказала хозяйка – стройная, волосы собраны в узел, кожа загорелая, веки щедро намазаны голубыми тенями.

Она с интересом разглядывала столовую.

– Вы одна управляетесь? – Это спросил муж. Акико представила им Симу, объяснила, что они работают вдвоем.

– Ишь ты. А сколько зарабатываете? В таком заведении какая прибыльность?

Акико немного удивилась такому вопросу при первом знакомстве, но увела разговор в сторону, объяснив, что здание оставили ей родители, за аренду она не платит, так что находится в лучших условиях, чем другие.

– Значит, на вложениях вы тоже сэкономили, – сказали они и стали подробно выяснять стоимость обеда, меню и все остальное.

Мало того, они без спроса зашли внутрь, стучали кулаками по стенам – «Пф, из таких материалов!» – заглядывали в кухню, в общем, вели себя совершенно неподобающе, просто нагло. Акико и Сима застыли на месте, но те наконец насмотрелись и ушли, причем дама сказала высоким голосом:

– Что ж, простите, что помешали. Надеюсь на хорошие отношения. Приходите и к нам.

Акико с Симой проводили гостей поклоном, а потом переглянулись и одновременно вздохнули. Сима, на всякий случай шепотом, сказала:

– До чего странные люди.

– А может, и не странные. Наверное, как раз такие теперь считаются обычными.

Правда и то, что некоторых клиентов привлечет в заведение как раз характер и поведение супругов.

Сейчас, когда владеть ресторанами становится сложно, пекарни тоже придумывают новые идеи – например, предлагают хлеб с цукатами, орехами, сыром, так что разнообразие хлебных изделий растет.

В выходной день Акико, воспользовавшись вечерней прогулкой, пошла за книгой в букинистический магазин в соседнем квартале. У них была хорошая подборка кулинарных изданий, и иногда можно было найти

В тот день она не добыла никаких кулинарных книг, но приобрела атлас кошек, который и не думала покупать. Там были представители самых разных пород – с длинной шерстью, с короткой шерстью, и хотя фотографии беспородных, как Таро, отсутствовали, но, увидев плотненького котика, она чувствовала, как глаза наполняются слезами:

– Ох, так похож на Таро.

Так или иначе, при виде кошек – на фотографиях ли, на улице – она чувствовала, что успокаивается, поэтому решила, что сможет отвлечься, разглядывая эту книгу. Дойдя до своего квартала, она уже собиралась отправиться домой и спокойно полистать атлас, но тут увидела, что ресторан супругов, которые приходили к ней познакомиться, открыт. Изнутри доносились взрывы смеха, и атмосфера казалась оживленной несмотря на то, что было всего шесть часов вечера. Обычно сразу после открытия заведения сложно привлечь посетителей, но здесь, возможно, собирались завсегдатаи ресторанчика, который стоял на этом месте раньше. Акико уже собиралась пройти мимо, как увидела, что от станции идут двое постоянных клиентов маминой столовой.

Заметив их, она ойкнула, улыбнулась и хотела приветствовать их поклоном, однако они, увидев ее, вдруг напряглись, нарочито отвернулись и сделали вид, что не заметили ее. Акико с удивлением смотрела, как они прошли мимо, но потом увидела, как они раздвинули занавески и открыли дверь заведения супругов, после чего вошли туда с радостными приветственными криками. Акико оставалось лишь стоять на месте, хлопая глазами.

Вернувшись домой, она сказала:

– Таро-тян, я дома.

И села у обеденного стола. Она понимала, что мамины клиенты лишились своего убежища. И если теперь новый ресторан стал для них таким местом, она была рада. Наверняка им нужна была такая закусочная, где они могли собираться и весело проводить время. Но почему надо было так откровенно игнорировать ее саму? Неужели они все еще сердятся на нее, лишившую их излюбленного места? Или им было неприятно, что она увидит, как они заходят в чужой ресторан?

– Все равно могли бы хотя бы поздороваться.

Она не понимала, чем заслужила такое обращение. Они вели себя как ученики младших классов, которых застали за чем-то неприличным.

– Да уж, все люди разные, – пробормотала она вслух, но решила не думать об этом.

Запустив в волосы все десять пальцев, она, массируя кожу головы, пошла в ванную.

Как-то справляясь с внезапно накатывающей тоской от отсутствия Таро, она проводила дни с Симой, верной помощницей. Однажды заглянула управляющая кулинарной школой, принесла пирожные.

– Как я рада, что ваш бизнес процветает!

В тот день в столовой не было ни одного свободного места.

– Да, сегодня особенно много народа. Обычно поменьше…

– Правда? Но ведь дело идет! Это замечательно!

Вести долгие разговоры она не могла, поэтому, поручив остальное Симе, ушла на кухню. В тот день, стоило пообедавшим выйти из заведения, им на смену тут же заходило такое же количество людей, и так повторялось снова и снова, так что день выдался очень хлопотный.

Управляющая школой и ела очень изящно, на нее можно было смотреть не отрываясь. Спина прямая, каждый жест выверенно красив. Даже тарелка после еды у нее выглядела элегантно. Акико захотелось тоже научиться так красиво есть – она постоянно смущалась, думая, что другим, наверное, неприятно смотреть на ее неловкие движения.

– Большое спасибо. Было очень вкусно. Над супом вы особенно постарались. Я прекрасно вижу, что вы не пренебрегаете мелочами. И хлеб очень вкусный. И ваша помощница прекрасна. Я рада, что вы нашли хорошего человека.

Она ласково коснулась левой руки Симы.

– Ой, спасибо большое. – Сима от неожиданности покраснела и резко поклонилась, как будто палка сломалась.

– Мне очень нравится, что нет ощущения, будто вы действуете «по учебнику». И чувствуется благодарность к клиентам за то, что они пришли к вам. Я ведь повидала множество заведений и, сколько бы мне там ни улыбались, сразу понимаю, от чистого сердца эти улыбки или нет. У вас все в порядке. Чувствуется отношение.

Расхваленная Сима съежилась всем телом и засмущалась.

– Она мне очень помогает. Без Симы, думаю, мне было бы сложно работать. Мне очень повезло, что ко мне пришла такая замечательная девушка.

– Это правда. За это надо быть благодарной. Пожалуйста, берегите себя, вы обе.

Уходила она тоже изящно.

– Какая элегантная женщина. Ой, я не потому так говорю, что она меня хвалила, ну, не в этом дело…

– Я знаю. Она действительно элегантна. Я бы тоже хотела быть такой.

Чувствуя впервые за долгое время легкую усталость, они закрыли столовую и угостились подаренными пирожными. Их купили в известной кондитерской, хозяин которой тоже был учеником этой дамы. Акико обычно не ела сладкого и получила большое удовольствие, у нее даже стало чуть легче на душе.

– Я никогда таких вкусных не ела! – Восхищенная Сима с благодарностью забрала два оставшихся пирожных домой.

Для Акико моделью стареющей женщины была не мать, а управляющая кулинарной школой. Несмотря на родственную связь, мать для нее была скорее обратным примером – такой она становиться не хотела. Оставшись одна, Акико видела идеальную материнскую фигуру в сэнсэе. Болтушка-мать даже за едой, видимо, не могла утерпеть без разговоров и продолжала говорить, роняя еду изо рта и плюясь кусочками. Ее не смущало, что некрасиво громко прихлебывать чай, а с посетителями она обсуждала любые, самые неприличные темы.

Допустим, у нее есть старший брат – вероятность этого высока, хотя никаких доказательств нет. Но Акико ведь не может с ним связаться просто потому, что ей одиноко. Судя по поведению брата и его супруги, они вполне могут тепло принять ее, если она вдруг признается. До сих пор она думала, что сможет прожить и одна, но смерть Таро поколебала ее решимость. Подруга говорила:

– Когда умирает твое животное, это все

Чувства не укладывались в эту простую схему, но ощущение одиночества было невозможно описать.

Однако нельзя же было из-за этого нарушить жизнь брата и его семьи, которые ни о чем не подозревали. Акико убеждала себя, что все это просто ее капризы, и, стукнув себя кулаком правой руки в грудь, строго сказала:

– Надо терпеть!

Примулы в горшках, полученные в подарок от той интересной женщины, живущей недалеко от храма ее брата, все еще прекрасно цвели. Она вспомнила и великолепную бругмансию с большими белыми цветами, которую видела в храме. Раньше такого не было, но со смертью Таро она стала часто вспоминать доброту, с которой люди относились к ней. В памяти всплыл даже крохотный эпизод, случившийся тридцать с лишним лет назад: она, только поступив в издательство, работала до поздней ночи, не разгибаясь, и вдруг старшая сотрудница, которую она побаивалась, поделилась с ней половиной шоколадки. Возможно, так проявлялось желание, чтобы и сейчас кто-то отнесся к ней с лаской и заботой, и Акико, благодарная за ту радость, с необъяснимым чувством уткнулась лицом в стол.

– Таро-тян…

Она опять взяла коробочку с останками и поставила перед собой.

– Таро-тян, прости. Мама не обратила внимания, вот и вышло так.

Она несколько раз погладила коробочку и снова заплакала. Устало вздохнула, когда и мысленный голос пожурил ее: «Ну что такое? Опять ревешь? Фу, какая ты. Таро тоже неприятно, что ты столько плачешь». Сил отвечать не было, она продолжала лить слезы, тогда голос сказал: «Ну, не надо сдерживаться, плачь сколько плачется. Иначе оно так и не прогорит до конца, потом хуже будет». Теперь Акико кивала, продолжая рыдать. Хоть и думала, что Таро внутри квадратной коробочки растерян.

Рыдая после работы у себя в квартире, Акико не выпускала из рук коробочку с останками Таро. Наверное, он надеялся на том свете расслабиться, а бывшая хозяйка плачет, таскает его туда-сюда вместе с фотографией и не дает спокойно поспать.

– Прости, Таро-тян. Больше не буду. – Извинившись, Акико вернула фотографию и коробочку на комод.

Иногда бывало так, что откуда-то изнутри вдруг подступала тоска, но в целом она успокоилась. Акико считала, что горе со временем утихнет, но через три месяца вдруг случился крупный откат назад. Она сама была уверена, что чувства уже улеглись, но внезапно желание увидеть Таро вырвалось наружу, словно магма, и Акико рыдала, словно ребенок:

– Хочу к Таро-тян!

Сразу после его смерти она радовалась уже тому, что ощущала его присутствие, но теперь желание обнять пухленькое тельце стало невыносимым. На работе она еще держалась, но, в свободное время сидя дома, поняла, что так нельзя, и решила куда-нибудь выходить. По вечерам уже было темно, но она, бесцельно прогуливаясь, почувствовала, что становится легче. На улице часто попадались чужие коты, она подзывала их и гладила всех, кто позволял ей это. Все они были славные, но, конечно, не Таро. И все равно ей было приятно касаться живых тел, и, гладя животных, она представляла, с каким глупым видом делает это. Это не снимало груз с души полностью, и иногда она снова начинала рыдать:

– Хочу к Таро-тян!

Неправдой оказались слова о том, что время лечит, есть печаль, которая со временем становится только сильнее. Однако же заводить нового кота, чтобы утолить эту печаль, ей не хотелось. Чувствуя, что на душе не будет покоя, если она этого не сделает, Акико в выходной снова отправилась в храм, где ей нельзя было показываться. Постеснявшись опять проходить мимо дома, где ей подарили цветы, она пошла другой дорогой. Не посчитают ли ее странной, потому что она пришла в храм, где у нее даже могил нет? Супруга настоятеля – с большой вероятностью ее невестка – приглашала заходить в любое время, но насколько искренним было это приглашение, можно ли им воспользоваться? Терзаемая сомнениями, она все-таки шла к храму.

Тихонько заглянув внутрь через живую изгородь, она увидела во дворе больше десятка людей в черных одеждах. Хозяйка в самуэ провожала их внутрь с подобающим выражением лица – не хмурым, но и не веселым. Видимо, начиналась поминальная служба. Акико, немного разочарованная, раздумывала, не уйти ли, но затем набралась решимости, зашла на территорию и стала рассматривать сад, стоя спиной к храму.

«И зачем я сюда пришла? Ничего ведь из этого не выйдет. Да, Таро мне дорог, но он все-таки просто кот – может, я уже схожу с ума, раз пришла сюда только из-за этого? Мало того что я им мешаю, чего я вообще от них хочу?»

Она сама себя не понимала. Но нельзя же впутывать в это и чужих людей. Она, видимо, надеялась, что люди из этого храма ей не чужие. Ей стало стыдно, и она уже собралась уйти, когда сзади ее окликнули:

– Простите…

Она оглянулась и увидела хозяйку.

– Ой, здр… здравствуйте. – Акико поспешно поклонилась.

Она подумала, что женщина, возможно, ее уже не помнит, но та, оказывается, не забыла посетительницу:

– Вы недавно приходили, да? Спасибо, что снова заглянули.

– Ох, простите меня. У меня никаких особых дел нет…

Хозяйка улыбнулась.

– Это неважно. Мы ведь с вами уже знакомы. Приходите в любое время. Сегодня у нас поминальная служба, все суетятся, вы уж простите. Но, если хотите, можете пройти сюда.

Она проводила Акико на веранду, обращенную к саду, и показала подушки для сидения, обитые тканью цвета индиго.

– Вы же заняты, – начала было Акико, но увидела лишь удалявшуюся спину женщины, а когда та появилась снова, то принесла гостье поднос с чаем и сладостями.

– Простите, внутри у нас все вверх дном, я сейчас вернусь.

Акико, постоянно извиняясь, попробовала чай и сладости в форме белых цветов. Здешняя хозяйка действительно была очень славной. Как было бы хорошо общаться с супругами в качестве их младшей сестры. Поделиться рабочими проблемами, нынешним горем. Если с ними поговорить, они наверняка по-родственному погорюют вместе с ней и утешат. Но ведь это ее не основанные ни на чем, напрасные надежды, и возникновение какой-то сестры, о существовании которой они и не подозревали, наверняка свалится на них неудобным грузом. То, что они люди исключительных качеств и наверняка примут ее тепло, – всего лишь ее надежды. И монахи, и те, кто прислуживает в храме, – обычные смертные. Они тоже, бывает, оступаются, как ее отец, который заполучил ребенка – ее, Акико.

И все же Акико, хоть и пришла сюда, колебалась, не желая доставлять чужим людям неудобства. Пока она сидела на подушке, пряча свою нерешительность,

– Прошу прощения. Теперь пришли помощники, так что все в порядке.

Акико взглянула на ласково улыбающуюся женщину, и из глаз у нее вдруг покатились слезы. Возможно, она впервые, с тех пор как была ребенком, плакала перед кем-то. Женщина, кажется, удивилась и протянула ей платок из марли:

– Что с вами?

– Пр… прошу прощения. А что это такое?..

Платок был обшит белым, очень симпатичным кружевным кантом.

– Видели готовые марлевые платочки? Они такие простенькие, вот я и обшила их по краю. Это очень быстро.

Вытирая глаза изящным платочком, Акико начала:

– Видите ли, мой кот…

Она рассказала, что живет без матери, без отца, ее единственной семьей был кот, который внезапно умер, и она не может с этим смириться.

– Наверное, глупо говорить о коте…

– Ну что вы, ничего глупого! Мы тоже держали собаку и кота, и уличные коты приходят к нам поиграть! Когда животное умирает, горюешь так же, как и по человеку, а может быть, и больше. Когда я еще жила с родителями, у меня тоже умер котик, я так плакала!

На лице женщины тоже отразилась печаль.

– А у вас есть его фотография, можно посмотреть?

Акико кивнула и вытащила из косметички, которую всегда носила с собой, фотографию Таро. Он был снят сидящим и, наверное, считал, что красиво позирует, но и мордочка была круглой, и все тело было круглым, и выглядел он как плюшевый тануки[4].

– Ой, надо же!

Женщина сидела с печальным видом, но, увидев фотографию, чуть не прыснула от смеха. Видимо, подумав, что это неудобно перед горюющей Акико, она прикрыла правой рукой рот и потупилась, тихонько хихикая. Акико стало приятно, что она смеется, глядя на Таро, и она тоже посмотрела на фото:

– Так и есть, он у меня был толстячком.

– Простите. Такой уж он у вас милый. Веселый, кругленький. Да? Ох, как жалко…

Она рассказала, что слышала где-то, будто животные, в отличие от человека, не относятся так серьезно к жизни и смерти. Они никогда не сердятся на любившего их хозяина и лишь смущаются, если он сверх необходимости горюет или винит себя.

– Поэтому, возможно, и для вас, и для котика будет лучше вспоминать, как вам было весело, и благодарить его за это. Будете себя обвинять – Таро-тян ведь тоже загрустит. Но если хочется поплакать, лучше поплакать. Нельзя держать внутри себя то, что рвется наружу.

– Да. – Акико кивнула.

Поговорив с хозяйкой храма, она почувствовала, что в данный момент туман на сердце рассеялся и печаль ослабла. Она еще накопится, и, наверное, придет день, когда захочется поплакать, но тогда она и выпустит наружу все, что накопилось.

Из храма донеслись голоса. Акико заторопилась.

– Прошу прощения, что отрываю вас от дел. Спасибо, что уделили время, несмотря на занятость.

Она поклонилась и уже собралась уходить.

– Приходите еще, не стесняйтесь. Не скажу мамой, но считайте меня сестрой – и приходите.

Акико замерла от этих слов, и сердце ее чуть не выскочило из груди.

– Спасибо вам. – Она снова поклонилась.

Трясясь в вагоне электрички, она убеждала себя, что хозяйка храма не может знать, кем она им приходится, что она сказала это без какого-либо глубокого смысла. И все равно она чувствовала тихую радость от этих слов. Ей показалось, будто для нее открыли дверь, на душе стало легко. И даже все сомнения по поводу ее происхождения как будто разом улетучились.

Таро она вспоминала каждый день. Иногда плакала, иногда нет. Старалась не думать, что так нельзя, а просто подчинялась настроению. Как-то раз, перед открытием столовой, Сима сказала ей:

– Я видела котика – один в один Таро.

И показала фотографию.

– Ой, и правда.

Котик был такой же толстенький, и рисунок на шерсти тоже очень похожий.

– Сидел на ограде больницы. Я его позвала – «Таро!» – он мяукнул и подошел ко мне.

– Надо же! Может быть, его тоже зовут Таро? А может, просто ответил, потому что ты к нему обратилась.

Таро на фото смотрел в камеру, как будто ухмыляясь. Акико тут же попросила Симу переслать ей изображение.

В тот день после обеда полил дождь, и посетителей было мало. За каждым столом сидело по одному-два человека, было очень тихо. Акико стоя оглядывала столовую и думала, что такая атмосфера ей тоже нравится. Затем остались только они с Симой. И все равно, пока заведение работает, она считала неправильным развалиться на тех местах, где обычно сидят посетители, хотя и мать поступала так же, и в других ресторанах работники тоже так делали. Акико и Сима стояли спиной к кухне.

– Сима, – обратилась к помощнице Акико.

– Да?

– А какое у тебя прозвище?

– У меня? Ну… Мега-дзидзо.

Акико прыснула.

– А у вас?

– А у меня – Хохотушка.

Теперь Сима уставилась в пол, и плечи у нее затряслись.

– Странные мы с тобой.

Они хихикали, пока смех не перешел в неконтролируемый хохот. Какое счастье – иметь людей, с которыми вместе можно посмеяться над всякой ерундой.

– Надо сходить посмотреть на этого псевдо-Таро.

– Хорошая мысль! Я видела его по дороге сюда, наверное, он сейчас бродит где-то.

– Ладно, схожу.

Акико показалось, что, увидев этого котика, она сможет даже сильнее, чем раньше, наслаждаться своей скромной жизнью.

Примечания

Норэн – традиционный японский занавес, который вешают при входе в магазин или ресторан, часто с названием или эмблемой заведения.

Сёги – японская настольная логическая игра шахматного типа.

Кокэси – традиционная японская деревянная кукла, покрытая росписью.

Тануки – японское название енотовидной собаки.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге