Чудеса

Лев Прыгунов

Чудеса

Автобиографический роман

Есть только два способа прожить жизнь. Первый – будто чудес не существует. Второй – будто кругом одни чудеса.

(Альберт Эйнштейн)

Самое великое чудо моей жизни – моя мама.

Нет никаких сомнений в том, что у каждого человека в жизни случались всякие чудеса, или нечто, что он сам воспринимал как Чудо. Впрочем, какая разница! Даже само воображение, скрупулёзно рисуя и выделяя не существовавшие детали и тем самым обманывая своими картинками нашу память, является одним из самых многочисленных Чудес! Ведь, в сущности, все так называемые чудеса являются всего лишь торжеством трансцендентного, то есть чего-то тонкого, «надмирного», что принято называть Духом Святым, над грубым и материальным. В переводе на китайское мышление – торжество Божественной энергии «Шень» над примитивной физической энергией «Ли». И ещё из «китайского» – «Подобное притягивается подобным», – один из универсальных законов даосской философии.

Что касается моей собственной жизни, то тут я честно и открыто заявляю, что всё моё существование в этом мире от рождения и до секунды, когда я пишу эти строки (а это уже более 80 лет!), плотно набито, как рюкзак альпиниста, всевозможными необъяснимыми совпадениями, которые только и можно назвать чудесами.

Ну, во-первых – само рождение. Мои родители хотели избавиться от меня-эмбриона в первые два месяца после моего зачатия. Я и был-то тогда всего лишь (по Дарвину) каким-то пучеглазым земноводным или ещё чёрт знает кем. Но в самый последний момент – буквально в больнице! – мои родители (прежде всего моя мама) передумали и решили смириться со вторым ребёнком – у меня тогда уже была двухлетняя сестра. Это событие, конечно, самое главноечудов моей жизни – иначе никаких остальных чудес и в помине бы не было!

В это же чудо я включаю тот факт, что я родился в Алма-Ате, далеко от России, в абсолютно русскоговорящем городе, где жили, в основном, либо потомки семиреченских казаков, либо сосланные за сорок лет махрового большевизма лучшие люди России и их родственники. К примеру: в моём классе из 42 учеников был только один казах. Даже фамилию его помню – Каматаев. А бывшие москвичи и ленинградцы, чувствуя свою провинциальную ущербность, изо всех сил старались «успевать» за всеми столичными новостями», которыми неизбежно делились с окружающими.

За полтора месяца до начала войны, когда мне было ровно два года, родители уехали с моей сестрой на курорт, а меня оставили с няней, которая на мой вопрос: «Где мама?» – отвечала, что она ушла к тёте Рите. Поскольку я часто бывал с мамой у тёти Риты, я отлично знал начало пути, и я в два года босиком (май месяц), без трусов, в короткой рубашонке потопал к тёте Рите! Я до сих пор помню смутные кадры этой документальной ленты – надо было долго идти вдоль Зоопарка, пересечь два оврага, затем пройти весь громадный «Парк Культуры и Отдыха им. Горького»! (всё это не меньше трёх километров) и затем выйти на остановку трамвая. На остановке была толпа народа, я не знал, что мне дальше делать и заревел в голос. В конце концов я оказался в отделении милиции парка и на весь день был заперт в маленькой душной комнатушке, набитой какими-то очень колючими мешками (это я запомнил больше всего!) Ачудо, как я это понимаю, было не в том, что меня никто не украл, что я не утонул в большом арыке, через который надо было переползать по бревну, и т. д. и т. п., а в том, что я, двухлетний малыш, попёр, точно зная, куда мне надо!

_______

Во время войны мы жили в Алма-Ате в маленьком домике, построенном моим отцом, как временное жильё – он собирался строить большой, настоящий дом, но война этому помешала. Мама работала в двух школах, и одна из них находилась примерно в километре от нашего домика. Школу и наш дом разделяло большое клеверное поле, и когда мама задерживалась на всяких собраниях до самой ночи, я всегда сидел у окна и её «высматривал». Однажды ночью я, ожидая маму, слегка подвинул оконную занавеску, чтобы лучше видеть дорожку из школы, и занавеска попала прямо на огонь «коптилки». Занавеска мгновенно вспыхнула, и огонь перекинулся на штору, которая тоже загорелась. Мне было три года, сестре – пять. Я очень испугался, побежал в спальную и там залез под кровать. Сестра тоже испугалась, но схватила на кухне кружку и стала бегать и поливать водой из кружки угол комнаты, охваченный огнём. На наше счастье, каким-тоЧудоммимо нашего дома (почти в полночь!) проходила мамина знакомая. Она вбежала в дом, схватила с кровати одеяло и успела сбить пламя, которое уже прихватило стену и потолок. А ведь стена дома, просушенная летней азиатской жарой, всего через каких-то пару минут вспыхнула бы как порох, и никакое одеяло не смогло бы остановить убийственное пламя!

Был в моей жизни ещё один пожар, который тожечудомне закончился трагедией. Зимой в 1959 году, когда я учился на первом курсе театрального института в Ленинграде, меня пригласил мой друг художник Кид Кубасов, который учился на курсе Н.П. Акимова, поехать на зимние каникулы к себе на родину – на Кольский полуостров в город Мончегорск. К нам приехал наш третий друг, тоже художник, и уже в Мончегорске мы решили идти на лыжах (80 км!) в «Волчью Тундру» на озеро «Вайкес». Кид где-то раздобыл карту 1937 года (он утверждал, что с тех пор в этих местах не ступала нога человека), три пары лыж, Ижевскую двустволку 16 калибра, патронташ с патронами, «двойную» (сшитую из двух), палатку и железную печку с трубой. Словом, хорошо подготовившись (у нас ещё было шесть бутылок водки!), рано утром в кромешной тьме полярной ночи мы отправились в экспедицию. Прошли первые тридцать километров (весь день ветер дул нам в лицо), и я вдруг почувствовал невероятную и какую-то блаженную усталость. Мороз для этих мест был небольшой – градусов 20 ниже нуля – я лёг в сугроб и заявил, что дальше не пойду, пока не высплюсь. Я никогда в жизни не чувствовал подобного счастья! Кид буквально пинками заставил меня встать и дал мне выпить «пару глотков» водки. Я одним залпом выпил половину бутылки и должен сказать, что вкуснее той водки я никогда ничего

_______

Во время войны мы с моим соседом Шуриком Каковкиным, который был старше меня на год, весной, летом и осенью ходили в детский сад одни, без взрослых. Ему было пять лет, мне четыре. И однажды я сделал открытие, которое я тоже причисляю кчудесам. Мы переходили по шлюзу речку, и я каким-то образом соскользнул и полетел вниз! И я до сих пор помню, как на меня летело бетонное дно шлюза, и буквально в момент удара головой о дно, я почувствовал на своей голове мамины руки, снимавшие с меня повязку. А как потом оказалось, я был без сознания двое суток! Когда я это осознал, я уже тогда понял, что СМЕРТИ нет!

У нас в доме была маленькая комната, в которую мамино начальство в военные годы просила «на время» приютить какую-нибудь семью, эвакуированную из центральных или западных областей России. И однажды, когда мне уже было пять с половиной лет, к нам подселили маму с дочкой, которую звали Ира. Мою сестру тоже звали Ира, но она была старше меня на два года, а «подселённой» Ире было чуть больше четырёх лет, и мы все звали её «Ира маленькая». И я её водил каждый весенне-летне-осенний день в наш детский сад. Дорога шла через всю «Малую станицу» – самый центр первого поселения отряда казаков, основавших город Верный, переименованный позже в Алма-Ату. И пыльная дорога шла между деревенскими домами, а прямо вдоль дороги были заросли лебеды, подорожника и крапивы, в которых паслись коровы и козы. И как-то ранним утром «маленькая Ира» подошла слишком близко к здоровенной корове, которой почему-то «маленькая Ира» не понравилась, и корова буквально ринулась на девочку. И тут я, чувствуя ответственность за её жизнь, как заправский тореадор, с криком бросился на это гигантское животное! И корова, поддев меня головой с большими и острыми рогами, перекинула меня через всё своё громадное туловище прямо в дорожную пыль! На моё счастье, я попал точно между её острыми рогами и каким-точудомприземлился без особых потерь – ни переломов, ни открытых ран. Как ни странно, больше всего я до сих пор помнюсам полёт –долгий и длинный! А потом – причитания хозяев этой коровы, их извинения и угощения нас чаем и конфетами! Самое удивительное было в том, что эта история в один день разошлась по всей округе и в этот же день дошла до моей мамы! А я впервые почувствовал себя «героем», осенённым бледными лучами славы нашей «Малой Станицы»!

И ещё из того же детского сада. У нас в старшей группе были два сопливых придурка – братья Сокольские. Их мамаша была то ли сторожихой детсада, то ли уборщицей, и они, прекрасно понимая свою безнаказанность, буквально терроризировали всех детей, включая нас с Шуриком. И вот однажды, когда мы подходили к детскому саду, я придумал, как с ними справиться. «Давай скажем всем, что к нам прилетел наш Брат-Великан! – сказал я Шурику. – И что мы в любой момент можем его позвать! Он прилетит и накажет каждого нашего обидчика! Ростом он выше тополя, а одной только ладошкой он может прихлопнуть два домика нашего детского сада!» Это заявление я произнёс уверенно и угрожающе в сторону сопливых придурков Сокольских, испугавшихся, кстати, больше всех. С этого момента «хозяевами» детского сада стали мы с Шуриком благодаря безграничной силе и власти нашего Непобедимого Брата Великана, который, как дух святой, был с этого момента всегда с нами. Но самым удивительным было то, что мы с Шурикомсамиповерили в нашего всесильного брата, и вера эта придала нам

________

В годы войны мы жили страшно. Мама работала в двух школах, получая в каждой около семисот рублей в месяц. Чтобы понять ничтожность этой суммы: буханка чёрного хлеба на «барахолке» стоила 500 – 600 рублей. Нас, несмотря на нашу нищету, несколько раз грабили, и однажды утром мы увидели нашу маму – жгучую брюнетку – почти совсем седой. Ночью через подвал к нам залезли два вора, и мама, застывшая от ужаса, пролежала с закрытыми глазами около часа, моля Бога только о том, чтобы никто из нас не проснулся. Бандиты знали, что она не спит, и приняли её игру. Один из них, мерзко пошучивая, стоял над нами с топором в руках, пока второй шарил по комодам и вытаскивал на крыльцо жалкие пожитки: отцов костюм, хлебные карточки, старые пустые шкатулки, сломанные часы и прочую дребедень. Стоило мне или сестре открыть глаза и заорать от страха… Думаю, никому в голову не придёт сомневаться в том, что безЧУДА, или какого-либо вмешательства из «тонкого мира» в ту нашу страшную ночную действительность, никак не обошлось. А годы войны до сих пор преследуют меня настолько яркими воспоминаниями, что каким-то образом из далёкого прошлого всплывают запахи – то запах дорожной пыли, раскалённой летним азиатским солнцем и прибитый грозой, то нежнейшие дуновения ночной прохлады, смешанные с запахом костра, на котором мама готовила для нас ужин. Привожу стихи, которые, как сказал поэт, помогли мне «снять тяжесть с плеч»:

Я детство прожил в нищете войны,

хотя наш город и не знал бомбёжки.

Все зимы – с осени и до весны –

давились мы гнилой картошкой.

Зато весной – какая благодать!

Крапива, лебеда, лучок-голубчик…

Колдует ночью у костра с кастрюлькой мать,

слезами заправляя жидкий супчик.

А голод борется во мне с голодным сном.

Сон победил, закапал летний дождик.

Вдали осёл перекликается с ослом,

сестра толкает в бок: не спи, художник!

Художнику три года. На ногах

в кровавых кракелюрах ципки-клинопись –

«Испанский башмачок» – замечу на полях:

так началась любовь к испанской живописи.

Нас будят предрассветные гудки –

хрипят, свистят, гудят, трубят, меняются…

И жизнь у матери на страшном полпути.

А у меня лишь только начинается.

______

В самом конце войны у нас в Алма-Ате участились землетрясения, а мой отец, зная, что мы живём в сейсмически опасном районе, перед уходом на фронт купил большой дубовый стол на толстенных ногах специально для того, чтобы мы, когда будут начинаться землетрясения, все втроём под него залезали. Если бы потолок нашего домика обрушился, с нами ничего бы не случилось: крышка стола состояла из трёх очень тяжёлых и крепких дубовых плит, которые могли бы выдержать десять потолков, подобных нашему. Я запомнил три случая, когда мама запихивала нас с сестрой под этот стол, сама залезала к нам, и стол вместе с нами ходил ходуном. В последнее, особенно запомнившееся мне ночное землетрясение – самое сильное, которое мне удалось пережить, – да ещё с каким-то неистовым ураганом, выворачивавшим деревья, – ровно через сто метров от нас небольшой домик, очень похожий на наш, провалился в разверзшуюся земную трещину. Через пару дней мы ходили смотреть на то, что от него осталось. Семью из четырёх человек вместе с домом раздавила эта самая трещина, и я тогда в ней увидел какое-то месиво из домашней утвари, комьев земли и камней. К нашему счастью, трещина проходила поперёк нашего квартала и уходила в огороды. Но если бы наш дом в неё попал, нас бы дубовый стол не спас. Одно слово –чудо!

В детстве я много и часто болел. Мама оставляла меня одного – другого выхода не было – и давала мне в кровать большую пачку цветных открыток из Третьяковской галереи, Русского музея или Лувра, которые я перебирал часами и знал их наизусть. И, возможно, от этого я всю свою жизнь очень хорошо относился и к одиночеству, и ко всем болезням, и я точно знаю, что и Лувр, и Третьяковка, и Русский музей инфицировали моё сознание РЕАЛИЗМОМ на всю жизнь! А болею я всегда с удивительным ощущением животного несчастья-счастья – лежу, напичканный лекарствами, голова раскалывается, жар, слабость, но почему-то появляется необыкновенно лёгкое дыхание, и я чувствую, как я полностью растворяюсь в самом себе! Если бы смерть была хоть чуточку похожа на такое бредовое, полу блаженное страдание! В детстве, когда у меня была температура за 40, я всегда пел! Щёки пылали, глаза вылезали из орбит, но ощущение болезненного счастья и желание петь были всегда. Это свойство я тоже отношу к неведомым мнечудесам!

Примерно в 11-12 лет у меня появилась навязчивая идея – мне казалось, что я могу научиться силой взгляда двигать предметы! Сначала спички, мелкие бумажки и карандаши, потом шкафы и табуретки, а там, глядишь, и до гор недалеко! И я мог больше часа сидеть, уставясь глазами в спичку или круглый карандаш, и ждать этого крошечного, но так необходимого мне тогда чуда! Но, увы, так ничего не добился, и только во сне я был всесилен: летал почти каждую ночь, снижая или набирая высоту по своему желанию, проходил сквозь стены и двигал предметы: от нашего дубового стола, до соседского сарая. И уже в моей московской молодости, когда я иногда часами просиживал в третьем зале «Ленинки», я наткнулся на фразу Ницше, которая напомнила мои детские увлечения: «Надо научитьглаззаставлятьприближаться ксебе!» То есть всё наоборот! И только одно это знание частично изменило мою жизнь. Тренировал я его на всех, но чаще всего, естественно, на симпатичных девушках. Иногда весьма успешно.

_______

9 мая 1945 года мне было 6 лет и 16 дней. Накануне к нам пришли две мои двоюродные сестры – обе близкие подруги мамы и почти её одногодки, (мама была в своей поповской семье последней – двенадцатой!) И они остались у нас ночевать. Мы жили на окраине города, и только у нас, поскольку мама была учительницей, было радио! Рано утром я проснулся от радостных криков, счастливых слёз, смеха… Меня вытащили из кроватки (я эту картинку «сфотографировал» в памяти

_______

А вот три эпизода, связанных одной темой: один в детстве и два в зрелом возрасте. Мне было десять лет, когда я внезапно и страшно заболел. Я лежал дома почти в беспамятстве, мама была в ужасе от моей температуры – 41,2, и тут я вдруг увидел на нашем большом шкафу старичка-карлика ростом чуть меньше метра с небольшой седой бородкой и узкими глазами. Он как-то очень легко и бесшумно спрыгнул со шкафа прямо на мой больничный столик и стал чего-то бормотать и делать руками какие-то пассы. В это время зашёл отец, встречавший скорую помощь, и старик пропал. Отец поднял меня и посадил к себе на плечи – я прекрасно помню всё то, что я видел с громадной, как мне тогда казалось, высоты, и я с удовольствием и ясным сознанием ему сказал: «Папа, я сейчас умру», и я хорошо помню, что смерть была совсем рядом, где-то надо мной у самого потолка – стоило только протянуть руку. И я, кажется, так и сделал! Но в тот раз не достал. Меня отвезли в больницу, отец просидел всю ночь в коридоре перед моей палатой, а на следующий день я проснулся абсолютно здоровым. Никто ничего не мог понять, врачи меня продержали у себя две недели и в конце концов отпустили, поставив диагноз: «Отравление неизвестным ядом пищевого происхождения».

Сосед моего детства Шурик Каковкин после долгих мытарств сначала в суворовском, потом в военном училище, а потом ещё и в армии, приехал в Ленинград и поступил в Академию Художеств на искусствоведческий факультет. А ещё через некоторое время стал учёным-востоковедом, а потом и доктором наук, и работал всю жизнь в «Эрмитаже» в отделе Востока. В 1971м году меня решили отправить с «Мосфильмовской» делегацией в Будапешт, и когда Шурик об этом узнал, он дал мне номер телефона своего друга-коллеги – директора Будапештского музея Востока. Я ему позвонил из гостиницы, и мы встретились. После замечательной экскурсии по музею мы сидели в его кабинете и пили чудесное венгерское вино. Над его столом висела большая фотография конца 19го века, на которой на фоне старинных ворот Буддийского монастыря в несколько рядов сидело человек сорок тибетских монахов в разных одеждах, судя по тону и покрою. Я уже тогда занимался йогой, китайской философией и, особенно, буддизмом, и меня эта фотография буквально притягивала к себе. Я не мог оторвать глаз от трёх центральных фигур, две из которых, обрамляющих главную, были одеты почему-то в контрастные чёрно-белые одежды. Кроме того, на фоне седобородых и толстых монахов они казались тридцати-сорокалетними. Больше всего мне нравился монах, сидящий справа от самой центральной фигуры, то есть Далай-Ламы; мне показалось, что он мне кого-то напоминает. Я попросил у директора увеличительное стекло и стал рассматривать его внимательней. У меня было чувство, что он смотрит куда-то далеко внутрь меня. Я спросил у директора, почему самые молодые сидят в центре. Он засмеялся и сказал, что это самые старые. Я не помню, какого возраста был Далай Лама, но обоим Панчен Ламам, сидевшим справа и слева от него, было на то время, по словам директора, по девяносто лет. Я снова стал его разглядывать – мне казалось, что я видел где-то и когда-то его клинообразную седую бородку. И уже ночью в номере, когда я сидел в позе лотоса и бормотал: ОМ МАНИ ПАД МЕ ХУМ, меня словно пронзило – это был мой старик-карлик, излечивший меня от неизвестной болезни, когда мне было десять лет!

Ещё через несколько лет я познакомился с удивительным человеком – Альбертом Леонгом – американскимкитайцем, заведующимрусской(!) кафедрой в Орегонском университете (г.Юджин), и он стал посылать мне самую редкую и лучшую литературу по восточной философии, йоге, буддизму и даосизму по мере моего продвижения. Я тогда страстно увлёкся Тибетом и Тибетским Тантризмом – Альберт Леонг снабдил меня уникальными практическими книгами, где объяснялся каждый шаг и каждое слово тибетского пути к «освобождению». Однажды в своей медитации я дошёл «до предела»: осознавая, что я сижу в позе лотоса, я летел с бешеной скоростью вертикально вверх, как ракета, сквозь гудящее пламя, рев, визг, скрежет! И вдруг из темноты на меня стали вылезать тибетские Демоны и чудовища – «Стражи Нирваны» – точно такие, какие нарисованы на стенах буддийских храмов и буддийских иконах-танках. И – это я тоже называючудом– среди всех этих чудовищ, словно их вытесняя, появилось лицо Ульянова-Ленина! Я по-настоящему испугался и «повернул» назад. До этой «точки» в моей медитации я доходил ещё два раза, и каждый раз среди демонов появлялся «наш родной Ильич»! И всё-таки наступил момент, когда я попробовал «прорваться» сквозь всех этих Демонов, но гул, рёв, какая-то неведомая до этих пор вибрация, ещё б0льшее пламя и ещё более страшные морды Демонов, включая морду Вождя Мордора – Ильича, снова меня испугали. И тут где-то вверху справа появился мой старик с седой бородёнкой и на русском языке пронзительно мне закричал: ИДИ! ИДИ! ИДИ! Я испугался его ещё больше, и в третий раз «повернул назад», а он яростно плюнул в мою сторону и грязно выругался: «Тьфу! … твою мать!» И ровно через неделю я получаю бандероль с книгой от Альберта Леонга, в которой описывается последняя тантрийская медитация – «выход в Нирвану». Привожу её по памяти в переводе с английского: «Эту практику необходимо выполнять только в присутствии Учителя. Он встаёт с правой стороны от адепта, сидящего под ним в позе лотоса, и когда наступает

НИРВАНА

Одноглазый посол и кротов, и летучих мышей –

ты не раз заходил уже в тени гробов, но был выгнан взашей:

видно, рано ещё, видно, главного ты не нашёл,

видно, раны не так глубоки, и гамбургский счёт не пришёл.

А твои лабиринты, твои закоулочки сумрачных нор,

как и мёртвые петли – слепые ночные – пустой разговор

одного полушария мозга с другим полушарием, как

с дураком иногда говорит ещё более глупый дурак.

Так давай, погребай себя заживо – но смелее, без страха! –

в мозговых катакомбах извилин слепящего мрака!

Падай камнем на дно! Может, дастся тебе этой ночью, иль спозаранку

Величайшее Чудо: со всею Вселенной вдруг вывернуться наизнанку!

_______

А то, что в какой-то из прежних жизней я был буддийским монахом, у меня нет никаких сомнений. В 1969 году я впервые оказался в Монголии, в которую с первых же дней влюбился раз и навсегда. И всё время хотел попасть в буддийский монастырь. И однажды попал. И как заворожённый простоял там всю службу – около пяти часов! А уже в середине семидесятых годов, когда я погрузился в буддизм «с головой», я оказался на кинофестивале в столице Бурятии Улан-Удэ, и всё время уговаривал организаторов фестиваля устроить нам экскурсию в бурятский «Дацан». Наконец, они согласовали наш визит со всеми инстанциями, и мы (актёры, режиссёры и те, кому захотелось туда попасть) на большом автобусе приехали в главный монастырь Бурятии. Когда мы все «вываливали» из автобуса, я мельком увидел у ворот монастыря трёх, как мне показалось, нищих, с одним из которых я на сотую долю секунды встретился глазами, как говорится, только «чиркнул глазом». Мы пробыли в монастыре больше двух часов, и все мои попытки завязать знакомство с каким-нибудь монахом заканчивались полным провалом – думаю, что все были предупреждены, поскольку наш визит был согласован «по партийной линии». Но когда уже почти в полной темноте мы выходили из Дацана, меня кто-то осторожно похлопал по плечу. Я обернулся и увидел того самого «нищего», с которым я переглянулся при выходе из автобуса. Он мне молча показал на дверь маленькой сторожки прямо в воротах монастыря и пригласил зайти. Я зашёл, а он из подола вывалил на стол несколько предметов – три статуэтки Будды из позолоченной бронзы, две «Тары», два-три устрашающих Демона, а также бронзовые чайничек, колокольчик и чашу для зёрен (необходимые для службы). Я сразу увидел, что некоторые вещи тибетского происхождения и явно 19го или даже 18го веков. Я спросил: «Сколько?» Он: «Всё 50 рублей». Я: «А почему так дёшево?» Он: «Так не моё же!» Я: «А почему вы подошли ко мне?» Он: «А к кому же ещё?» И в тот момент я вспомнил даосский закон: «Подобное притягивается подобным» и подумал: «А не вернулись ли ко мне те «предметы культа», которыми я, будучи в одной из прежних жизней тибетским монахом, пользовался во время многочасовых молений и медитаций?» Во всяком случае, таким неожиданным для себя образом я оказался обладателем неплохой коллекции буддийской бронзы. Но у меня начались безумные ночи: мне стали являться всякие Ямантаки, «Стражи Нирваны» в устрашающих обликах и прочие ламаистские Демоны. На моё счастье, как раз в это время жизнь свела меня с человеком, который несколько лет был моим учителем «У шу» и «Тай Цзи Цюань». Он сказал, что пока я не выну из этих статуэток бумажные ленты с заклинаниями, у меня будут продолжаться ночные кошмары, и в конце концов я «попаду в Тантрийский Ад», то есть попросту сойду с ума. И на самом деле, в каждой статуэтке днище было запаяно оловянной пластиной, а под ней лежали свёрнутые узенькие полоски древней бумаги, на которых были написаны очень красивыми тибетскими буквами слова – сотни и тысячи слов. Я сдуру выкинул все эти бумажные ленты, но зато все ночные кошмары тут же прошли.

________

В конце 1947 года моего отца «направляют», а практически ссылают (вместе с семьёй) в павлодарскую полупустыню в ста километрах от границы с Китаем в село «Ленинское» и назначают директором школы-интерната для детей «врагов народа». В селе было десять-пятнадцать дворов, в которых жили и работали поволжские немцы, высланные сюда в самые первые дни войны. В интернате было около ста завшивленных, запущенных и больных туберкулёзом детей всех национальностей – тех же немцев, чеченцев, ингушей, украинцев и даже испанцев, китайцев и корейцев. Моя мама прекрасно понимала, что в нашей жизни случилось нечто страшное и почти безнадёжное. И тут произошло то, что я называю «чудо с минусом»: моя сестра заболевает туберкулёзом, и мы втроём – мама, сестра и я – возвращаемся в Алма-Ату, где нас с мамой пригревает у себя одна из моих тётушек, а сестра попадает в больницу. Мама сочиняет десятки писем, которые переписывает детским почерком сестра, и все эти письма отправляются нашим великим вождям – Сталину, Ворошилову, Калинину, Берии и т.д. И каким-точудомотцу разрешают уехать из села Ленинское, и он едет к себе на родину – в вятские края, чтобы перевезти и нас туда. Но разруха, голод, холод и безнадёжное убожество российской послевоенной жизни заставляет его вернуться в Азию.

Я учился в Алма-Ате в мужской 33ей школе. В ней же и жил. После неудачной поездки в Россию моего отца направили в эту школу преподавать химию, ботанику и зоологию, и на время (до полугода) поселили в крохотную комнату, где раньше хранились вёдра и швабры уборщиц. И каким-то образом (чудом?) я попал во второй «А», где классным руководителем была Мария Ивановна Гуданец – высокая красивая женщина, курившая папиросы прямо на уроках (впрочем, как и остальные курящие учителя – в те времена все оглядывались на Вождя всех Народов, которого даже на парадных портретах изображали с трубкой в руке.) Мария Ивановна отбирала в свои классы не детей, а родителей: в нашем классе учились три генеральских сыночка, один сын дипломата, дети работников Сов. Мина, директоров заводов и фабрик и т.д. и т.п. (Самое удивительное, – в случае с нашим классом она оказалась права на все сто процентов: 10 «А» 33ей Алма-Атинской школы в 1956 году закончили 10 (!) медалистов).

Мой отец проработал

_______

Следующимчудомв моём детстве были мои способности почти ко всем видам спорта – я с успехом занимался в секции акробатики, меня уговаривали заняться боксом, гимнастикой; летом – баскетбол, зимой – коньки и хоккей, но! В 11 лет мне отвратительно сделали операцию аппендицита, у меня начался перитонит, меня снова вскрыли, промыли, и ячудомостался жив. И! Ровно год я ходил с палочкой на всякие облучения и перевязки, и в это время я просто вынужден был читать! Причём, читал запоем и всё подряд. А когда у меня затянулся последний свищ, мои ровесники обогнали меня в спорте настолько же, насколько я обогнал их в чтении, и спорт мне стал не интересен. И это я тоже считаювеликимчудомдля всей моей будущей жизни! ГОСПОДЬ, или НЕЧТО, его заменяющее, остановил моё возможное продвижение на спортивной арене, и полностью изменилвектормоего развития. Зато позже на всех вечерах и танцах, которые устраивали старшеклассники, я сначала был зрителем, а уже с седьмого класса – участником! Я быстро научился танцевать вальс и танго, а потом и фокстрот! Тут мне помогли фильмы, «взятые в качестве трофеев»! Раз десять я смотрел «Серенаду Солнечной долины», «Петер» с блистательной «мальчиковой» Франческой Гааль, и по нескольку раз массу всяких немецких, английских и американских фильмов. По субботам я старался более или менее «прилично» одеться, насколько мне позволяла мамина нищенская зарплата, и когда до нашей комнаты доносилась музыка, выходил в коридор. Затем, пройдя родные 12 шагов, входил в зал, где уже крутились пары. Зал в нашей школе был придуман довольно остроумно: в трёх классах, находившихся на втором этаже, включая и мой, были тонкие, но плотные стены, которые при необходимости поднимались лебёдками, стоявшими на чердаке, прямо в полые и более толстые стены классов третьего этажа. А парты выносились в коридор и ставились друг на друга в два, а то и в три ряда. (До шестого класса в дни праздников и вечеров эти ряды парт в тёмном коридоре были самым притягательным местом игры для меня и ещё двух парнишек – детей уборщиц, которые тоже жили в нашей школе.) В зале я выбирал какую-нибудь хорошо танцующую девочку и приглашал на танец. Лучше всего у меня получался вальс, и однажды я так разошёлся, что моя партнёрша споткнулась о свою собственную ногу, а я не сумел её удержать. Бедная девочка покатилась по полу, все очень смеялись, а девочка горько плакала. Я переживал не меньше её.

Ещё с четвёртого класса наша Мария Ивановна начала ставить всякие спектакли. Главные роли всегда играли наши первые отличники (как правило, дети очень важных родителей!), а дальше уже шли середняки, в числе которых всегда был и я. И каждый раз, когда я смотрел на бездарную игру отличников, у меня всё внутри переворачивалось, поскольку я точно знал, что я бы сыграл лучше! И эта традиция была до седьмого и восьмого классов, пока наш класс не начал приглашать на вечера седьмой или восьмой «А» из женской школы №19, которая находилась в четырёх кварталах от нашей. Вот тут даже учителя поняли, что отличники отличниками, но надо и «товар лицом» выдавать! И я стал играть главные, в основном комические роли. В восьмом «А» девятнадцатой женской школы было много симпатичных девочек, но самой ослепительной была Галя Велижанинова – громадные «пушистые» глаза, восхитительная, уже почти оформленная фигура и роскошная коса, которую она иногда закручивала на голове, а иногда просто оставляла висеть чуть не до пят. И все наши отличники вздрогнули! Первым провожать её по окончанию вечера вызвался «звезда» нашего класса Виталий Савельев, который с ней больше всех и танцевал. А жила она за «Пугасовым» мостом, на речке Малая Алма-Атинка, и вверх по речке до её дома надо было ещё с километр идти в кромешной азиатской тьме по узенькой тропинке. На следующий день все узнали, что Савельева крепко побили какие-то хулиганы. После очередного вечера её провожал уже

У меня в детстве было очень мало драк, я был словно заговорённый. Когда я учился в первом классе, а Шурик уже во втором, он мне пожаловался, что его кто-то в классе обижает. Я вызвался защитить Шурика. И когда у них закончились уроки, я встретил обидчика моего друга, вокруг которого стоял весь его класс, и, можно сказать, при всех вызвал его на дуэль! Дуэль началась прямо у входа в школу, и для меня самым большим потрясением оказалось то, что все вокруг почему-то болеют за моего противника! А не за МЕНЯ!!! И я точно знаю, что я проиграл моё сражение только поэтому! Да ещё мне разбили нос, а по кодексу школьных драк «дерутся до первой крови»! И я заревел только из-за несправедливости – во-первых, что все «болели»незаменя, а «за этого мерзавца», и, во-вторых, я точно знал, что сил побить его было у меня достаточно. Когда я, всхлипывая и утираясь, рассказывал всё это моему отцу, он сказал мне фразу, которая осталась у меня в голове на всю жизнь: «Сынок, если тебя и побьют, ничего в этом страшного нет».

И вот тогда, на вечере, вспомнив эти замечательные слова отца, я с удовольствием пригласил Галю Велижанинову на танго! Потом на вальс! Потом на фокстрот! И мы с ней всё время танцевали, и я пошёл её провожать по очень мне знакомой тропинке, по которой я ходил в горы на охоту или на ловлю птиц. Тьма была страшной – ни луны, ни звёзд. Пахло цветущей сиренью и прохладной сыростью от грохочущей в двух метрах от нас горной реки. Мы держали друг друга за руки, чтобы в темноте помочь оступившемуся… И тут я услышал в кустах какие-то шорохи – то справа, то слева, и сердце моё бешено забилось. Но я уже тогда был артистом! Я стал рассказывать ей какую-то весёлую историю, а она преувеличенно смеялась; я тоже смеялся, и когда мы вышли на более или менее освещённую площадку, нас окружили трое или четверо парней. Я мгновенно заметил, что двое из них курят. И я, не останавливаясь, обрадованно вскрикнул: «Здорово, ребята! Как хорошо, что вы здесь! Угостите папироской! Я живу в тридцать третьей школе на втором этаже, и завтра же подарю вам коробку «Казбека». Только обязательно приходите!» Они оторопело молчали и как под гипнозом один из них протянул мне папиросу. А кто-то вышел из темноты и дал мне прикурить от самодельной зажигалки. И в её свете я увидел напряжённое лицо молодого чеченца. «Тебя зовут Адам? – спросил я его – Ты «нохч»?» «Да, – с достоинством и спокойно ответил Адам. Это был он. И, повернувшись к парням, добавил. – Этому можно». И они тут же растворились в темноте. А мы через пять минут были у Гали дома, и её мама угощала нас чаем и охала, и ахала, когда дочка рассказывала ей, какой я бесстрашный. Мама настаивала на том, что обязательно пойдёт меня провожать, но я категорически отказался, потому что знал, что со мной в этот вечер ничего не случится. Мы с Галей влюбились друг в друга мгновенно, но! На следующий день пришли бумаги, по которым наша семья в кратчайший срок должна была переезжать в настоящие две комнаты в настоящей квартире с ванной, кухней и туалетом! Правда, с соседями и в противоположном конце города, но это было настолько невероятным счастьем, что моя влюблённость в Галю Велижанинову как-то незаметно, с хлопотами, отодвинулась на второй план. Ко всему прочему больше не было танцевальных вечеров, потом начались экзамены, потом переезд, новая школа и первый год совместного обучения с девочками! Да ещё после мужской школы! А в новом классе три Лиды – одна лучше другой – Лида Стрыгина, Лида Парамонова и – Лида Шишкина – моя самая первая любовь! И когда, оказавшись после демонстрации 7го ноября в центре города, я увидел на противоположной стороне проспекта Калинина – нашего Алма-Атинского Бродвея – Галю Велижанинову, я ахнул! Красавица! Рысь! Снежная Барсиха! Только вместо хвоста у неё была роскошная коса, которой играл идущий прямо за ней высокий, красивый, модно одетый парень! Он подбрасывал её косу и тут же ловил. И снова подбрасывал. И снова ловил. И ещё подбрасывал, и ещё ловил! А она важно шла, словно не замечая своего ухажёра, и что-то сыто мурлыкала своей подруге.

_______

После смерти отца я оказался почти беспризорным – мама около года была в больницах – то в одной, то в другой; сестра – в туберкулёзном санатории, а я жил у двух тётушек попеременно. Одна из них купила самый «крутой» по тем временам радиоприёмник «Балтика» – это был как «Мерседес» по сравнению с нашими «Москвичами». Я уже тогда стал увлекаться музыкой: у нас был патефон, и я коллекционировал полу запрещённые тогда пластинки Вадима Козина, Петра Лещенко, Изабеллы Юрьевой, Александра Вертинского и др. И однажды, ещё до тётушкиной «Балтики», я услышал настоящий джаз! На «рёбрах и черепах», то есть на самодельно сделанных пластинках из больших рентгеновских снимков грудной клетки, черепов, тазобедренных суставов и прочих органов неведомых мне пациентов! И я променял всю свою коллекцию Козина и Ко. на пачку «черепов и рёбер»! И часами слушал Эллу Фитцжералд, Луи Армстронга и Дюка Эллингтона до тех пор, пока они не превратились в настоящие ошмётки. А когда я ночевал у тётушки с «Балтикой», то ночами ловил джаз на этом фантастическом приёмнике. Тётушка даже выставила в коридор мой диванчик, чтобы я не мешал ей спать. И однажды (о,Чудо!) я впервые услышал «голос Америки»! И сквозь всякие завывания и хрипы я наслушался ТАКОГО, что мне стало СТРАШНО! Но страх был совсем не от того, ЧТО я услышал, а от того, что я мгновенно поверил во всё услышанное. И про Ленина, и про Сталина, и про Берию, и про все расстрелы, пытки, лагеря и т.д. и т.п. … После

_______

В 1948 году как раз в то время, когда отец подыскивал нам новое местожительство в Вятской губернии, мы жили у другой моей тётушки. Её муж работал где-то бухгалтером и приходил всегда поздно ночью и тут же со словами: «Поживу хоть немного!» – ложился спать вместе с тётушкой на единственную кровать в большой (относительно) комнате.Старшаядочь вышла замуж замладшеголейтенанта НКВД, и они спали в маленькой комнатке. А мои две другие двоюродные сестры, моя мама и я спали на полу. Почти каждую ночь в три часа я должен был бегать «на переклички» в свою очередь – у меня на руке чернильным карандашом всегда был написан какой-нибудь четырёхзначный номер, «как в немецком концлагере» *, и я почти по спящим телам моих сестёр пробирался к выходу. В 1948 году были чудовищные очереди за хлебом – иногда они доходили до двух рабочих дней! Если же «давали» муку, то очередь могла длиться до двух-трёх-суток. Тогда всю очередь (а она, как правило, занимало полный квадрат четырёх кварталов, из которых состояли все районы центральной части Алма-Аты), «разбивали» на сотни, а потом каждая сотня на десятки, и так получалось, что «дежурным» по своей десятке всегда был я. А днём почти все должны были выстаивать подобные очереди. И однажды, часа в три невероятно жаркого летнего дня, раздались какие-то крики, и я успел увидеть, как к молодому человеку, по всей вероятности студенту, державшему в руках убогий фотоаппарат «Любитель», кинулись какие-то свирепые дядьки и тётки, вырвали у него аппарат, стали его бить и орать на всю улицу: «Милиция! НКВД!» Тут же появились и те, и другие, и беднягу уже всего в крови, поволокли какие-то полувоенные люди! Потом вся очередь взахлёб хвасталась, что «поймали шпиона!» У меня вся эта история вызвала только рвотно-подобные реакции, и это я тоже считаю небольшим, но важнымчудом– ведь мне было тогда всего девять лет! А параноидальная «шпиономания» продолжалась чуть ли не до 20го Хрущёвского съезда. Когда я закончил девятый класс, я с большим трудом накопил деньги на фотоаппарат «Зоркий» – в два-три раза больше работал в яблочном совхозе «Горный Гигант», примерно во столько же раз больше делал клеток для чижей и щеглов и был бесконечно счастлив! В самые жаркие дни я уходил в свой любимый «парк Культуры», где был очаровательный пруд, правда, с не совсем «кристально чистой» водой, поскольку берега у пруда были глинистыми, но нас это нисколько не волновало. В одном месте берег выдвигался прямо в пруд довольно высоким 4хметровым холмом, и там собирались самые отважные пловцы и прыгуны, среди которых был и я. Это было нечто! Однажды там появился элегантный мужчина с лучшим по тому времени аппаратом «Лейка» – у меня отвисла челюсть, когда я его увидел. Он это сразу заметил и стал со мной «наводить мосты». В те годы почти никто ничего не знал о гомосексуализме – дня два до нашего знакомства ни один человек на нашей глиняной скале не обратил внимания на то, что модный мужик с фотоаппаратом уговорил одного мальчика позировать ему абсолютно голым – сказал, что он художник и пишет сейчас картину «На пляже»! Я тоже ничего об этом не знал, но интуитивно мне это совсем не понравилось. Он, вероятно, заметил, как жадно я смотрю на его фотоаппарат, но его порочная фантазия скорее всего его обманула, и он смело подсел ко мне и стал меня «обрабатывать»: предложил мне стать его «секретарём», назвал себя писателем, художником, фотографом журнала «Огонёк» и т.д. и т. п.. «Мы поедем высоко в горы, там у меня есть комфортный бунгало, а за твою помощь в работе я буду платить тебе хорошую зарплату, и назвал мне сумму, о которой я и мечтать не мог! А самое главное, он подарит мне «Лейку»! Я уже был готов закричать: «Я согласен!», но он в некотором возбуждении, которое я тут же почувствовал, полез ко мне в трусы! В общем, каким-то «предопытным» чувством я понял, что мне от него и его фантастической «Лейки» надо бежать сломя голову, что я и сделал, придумав какие-то спешные и нелепые отговорки. Но тут происходит ещё одно странное совпадение – моя сестра оказалась в компании вполне симпатичных людей, часть из которых была махровыми идеалистами-комсомольцами. Главенствовал в этой компании Боря Уткин – старший брат моего соседа по парте Стасика Уткина (о Стасике будет рассказ позже) – он был секретарём комсомольской организации нашей школы! И на следующий день я оказался в их доме и рассказал историю с «Лейкой»! И – мгновенно, не сговариваясь, все вскрикнули: «Так он же шпион! Надо срочно принимать меры!» Эту историю я тоже считаю небольшим, но важным для моей дальнейшей судьбычудом –всю мою юношескую жизнь я чувствовал себя мишенью педерастов – интеллигентных, изящных, знаменитых и богатых, а так же примитивных, наглых, но всегда в чём-то для меня омерзительных – я всегда сравнивал их с кагебистами – и у тех, и у других вся их принадлежность «к особому кругу» была чётко написана на их физиономиях!

В тётушкином одноэтажном доме было несколько квартир, и вечерами дети всего нашего дома собирались во дворе и играли во всякие незамысловатые игры. Когда с триумфом прошёл американский фильм «Робин Гуд», «взятый в качестве трофеев», все мы понаделали луков из дубовых веток, стрел из сухого камыша, а наконечники – из консервных банок. Наконечники были очень острыми и эффектно впивались в любое дерево или доску. Однажды вечером, когда уже было темно, напрочь забыв «самый главный закон охотника – никогда не целиться в человека даже палкой!», я «понарошку» прицелился из лука в своего соседа, но не удержал тетиву, и

Каждое лето я отправлялся на все летние каникулы к брату моей мамы в Тюменскую область на мамину родину. Мой дядюшка был талантливым и прирождённым доктором – он единственный избежал преследований чекистов, поскольку лечил не только уездное, но и всё губернское начальство со всеми их жёнами, любовницами и родственниками. А о том, что он был знаменитым врачом во всей Западной Сибири, я узнал, когда пацаном в 1952 году ехал в переполненном вагоне из Омска в Ялуторовск. Лёжа на третьей полке, я вдруг сквозь полудрёму услышал какие-то невероятные истории о каком-то Волшебнике и Маге, который лечит ВСЕ болезни ВСЕМ, кто к нему обращается и который живёт в зерносовхозе «Коммунар», куда я тогда и направлялся! Я, конечно, не выдержал и гордо заявил, что это мой дядя, и зовут его не Фролентий, а Флорентий Николаевич Ржевский, и что еду я сейчас именно к нему! После насмешек и издевательств, а потом строгих экзаменов мне поверили, и до самого Ялуторовска меня кормили всякими вкусностями. У «дяди Флори», как я его звал, был просторный дом с удивительным громадным чердаком, похожим на заброшенный музей, где я сразу же обосновался, чтобы не беспокоить хозяев – на крышу был отдельный ход, и я мог в любое время ночи возвращаться «домой» после деревенских романтических посиделок. Каждое лето мой дядя устраивал меня на «работу» – покос сена для больничных лошадей, где я верхом на лошади управлял «волокушей», т.е. подвозил скирды к громадному, как мне казалось, стогу сена, а в обеденные перерывы или вечерами мы (волокушники) носились на наших лошадях, как индейцы. Покосы для больницы выделялись довольно далеко, и я всегда сидел на облучке брички и управлял лошадью, чему, естественно, был несказанно счастлив. В одно лето больница купила великолепную молодую кобылу, и мы все (и особенно я) не могли на неё нарадоваться. Я всегда управлял «главной» бричкой, в которой сидел мой гениальный дядюшка, и в тот раз, о котором идёт речь, мы почему-то замешкались и выехали уже под вечер. Дорога была хорошо укатана и шла между уже темнеющими перелесками, кобыла бежала «иноходью»! (что было большой редкостью), и когда впереди показалась сплошная линия тёмного леса, через который шла дорога, наша кобыла этого леса испугалась и стала, как вкопанная. А я, как заправский ямщик, стал «Цо-кать», «Но-кать», и в конце концов огрел её хорошенько кнутом. И тут случилось «нечто» – за сотую долю секунды я почувствовал Катастрофу, Большую Беду, возможно СМЕРТЬ и, как на занятиях по акробатике, сделал мощное «сальто назад». И в момент моего прыжка заднее, хорошо подкованное кобылье копыто с гигантской силой и скоростью ударило по самому кончику моего носа, сломав мне хрящ, но не задев кости. Я упал без сознания прямо на колени к лучшему доктору Западной Сибири, который мгновенно перевернул меня лицом вниз, иначе бы я захлебнулся собственной кровью. И целых две недели, прикладывая к моему пухлому и чёрному лицу компрессы, мой дядюшка каждый раз бормотал: «Три миллиметра…Всего три миллиметра!..»

Кто заставил меня прыгнуть? Если бы я не прыгнул, она бы попала мне в грудь…(СМЕРТЬ!) Или в шею… (СМЕРТЬ!) Или в лоб… (СМЕРТЬ!) Если бы во время моего сальто она задела носовую кость… (Стопроцентная СМЕРТЬ!) Или верхнюю или нижнюю челюсть… (Всё одно – СМЕРТЬ!!!) А в это время Земля крутилась вокруг своей оси… Неслась вокруг Солнца… В Кобыльей Вселенной мгновенно родился взрыв гнева… В моей крохотной, ещё неокрепшей Вселенной появился ВЗРЫВ СТРАХА, который и спас меня от смерти. Но откуда взялись эти ТРИ миллиметра?! КТО ИХ ОТМЕРИЛ? Думаю, что объяснить это можно только…ВеликимЧудом!

Но… Проходит каких-то 60 лет, и история с тремя миллиметрами повторяется ещё раз! В 1988 году я купил половину старого здания сельской школы постройки 1904 года с намерением сделать из неё «загородную мастерскую». Мне достался один класс с двумя большими окнами и часть коридора. Между классом и коридором – громадная печь из белого кафеля, на которую можно только любоваться – для обогрева она требовала огромное количество дров. Кончилось всё тем, что я приобрёл замечательную печку – Супер-Усовершенствованный чугунный вариант «буржуйки» военных лет, и вмонтировал сияющую трубу из нержавейки в дымоход кафельной школьной печи! Высота моего класса – 4 метра, высота чугунной печки около метра, а последнее кольцо трубы-нержавейки заходит в печь на высоте чуть больше трёх с половиной метров. Раз в год и трубу, и дымоход необходимо прочищать, и вот лет семь назад, приехав ночью поздней осенью в громадную, нетопленую кирпичную пещеру и затопив свою «буржуйку», я вдруг оказался в холодном и полном густого дыма классе! Я забыл почистить дымоход и трубы перед отопительным сезоном! Не буду останавливаться на деталях, как я вываливал глубокой ночью на белый снег густую сажу из всех колен трубы, как, стоя на хлипкой стремянке, вытаскивал ковшом сажу из дымохода… Наконец, когда всё было вычищено, я стал монтировать трубы с самого верха. Внизу из печки выходила короткая стальная труба, намертво приваренная к корпусу печки, на которую и нанизывались все остальные звенья. И в момент, когда я пытался глубже вставить в дымоход самое верхнее коленце, моя стремянка выскользнула из-под моих ног, а я полетел с трёхметровой высоты вниз и попал нижней губой (к величайшему счастью, вскользь!) прямо на край стальной трубы! А вес у меня 85кг! Удар по челюсти – даже вскользь! – и на несколько секунд потеря сознания! Развалившаяся пополам нижняя губа и, как я тогда думал, страшная потеря крови! В моей аптечке оказались пачки салфеток и бинтов, две склянки настойки прополиса, несколько пакетиков белого стрептоцида и пакет бактерицидных пластырей – и всё ушло только на то, чтобы остановить кровь. Но что-то видно произошло и с мозгами – (небольшое сотрясение?) – остановив кровь, я тупо снова полез наверх, установил все трубы, зажёг печь и только после этого поехал в травмпункт ближайшего райцентра, где мне в три часа ночи молодой доктор на удивление изящно зашил мою губу. А

_______

Наша славная мужская 33я школа была одной из самых спортивных и одновременно самых бандитских школ в городе. «Главными» видами спорта были баскетбол и бокс. Ну и, конечно, после того, как открыли высоко в горах каток «Медео», коньки! Один из наших десятиклассников (я даже помню его имя – Володя Мухамеджанов) – играл за сборную баскетбольную команду СССР! А у меня перед глазами каждый день было баскетбольное поле во дворе моего дома-школы! И как только выдавалось свободное время, я играл в баскетбол как угорелый до самой темноты, и моя мама очень часто звала меня «домой» из окна второго этажа нашей школьной комнаты. На первом этаже у нас был громадный физкультурный зал, в котором почти каждый месяц проходили заседания судов (в основном над бандитами из нашей же школы). Весь седьмой класс со мной на одной парте сидел странный парень Стасик Уткин – худой, бледный, всегда спавший на уроках, потому что ночами, как он говорил, работал в гараже Центрального Парка. Его старший брат, как я уже сказал выше, был комсомольским секретарём нашей школы. Понимая, что Стасику приходится работать по ночам в гараже, я никогда не был против, если он списывал у меня всякие домашние задания. Он был очень стеснительный и молчаливый, и с ним никто не дружил. Когда я переехал в новую школу, я попал на какое-то время в юношескую баскетбольную команду Алма-Атинского «Динамо» и каждый свободный день (от птиц, охоты и занятий в школе) через весь город ездил на тренировки на стадион «Динамо». Руководил нашей баскетбольной группой Алма-Атинская знаменитость – гигант – чеченец Уайс Ахтаев – его рост, как нам говорили, был 2 метра 14 см.! И вдруг – весь город буквально «встаёт на дыбы»! (Я узнал об этих страшных событиях как раз на стадионе «Динамо», где шли тренировки.) Открылась банда убийц, которыми руководил заведующий тем самым гаражом, в котором «работал», по его словам, Стасик Уткин! Они орудовали довольно долго, разъезжая по ночному городу на гаражной «полуторке», и успели убить и ограбить десятки жертв. Суд проходил в спортивном зале моей бывшей 33ей к тому времени уже не мужской школы, и Стасику за два жестоких убийства, которые совершил лично он, «по малолетству» дали десять лет колонии строгого режима. А в январе 1959го, всего через четыре года после суда в 33ей школе, случилась наша «яркая» поездка на Кольский полуостров, и мы с Кидом Кубасовым стояли в дверях вагона, сплошь покрытого ледяными наростами и сосульками на станции Оленегорск (для нас конечной) и ждали, когда под нами вдоль нашего поезда пройдёт нескончаемый, как нам казалось, этап заключённых – под свирепый лай немецких овчарок и хриплый мат вертухаев-охранников. И вдруг – я до сих пор считаю этот случай одним извеличайшихчудесмоей жизни – прямо подо мной при сполохе полярного сияния один из зэков поднял голову, и мы встретились глазами! Боже мой! Как редко в жизни я бывал так же взволнован, как в тот момент. Я буквально заорал: «Уткин!» И выпрыгнул из вагона прямо к нему в объятья. Мы оба заревели то ли от неожиданности, то ли от счастья – я уж не знаю! Но в это мгновение наступила звенящая тишина – даже собаки, по-моему, всё поняли! И – невероятная реакция командира охраны – молоденького лейтенанта: «СТОЯТЬ!» – заорал он натруженным голосом, и колонна остановились. Казалось, лейтенант был ещё более счастлив, чем мы с Уткиным: «Вы что – родственники? – радостно улыбаясь, хрипел он. – Братья?» И Стасик Уткин сквозь слёзы выдавил: «Мы одноклассники…» И мы с ним снова блаженно заревели. Его слова услышали все – и охранники, и зэки, словом, те, кто был в радиусе нашей встречи, и тут раздались аплодисменты, как в театре! Кид вынул фляжку с водкой, и мы вчетвером осушили её «за встречу за полярным кругом»! Бог знает где! – за тысячи километров от нашей парты в 33ей школе, стоявшей всего в 12ти шагах от моей комнаты, где я прожил целых восемь лет! И снова: КТО нас свёл? «Тютелька в тютельку», как говорится! Мы только в тамбуре простояли около получаса! Да и Уткин мог пройти в первых отрядах! Получается, что больше четырёх лет мы шли разными дорогами из нашей родной 33ей мужской, чтобы оказаться в Оленегорске в 7 утра кромешной полярной ночи и при случайном сполохе полумёртвого зеленоватого света встретиться глазами! Примерно через пятьдесят лет мои воспоминания о путешествии на Кольский полуостров «вылились» вот в такие стихи:

ЛОВОЗЕРО* 1959

«Полдневный жар в долине Дагестана…»

М.Ю. Лермонтов

Полдневный мрак в долине лопарей.

Декабрь. Ловозеро. И вместо фонарей

сверкает в небе буйное сиянье

и будит в каждом смутные желанья.

Сна нет ни у людей, ни у зверей,

и всякий рвётся из своих дверей.

Здесь сроки спорные: день за год, год за день.

От карликовой хвои летом тень

теряется в болотистых просторах,

а водка ценится, как соболь или порох.

И трудно предсказуема погода.

От преступлений здесь спасает лень,

как и любовь, поскольку тьма – полгода.

Love-озеро! Пельмени и уха.

Любовь в санях… Олени и меха.

Любовь в сенях на дьявольском морозе,

и споры пьяные о Лермонтовской прозе.

Ночною ночью непрерывно бдение,

в шуршащих сполохах тревожно пробуждение.

Love. Озеро. Мороз. Двойная мгла.

Смерть скалится из каждого угла.

*Посёлок на берегу озера на Кольском полуострове,

где живут лопари и саами.

_______

Мои занятия баскетболом тоже обернулись невероятной, смешной и очень показательной историей. В 1972 году в Алма-Ате проводился Всесоюзный Кинофестиваль, и мой город принимал меня как героя, вплоть до громадной статьи в местной «Правде» и приглашения к «Хозяину» – Динмухамеду Ахмедовичу Кунаеву. Однажды в полдень ко мне в гостинице подбегает восторженная молодая женщина и умоляет меня всего на полчаса приехать в «ту школу, которую вы окончили…Там сейчас проходит торжественное собрание, и вся школа ждёт вас. А главное – вас ждёт ваш лучший друг, с которым вы играли в баскетбол!» Я не помню ни одного человека, с которым я тогда играл в баскетбол, кроме уникального гиганта Уайса Ахтаева, замечательного спортсмена и очень доброго человека, который «вёл» наши тренировки. Но – родная школа есть

Я был близким приятелем Всеволода Абдулова – ближайшего друга Владимира Высоцкого. Как он смешно рассказывал о «лучших друзьях Высоцкого», которые как грибы после дождя расплодились сразу после его смерти! Мой друг Михаил Ерёмин – уникальный поэт, которого выделял Иосиф Бродский, рассказывал мне, что на какой-то «европейской тусовке», посвящённой Бродскому, из 150 человек, приехавших «на шабаш» (слова М. Ерёмина), было максимум человек десять, знавших его лично. И какова цена всей Российской Истории, которую во все века латали и перекраивали в угодуВЛАСТЯМподобные тщеславные уроды, занимавшие раньше и занимающие и сейчас всякие ответственные политические и идеологические посты! Сколько в нашей стране уничтожено уникальных документов не только во время пожаров, набегов татар и печенегов, войн, переворотов и смут, но ещё из зависти, убогого тщеславия, и/или (больше всего!) из примитивного страха, что когда-нибудь кому-нибудь откроется «некрасивая» ИСТИНА!!!

_______

Наш новый Алма-Атинский дом, куда мы переехали практически из центра, был последним во всей очень приблизительной «городской» полосе, примыкающей довольно близко к хребту «Заилийского Алатау». Всего за каких-то восемь лет до нашего переезда в новый дом, на том самом месте, где он стоит и сейчас, мой отец на моих глазах убил влёт фантастической красоты фазана, из которого через день сделал прекрасное чучело. По тогдашним меркам расстояние от центра города, где находилась наша школа, до дома, куда мы переехали, было гигантским, и в этом районе охотники осенью и зимой успешно охотились на фазанов, кекликов (горных куропаток), перепёлок, а иногда и на лис. Большинство учеников моего отца всего за год их общения с ним, стали биологами, а некоторые, включая моего ближайшего старшего друга Икара Бородихина, даже прославились. В новой школе моим соседом по парте стал мой сосед по месту жительства Марат Бикбулатов – всего в километре от нашего дома начинался удивительный Алма-Атинский Ботанический сад, в котором он жил, а отец моего нового друга работал в нём главным бухгалтером! Четыречудесныхгода моей юношеской жизни, благодаря Марату, прошли в самом эпицентре «Рая на Земле» – иначе и не скажешь. Каждое утро мы встречались у моего дома и вместе шли в школу, а из школы тоже вместе шли по домам, а потом на весь оставшийся день я уходил в Ботанический сад. У меня дома тогда жило много певчих птиц, и мы с Маратом стали вместе ловить щеглов, чижей, чечёток и необыкновенно красиво «журчащих» жаворонков. Кончилось тем, что Марат стал биологом, а я уехал в Ленинград учиться «на артиста». И ко времени моего приезда в 1972му году в Алма-Ату на «Всесоюзный Кинофестиваль» Икар Бородихин становится известным орнитологом, а Марат Бикбулатов – главным объездчиком Кунаевского охото-хозяйства. И они оба приглашают меня на пару дней в это самое охотничье угодие «хозяина» Казахстана Кунаева. Марат жил в уютном кирпичном домике, одна из комнат которого служила ему кабинетом. Там вместе со шкафами у стены стоял сейф для оружия, конфискованного им у браконьеров, а вторая небольшая комната была и его столовой, и его спальной с ещё двумя «гостевыми» диванами, где мы и расположились нашей чудесной компанией. Нам всем было о чём поговорить и что вспомнить! И вряд ли нам хватило бы для этого одной ночи!

После первой бутылки Марат стал вспоминать свои «схватки» с браконьерами и хвастать отобранным у них оружием. Должен сказать, что Марат при всей его природной доброте, был совершенно бесстрашным человеком. И на самом деле – чего только не было в его арсенале! И карабины, и помповые ружья, и один «Калашников», и даже немецкая двустволка «Зауэр 3 кольца»! И с каждым из этих «стволов» были связаны «истории» – страшные, мерзкие, опасные или смешные. Но мне больше всего понравился американский «Кольт», из которого я очень любил стрелять, когда снимался в советско-румынском фильме «Туннель». С нашим пиротехником мы были старые друзья и в свободное время мы уходили недалеко в горы (съёмки проходили в Карпатах) и расстреливали десятки патронов. «Кольт» как машина убийства – почти совершенен. Калибр – 0,45 дюйма (11,43 мм.) Вес достаточный, чтобы отдача не слишком беспокоила. Осечка исключена, если механизм исправен, а патроны «родные». Из «наших» больше всего напоминает ТТ, который и был почти скопирован с Кольта (ТТ и «Стечкин» – мои самые любимые наши пистолеты). Марат вынул из Кольта обойму и дал его мне «поиграться». Моё знакомство со стрельбой началось, когда мне было семь лет – с первого дня, когда папа вернулся с фронта. Он привёз себе английскую двустволку 12го калибра, а специально для меня миниатюрную детскую, сделанную каким-то замечательным немецким мастером на заказ, тоже двустволку, стрелявшую наганными патронами. Купил он её в Кёнигсберге, и там же один из стволов высверлил (возможно, у того же мастера), чтобы сделать его «гладким» для отстрела маленьких птиц – мой отец был прекрасным таксидермистом, и именно из самых миниатюрных птичек он делал превосходные чучела,

И вот, выпивая, покуривая замечательные ленинградские сигареты «Ява» и восторженно делясь воспоминаниями, я время от времени находил какой-нибудь небольшой предмет или муху на стене и щёлкал по ним, спуская курок Кольта, и снова взводил курок и снова щёлкал, получая несказанное наслаждение. В углу Маратовой комнаты стояла тумбочка, а на ней графин с каким-то соком, и я, положив Кольт на стол, сделал два шага и налил себе стакан. И, вернувшись на место, снова взял Кольт, взвёл курок и приставил ствол к своему виску, говоря что-то смешное. И уже было хотел спустить курок, но, не отдавая себе отчёта, стал искать более подходящую цель. На диване, закрыв колени татарским в узорах одеялом, сидел Икар Бородихин, и прямо на его коленной чашечке красовалась изящная розочка, в которую я очень аккуратно нацелился. И опять за десятую долю секунды до спуска я ослабил курок и на ковре под потолком увидел почти такой же цветочек. Лениво, но точно прицелился и мягко, как подобает, нажал … И тут раздался ВЗРЫВ! Какой-то нереальной силы, потому что комната была небольшим кирпичным, плотно сбитым кубом! Немая сцена. А за ковром посыпалась штукатурка и куски кирпичей. Когда я вставал за соком, Марат Бикбулатов привычно, как говорится, машинально, засунул лежавшую на столе обойму в ручку рядом лежавшего (не порядок!) Кольта и так же машинально (вернее профессионально) передёрнул затвор, послав патрон в ствол. А я, мудак, взяв (выпущенный из рук пять секунд назад) Кольт, НЕ ПРОВЕРИЛ, есть ли в стволе патрон с ПУЛЕЙ калибра 0,45 дюйма ( а по русски – 11,43 мм!!!) Хорошо, если бы я нажал на курок в первый раз – я бы не успел ничего понять, так как моя башка разорвалась бы на кусочки. Но коленка Икара! Пуля шириной больше сантиметра оторвала бы ему ногу, и в два часа ночи, в глухомани, мы не смогли бы спасти ему жизнь! Каждый раз, когда я вспоминаю эту безумную ночь, у меня холодеют руки, и сердце начинает биться с перебоями. И конечно же, виноватым во всём этом был бы признаннашбедный, наш добрый и милый раздолбайМАРАТ!

_______

Я окончил школу в 1956 году и сразу подал документы на Естественный факультет в Казахский Педагогический институт только потому, что учиться там надо было четыре года, а не пять, как в Университете, – мне хотелось как можно скорее включиться в настоящую работу! В тот день, когда были вывешены списки принятых, рядом с ними висело объявление: Такого-то числа (на следующий день) в семь утра все студенты должны явиться с вещами для отправки НА ЦЕЛИНУ! И мелким шрифтом: (примерно на два месяца).

«Целина» требует особого рассказа, но в одном абзаце тоже можно кое-что сказать. Годы 56 и 57 были первыми и самыми урожайными, самыми фантастическими годами на всех просторах так наз. ЦЕЛИНЫ. Но именно эти годы были преступно провалены с точки зрения экономики и здравого смысла. Практически весь гигантский урожай был потерян, и я этому свидетель. Мы возили зерно в кузовах Газ-51 в город Степняк – там был единственный элеватор чуть не на весь Западный Казахстан – за триста километров от нашей казахской деревни прямо по степи. Дорог не было, так что мы довозили до элеватора одну десятую груза – свидетели этому были наши коленки и жопы, отбитые за несколько часов езды в полупустом кузове. То же самое было и в Павлодарской области в 1957 году. На громадную площадку свозили сотни тысяч тонн зерна, и оно стояло там целыми терриконами и «горело»: только кисть руки можно было засунуть в эту гигантскую гору – дальше и глубже уже можно было жарить яичницу. Зато пропаганда, коммунисты и комсомольцы захлёбывались от восторга! А наши каждые «два месяца» и в Кокчетавской, и в Павлодарской областях растягивались на полгода: всё это время мы строили дороги, бани, сараи, в которых потом сами жили; перелопачивали зерно, пытаясь спасти хоть какие-то крохи, заготавливали сено, тушили пожары – все они почему-то случались ночами, и это было страшно красиво: и страшно, и красиво! На целине был сухой закон, но однажды нам сказали, что в Щучинске стали продавать водку, и мы с приятелем уговорили шофёра туда съездить. Рядом со Щучинском есть знаменитое озеро Боровое – громадное, обрамлённое (именно, как в раме) столетними соснами, и я после первой бутылки, выпитой в столовой на пару с приятелем, твёрдо решил в этом озере поплавать. Меня отговаривали и приятель, и наш шофёр, но я настоял на своём и один попёрся на озеро. К моменту, когда я подошёл к берегу, испортилась погода, поднялся ветер, пошёл дождь, но меня это не остановило, и я, раздевшись, прыгнул в воду. Я был счастлив – после трёх месяцев работы в жаркой степи я впервые оказался в прохладной, кристально чистой воде! И как-то незаметно заплыл довольно далеко от берега. И вдруг совершенно внезапно начался настоящий шторм! Я никогда не боялся волн, с раннего детства отлично плавал, но в эту минуту я чего-то не рассчитал и подряд два раза хлебнул воду полными лёгкими! Кое-как откашлялся и ещё раз захлебнулся! И тут началась паника – я точно понял, что я ТОНУ! И я на самом деле стал тонуть! И вдруг в мою башку каким-то образом влезла строчка из дурацкой песни, которую мы вечерами пели в палатах в пионерских лагерях – я это помню так отчётливо потому, что она вернула мне адекватное сознание в тот критический момент: «Бьётся с неравною силой гордый красавец «Варяг!» Но в моей голове почему-то мелькнуло «гордый красавец моряк»! И я весело спел про себя, имея в виду самого СЕБЯ: «Бьётся с неравною силой гордый красавец-моряк!» Именно это меня тогда рассмешило и «вырвало» из панического безумия. Я всегда потом думал – какое счастье, что у меня есть чувство юмора! И тут каким-тоЧУДОМ, я вспомнил инструкцию из журнала «Пионер», где говорилось, как лучше справляться с паникой, когда тонешь, и последовал пионерским советам. Это был единственный случай в моей жизни, когда мне помогли пионеры! Я, как мог, постарался

_______

Весной 1957 года наш небольшой курс Естественного Факультета Казахского Педагогического Института дважды выезжал на «биологические практики». Первый раз в Мало-Алма-Атинское ущелье, километра на два ниже посёлка «Медео», а через десять дней в пустыню «Муюн-Кум» в Джамбульской области на границе с Узбекистаном. На нашем курсе было двадцать пять студентов – пять парней и двадцать девиц. Старостой был прошедший армию «матёрый» старшина 23х лет. Он смотрел на нас, 17-18тилетних, как на щенят, а мы на него, как на генерала. Лагерь в первой экспедиции (пять больших палаток – четыре для девочек и одна для нас-«мужиков») он решил поставить в центре большого острова, образованного двумя руслами реки Алма-Атинки – довольно бурная горная река раздваивалась перед высокой скалистой платформой, поросшей осинами и тяньшаньскими елями, а через двести метров ниже по течению снова сходилась. Место было безумно красивое, чистое и очень романтичное! Но именно в этом месте ущелье сужалось: с одной стороны (южной) над нами почти вертикально нависала гора, а берег с другой – северной, – был тоже намного круче, чем в других местах ущелья. Каждый вечер у нас были небольшие пьянки, которые иногда затягивались часов до одиннадцати – на юге, да ещё в горах, в это время наступает кромешная тьма, но у нас всегда был запас свечей и убогие советские фонарики. Должен сказать, что в первую неделю в ущелье мы почти никого не видели – проехало всего несколько машин, и раза два мимо нас проезжал на коне казах-объездчик. С утра мы собирали растения для гербариев (ботаника), и всяких насекомых, улиток, червей, ящериц, жуков, бабочек и стрекоз (энтомология и зоология). Потом всё это описывали, зарисовывали, а потом обедали и отдыхали. На пятый или шестой день с утра был ливень, а потом весь день шёл мелкий дождь, и мы все сидели по палаткам. Вечером, как всегда, выпили бутылку водки и легли спать. И вдруг услышали лошадиный галоп и истошные крики: «Сель! Сель идёт!» Это был казах-объездчик. Он прискакал сверху, и у нас было всего минут десять на то, чтобы собрать какие-то самые необходимые вещи, снять палатку для девочек и перетащить всё через три бревна, служившие нам мостом, на «пологий» берег. С момента появления объездчика мы слышали нарастающий гул, переходящий с каждой минутой, а потом и секундой в грохот. Наш отважный староста-старшина перетащил с острова последний тюк прямо за минуты полторы-две перед тем, как весь остров вместе с нашим лагерем на наших глазах накрыл чудовищный вал грязи, камней и скал высотой не меньше десяти метров! (Лагерь находился в самом узком месте всего мало-алма-атинского ущелья.) Да ещё он нёсся со скоростью 40 километров в час! И мы все с ужасом и восторгом смотрели на «нашу собственную гибель» с расстояния в пятьдесят метров! Ничего страшнее в своей жизни я пока не видел. Всю ночь мы провели в сильном возбуждении, – сидя вокруг костра, благодарили «АЛЛАХА, который прислал нам во спасение КАЗАХА», а утром наш староста-старшина повёл нас – «мужиков» – на разведку. Все деревья, стоявшие на нашем «острове», включая громадные тяньшаньские ели, были срезаны точно бритвой. От «лагеря», естественно, ничего не осталось – ни красоты, ни романтики – только горы камней, грязи, изувеченных брёвен и сломанных веток. Ниже по течению речки мы услышали какие-то живые звуки, похожие на плач ребёнка, и в расщелине скал увидели молодого барашка со сломанной ногой. Староста решил принести его в жертву Аллаху, а меня с товарищем послал в город за водкой и сообщить институтскому начальству, что все мы живы и здоровы. К вечеру «нас с водкой» встретили криками ура и фантастическим шашлыком.

Через две недели после «горной практики» нас послали в Джамбульскую область на юг Казахстана в пустыню «Муюн-кум», и там тоже не обошлось без приключения. Я уже прекрасно знал, что такое пустыня летом, и очень хорошо подготовился – взял с собой высокие ботинки, шерстяные носки и зимнюю шапку, чем вызвал град насмешек у нашего «умудрённого опытом» старосты и всего курса, но в первый же день они все стали мне завидовать. Я ещё тогда удивлялся, что наших студентов и особенно студенток никто не подготовил к практике в пустыне. Летом песок нагревается до 50-60 градусов, и ходить в сандалиях или тапочках просто невозможно. К тому же по программе каждый студент был обязан наловить пару скорпионов, черепашек, разных других тварей и, по меньшей мере, одну змею. А в моих высоких ботинках змей ловить одно удовольствие! Да ещё меховая шапка «охлаждала» мою голову по принципу термоса. Да ещё я знал, как спасаться летом в пустыне от жажды – надо как можно меньше пить, а когда становится невмоготу, положить под язык кристаллик соли. И с моим «походным» опытом я стал ловить всякую живность нашим девочкам. Самая ядовитая змея в казахстанских пустынях – гюрза, или «гремучая» змея; гадюки тоже не подарок, но они не смертельны, к тому же к концу мая они наполовину теряют свою «ядовитость». Остальные змеи – ужи, полозы, степные удавчики были для меня как ручные зверюшки. Очень опасны скорпионы и фаланги: одну нашу девочку укусил скорпион, и её пришлось срочно увозить в больницу ближайшего посёлка. Однажды я наткнулся на необычной расцветке полуметровую гадюку, привычным образом «отпнул» её моим высоким ботинком на чистое место и там, орудуя палкой-вилкой, так же привычно взял её за шею. И понёс показывать нашему лаборанту-герпентологу. Когда он увидел мою змейку, он сначала замер, а потом забормотал: «Так-так-так-так… Не дёргаться, ничего страшного… Я сейчас банку принесу…» И когда я засунул её в специальную банку с захлопывающейся изнутри крышкой, он лихорадочно засмеялся: «Поздравляю, ты поймал ЭФУ! Только непонятно, как она здесь оказалась!» Дело в том, что у нас эфы обитают только в Туркмении, Таджикистане и на юге Узбекистана. Мы же находились у северной границы с Узбекистаном, и у нашего лаборанта противоядия от укуса эфы не было. Человек, укушенный эфой, живёт максимум 15-20 минут, так что мы с лаборантом с удовольствием выпили за моё возможное второе рождение по полстакана почти горячей водки. Должен сказать, что очень тёплая водка пьётся легко и незаметно. Предлагаю вниманию читателей мой стих-воспоминание о моей азиатской юности, который называется «Возвращение с охоты»:

Ущелье –

река грохочет, как гигантская гюрза.

В могильной тьме глаза грозят изменой,

и тянут плечи вниз двустволка и рюкзак.

А небо – сколько звёзд! Вон Орион, вон Вега,

Медведиц два ковша… Смотреть – сойдёшь с ума.

Пока не рассвело, дойти бы до ночлега.

Дорогу развезло, и близится зима.

За целый день стрельбы – ни одного фазана,

а силы нет азарта превозмочь.

И, как всегда, вдруг падает нежданно

Тяньшаньской осени убийственная ночь!

_______

К тому времени, когда я решил бросить пединститут, я попал в суперэстетскую компанию провинциальных интеллектуалов, в которой на меня поначалу смотрели, как на чудом заговорившую обезьяну. Потом такое происходило со мной всю мою жизнь и меня это всегда забавляло и очень радовало, потому что время в таких случаях всегда было на моей стороне. А в Алма-Атинской компании я как губка впитывал все новые и неслыханные до той поры знания – поэзию серебряного века, импрессионизм, симфоническую и джазовую музыку, архитектуру и все современные и модные направления в театре и кино. Я был тогда невежественным и немыслимо самоуверенным идиотом, подражавшим (не очень переигрывая, слава богу!) героям Лермонтова и Бальзака. Правда мама моя, учительница русского языка и литературы, «вбила» в меня почти абсолютную грамотность в рамках требований советской школы и классической русской литературы – она даже доверяла мне проверять тетрадки своих учениц-пятиклассниц и самому ставить оценки. Да ещё вольная жизнь охотника и птицелова, да ещё чистейший горный воздух и круглый год яблоки без ограничения! Так что избыток энергии, жадность к знаниям, наглость и восприимчивость ко всему новому как-то держали меня первое время на плаву, а когда я стал заметно «прокалываться», я тут же эту компанию покинул и всё свободное время проводил в центральной библиотеке за чтением. И ещё я научился честно зарабатывать деньги – ещё до института стал работать в горах на яблоках, косил у брата в совхозе сено, фотографировал работяг на соседних стройках (два р. за фото), и ещё продавал симпатичные клетки с парой щеглов или чижей – у меня на них всегда были клиенты. Полностью «стильно» одеваться у меня никогда не получалось – не хватало денег, но мне всё-таки удалось купить пару югославских туфель на очень толстой подошве, светлую польскую куртку на молнии и – мою самую большую гордость – серый китайский плащ «Дружба»! И вот в этих туфлях и в китайском плаще весной 1958 года я сел в поезд и поехал в Ленинград поступать в театральный институт! Ленинград я выбрал из-за архитектуры, филармонии, где дирижировали два гения: Мравинский и Рахлин, и третьего этажа Эрмитажа, где висели сказочные импрессионисты! Денег на эту поездку я заработал целую кучу, да ещё продал фотоаппарат «Зоркий» вместе с увеличителем. В Москве была остановка на четыре часа, я спустился в метро и решил ехать, куда глаза глядят. И каким-то образом вышел у Большого театра. Погода сказочная, душа поёт! Я точно знаю, что я завоюю и Ленинград, и Москву! И самые красивые девушки двух столиц будут счастливы со мной познакомиться! А вот и они – шикарно одетые молодые девочки, два московских ангелочка идут, взявшись за руки, и о чём-то весело щебечут! А на мне – китайский плащ! И я радостно подхожу к ним и, обаятельно улыбаясь, спрашиваю: «Не подскажете ли, милые девушки, как пройти к ЦУМу?!» Они обернулись, равнодушно меня оглядели, и одна из них ровно через две секунды бесстрастно сказала: «Иди на хуй!» И они спокойно пошли дальше.

Должен признаться, что этот случай я воспринимаю как одно из главнейших событий в моей жизни – не будь этогочуда, я, возможно, до конца жизни оставался бы самодовольным слепо-глухо-немым провинциальным мудаком! И как продолжение этого случая – через пятнадцать минут происходит второе, не менее важное событие для всей моей будущей жизни. Я в полубреду прошёл от Большого театра до улицы Горького и когда через переход вышел прямо ко входу в кафе «Националь», меня охватило волнение, сердце забилось, и в моей башке заворочались какие-то странные шары: я уже тогда подозревал и был почти убеждён, а уж сейчас-то и подавно – я узнал это место! И, зайдя в первый раз в «Националь», я за два часа успел «вспомнить» и увидеть какие-то странные тени, дУхи, и ещё чёрт знает что из жизни прежней – я почувствовал, что я знаю здесь каждый уголок, каждую стенку и даже одну самую старую официантку (как мне позже сказали, эта милая старушка была любовницей Олеши!)

Оказавшись в Москве через два с половиной года, я немедленно поехал в центр, и все мои десять московских дней я просидел в «Национале», как потом с 1961года по 1971 (ровно десять лет!) не было, практически, недели, чтобы я там не пил отличный кофе (кувшинчик за 34 коп. на три-четыре чашки), армянский коньяк три звёздочки (1р.20 коп. 100 грамм) и не ел невероятно вкусного «Судака, соус «польский» (1р. 37 коп.)! «Meet you at a corner!» – говорили мы друг другу каждый раз, когда прощались. («Националь» до сих пор стоит на углу бывшей улицы Горького и Моховой.) В «Национале» и официантки, и швейцары, и даже поварихи, как я случайно узнал, относились ко мне с какой-то особой симпатией. Однажды, оказавшись «на мели», я на последний рубль купил грамм триста сосисок и, придя в «Националь», попросил официантку отнести их на кухню, чтобы мне их там поджарили. До этого дня я просидел у себя в подвале только на чае дня два, а одним из нерушимых законов для меня был очень простой: никогда не выходить «в город» без трёх рублей! И как же я был потрясён, когда из кухни «Националя» мне вынесли большое блюдо с сосисками и фантастическим гарниром, где был даже чернослив!

А друзей и подруг у меня за эти годы в «Национале» оказалось очень много, и в основном это были либо лучшие, либо самые яркие люди Москвы.

_______

В 1958 году в самом начале моих занятий в Ленинградском театральном институте им. Островского (позже он был переименован в «ЛГИТМИК») наш мастер Татьяна Григорьевна Сойникова сказала нам странные слова, которые почему-то сразу врезались в мою память: «Вы особенно не надейтесь, что вас ждёт Великий Театр! Ни Гончаров, ни Товстоногов, ни Плучек, ни Акимов к НАСТОЯЩЕМУ ТЕАТРУ никакого отношения не имеют. Правда, в Москве живёт один мальчик – его зовут Толя Эфрос. Вот на

_______

После второго курса театрального института я попал в «концертную бригаду» и с ней поехал в двухмесячное «турне» по Камчатке. Эту кампанию организовал ЦК Комсомола под громким девизом: «Студенты творческих вузов Москвы и Ленинграда – труженикам Камчатки!» Девять суток мы ехали в общем вагоне до Владивостока, и там я подружился со студентом Ленинградской Консерватории – тоже членом нашей бригады. Он был фанатом «купания» – на каждой станции выскакивал из вагона и бросался под струю холодной воды, лившуюся из толстого крана (из таких кранов, как я узнал позже, наливали воду в котлы паровозов, тогда ещё во всю ходивших). Когда мы, наконец, прибыли на место и нас посадили на военный катер, на котором мы «прошли» всё восточное побережье Камчатки, у нас образовалась группа любителей купания в Тихом Океане из трёх человек: Виктор (мой товарищ), я и девушка-скрипачка тоже из Ленинградской Консерватории. В те годы (это было лето 1959 года) на Камчатке никто никогда не купался (нам так говорили), к тому же начался сезон штормов. И когда мы бросались в гигантскую «нарождающуюся» волну, на берегу всегда стояли зеваки из аборигенов или солдат пограничников и пялились на нас, ожидая, возможно, каких-нибудь трагических последствий. Океанский шести балльный шторм был страшным и одновременно добрым. Надо было только успеть спокойно «войти» в громадную, буквально падающую на берег волну, после чего уже на той стороне ты попадал в огромную, ласковую чашу из зелёно-синей прозрачной воды, а через пять-семь секунд уже смотрел на мир с двадцатиметровой высоты, точно с Памирского пика, чтобы ещё через такое же время снова оказаться на дне большого изумрудного колодца. Плавая в Океане, мы всегда как-то «разбредались» довольно далеко друг от друга, а если мы оказывались на «пиках» одновременно, то восторженно перекрикивались. Однажды, заплыв довольно далеко и продолжая перекрикиваться с Виктором и скрипачкой, я вдруг всем своим нутром почувствовал животный страх, который исходил из-за спины. Я резко обернулся и застыл от ужаса – всего в метре от меня без всякого движения (как бы стоял в воде) лысый, голый, усатый старик с большой головой, глядевший на меня своими круглыми, немигающими и, как мне моментально показалось, злобными глазами! УТОПЛЕННИК!.. НЕТ – ПРИШЕЛЕЦ!!! И я понял, что он меня сейчас убьёт! Это было настолько невероятно и страшно, что у меня «перехватило дыхание» (наконец-то я понял на себе, что это значит!) и я «поплыл», теряя сознание. И только на самой грани перехода «туда», словно цепляясь за спасительную верёвочку, я сообразил, что это мог быть тюлень или морж! Я с трудом вернулся к жизни и, еле удерживаясь на плаву, стал рассматривать «старика», который, сфокусировавшись у меня в глазах, на самом деле

Но и все наши двухмесячные гастроли были наполнены маленькими и большимичудесами. Маленькие, к примеру, почти каждый день. Нам платили «северные» суточные – 50 рублей в день (это было до реформы 1961 года). Мы «скооперировались» с Виктором, и наши сто рублей суточных были общими. Бутылка питьевого девяноста шестиградусного спирта стоила 65рублей. Полкило самой свежей красной икры 15р. Полкило фантастических крабов 12р. На остальные покупались два батона и пачка сливочного масла. Если нас не поили офицеры или рыбаки после концертов, мы именно таким образом распоряжались своими суточными. Самое удивительное – с такой калорийной закуской мы умудрялись быть «адекватнее» всех наших других коллег и некоторых зрителей. А через месяц нас пересадили в «Кукурузник» с двумя лётчиками, которые НИ РАЗУ за двадцать дней наших совместных полётов не были трезвыми! И тут уже случилось настоящееБольшоеЧудо. У нас был концерт в самом северном посёлке Камчатки «Каменское». После концерта мы должны были лететь в другой район, и нас на речной косе, заменявшей лётную полосу, ждал самолёт. Но до этой косы нам надо было плыть на катере около часа. И как-то так получилось, что мы опоздали минут на двадцать. Нас встретил второй пилот и злорадно заявил: «Так как вы опоздали, то Вася (первый пилот) полетел за сигаретами в Усть-Камчатск (400 км. от Каменского!), и вам придётся подождать часа три или четыре!» Я к тому времени уже успел побывать во многих местах – и в западной Сибири, и в Казахстане, и на Алтае, но я НИКОГДА В ЖИЗНИ не видел такого количества ненасытных комаров-кровопийц, как на этой прибрежной лётной полосе! Мы окружили себя кострами (нас было 11 человек «артистов» и один комсомольский начальник) и честно просидели в этом аду больше четырёх часов. Второй пилот Петя пытался дозвониться до ближайших лётных полос, подобных нашей, но Васю никто не видел и не слышал, и нам пришлось вызывать катер и ждать его прихода ещё около часу. К вечеру следующего дня к нам в школу, где мы расположились в классе, пришёл пьяный Петя с парой бутылок спирта и заявил, что надо помянуть Василия. «У нас пропавший самолёт ищут один день»*. Мы в Каменском пробыли в ожидании нового самолёта несколько дней, и вдруг к нам всё в тот же класс врывается пьяный Петя с новой парой бутылок и радостно сообщает, что Вася жив! Он, как Маресьев, дополз до речки, каким-то образом оседлал бревно и его где-то выловили то ли рыбаки, то ли охотники. «У него масло отказало!» – объяснил Петя. Как потом оказалось, масло у «Кукурузника» отказало через двадцать минут полёта над тайгой, и Васин «Кукурузник», зацепившись колёсами за деревья, перевернулся, раскололся пополам и рухнул между деревьев. Но, на Васино счастье, ничего не загорелось, и он на самом деле сломал ногу, но пришёл в себя и дня два по памяти добирался до реки. А что было бы с нами со всеми, если бы мы не опоздали на двадцать минут! – 14 человек с лётчиками плюс десятка полтора чемоданов! Даже представить страшно.

*Это оказалось правдой – все оставшиеся дни на Камчатке мы всех об этом спрашивали, и за исключением разного рода начальства (пока оно не напивалось!) мы получали утвердительные ответы. И каждый второй всегда добавлял: «У нас на Камчатке Советской власти нету!

_______

После третьего курса театрального института меня пригласили на «Мосфильм» сниматься в главной роли в фильме «Увольнение на берег». Это тоже было для менячудом, правда, подготовленным репетициями – каждодневными и невероятно насыщенными. Но именно это событие стало оптимальным на всю мою последующую жизнь – работа и существование в кино оказались самыми свободными сферами в советской действительности. У меня с раннего детства было врождённое отвращение к любому коллективу – будь то школа, пионерский лагерь или театр. В школах и лагерях меня спасал баскетбол и всякие самодеятельные спектакли, в кино «коллектив» формировался максимум на полгода, да к тому же никакой грызни из-за ролей в кино не бывает – там все роли уже «распределены». В 1962 году я познакомился с уникальным человеком – Сергеем Чудаковым, о котором я написал большую книгу «Сергей Иванович Чудаков и др». А через него я вошёл в фантастический круг людей, ставших моими лучшими друзьями на всю жизнь – это поэты и литераторы Михаил Ерёмин, Леонид Виноградов, Владимир Уфлянд, Лёша Лифшиц (Лев Лосев), Олег Григорьев, Евгений Рейн, Иосиф Бродский и ещё несколько замечательных «подпольных» художников Москвы и Ленинграда 60х и 70х годов, в числе которых были Олег Целков, Михаил Кулаков, Анатолий Брусиловский, Анатолий Зверев,Саша Харитонов, Эдик Штейнберг и даже «патриарх» Московского андеграунда Михаил Матвеевич Шварцман! Здесь полностью воплотился один из главных законов философии древнего Китая: «подобное притягивается подобным», и поэтому встречу с Сергеем Чудаковым я считаю одним из самых блистательныхЧУДЕСв моей жизни! Но одним из самых удивительных подарков Судьбы оказались мои вполне дружеские отношения с Иосифом Бродским. В 1965 году вся наша ленинградская компания встретила Иосифа у ленинградского Дома Книги сразу после его приезда из деревни «Норенская», куда он был сослан за «тунеядство» в 1963 году. К тому времени я знал наизусть почти все его стихи, ходившие в списках, и очень нервничал, какие у нас с ним сложатся отношения. «Мудрый Лёня Виноградов» перед самой встречей меня успокоил: «Не волнуйся, вы станете друзьями». Напротив Дома Книги прямо через Канал Грибоедова был ресторан «Нева», куда мы все и пошли. Деньги тогда были только у Лифшица и у меня, и мы постарались устроить роскошный обед.

Поле надо пахать,

ровнять, боронить,

а ещё удобрять.

А Человека травить,

убивать, хоронить…

…Ипотомпрославлять.

_______

А в кино – тожесплошныечудеса! В Алма-Ате в «Парке Культуры» был летний кинотеатр «Родина» – высокое здание с крышей (в отличие от других, «открытых» летних кинотеатров – не знаю, существует ли он до сих пор). У меня, как и у всех детей, была страсть к кинематографу: если я хотя бы один день не видел какой-нибудь фильм, для меня этот день был потерян. Но где взять столько денег? Вокруг «Родины» стояли деревянные колонны, на которых держалась крыша. Колонны были крестообразно оббиты планками, по которым, как по лестнице, самые смелые из нас лезли наверх, и через дыру в стене пролезали внутрь зала, в котором вместо потолка были протянуты балки. На этих-то балках, лёжа на животах, мы смотрели сверху вниз на экран. Летом, в жару, крыша сильно нагревалась, и если фильм был не очень интересным, дети от духоты и жары иногда засыпали и сваливались на головы сидящих зрителей. Как ни странно, никаких трагедий с переломанными шеями или ногами ни разу не было. Правда, после каждого падения дыру под крышей заделывали, но потом она появлялась снова. Я помню несколько фильмов, которые я смотрел таким образом: «Подвиг разведчика», «Овод» с Олегом Стриженовым, раза два «Бродягу», три-четыре раза «Тарзана», «Серенаду солнечной долины», «Петер», «Утраченные иллюзии» режиссёра Джузеппе Де Сантиса ( настоящее название «Дайте мужа Анне Дзакео») «Касабланку» и ещё много других фильмов, «взятых в качестве трофеев», а когда чуть подрос, и лазить на крышу стало «неудобно», я стал подрабатывать в предгорном совхозе «на яблоках»,

В 1962 году киностудия «Мосфильм» вместе с итальянской студией «Галатея» начинает снимать первый совместный фильм с капиталистической страной, под названием «Они шли на восток» (итальянский вариант назывался «Italiany bravo jenty»). Всю зиму 62 года они работали над второй, «зимней» серией, а летом 63 года приступили к летней, которую снимали под Полтавой. На одну из главных ролей – итальянского солдата Лориса Баццоки – хотели пригласить знаменитого американского актёра Антони Перкинса, но он запросил за эту роль миллион долларов – сумму в те времена громадную и для «Галатеи», и для «Мосфильма». Тогда американская сторона (частично принимавшая участие в финансировании фильма), посылает в Полтаву именно на эту роль молодого актёра Питера Фолка и подписывает с ним контракт на 150 тысяч долларов, но скрывает от режиссёра факт, что один глаз у этого актёра стеклянный! А в это самое время у меня происходят свои, весьма драматические события. Весной 1963 года у меня закончилась временная ленинградская прописка. Жить в Москве без какой бы то ни было прописки тогда было просто невозможно, и в это время мне предлагают главную роль в чудовищно бездарном фильме на Казахской киностудии в Алма-Ате, на моей родине. И, как меня ни воротило от этой роли, я согласился, поскольку другого выхода у меня не было. Мало того, что я смог бы прописаться у себя дома, и ещё заработал бы по тем нашим меркам вполне приличные деньги, но я бы ещё жил у себя дома с мамой и сестрой! В мою «бригаду» (а я должен был играть роль бригадира строительной бригады) включают Владимира Высоцкого – моего хорошего тогда товарища, у которого тоже произошла большая неприятность – его отчислили из театра им. Пушкина. И мы прилетаем в Алма-Ату. И вот тут пошли чудеса. За два месяца моей жизни у себя дома у нас на картине было всего три съёмочных дня! Два режиссёра, снимавшие фильм, оказались непрофессиональными до неприличия, и наш фильм закрывают! Я получаю на самом деле какие-то сносные деньги и с Алма-Атинской пропиской прилетаю в пустую летнюю Москву. Делать мне нечего, и я решаю полететь в Тбилиси к своему другу Мише Николадзе, с которым мы около года снимали комнату в деревенском посёлке прямо у выхода из метро ВДНХ. Это сейчас представить невозможно, но у нашей хозяйки были тогда и свиньи, и курицы. А раза три к нам в гости приезжали Мишины друзья из Тбилиси – красавцы-грузины, и каждый из них был или князь, или аж царской крови! И все мне говорили: «Приезжай в Тбилиси, мы тебя встретим по-царски!» А я про себя усмехался и думал – ну конечно, у вас все князья и цари!

Я послал Мише из Москвы телеграмму и тут же получил ответ: «Мы тебя ждём!» Каково же было моё удивление, когда оказалось, что трое из них живут в двух или трёхэтажных особняках на улице Руставели в самом центре Тбилиси и на самом деле являются отпрысками князей! А к дому молодого архитектора Важи Орбеладзе раз в две недели подъезжала арба, запряжённая быками, и привозила им баранов, чачу, вино, овощи и фрукты из «его родовой деревни»! И у нашей небольшой, но «крепкой» компании началась грандиозная пьянка! Я ночевал по очереди у каждого из моих новых грузинских друзей. В двухэтажном доме художника Амира Какабадзе (сына великого грузинского художника Давида Какабадзе) мы, в стельку пьяные, расстилали на полу роскошные холсты Пиросмани (у него в коллекции было не меньше 10 его картин!) и чуть не облизывали их! Но самая фантастическая ночь у меня была в доме Важи Орбеладзе, где меня положили в каком-то громадном зале, и я, проснувшись от дикой жажды, горько пожалел, что не спросил, где у них кухня, или туалет, чтобы напиться из крана. Но, повернув голову, увидел – о, Чудо! Рядом на столике стояла запотевшая бутылка боржоми, явно только что кем-то поставленная! Я был готов выпить её залпом, но, зная, что проснусь ещё раз, оставил одну треть. Когда я проснулся часа через два, я был несказанно счастлив, что оставил себе немного воды. Повернулся и ахнул! На столике стояла новая холодная, запотевшая бутылка боржоми! Грузинские женщины, которых мы ни разу не видели во время наших застолий, точно знали, «когда у мужчин наступает жажда!»

Один из Мишиных друзей предложил мне поехать с ним на съёмки в Сухуми на целый месяц – «мы тебя оформим на триста рублей, а ты будешь только плавать в море и загорать!» Я, конечно, с радостью согласился. Наше пьянство продолжалось две недели, но однажды ночью я проснулся в каком-то странном беспокойстве и понял, что мне надо немедленно бежать из Тбилиси! Оделся, написал извинительную записку и в это же утро улетел в Москву. В первый же день в Москве я сразу пошёл в кафе «Националь» и там, сидя за столиком, вдруг услышал громкий голос: «Прыгунов здесь?» В дверях стоял ассистент режиссёра киностудии «Мосфильм», мой хороший знакомый. Как оказалось, они меня ищут второй день, а этот мой приятель, с которым мы работали на двух картинах, знал, что я могу быть только в «Национале», если нахожусь в Москве.

Как раз, когда я прилетел в Тбилиси, в Полтаве разразился скандал – Де Сантис наотрез отказался снимать молодого американского актёра Питера Фолка, (один его глаз былоченьзаметно

В этом же фильме в зимней серии снималась удивительная Татьяна Самойлова в небольшой трагической роли, и на премьере фильма она подошла ко мне и попросила меня дать ей автограф! А всего каких-нибудь шесть лет назад я сидел в убогом кинотеатре «Родина» и обливался слезами, глядя на гениальную Самойлову, как обливался слезами в 1955 году, глядя на Сильвану Пампанини – самую прекрасную женщину в мире – в фильмеДжузеппеДеСантиса«Утраченные Грёзы»! Ну, разве это нечудеса?!

_______

Вскоре после съёмок у Де Сантиса я «въехал» в свой самый первый подвал – бывшую кузницу 19(!) века во дворах ул. Чернышевского. И в это время у меня появилась необыкновенная по всем статьям любовница по имени Женя. Она – типичная страстная «библейская» еврейка. Её муж – капитан КГБ. А она сама, судя по их взаимоотношениям, была по званию не меньше майора по крайней мере в сознании её мужа, а, возможно, и в самой этой «конторе». Должен признаться, что и я, и её муж её побаивались – при всех её качествах: искренней влюблённости, фантастическому искусству любви, уму, невиданной щедрости, находчивости, наглости, нежности и т.д. – у неё была абсолютная непредсказуемость поступков и действий! Однажды в конце лета 1963 года в час ночи она привела ко мне… Валерия Быковского (!) – третьего космонавта, практически только что слетавшего в космос и «слетевшего» в мой подвал с первых страниц всех советских газет точно таким, каким он там был на гигантских фотографиях – в большой фуражке, в форме, с орденами и проч. Он сказал, что его любимый фильм «Увольнение на берег», а я его любимый актёр! Я ему ответил, что он мой самый любимый космонавт, а водку можно купить только на курском вокзале через швейцара, или у таксистов. И мы с ним пошли по самой середине пустого Садового кольца на вокзал, и за всю дорогу нас не обогнала ни одна машина! Ошалевший швейцар тут же принёс нам две бутылки водки и привёл за собой кучу людей – милиционеров, продавщиц и просто зевак. Мы втроём пили до самого утра. А когда мы расставались, Женя сказала, что в следующий раз она приведёт ко мне Никиту Хрущёва! Женя приходила и уходила, когда хотела, и мы каким-то образом даже дотянули до зимы! Я тогда работал в Детском Театре, каждый день надо было приходить туда к десяти тридцати, а у меня в подвале происходило бог знает что! Я не высыпался, на репетициях клевал носом, и однажды ночью, в лютый мороз, я только попытался не открыть ей дверь и стал уговаривать её оставить меня в покое хотя бы на одну ночь! Через три минуты в моё окно влетел здоровенный кирпич, пробивший обе рамы! И в моём подвале наступил арктический холод. Пришлось Женю впустить, и мы заткнули разбитое окно двумя подушками.

В эти годы – 1963-64 – в самом центре Москвы абсолютно безнаказанно «гуляла» так наз. «Банда Ракитина». Их было человек десять. Говорили, что отец Ракитина был Первым Секретарём Молдавии и другом Хрущёва, и этих разговоров было достаточно, чтобы и милиция, и КГБ смотрели на них сквозь пальцы. Сам Ракитин был мастер спорта по боксу, да и все они вместе мастерски ввергали своими драками в полное оцепенение и ужас целые залы кафе и ресторанов – причём в любое время дня и ночи. У них был один туркменский ковёр, который они «продавали» приезжим азиатам по нескольку раз в день за 700-800 рублей. Заводили жертву в подворотню, отдавали ему ковёр, брали деньги, и Ракитин тут же нокаутировал несчастного узбека или таджика. Денег «ракитинцы» не жалели, все официанты их обожали и как могли их «отмазывали». Сразу после Нового 1964 года я подрабатывал в Лужниках на ёлках, где изображал Тома Сойера, а вечерами в Детском Театре играл роль Геннадия в Розовско-Эфросовском спектакле «В поисках радости». Насколько я себя помню, у меня с детства была способность чувствовать любую возможную агрессию, даже скрытую, если она была направлена на меня. И как раз в субботу, накануне моего дневного новогоднего выступления в Лужниках и вечернего спектакля в Детском Театре, Женя организовала ужин в ресторане «Бега», и с нами были ещё две знакомые мне пары. В самый разгар вечера открывается дверь, и в ресторан вваливается вся ракитинская команда с роскошными центровыми девицами.

Дня через два-три Женя пригласила меня в ресторан «Прагу». «Можешь не волноваться, – сказала она. – Им дадут по меньшей мере 15 суток! Да и «Прага» – не ИХ ресторан!» И мы пошли с Женей в «Прагу». Когда мы поднялись на второй этаж и вошли в главный зал, мне стало дурно: справа была эстрада с небольшим оркестром, а прямо перед нами стоял длинный стол, на котором лицом к нам сидели девицы, а спиной – вся ракитинская банда! Одна из девиц мгновенно нас узнала, и всё, что произошло дальше, походило на кадры голливудского фильма из «ревущих двадцатых»! Все мужики медленно повернулись, затем без всякой команды встали из-за стола и так же медленно, подойдя вплотную ко мне, взяли меня под локотки и повели по залу. «Только не здесь!» – закричали официанты, и вся толпа повернула по лестнице на третий «технический» этаж. Женя пыталась что-то лепетать, угрожать, просить, но её никто не слушал. А я тупо шёл на ватных ногах, прекрасно понимая, что сейчас они отделают меня по высшему разряду, и только одна мысль торчала в голове – как спасти лицо?! И вот, когда меня поставили спиной к стене, как приговорённого к расстрелу, случилось очередное, но очень тогда необходимое мнечудо. «Постой-постой! – закричал «человек со шрамом» Марчелло – Это ТЫ снимался в «Утренних поездах»? «Я!» – радостно выдохнул я. Тут Марчелло стал хвалить меня, сказал, что он два раза смотрел фильм, и что достаточно дать ему (мне) по шее, но лицо не портить! Что на моё счастье и было тут же сделано!

Но дальше – сплошныечудеса! Куда бы я (или мы с Женей) не заходили, мы всегда натыкались на «ракитинских»! А с красавцем Марчелло даже стали приятелями: он рассказал мне, что несколько раз пытался поступить в театральный институт, но… «меня не брали…из-за шрама!» А однажды ближе к весне, когда поздно вечером мы сидели в кафе «Артистик», в дверях появился небритый, в галошах на босые ноги, и явно в чужом пальто сам Виктор Ракитин! Как голодный ястреб оглядел кафе, увидел меня и жестом позвал к себе. «Дай 10 рублей на такси! Я сбежал из милиции!» И распахнул пальто – он был абсолютно голый. Слава богу, у меня была десятка. Он взял деньги и исчез. Но дальше! В каком бы кафе или ресторане мы не встречались, Ракитин всегда посылал на мой стол бутылку вина, или даже коньяка! Последний раз я видел его и всю его банду в кафе гостиницы «Москва», и ко мне за стол подсаживались то Марчелло, то Ракитин, то ещё кто-нибудь, и я понял из их рассказов, что на следующий день их всех забирают! И грозит им по совокупности от семи до десяти лет колонии строгого режима! А жизнь самого Ракитина закончилась трагически – его года через два просто застрелили в лагере, оформив это убийство как «попытку к бегству». Лет через десять я встретил Марчелло, который бросился ко мне, как к лучшему другу. Из его рассказов я понял, что Ракитин был до последней секунды «неуправляемый» – нокаутировал всякого, кто ему был не по нраву. Марчелло я больше никогда не видел и ничего о нём не слышал. А с Женей мы расстались как-то само собой. Я выехал из своего «кузнечного» подвала, много снимался, ездил по стране и как-то встретил Женю на киностудии «Мосфильм»! Куда она устроилась ассистенткой по реквизиту! (По заданию «конторы»?) Она разговаривала со мной застенчиво и смущённо, и это было невероятно трогательно! Я тогда спросил её: «А помнишь, как ты обещала привести ко мне Никиту Хрущёва?» Она засмеялась и… заплакала, улыбаясь. Вот такой я её запомнил навсегда. Больше я

_______

После съёмок у Де Сантиса я попал вчёрныйсписок. Я понял это не сразу. Меня вдруг перестали приглашать на «пробы». Позже оказалось, что мою карточку просто изъяли из картотеки Актёрского отдела! Всё это было последствием скандала во время съёмок, когда безостановочно снимали одного меня, а я не всегда успевал «вовремя» подойти к котлу, из которого кормили советскую группу в обеденный перерыв. В августе под Полтавой жара днём доходила до 42 градусов в тени. Снимали на солнце. На мне была одета тяжёлая шерстяная солдатская форма, а на лице была наклеена так наз. «небритость» – толстый слой коротко настриженных чьих-то волос, которые впивались в кожу лица, и от которых через десять минут тебя начинало трясти. Одно это – страшная мука. Но всё вместе!.. Вокруг «нашего» котла под брезентовым тентом стояли какие-то чудовищные столы, сбитые из старых досок, а вокруг столов на вкопанных в землю колах кое-как держались прибитые к ним дощечки – вот на них-то мы все сидели. Недалеко от тента стоял большой чистенький вагон, в котором обедала итальянская группа, и всех итальянцев обслуживали явно отобранные красотки в коротеньких юбочках. Я почти всегда приходил к котлу последним и простаивал в очереди минут двадцать. ГДЕ были ассистенты режиссёра?! Администраторы?! Второй режиссёр?! От одного воспоминания об этом хамском отношении администрации к своим актёрам во мне до сих пор кипит ярость, которую я тогда не сдержал к своему счастью-несчастью. Началось ещё в поезде – главный гэбист картины прочитал мне целую лекцию, как мне надо себя вести. И самое главное – я не должен был подходить к ним ближе, чем на три шага!.. «Но ведь я играю роль итальянца!» «Это не имеет никакого значения!» В это безумие сейчас трудно поверить, но, увы, всё было именно так. Я долго не мог понять – почему хвастливый и тщеславный Советский Союз, ТАК заботящийся, как сейчас говорят, о своём image`е, с таким наплевательством относился к полному бесправию советских актёров по сравнению с иностранными! Да ещё не стесняясь, в открытую! И какое рабское подобострастие было у всех наших ко всем итальянцам! Всю зиму они снимали вторую, «зимнюю» серию, которая оказалась невероятно тяжёлой и для советских, и для итальянцев и, совершенно естественно, трудности сплотили обе группы. Но! Это был первый совместный фильм коммунистов и капиталистов! Можно себе представить, какой был «подготовительный период» у наших славных гэбистов! Б0льшая часть (а я думаю, процентов 80 с нашей стороны) были завербованы, что они продемонстрировали с первых съёмочных дней. Со мной вдруг все захотели дружить, и каждый из них предупреждал, что вот «с этим» или «с тем» ни в коем случае нельзя быть откровенным! Я уверен, что почти за два года совместной работы некоторых итальянцев наши «профессионалы» успели обработать и завербовать, и всё это ещё более скрепило дружбу представителей «разных миров». К тому же некоторых итальянцев – человек восемь-десять вместе с де Сантисом – наша «проверенная» администрация по выходным дням вывозила из Полтавы в окрестные деревни, где они скупали иконы, и поздно вечером, почти ночью, они возвращались, нагруженные мешками, чемоданами и свёртками, в гостиницу. А когда съёмки закончились, и группа вернулась в Москву, мы с Чудаковым водили де Сантиса по мастерским наших московских друзей-художников, где он на моих глазах, безбожно торгуясь, покупал, в основном, дешёвые иконы. И в Италии укоммунистаде Сантиса несколько лет был небольшой магазин русских и украинских икон – мне это известно достоверно. Думаю, что покупать и вывозить иконы разрешали как раз тем, кто был завербован. А на иконы им нужны были советские деньги, и они продавали пиджаки и рубашки, свитера и всё остальное членам группы. Так что обращать внимание на проблемы какого-то молодого и неизвестного актёра им не очень-то хотелось. Но я всё же успел часть своего «гигантского» гонорара потратить на отличные итальянские шмотки! А что касается «нашей стороны», то и чиновники, и вся студийная администрация относилась к своим актёрам, как к сброду, как к крепостным, да сюда ещё примешивались разного рода скрытые комплексы – от зависти до ненависти. Однажды в особенно жаркий день я, как обычно, подошёл к котлу последним и, получив оловянную миску баланды, стал искать место за каким-нибудь столом. И кто-то из «наших», показывая на кол, торчащий у стола, крикнул: «Садись сюда!» Все заржали, а я растерянно оглянулся и увидел, что изо всех окон «итальянского» вагона на меня смотрят итальянцы, показывая на меня пальцами, и тоже ржут, как в цирке! У меня потемнело в глазах от ярости и… меня понесло! Я швырнул на землю миску и стал кричать в истерике, как я их всех ненавижу и что я думаю о советской власти, о КГБ, о стукачах и подлых коммунистах! Меня пытались остановить, повалили на землю, я с кем-то даже подрался, а в конце концов, отряхнувшись, в наглую зашёл по ступенькам в «итальянский» вагон и, стоя в дверях, торжественно объявил, что «с этого дня я буду обедать только здесь!» Должен признаться, что всю свою жизнь я буду благодарен Судьбе за это великоеЧУДО, за этот мой безнадёжный, но очень драгоценный для своей души и всего моего будущего поступок, который я совершил на глазах четырёх-пяти десятков самых что ни на есть проверенных трусливых рабов: я перешёл за флажки! И, конечно же мне этого никто из «конторы» не простил.И не простит никогда!

_______

Инженер, отдавший мне «в аренду» кузнечный подвал, абсолютно не пригодный для жилья, и который я за два года облагородил, как бы случайно зашёл ко мне, а на следующий день послал в мой подвал мента с какой-то чиновницей, и меня попросили его срочно освободить. Через полгода, после отчаянных мытарств, я снял мой самый любимый подвал в Фурманном переулке, про который я даже написал стих:

Вспоминаю подвал на Фурманном…

О, блаженные те года!

С лёгким сердцем, пустым карманом,

а в окне – чьи-то ноги всегда.

Покосившаяся колокольня,

улиц шум, пьяный говор дворов,

во дворе, как в каменоломне:

эхо смеха и бранных слов.

Двор мой пуст. Душный день отработал,

а в подвале моём, как в гробу:

сумрак, тишь и одна лишь забота –

как проклятую эту судьбу

переделать, стереть до дырки,

а ещё б – улететь, как дым!

(Говорят, сбежать из Бутырки

удалось лишь двоим-троим…)

Дни

из блокнотика-черновика.

Я давно уж дошёл до точки,

до последней, наверняка.

Может, так и остаться в подвале?

В общем, разницы никакой:

там – до гроба карабкаться к славе,

здесь – уже тишина и покой.

2011г.

Новый подвал был меньше первого, но теплее и суше, хотя походил скорее на склеп. Как-то я познакомился с очень симпатичной молодой американкой, мы много гуляли, два вечера ужинали в «Национале», и я даже нашёл кинотеатр, в котором показывали мой итальянский фильм. И фильм, и моя роль в нём, и моё «положение вобществе» произвели на неё такое невероятное впечатление, что она с радостью согласилась поздно вечером пойти ко мне. Когда она по каменным ступенькам спустилась в мой подвал, она решила, что это какая-то шутка, похожая на кадры из «Сладкой жизни». А когда она осознала мою безнадёжную советскую реальность, она села на ступеньку и горько, абсолютно искренне заплакала. Потом объяснила, что очень боится начать нашу «Love affair», потому что предчувствует много страданий, которые её ждут впереди. И я проводил её до такси. А месяца через два я получил на один из моих запасных адресов записку с просьбой позвонить по такому-то телефону. И в конце концов мне передали пакет, в котором были две пары роскошных новых «настоящих» американских джинсов (одна пара белых, а другая синих), в карманах которых были фотографии её двухэтажной виллы с бассейном, снятые с разных ракурсов, и ещё пакет американских газет с рецензиями на фильм Де Сантиса, в которых фильм ругали, а меня хвалили, и строчки обо мне (Lev Prygunov –apparently Russian) были подчёркнуты красным карандашом ! Всё это по тем временам было фантастическимЧудом!

Но дальше – как же дальше-то без чудес?!.. Меня точно кто-то проверял «на вшивость», а потом, убедившись, что я не сломался, тут же подбрасывал мне, как голодному псу, какой-нибудь кусок – то скудный, лишь бы я не сдох, то пожирней, чтобы я набрался сил. Иногда я почти реально чувствовал над собой невидимую и неведомую ДЛАНЬ! Мне казалось, что меня оберегают мои прапрадед, прадед и дед – священники по маме – протоиерей Николай (дед), священник Иван (прадед) и безымянный священник (прапрадед) – как и моя мама – все Ржевские. (Прапрадед откуда-то то ли из Воронежа, то ли из Орла). И вот об этом мой стишок:

Там наверху, а может быть внизу,

поскольку мы не знаем ориентиров,

меня, как драгоценную лозу,

оберегает стайка Серафимов.

Чего не скажешь о земных путях,

где легионы бесов козлоногих

устраивают пляски на костях

живых, или уже убитых многих.

Так по ночам, как будто в бурю, в шторм

ещё во сне шепча слова молитвы,

под яростное громыханье штор

я просыпаюсь в самом сердце битвы.

Но шторы неподвижны. Слышен писк,

визг, верещание смердящих тварей,

точно прибитых крысоловкой крыс,

или стенанье жертв ночных аварий.

Очнулся. Тишина. Глаза открыл…

Свет кажется сквозь шторы бледно-алым.

Меня десятки шестикратных крыл

овеивают мирным опахалом!

Осенью 1964 года я был «неожиданно» приглашён на съёмки в фильме «Дети дон Кихота» – на одну из главных ролей. Оказалось, они начали снимать в этой роли другого актёра, но он не понравился нашему киноначальству, и тогда, скрепя сердце, они «позволили» снимать в этой роли неугодного им актёра из чёрного списка. Их рассуждения можно понять – сценарий был средний, и они не рассчитывали, что этот фильм на долгие годы станет популярным. И когда съёмки закончились, происходит полное повторение точно такой же истории. Мы с моим другом Леонидом Виноградовым часто ходили по коридорам «Мосфильма», и я время от времени заглядывал в киногруппы, находившиеся «в подготовительном периоде», и спрашивал, работает ли у них какой-нибудь мифический ассистент оператора. Иногда мне тут же предлагали устроить фотопробу на какую-нибудь роль – а большего мне не надо было – за каждую платили рублей восемь-десять. И однажды на меня в коридоре буквально прыгает какой-то смешной молодой человек, представляется режиссёром Белорусской киностудии и говорит, что несколько дней не может меня найти. Оказывается, он закончил съёмки «отличной комедии», но министр кинематографии забраковал исполнителя главной роли, и кто-то из редакторов сказал, что если он «уговорит сниматься в этой роли Прыгунова, то фильм запустят снова!» Я, слава богу, сообразил, что сейчас ответ давать рано, и мы договорились, что я на днях, как только прочитаю сценарий, пошлю ему на студию телеграмму, «потому что у меня есть кое-какие предложения…» Сценарий оказался почти таким же бездарным, какой был на «Казахфильме», но выхода у меня не было. На следующий день я послал на имя режиссёра телеграмму, в которой выставил несколько требований, совершенно наглых для «крепостного советского артиста» с точки зрения чиновников «Гос. Кино». Минская студия собиралась переснять меня за 20 съёмочных дней, хотя у прежнего исполнителя их было 30. Я потребовал, чтобы мой договор тоже был на 30 съёмочных дней. Самое наглое требование было о повышении моей ставки – у меня на итальянской картине была ставка 16р.50коп. за съёмочный день. А здесь я заявил, что буду сниматься только по ставке 20р.! И, наконец, – мой друг и помощник Виноградов – профессиональный сценарист и «отличный актёр», и ему надо придумать (или он сам придумает) небольшой эпизод на 500 рублей. Иначе у меня… И в этот же вечер на мой главный адрес: Москва, К – 9. До востребования, пришла телеграмма: «Все ваши условия приняты срочно выезжайте Минск».

И мы выехали.

Самое главное чудо, произошедшее в Минске, я описал в своей книге «Сергей Иванович Чудаков и др.», и поэтому просто переношу его в эти свои «Чудеса»:

У Виноградова были две яркие способности – смешить и раздражать. Смешил он немногих, но очень эффектно и виртуозно, а раздражал почти всех просто фактом своего существования – особенно своей мелочностью и формальной дотошностью (он закончил в Ленинграде Юридический факультет). Мы приехали в Минск, поселились в роскошном люксе, ходили завтракать и ужинать в первоклассный ресторан гостиницы, и на третий-четвёртый день нас возненавидели все: метрдотель ресторана, официанты, директорша гостиницы, все менты, стукачи, охранники и дежурные на этажах. И всё из-за Лёни. У нас никогда в жизни не было так много денег, из которых мы все истратили за месяц! И при этом мы не пьянствовали, не устраивали загулов и оргий, не собирали большие компании, но и ни в чём себе не отказывали. Только Лёня каждый раз проверял каждый счёт, как

Но сейчас, оглядываясь на это давнее происшествие, я понимаю, какое было для меня ЧУДО – удивительная сообразительность Виноградова! С каким злорадством накинулись бы на меня и в Минске, и в Москве – со всякими статьями да фельетонами, и «отмыться» мне бы не удалось никогда. Хорошо ещё, что в те далёкие времена не было «моды» подбрасывать наркотики!

_______

А самое оглушительноечудо сминусомв моей «подвальной» жизни произошло в день моего отъезда на озвучивание минской картины. Мы с Виноградовым наконец-то нашли отличную комнату на Ново-Басманной улице, и я решил перевезти туда свои пожитки из подвала перед самым отъездом в Минск. Я упаковал американские джинсы, которые ещё ни разу не надевал, уникальный «штатский» костюм, а также все самые классные вещи, купленные у итальянцев, в большой чемодан, а сам в какой-то убогой майке, драных джинсах и тапочках пошёл ловить такси. Минут через 15 я подъехал ко входу в мой подвал, спустился вниз и… обомлел. Ни чемодана, ни канадской куртки, ни моего портрета, написанного Мишей Кулаковым, в комнате не было! В соседней комнате – у хозяйки Любки-алкоголички – шла очередная пьянка, а когда я ворвался к ней, но ещё ничего не успел сказать, она заголосила: «Я ничего не знаю! Я ничего не брала!! Я в комнату не заходи-и-ила!!!» И т. д.… Я уговорил таксиста подвезти меня к милиции, какой-то мент поехал со мной в подвал, но, увидев пьяную Любку, махнул рукой: «Сами разбирайтесь!» К моему удивлению, билет на поезд и мой паспорт лежали на тумбочке нетронутыми. Так в 27 лет я остался абсолютно без всего! Целый чемодан самых модных, самых лучших вещей! Две пары настоящих ни разу не надёванных американских джинсов! Уникальный «штатский» тёмно-синий костюм! Фантастическая канадская куртка на меху с капюшоном! И сколько всякой мелочи – носков, маек, трусов, рубашек! И всё – фирменное! Да-а… По тем временам это было чудо с Громадным минусом! Но когда мы с Виноградовым наскребли к вечеру плохонькие брючки, туфли не по размеру и какую-то куртку, и он пошёл меня провожать на Белорусский вокзал, я забыл о своих потерях и стал рассказывать ему какую-то смешную историю. Он вдруг остановился и, внимательно на меня посмотрев, сказал: «Ты сумасшедший, или притворяешься?»

_______

Когда Эфрос ушёл из Центрального Детского Театра, меня один довольно странный молодой человек, назвавшийся режиссёром, стал уговаривать перейти в театр им. Станиславского, главным режиссёром которого был Борис Александрович Львов-Анохин. Я ничего о нём не знал, но странный молодой человек сказал, что Б.А. намерен дать мне все главные роли молодых героев! И я ему сдуру поверил. Без Эфроса работать в детском театре было абсолютно бессмысленно, и я перешёл в театр им. Станиславского. Позже оказалось, что Львов-Анохин был даже не «голубым», а ярко «синим», переходящим в «фиолетовые»! И ещё оказалось, что он «по уши» в меня влюбился, и, разговаривая со мной, всегда краснел, потел и заикался. Театр был омерзительным, как большинство наших театров: «власть» в театре была у небольшой кучки бездарных и наглых артистов, и даже великолепного актёра Евгения Урбанского они всячески гнобили. Меня артисты встретили почти в штыки, и единственным моим товарищем стал Урбанский. Когда вышел фильм «Они шли на восток», на меня стали смотреть немножко по-другому, а наша бездарная «верхушка» лопалась от зависти. И вдруг – бомба! В театр из отдела культуры ЦК КПСС приходит телеграмма с просьбой отпустить меня на съёмки фильма «Тристан и Изольда» в Италию и Югославию на четыре месяца, где я должен играть роль Тристана! И наша «верхушка» резко меняет ко мне отношение и начинает меня всячески «обхаживать». Секретарём парткома театра был Евгений Леонов, но он почему-то отказался давать мне необходимую для выезда «характеристику». И когда Женя Урбанский (заместитель парторга) привёл меня в Райком партии на собеседование, мне всё стало ясно. За столом сидело человек восемь каких-то серых стариков и старушек, и на их лицах была

А чудеса на Мосфильме продолжались. Как-то я столкнулся в коридоре 1го корпуса (там всегда были кабинеты «важных» фильмов совместного производства) с плотным, забавным мужиком, говорившим с иностранным акцентом. Он ткнул меня в грудь: «Ты Прыгунов?» «Да, – говорю я». «Ты алкоголик?» «Нет». «Ты психический больной?» «Да нет, вроде». «Ты наркоман?» «Да нет же!» «Я румынский режиссёр Франчиск Мунтяну, снимаю совместный фильм «Туннель». Ты сейчас где-то в отъезде?» «Да нет, НЕТ!» – мне уже стал надоедать этот разговор. «Ты будешь у меня сниматься?» «Я-то буду, только они мне не дадут. Я – не выездной». «Пошли со мной!» И он меня повёл совсем недалеко в большую комнату, где находился весь «штаб» картины. В комнате было довольно много народу – как потом оказалось, все главные лица группы. Мунтяну выставил меня перед собой и торжественно объявил: «Вот Прыгунов. Он не алкоголик, не наркоман, не психический, сейчас свободен и он будет играть роль Гриши». В комнате стояла полная тишина, и я видел, как на меня смотрели работники группы – одни с нескрываемой симпатией, а другие во главе с директором с такой же нескрываемой злобой. Как выяснилось позже, на следующий день в так наз. «Зарубежной редакции» Франчиску Мунтяну заявили, что Прыгунов ни при каких обстоятельствах сниматься у него не будет. На что тот в свою очередь заявил, что, как автор сценария и как режиссёр, он продлевает на два месяца подготовительный период, пока не найдёт такого же достойного исполнителя, как Прыгунов.

А всё было просто – в Румынии к власти пришёл Чаушеску, и нашеполип-бюро из кожи лезло, чтобы как можно быстрее начать наводить всякие мосты, и им казалось, что КИНО – самый лучший из всех мостов. И Мунтяну прекрасно этой ситуацией пользовался. К тому же, он видел меня в фильме де Сантиса, где я ему очень понравился. Так я попал в «Туннель» и через пару недель ехал в поезде в Бухарест в одном купе с директором – махровым гэбистом и такой же махровой гэбисткой-переводчицей. И когда мы проезжали по мосту через реку Тиссу, по которой проходит государственная граница, я открыл верхнее окно и нагло, во весь голос заорал: «Свобода!!!», хотя прекрасно знал, что румыны беженцев выдают. Но не позволить себе поиздеваться над этими двумя уродами я никак не мог, и потом, во всё время съёмок, если что-то не нравилось моему гнусному директору, и он устраивал мне какую-нибудь фальшивую сцену, я всегда злорадно ему отвечал: «Выпустили, теперь ешьте!» Единственный момент, который меня полоснул как ножом по сердцу, был, когда я открыл свой заграничный паспорт: там на одной странице стояла трёхмесячная виза в Италию, а на другой такая же в Югославию, но обе были крест накрест перечёркнуты печатями: АННУЛИРОВАНО! Меня больше месяца ждали в Италии, но Комитет Гос. Безопасности выпускать меня отказался, хотя отдел ЦК, заработавший на мне всего год назад больше ста тысяч долларов, очень на этом настаивал.

У нас с Виноградовым была игра, отношение к которой у нас обоих было до смешного серьёзным. Называлась она «Дисциплина». Если надо было сделать что-нибудь трудоёмкое или неприятное – сгонять за водкой, вынести помойное ведро, помыть пол и т.д., то первый, кто скажет «дисциплина», переносит эту задачу на другого. В этой игре я всегда проигрывал – еврейско-цыганские мозги Виноградова срабатывали первыми, и я вечно был в проигрыше. А у вагона поезда Москва-Бухарест Виноградов, провожавший меня, вдруг заявляет мне, что я за эти два месяца в Румынии должен выучить румынский язык! ДИСЦИПЛИНА! И в купе поезда я с первой минуты насел на нашу переводчицу и спрашивал её всё время: Чей аста? Чей аста? (Что это? Как по румынски?) Она поначалу очень подозрительно спрашивала: А зачем это тебе?! «Чтобы поддержать Честь своей Страны!» – отвечал я ей. И я, как губка, впитывал каждое слово и выражение. А когда нас через двое суток встретили в Бухаресте румыны, я обрушил на них все запомнившиеся мне румынские слова, и они были в полном восторге! Как, кстати и наш гэбист-директор. ДИСЦИПЛИНА, одно слово!

В Бухаресте в то время была вольная и дешёвая жизнь – Франчиск Мунтяну оказался довольно богатым и знаменитым писателем, и каждый вечер приглашал меня со своим помощником в ночные бары, так что мой румынский улучшался с каждым днём, и в конце концов это стало бесить и моего директора, и нашу переводчицу. И они объявили мне открытую войну. Да ещё у меня начался бешеный роман с очаровательной молоденькой румынской певицей, и уже через месяц на просмотре какого-то румынского фильма я имел наглость поправить нашу переводчицу, чем вызвал бурную радость румын, знавших русский язык, и ещё более лютую ненависть переводчицы. Но я прекрасно понимал, что терять мне уже было нечего. Зато, когда вся наша группа через два с половиной месяца приехала в Москву снимать павильоны, я пригласил в «Националь» нашего партнёра – знаменитого румынского певца и актёра Иона Дикисяну, и мы на глазах у Виноградова и всей нашей братии стали абсолютно свободно болтать по румынски! Браво, ДИСЦИПЛИНА, браво, Виноградов!

Перед самым отъездом из Румынии Румынское «Госкино» приняло решение заменить одного из своих актёров другим, более знаменитым и более подходящим актёром на самую главную румынскую роль. И мой директор решил воспользоваться этой заменой и меня буквально выкинуть из картины, поскольку мы с этим персонажем были ведущей «парой». Всё это держалось в строжайшем секрете, а Франчиску Мунтяну сказали, что я отказался от съёмок, исчез из Москвы, и найти меня невозможно. И – новое Чудо! Актёр театра, где я тогда работал, тоже играл роль в «Туннеле», и он довольно злорадно «проговорился», что через день назначена павильонная съёмка, и что меня сняли с роли. Я «успел» не удивиться и с улыбкой

_______

Второй сезон съёмок в «Туннеле» оказался, благодаря Виноградову, ещё более ярким, смешным и, можно сказать, даже триумфальным. Перед моим отъездом Виноградов дал мне новое задание – абсолютно невыполнимое ни теоретически, ни, тем более, практически: я должен был стать за этот приезд в Румынию лучшим другом моих самых лютых врагов – директора картины и переводчицы! И я вынужден был включиться в игру – Дисциплина! Только моё понимание, что это всего лишь игра, заглушало во мне мою ненависть и отвращение к ним, и к тому же поддерживало меня психически (надо было всё время подстёгивать фантазию!) И, самое главное, ещё очень веселило. С переводчицей было просто – подарки, цветочки, два-три «покаянных» тоста за столом и несколько танцев под оркестр в ресторане «Лидо». А вот с директором… Он был заядлый игрок в карты и при этом очень жаден. И мне посоветовали проиграть ему лей 500-600 – он обычно смягчался к тем, у кого выигрывал приличную сумму. И я сел с ним играть. Но что бы я ни делал, на какие бы уловки ни шёл, мне, как назло, шла такая фантастическая карта, что я выиграл у него 800 лей! Он был в ярости, а я смеялся в открытую только потому, что искренне хотел ему проиграть, но за столом нас было четверо, а в карты я всегда играл неважно и никак не мог повернуть игру по-своему.

А однажды посол СССР в Румынии пригласил нас на ужин в свою резиденцию – кроме меня были ещё два актёра, актриса Валентина Малявина и наш директор. Со стороны посла были двагенерала с жёнами, и кто-то ещё. Мой директор сидел прямо напротив меня. В Румынии мы все пили так называемый шприц – белое вино, разбавленное газированной водой из сифона. На нашем столе стояли бутылки с вином и большие бутылки с газированной водой. Но ни одного сифона не было. Обычно в таких случаях закрывают глаза на санитарию, а большим пальцем отверстие бутылки, встряхивают её несколько раз и тонкой, мощной струёй направляют воду в бокал с вином. Когда официант сообщил, что сифона нет, я вызвался совершить подобную операцию. Зажал большим пальцем бутылку, как следует её потряс, и вся мощная струя воды почему-то пошла не в бокал, а прямо в лицо моему директору! Я от неожиданности даже не мог остановиться – несколько секунд струя воды била ему в лицо, все хохотали, посол был в полном восторге, а я сполз под стол и оттуда со смехом кричал: «Клянусь, это случайно!» А директор, белый, как та салфетка, которой он утирался, сквозь вымученную улыбку с зубовным скрежетом шипел что-то вроде: «Ну, заяц, погоди!..» И самым смешным было то, что все «наши», зная мои с ним отношения, до конца были уверены, что я таким образом над ним поиздевался.

И всё-таки к концу съёмок я кое-как выполнил наказ Виноградова. У моего директора в Москве родилась дочка, и я, встретив его на следующий день, пригласил его в ресторан отметить это событие. Он сначала отказывался, но я его уговорил. Он только удивлялся моей щедрости. А в ресторане я сразу заметил, что после рождения дочки в этом гэбистском монстре появилось что-то человеческое. И вскоре наш директор стал время от времени говорить: «Вы только посмотрите, что делает коллектив! Вы видите, КАК изменился Прыгунов!» И наш так наз. «коллектив» на самом деле ничего не понимал. В первую поездку в Румынию вся группа под сильным давлением директора и всей его команды объявила мне бойкот за якобы «недостойное советского человека поведение за границей», хотя я ни разу не приходил на съёмку пьяным, как большинство членов нашего «советского коллектива», включая актёров (все они пили дешёвый спирт, экономя суточные), ни разу не опоздал на съёмочную площадку и ни с кем не ругался, кроме директора и переводчицы, которые «доставали» меня по любому поводу. Так что Виноградову я обязан ещё и совершенно осознанным смирением и искренним вниманием даже к ненавистным мне людям. Вернулись мы в Москву не друзьями, но и совсем не врагами и всегда, встречаясь на «Мосфильме», с удовольствием вспоминали наши поездки в Румынию.

Но самое главноечудопроизошло перед самым моим отъездом из Бухареста. Директор румынской киностудии попросил меня – почему- то именно меня! – передать директору «Мосфильма» Сурину Владимиру Николаевичу довольно плотный пакет с какими-то уникальными саженцами роз. И тут у меня возник план: передать пакет прямо в руки Сурину и сунуть ему на подпись заявление о вступлении в только что организованный мосфильмовский кооператив. Это был единственный шанс, что когда-нибудь я обрету своё собственное жильё! Я уже прощупывал такую возможность, но мне категорически ответили, что я об этом даже мечтать не могу,

Владимир Николаевич оказался необыкновенно умным и добрым человеком и сразу стал расспрашивать меня о моих румынских «грехах». Сурин, конечно, был в курсе доноса моего директора, но, слава богу, он его очень хорошо знал и за чаем с удовольствием подписал моё заявление, да ещё сказал, чтобы в случае чего я тут же обратился к нему. Но мне повезло и дальше: директором кооператива оказался мой очень хороший знакомый, который оформил мне прекрасную двухкомнатную квартиру с большой кухней и с лоджией длинной аж в 12 метров! Правда, ждать моего самого желанного и самого тогда необходимого мне чуда пришлось почти пять лет.

_______

В конце октября 1966 года мне сообщили, что меня отправляют с делегацией кинематографистов в турне по Румынии с премьерой фильма «Туннель», и вскоре меня пригласили в уже знакомый мне отдел культуры ЦК «на собеседование». Я решил, что меня будут стращать, наставлять и т.д., но вдруг меня встречает необыкновенно доброжелательный человек и говорит, что на мне лежит единственная задача – со всеми румынами говорить на румынском языке на любые темы – весело и непринуждённо: «Мы знаем, как они вас любят. Да и ваша роль в «Туннеле» получилась очень интересная». Тут я должен заметить, что роль у меня «получилась» только в румынском варианте – мы с моим партнёром Флорином Персиком говорили на «народном» языке со всякими непристойностями и ругательствами, и даже в советском варианте (с нашей стороны автором был Георгий Владимов) были прекрасные и очень смешные диалоги, но наша грёбаная цензура очень постаралась и вырезала всё самое живое и яркое в моей роли. Делегацию возглавлял Сергей Герасимов, а её членами были министр кинематографии Грузии, режиссёр Юлий Райзман, блистательная Софико Чиаурели, актриса Галина Яцкина и я. И Райзман, и Герасимов поначалу были очень важными и со мной не здоровались, будто меня вовсе не было. Я отвечал им тем же. Райзман через два дня уехал в Москву, так со мной и не поздоровавшись и, естественно, не попрощавшись, а Герасимов, случайно посмотрев «Туннель», (за 10 дней её показывали раз 20), наконец обратил на меня внимание, наговорил кучу комплиментов и, узнав, что я – «свободный художник», предложил устроить меня в штат «Мосфильма». Я был счастлив, но когда позвонил ему уже в Москве, он мне довольно строго сказал, что поскольку я «недостойно вёл себя в Румынии, то даже он ничем помочь мне не может!»

В кафе «Националь» одним из моих приятелей был уникальный человек: «катала» (т.е. профессиональный картёжник); «цеховик» (т.е., подпольный предприниматель), а официально – директор какой-то то ли Гродненской, то ли Гомельской филармонии – щедрый и богатый одессит почти двухметрового роста, необыкновенный рассказчик и очень умный человек, которого звали Люсик Гардт. Прозвище – «Гиббон» или «железный Люсик». В 1968 году я женился на очаровательной женщине Элле, и шесть лет нашей совместной жизни были для меня самыми счастливыми годами в то ненавистное для меня советское время. Каким-то чудом её лучшая подруга оказалась любовницей Люсика, и они часто проводили у нас вечера. Однажды, узнав, что я нигде не работаю, он тут же предложил устроить меня на «Мосфильм». «Какой «Мосфильм»! У меня там куча лютых врагов: Шадур, Гуревич, да ещё меня туда Герасимов не смог устроить!» – «А кто такой Герасимов?! Там главный человек Милькис! И если я ему скажу, чтобы он с семьёй поехал на Новую Землю, он поедет. Я ему сейчас позвоню». И Люсик стал набирать номер.

Я очень хорошо помнил Милькиса – худой, сухонький, хромой – всегда с палочкой – незаметный, тихий и, в общем, симпатичный человек, директор одного из объединений на «Мосфильме». Он приезжал в Бухарест с «проверкой» во время съёмок «Туннеля», и наш директор расшаркивался перед ним и угощал его в ресторане. Однажды я выходил из своего номера и лицом к лицу столкнулся с Милькисом и моим директором, который его сопровождал. И директор нагло вошёл в мой номер и в открытую стал мне хамить. Я так же в наглую попросил его убраться из моего номера. И краем глаза увидел, с каким интересом взглянул на меня Милькис.

Теперь я смотрел на Люсика и ждал, чем всё это закончится.

«Милькис, привет, это я – начал Люсик. – Сейчас рядом со мной сидит мой хороший друг, замечательный актёр Лёва Прыгунов. Надо, чтобы он работал на «Мосфильме». И тут наступила большая пауза. Люсик, слушая Милькиса, кивал головой; «Так… Так… Вот как?… Так…». Наконец, Люсик сказал: «А теперь всё наоборот». Ещё немного послушал, передал привет семье, положил трубку и, улыбаясь, сказал; «Приходи завтра в 10 утра в актёрский отдел».

На следующее утро начальник актёрского отдела Адольф Михайлович Гуревич, про которого говорили «хорошего человека Адольфом не назовут», встретил меня объятиями со словами: «Лев Георгиевич! Наконец-то вы с нами!» И ровно через два месяца они повесили мою фотографию на Доску Почёта «Мосфильма»! Ну, хоть стой, хоть падай! В общем –чудесаразвитого Социализма!

А судьба Люсика сложилась чудовищно трагично. Во время одного из его процессов генерал КГБ, присутствовавший на допросе, поклялся, что рано или поздно он его сгноит в тюрьме. Авторитет Люсика был настолько велик, что три раза он выходил из зала суда полностью оправданным – его подельники (все проходившие вместе с ним по «расстрельным» статьям) – его «отмазывали», зная, что они – и сами, и их семьи, – что бы с ними не случилось, будут в полном порядке, если Люсик останется на свободе. Я был свидетель, как Люсик почему-то на нашей квартире

_______

В 1967 году в Украине в городе Славянске я снимался в фильме «Поиск» Одесской киностудии. В группе был объявлен конкурс на лучшее название для фильма. По его сюжету герои искали воду в пустынной части то ли Крыма, то ли Украины. Все съёмки проходили под палящим солнцем в степи, или на поверхности пересохших озёр, сплошь покрытых сетью трещин, похожих на кракелюры древних икон. Конкурс на название фильма в нашей группе выиграл я, предложив название: «Это белое, белое солнце». Но в Гос. Кино название не понравилось, и фильм назвали очень просто: «Поиск». В нашем фильме одну из главных ролей играла актриса Театра Киноактёра Раиса Куркина, жена режиссёра Владимира Мотыля, и она тоже принимала участие в конкурсе на название нашего одесского фильма. И когда вышел на экраны знаменитый фильм Владимира Мотыля «Белое солнце пустыни», в котором Куркина тоже снималась, я понял, что название фильма каким-то образом было «навеяно» (или простовзято)воспоминаниями Раисы Куркиной о конкурсе на фильме «Поиск», чудовищно изуродованном нашей грёбаной цензурой.

Жил я в скромной гостинице Славянска, и в это время там поселились московские цыгане из театра Ромен, у которых в Славянске проходили гастроли. Все они оказались прелестными, интеллигентными людьми, и мы подружились. Как-то получилось, что свободного времени было достаточно, и мы провели несколько замечательных вечеров. Несколько лет после Славянска мы встречались в ресторане ВТО, или на каких-нибудь премьерах как родные! И один из них – Николай – даже был у меня в гостях. Но с годами мы каким-то образом разошлись, и я только смутно помнил, как они выглядели. В середине 80х годов в ресторане Дома кино был чей-то день рождения, и там оказалось много известных актёров, режиссёров и знаменитостей. Из ресторана мы всей компанией отправились пешком в большой особняк знаменитого армянского скульптора и художника Николая Багратовича Никогосяна. Когда-то Микоян разрешил ему построить в самом центре Москвы рядом с Тишинским рынком громадный по тем временам 2х этажный дом. Там – в красоте, очень художественном беспорядке, с избытком армянского коньяка и грузинского вина, под джазовую музыку вдруг непонятно откуда появилась немыслимой красоты молодая девушка, и все наши актёры и режиссёры буквально сошли по ней с ума! И я в том числе! Я краем глаза заметил, какие глупости совершают наши кино и театральные звёзды и с ужасом понял, что и я готов на ещё б0льшие глупости. Два знаменитых актёра чудом не подрались, наши звёзды-актрисы вошли в состояние тупого оцепенения и готовы были разорвать её на части. А девица не оставляла своим колдовским вниманием ни одного человека, и даже наши актрисы в конце концов оценили её превосходство. Я лихорадочно вспоминал трюки и уловки всех своих удачных эротических атак, но тут же осознал, что все они бесполезны – так недосягаемо было это фантастическое создание! И вдруг я поймал её доброжелательный взгляд, а сама она быстро подошла ко мне и, улыбаясь, сказала шёпотом: «Лев, я дочка Николая, – цыгана, с которым вы были в Славянске. Не обращайте на меня внимания, я просто дурачусь!» И очень весело засмеялась. И тут произошло настоящеечудо, точно с моих глаз сошло бельмо – я увидел перед собой милую, славную, простую девушку – весёлую и свободную, а полдюжины наших знаменитых киномужиков были похожи на обезумевших сексуальных маньяков, каким и я чуть было только что не стал.

_______

В 1970 году меня угораздило попасть сразу в два фильма на Одесской киностудии. Один – «Чёртова дюжина» – снимали в Крыму, в городе Судаке, а второй – «Меж высоких хлебов» – в Украине, в деревне Хмельницкой области. Это был знаменитый холерный год, Одесса и Крым были закрыты, и мне приходилось с громадным трудом летать из одного фильма в другой. Фильм в Крыму снимал, пожалуй, самый бездарный режиссёр, с которым мне когда-либо приходилось работать. Кажется, у него были какие-то связи в Госкино, и он «вырвал» хороший сценарий у приличного режиссёра и за 2000 рублей (я узнал эту цифру от бухгалтера Одесской киностудии) его переделал, и, как говорится – из конфетки сделал полное говно. В этом фильме я играл главную роль и до сих пор вспоминаю каждый момент съёмок в нём с содроганием и отвращением. Второй фильм был не лучше первого, но главную роль в нём (причём ни одного кадра в картине без него не было!) играл Евгений Леонов, который «дал» этой несчастной картине только два дня в неделю: субботу и воскресение. Фильм назывался «Меж высоких хлебов», снимался в украинской деревне в свекловодческом совхозе, и пять свободных дней в неделю были большим счастьем для всей пьющей кинематографической братии: бутылка отличного самогона стоила в селе «Лесоводы», где проходили съёмки, всего один рубль! Для меня этот фильм был знаменателен ещё тем, что перед началом съёмок я был в Ленинграде в гостях у Иосифа Бродского и за питьём кофе посетовал, что не успел обойти комиссионные магазины и не купил себе приличной одежды. (Как правило, тогда на студиях было очень мало добротных и модных современных вещей.) И вдруг Иосиф вынимает из шкафа новенькую американскую куртку «Wrangler» и даёт мне: «С отдачей!» Оказалось, что неделю назад у него были американцы и подарили ему эту куртку, которую он надевал всего пару раз. И

Я вывез в деревню жену с годовалым сыном, мы сняли половину деревенского дома, и у нас образовалась чудесная компания – художник фильма, фотограф, одна актриса и ещё один молодой актёр. Каждый день был очень интересно «расписан»: с утра мы, «мужики», шли либо в лес за грибами, либо на озеро ловить раков; принесённую добычу отдавали «бабам» – моей жене и молодой актрисе, – а сами часа два играли на поле в футбол буквально в трёхстах метрах от дома; после футбола нас ждала натопленная баня, а после бани мы шли к нам домой, где уже был накрыт стол. В первую неделю съёмок я уговорил хозяина за мои деньги сварить сорок литров самогона на двоих! Так что у меня вдоль стенок поначалу стояло сорок пол литровых бутылок чистейшего, отличного самогона! В группе с некоторой завистью, а кое-кто с откровенной злобой следили за нашим «интеллигентным» и абсолютно независимым образом жизни, но так как в субботу и воскресенье никто «из наших», в отличие от «своих» не приходил на съёмку пьяным, придраться к нам было трудно. Одну из небольших ролей в фильме играл актёр N. – алкоголик, но при этом – член КПСС (!), которого за пьянство отчислили из штата театра киноактёра. Режиссёр нашего фильма – бывший ранее тоже алкоголиком, но перед съёмками «завязавший», – был другом актёра N., и чтобы спасти товарища, взял его на поруки: в случае, если актёр N. на съёмках его фильма «не сорвётся», его вернут в штат – всё-таки, он наш человек, коммунист! Каждую пятницу всю группу лихорадило: надо было идеально организовать съёмки пяти-шести эпизодов, чтобы из приезда Евгения Леонова выжать «все возможные соки». И к одному из его приездов решили подготовить все сцены с актёром N.. Но! В очередную пятницу, накануне приезда Леонова, в 11 часов вечера, когда закрывалось единственное кафе села «Лесоводы», пьяный «в лоскуты» актёр N. при выходе из кафе спотыкается о бордюр тротуара, падает и проезжает лицом по асфальту, сдирая с половины лица кожу чуть не до кости! Скандал был невероятный, кое-как наскребли для съёмок Леонова несколько сцен без актёра N., который слёзно умолял режиссёра простить его и не сообщать на студию о его поступке (порочащем звание коммуниста!), и режиссёр по старой дружбе его простил. Было решено ждать до последнего, пока мясо на лице актёра N. не зарастёт новой кожей. Всё это время наша компания жила прекрасной жизнью, я успел раза два слетать в Крым на съёмки, а гримёры заботливо лечили актёра N. и по кусочкам отдирали коричневые корки от его лица. Наконец, вместо коричневых корок на его лице появились бело-розовые «плешивые» пятна, и когда гримёры заявили, что могут гримом эти пятна убрать, назначили субботнюю съёмку с Народным Артистом СССР Евгением Леоновым. Невероятное чудо, о котором я сейчас расскажу, хотя и произошло не со мной, но косвенно я оказался в нём замешан. Накануне назначенных субботних съёмок с Великим Леоновым, которых ждали две недели, в 11 часов вечера актёр N. – коммунист и алкоголик, – выходя из единственного кафе села «Лесоводы», точно на том же месте спотыкается о тот же бордюр, падает и снова нещадно сдирает кожу на лице прямо по тем же самым бело-розовым пятнам! Я думаю, что по Теории Вероятности такое может произойти один раз за два-три миллиона лет! Режиссёр снимает актёра N. с роли, отправляет его в Москву, а актёр N. пишет в Комитет Кинематографии донос на меня и мою компанию! Якобы это Я «спаивал его, завлекая в группу с сомнительными идейно-политическими взглядами»! И я в очередной (тысячный?) раз убедился, до чего же подлый народец эти коммунисты!

_______

Было ещё (по крайней мере известных мне) два «коммунистических» доноса на меня – каждый подлее и нелепее другого! Но о них чуть позже. Мой договор на второй одесской картине заканчивался в конце сентября, так как я должен был лететь на съёмки в Болгарию. И мой «крымский» режиссёр стал растягивать съёмки фильма (подолгу снимал проходы и проезды актёров и другие незначительные сцены), обвиняя во всём холеру и мою занятость, будучи уверен, что ему позволят доснять фильм в следующем году на черноморском побережье Крыма! Но когда я в конце ноября закончил сниматься в болгарском фильме, моего режиссёра заставили во что бы то ни стало сдать фильм до начала 1971 года. И я по своей глупости, а в основном мягкости (на меня насело всё начальство студии и чиновники из Госкино), согласился сниматься 20 дней в зимней Ялте, изображая жару при 10 градусах мороза! В море! На ветру! За те же деньги!!! (В советском договоре все сорок пунктов начинались словами: «Актёр обязан…», или «Студия имеет право…»). На ночь я выпивал почти полную бутылку водки, меня растирали спиртом, наваливали поверх одеяла два тулупа, и всё равно к утру я не успевал отогреться! Переохлаждение было настолько сильным, что, когда я приехал в Москву, у меня в один день колени, ступни, локти и руки распухли раза в три, и я стал похож на бегемота. И я тут же попал на два месяца в клинику Тареева с чудовищным полиартритом. «Если мы вас вылечим, – говорили врачи, – то мы вас опишем!» И там со мной произошло очередноечудо, перевернувшее всю мою жизнь: однажды я просыпаюсь и вижу на своей тумбочке стопку машинописных листов и на первом листе название – «Хатха-йога», а предисловие начиналось так: «Занимаясь этой йогой, вы сможете вылечиться от таких болезней, как: полиартрит…» и т.д. Это был, слава богу, перевод настоящей книги по Йоге, изданной в 30е годы в Калькутте. Первые две недели мне не могли поставить диагноз. Потом они мне его назвали: «У вас полиартрит типа Понсе!» Я несколько раз спрашивал: «А Понсе – это кто, или что?» Но врачи мне мило улыбались и пожимали плечами. У нашей сестрички я выпросил старое байковое одеяло и, расстелив его у кровати, стал медленно делать на нём «асаны», сообразив, слава богу, никуда не спешить и особенно не усердствовать. Меня, как ни странно, выручила моя врождённая лень – позже до меня доходило много слухов, как молодые представители нашей славной «технической» интеллигенции сворачивали себе шеи, вставая на голову, или вывихивали свои коленные суставы, чтобы непременно сейчас же сесть в позу лотоса! Через несколько месяцев изнурительных,

«14.04.71. Я по вечерам смазываю все свои суставы белой мазью с пчелиным ядом и затем обматываю кисти рук, локти и колени бинтами. Глаза смазываю глазной мазью, а веки – зелёнкой, и когда ночью перед зеркалом начинаю раздеваться, на меня смотрит очень странный, суровый и жалкий, острый и больной, наглый и тихий человек с белыми культями и круглыми зелёными глазами. А перед сном занимаюсь йогой, читаю Канта и Достоевского – прекрасная жизнь!»

«23.04. 1972г. Живу в городе Москве, Возраст – 33 года. Вес – 72,5 кг. Рост – 176 см. Чувствую себя неважно и посему вторично лежу в клинике Тареева на той же койке, на которой совсем недавно от цирроза печени умер артист Вадим Бероев – «Майор Вихрь». Это мне с гордостью сообщила нянечка, когда стелила мне постель. Настроение хорошее, устойчивое, реальное. Радует ещё одна возможность поработать в ГДР. Врачи встретили меня как родного и торжественно объявили мне, что они вылечили почти неизлечимую форму полиартрита «типа Понсе»!

_______

В 1971 году я снимался в ГДР в фильме «Мой нулевой час» – это был мой первый фильм в Восточной Германии. В Москве у меня была хорошая подруга-докторша, которая, узнав, что я снимаюсь в ГДР и часто бываю в Берлине, сказала, что её лучшая подруга Гудрун – её сокурсница по Мединституту и с которой я уже был хорошо знаком, сейчас живёт в Берлине и будет очень рада, если я её там навещу. Отец Гудрун совсем недавно был очень большим человеком в ГДР – членом ЦК их главной партии, но по какой-то причине его сняли с этой должности, из-за чего, как мне сказала подруга Гудрун, он очень переживал. Когда я в очередной раз оказался в Берлине, я позвонил Гудрун, и она с большой радостью пригласила меня на ужин. А я с большой радостью согласился – каждая сэкономленная марка давала мне возможность привезти домой лишний подарок жене или сыну. Привожу стишок, который я написал во время своих визитов в ГДР:

Ночь. Я в немецкой пижаме

ворочаюсь в гэдээровском гробу

в отдельном номере, в Интеротеле, в Потсдаме,

от всяких расчётов сна – ни в одном глазу.

А днём я вглядываюсь в тусклые лица,

собираю по городу пфенниги и марки,

чтобы сыну купить гостинцы,

а жене – занавески на кухню и кофеварку.

1972г. Потсдам.

У нас с Анатолием Кузнецовым (замечательным актёром и человеком) были две главные роли в фильме. Расписывались мы в бухгалтерской ведомости в конце съёмочного дня на глазах у всей группы за 900 марок каждый, а на руки получали 60! И вся группа в первый же день объявила нам бойкот, как «штрейкбрехерам». Они, видите ли, получают в десятки раз меньше, чем в Западном Берлине, а артисты «Большого брата», как тогда называли СССР, готовы получать в десять раз меньше, чем даже у НИХ!!! Мы с Толей долго объясняли нашим коллегам, что в нашем кино мы получаем в три раза меньше 60ти марок! И у меня ещё был настоящий шок от разницы в качестве жизни, громадного выбора товаров в магазинах, по сравнению с нашими и, особенно, немыслимое для сов. человека качество и количество инструментов в их хозяйственных магазинах! Вот, примерно, с каких тем началась наша беседа за ужином у бывшего члена ЦК ГДРовской компартии. Да ещё я всё время старался его успокоить, что ничего он не потерял, выйдя из коммунистической банды! Причём весь разговор был весёлый и ироничный. Напротив меня сидела Гудрун, и мы вместе с ней поддразнивали старого коммуниста, поскольку за пять или шесть лет учёбы в Москве она прекрасно знала нашу тогдашнюю убогую жизнь с очередями и бешеными ценами на всёиностранное.Я плохо помню детали нашего разговора за дружеским обедом, но, зная привычку иностранных коммунистовстучать,всё-таки придерживал язык. Но проходит 24 года, я открываю газету нашего Союза Кинематографистов «СК Новости» за 17 марта 2006 года и в замечательной рубрике «Летопись нашего союза» совершенно случайно нахожу свою фамилию!

Вот весь текст: «24 марта – и ещё один «прокол»! В ЦК КПСС поступил донос на актёра Льва Прыгунова. Донос поступил из закордонных далей.

Из дневника Г. М. Шмакова. Секретно. Экз. №1; 16 марта 1972г. № 105.ЗАПИСЬБЕСЕДЫ спредседателемфракцииНационально-демократическойпартииГерманиив Народнойпалате исекретарёмправленияНДПГЗ.Дальманом10марта1972г.:

Встретился с Дальманом по его просьбе, высказанной накануне. /…/ Осенью прошлого года Прыгунов был в гостях на квартире Дальмана. В состоявшейся беседе киноартист, по словам Дальмана, высказывался о советской действительности «в духе худшей антикоммунистической пропаганды», не жалея мрачных красок. Он говорил о «периоде культа личности, а затем якобы стал чернить нынешние условия жизни в СССР (например, «интеллигенция полностью задавлена», «жизненный уровень очень низок»), а также нынешнюю советскую внешнюю политику, из-за которой советских людей, как он якобы сам мог убедиться, ненавидят в Чехословакии и Польше. Высказывания Прыгунова относительно образа жизни семей руководящих деятелей СССР, по словам Дальмана, были в духе книги Джиласа «Новый класс». При этом Прыгунов ссылался на свои знакомства с членами семей руководящих деятелей. Дальман отметил, что он пытался усовестить гостя, разъяснить ему его неправоту, но тот в течение всего времени пребывания в гостях продолжал свою «пропаганду». По наблюдению Дальмана, Прыгунов является не «сознательным врагом», а «истеричным, недостаточно образованным и поверхностно думающим человеком». Особенно насторожило Дальмана замечание гостя о том, что его жена относится к обслуживающему персоналу посольства США в Москве. В ходе беседы Дальман сказал, что среди интеллигентов-членов НДПГ есть отдельные лица, испытывающие влияние антикоммунизма, но людей, в такой степени подпавших под это влияние, как Прыгунов, среди них он не встречал. Дальман выразил удивление, что столь неподходящий человек был направлен в ГДР для совместной работы с немецким творческим коллективом. Разъясняя то обстоятельство, что сообщает о поведении Прыгунова спустя столько месяцев после отъезда последнего из ГДР, Дальман сослался на свою занятость работой по подготовке выборов в Народную палату (ноябрь

1-й секретарь посольства СССР в ГДРГ. Шмаков.

Ну и мерзавец! Думаю, он нагло врал, что, он, якобы, занимался подготовкой выборов – дела у него тогда, по его же словам, складывались неважно. А вот после «длительной болезни» коллеги, возможно, Дальмана пожалели и вернули на прежнюю должность. И в доказательство своей верности линии партии он и отправил свой донос на меня не куда-нибудь! А в Москву! В ЦК КПСС!!! Я считаю это событие тоже в какой-то степени небольшимчудом –иллюстрацией убогости и безнравственности всей мафиозной коммунистической структуры, по аналогии с раковой опухолью, центр которой намертво укоренился в Москве, а потом своими метастазами опутал весь мир!

Следующий «коммунистический» донос на меня был ещё более смешным, жалким и трусливым. В 1977 году меня пригласили на Международный Ташкентский Кинофестивать, и, вероятно, чтобы сэкономить (или украсть) деньги, предложили мне сопровождать в роли переводчика председателя жюри документального кино гражданина Великобритании Стенли Какого-то (фамилии не помню). Это был толстый, круглый, лоснящийся британский еврей, и я был счастлив, что могу продвинуть свой английский, да ещё почти с «оксфордским» произношением. В общем, он был вполне симпатичным человеком, преувеличенно восторженным оттого, что наконец-то попал на Родину Настоящего коммунизма! У меня тогда было много хороших друзей в Ташкенте, свободного времени было достаточно, и я ходил вместе со Стенли к ним в гости, в мастерские художников, а однажду я привёл его на центральный ташкентский базар, где в честь нас накрыли грандиозный стол в самом центре базара, и каждые пять-десять минут нам несли всякие угощения, закуски, вино и водку! За время фестиваля мы с ним смотрели несколько фильмов, и я ему их переводил, а однажды я встретил в гостинице моего очень хорошего товарища режиссёра Али Хамраева, который только что вернулся из поездки по горным местам Узбекистана и Киргизии вместе… с гениальным Антониони! Которому он помогал выбрать натуру для будущего фильма! И он при Стенли сказал, что приглашает меня в суперизбранную компанию наплов, приготовленный специально для АНТОНИОНИ!Каким-то образом Стенли всё понял и стал слёзно просить меня взять его с собой, потому чтоникогда в жизни такого случая у него не будет!Я уговорил Али Хамраева взять с собой Стенли, и он, поморщившись, согласился. Плов был замечательный, за столом, кроме нас со Стенли, было человек шесть лучших режиссёров и людей искусства Узбекистана, Антониони был в ударе, и ч запомнил несколько вопросов к Антониони и его ответов на низ. «Есть ли какая-то хитрость в ваших фильмах, о которой вы могли бы рассказать?» – спросил один из режиссёров. «Я беру абсолютно фантастическую историю, но снимаю её так реалистически, что в результате появляется необходимая энергия». «А что вы можете сказать о советском кино?» – спросил ещё кто-то. «В вашем кино актёры всё время то открывают двери, то закрывают. А когда заходят, или уходят – то раздеваются, то одеваются, и на всё это уходит очень много драгоценного времени». Это было очень точное замечание. А в течение всего фестиваля я знал, что имею дело с коммунистом, и не позволял себе никаких резких высказываний. И только в один из последних дней, когда Стенли чуть не с умильными слезами сказал мне, что на месте советского правительства, он непременно отправлял бы каждого советского человека года на два на три в капиталистическую страну, чтобы они поняли разницу между социализмом и капитализмом, я не выдержал и расхохотался: «Вы думаете, что каждый советский человек живёт так же, как вы прожили здесь десять дней? Да у нас люди глотки рвут друг другу, только чтобы попасть хотя бы в какую-нибудь Болгарию, а не то, что в Париж, или в ваш Лондон!» И только из-за этих моих слов этот бездарный, глупый коммунистический урод пишет на меня донос в КГБ, и меня по этому поводу вызывали «на беседу» в первый отдел «Мосфильма»!

В 1972 году на церемонии открытия Алма-Атинского кинофестиваля я сидел на сцене в самом центре президиума, и прямо передо мной произносил свою первую речь Филипп Тимофеевич Ермаш, только что назначенный новым начальником Сов. Кинематографии. Он очень волновался, держал руки за спиной, и я видел, как они у него дрожали. «Центральный Комитет Коммунистической Партии СССР – довольно тяжело начал он – просил меня передать Центральному Комитету Коммунистической Партии Кит… Кит… Кит…» В зале наступает мёртвая тишина, и все понимают, что сейчас он может назвать враждебную нам соседнюю страну, до границ с которой всего 300 километров от Алма-Аты! Но Ермаш напрягает все свои силы и выдавливает, наконец, правильное слово – «Казахстана», встреченное счастливыми аплодисментами только из-за того, что он не проговорился! И я представлял тогда, как его напутствовали партийные бонзы: «Смотри там, не ляпни рядом с Китаем какую-нибудь херню!..» А на второй день Казахская киностудия принимала у себя гостей фестиваля, и актёры сажали вдоль аллеи «именные» деревья. Я тоже лопатой закапывал какую-то яблоньку, и в это время ко мне подошли два молодых мужичка с абсолютно бандитскими рожами, и я решил, что это какие-то бывшие ученики нашей боевой 33ей школы. И, глядя на первого, протянул ему руку: «Здорово! Как дела?» А потом, приглядевшись ко второму, узнал в нём Ермаша. И тут между нами «проскочила искра». Позже у меня сложились прекрасные отношения с первым, который оказался Александром Ивановичем Камшаловым, заместителем начальника отдела ЦК по культуре – партийным «шефом» всего нашего кинематографа. И совершенно противоположные, если можно так сказать, «взаимоотношения» с министром кинематографии Филипом Тимофеевичем Ермашом. На одном из фестивалей у меня в номере оказался Александр Иванович, мы выпивали, и пьяненький Камшалов требовал, чтобы я с ним был на «ты» и называл его Сашей. К тому времени я написал сценарий по трём рассказам Бунина и решил его ему показать. В Москве по телефону мы договорились, что я приду на Старую Площадь и через шестой подъезд поднимусь к нему в кабинет. А накануне мне позвонила моя подруга, недавно прилетевшая в Москву из Лондона, и сказала, что хочет купить мне в «Берёзке» подарок! И на самом деле, она купила мне фантастическую зимнюю финскую! бобровую! меховую! шапку! И в этой самой шапке я прошёл три паспортных контроля на Старой Площади, прежде чем войти в шестой подъезд. Там у меня в четвёртый раз проверили паспорт, и когда я стал раздеваться, ко мне подошёл вежливый майор КГБ и заботливо сказал: «А шапку, Лев

Я встретился с Александром Ивановичем, и он обещал «порадеть родному человечку». Через неделю меня пригласил к себе главный редактор «Мосфильма» и предложил «связать» три Бунинских рассказа «с современностью»: «Посадите вашего героя в московский троллейбус, и пусть он едет по Москве и вспоминает, всё, что с ним было!» «Что с ним было в прежней жизни?» – спрашиваю. Тут он понимает, что сморозил хрень – «Ну, придумайте чего-нибудь!..» Со сценарием, конечно, у меня ничего не получилось.

А года через три на очередном кинофестивале я встретил замечательную актрису –талантливую и красивую, с которой несколько лет назад снимался в Одессе. У нас были чисто дружеские отношения, а она к тому же была невероятно смешливой, и я её всегда развлекал. И она меня вдруг просит её «спасти»! «От чего?» – спрашиваю. «Не от чего, а от кого! От Ермаша!» И она мне рассказала, что Ермаш преследует её на всех фестивалях, а сейчас они с Камшаловым специально сняли в гостинице люкс на том же этаже, где живёт она, и через час ждут её у себя. «А что я должен делать?» – спрашиваю. «Ну, побудь со мной в номере эту ночь!» «???!!» «Сыграй роль моего любовника». «Э… А если я войду в роль?» «Хочешь стать вторым Ермашом?» Я ей сказал, что она играет с огнём. Я тогда уже понимал, что Ермаш закомплексованный и злопамятный партийный работник откуда-то с Урала. (Чуть позже я узнал, что он родился в «Каиновом» уезде Екатеринбургской губернии!») «А, так это ты боишься? – обрадовалась артистка. – Мне-то плевать! Я уезжаю заграницу».

У меня появился азарт. Я вспомнил, как дразнил своего директора-гебиста на советско-румынском фильме «Туннель». Правда, результатом был его феерический донос в КГБ, где он меня обвинял буквально во всех грехах. Но тут с Ермашом меня зацепило: сам министр! Да ещё свидетель – Камшалов! Я прекрасно знал, что дежурный по этажу на меня «настучит», и мы устроили целый спектакль: из её номера заказали 2 бутылки шампанского, фрукты, всякие сладости и стали ждать. Когда раздался звонок, и я убедился, что звонит Ермаш, я заговорил с ним на румынском языке – слава богу, тогда я его ещё помнил. Он положил трубку, а актриса хохотала до слёз. Как раз в те годы я всё время снимался на студии «Дефа» и роли свои играл на немецком языке, так что когда Ермаш позвонил во второй раз, я его спросил на немецком, что ему от меня нужно. Должен сказать, что тогда я даже пытался говорить с берлинским акцентом, который придаёт речи очень важное звучание, и наша артистка чуть не завизжала от восторга! Ермаш, конечно же, её хохот услышал и снова бросил трубку. И я потом всё время думал, что не засмейся она тогда, моя жизнь могла бы повернуться иначе. А я обнаглел настолько, что когда раздался третий звонок, я с удовольствием заговорил на английском, и вдруг услышал слова Камшалова: «Лёва, перестань дурачиться и приходи к нам со своей красавицей!» Я передал жестами и знаками его приглашение, но она категорически замахала руками, и я ему сказал: «Дорогой Александр Иванович! Спасибо за приглашение, но мы никак не можем прийти – у нас Любовь! Love! Amore! Liеbe!». Камшалов, естественно, поделился моими словами с Ермашом, и все последующие годы вплоть до перестройки меня везде доставала «мохнатая лапа Ермаша» – мне до неприличия долго не давали «высшую категорию» – (40р. за съёмочный день!), а за так наз. «творческие встречи» от так наз. «Бюро пропаганды Сов. искусства» мне милостиво платили самую низшую «концертную ставку» 9р. 50 коп. за выступление при полном зале на 900 зрителей и при стоимости билета 1р.– 1р. 50к! И к тому же несколько раз до меня доходили слухи, что меня в той или другой роли «не советовал» снимать Ермаш! Но самым жалким поступком министра, показавшим его полное убожество, был следующий: его сын – режиссёр Андрей Ермаш утвердил меня на главную роль в своём фильме. Генеральный директор «Мосфильма» Николай Трофимович Сизов (бывший в это же время – какое совпадение! – заместителем Ермаша в комитете Кинематографии) его выбор одобрил, и я был официально и документально утверждён! Но вдруг выясняется, что министр Кинематографии – отец режиссёра! – снял меня с роли! Я часто думаю – как страшно иметь над кем-нибудь ничем неограниченную власть и пользоваться ею, потакая своим ничтожным комплексам и капризам! И сколько подобного преступного и подлого безобразия происходило в СССР в тридцатые-сороковые годы! Правда, заканчивались они, к несчастью, намного трагичнее.

И вот, наконец, забавная и поучительная история, которая поставила жирную точку в наших с ним отношениях. В начале 90х годов в Москве появился очень богатый человек из Азербайджана – Исмаил Таги-Заде – сделавший первые миллионы, как тогда говорили, на торговле цветами в столице. К тому времени весь наш кинематограф «рухнул», «Мосфильм» был разворован, 5000 человек, работавших на киностудии, остались за бортом, а наш театр «Киноактёра», в котором я тогда работал и даже был «членом Совета театра», остался без «государственной и студийной поддержки». И Таги-Заде, очень любивший советский кинематограф, стал платить нашим «крепостным актёрам» зарплату из своего собственного кармана! В это время он прибрал в свои руки весь кинопрокат новой России, и чтобы «поставить его на ноги», пригласил помощниками в свою «контору» трёх самых влиятельных людей советского кино: бывшего министра Ермаша и его двух заместителей: Павлёнка и Сизова. И однажды Народная Актриса СССР Зинаида Кириенко (бывшая тогда нашим директором) пригласила меня сопровождать её «для весу» ко всемогущему Таги-Заде выбивать деньги на очередную зарплату!

Он встретил нас с распростёртыми объятиями, угостил французским коньяком и спросил нас, что мы будем пить – чай, или кофе. Нажал на какую-то кнопку и в кабинет подобострастно вошёл… Филипп Тимофеевич Ермаш! Оказалось, он был у Таги-Заде ещё и секретарём! Я больше всего боялся, что Ермаш увидит на моём лице малейшее подобие злорадного выражения, и поэтому разглядывал его исподлобья. Он точно меня узнал, но виду не подал. А

______

В середине 70х годов я познакомился с удивительным актёром и человеком Владиславом Дворжецким, с которым мы стали приятелями. Его грандиозный успех в фильме «Бег» и во многих других фильмах никак не повлиял на улучшение его «образа жизни»: он, как и я, был приезжим и до последнего дня пытался наскрести достаточно денег, чтобы купить хоть какую-нибудь кооперативную квартиру. Такое отношение к актёрам было возможно только в нашей самой передовой «стране победившего социализма»! В 1978 году, ещё не оправившись от недавно перенесённого инфаркта, Влад едет от так наз. «Бюро пропаганды советского киноискусства» на так наз. «творческие встречи» в город Гомель и там после концерта умирает у себя в номере. Я был на его похоронах, и когда могильщики опускали гроб с его телом в могилу, она оказалась чуть короче гроба – Влад был высокого роста. Гробовщики сначала пытались лопатами подрубить край могилы, но им это надоело, и они «по-простецки» прыгнули на крышку гроба прямо над головой несчастного Дворжецкого и стали прыжками утрамбовывать гроб, чтобы он «влез» в могилу! Мы в ужасе заорали и готовы были чуть не разорвать их, а они ещё недоумевали, «что они такого сделали?» Это было настолько отвратительно, что я до сих пор чувствую тошноту, когда вспоминаю этот случай. И примерно через год я подписываюсь на такое же кровопускание и отправляюсь на концерты от того же самого «бюро», объезжаю пол Белоруссии и в конце концов оказываюсь в Гомеле! И когда меня «заселяли» в убогий номер сраной гостиницы, дежурная точно с такой же гордостью, как и нянечка Тареевской больницы, объявила, что в этом номере умер артист Дворжецкий! Это ещё одно моё очередное «чудосминусом».

_______

В 1973 году я снимался во втором болгарском фильме. Ещё в первый приезд в Софию я познакомился с очень смешным, ярким и талантливым человеком – Тони Радковым-Димитровым, который блестяще закончил Духовную Академию, но увлёкся фотографией и кино, и остался при Академии штатным фотографом. Он, как и я, был неутомимым «ходоком» – мы часами бродили по самым интересным местам города, ездили по выходным в небольшие города на автобусе, а потом шли по горным тропкам в глухие монастыри, где проживали всего-то две-три старушки-монашки, а однажды решили поехать в знаменитый Рыльский монастырь. У меня был свободный день, а на следующее утро в 7 часов за мной в гостиницу должна была приехать студийная машина. Мы приехали в монастырь на автобусе, и я всё время удивлялся тому, что мне здесь каждый уголок напоминает моё родное алма-атинское Медео. И когда уже вечером мы разговорились в кафе с очаровательными девушками, Тони сказал, что через десять минут уйдёт последний автобус. Я выглянул в окно и, увидев на стоянке несколько машин, как-то беспечно, точно я на самом деле нахожусь в Медео, сказал, что «мы что-нибудь придумаем»! Через пять минут Тони напомнил, что последний автобус уйдёт через четыре минуты! Но разговор с девушками был настолько интересным, что я полностью ощутил себя у себя в Медео, ещё раз выглянул в окно – там стояло уже три машины – и снова отмахнулся. «Последний автобус уйдёт через минуту!» – сказал Тони, и я «проснулся». Мы выскочили из кафе, но автобус прямо на наших глазах уехал. На целую минуту раньше! Я оглядел площадь – она была пуста. Ни одной машины. Оказалось, что здесь нет такси, а первый автобус уходит в 8 утра. До ближайшей станции было 80 километров, а сорвать съёмку я никак не мог. На наше счастье, дорога всё время шла вниз, и мы с песнями, стихами, шутками и анекдотами кое-как прошли сорок километров – ровно половину пути! Погода была фантастическая – небо сияло россыпью алмазов, и мы разглядывали знакомые созвездия. За всю дорогу мы не встретили ни одной машины, нас ни разу никто не обогнал, и было полное ощущение, что мы с Тони одни на всей планете. И тут я почувствовал, что мои с большим трудом недавно вылеченные суставы заныли знакомой противной болью. И я, глядя на НЕБО, взвыл: «Господи! Пошли намкого-нибудь! Иличего-нибудь!» И вдруг через полторы-две минуты –буквально! – где-то слева от дороги послышалось тарахтение машины, потом мы увидели свет фар, и прямо перед нами на главную дорогу выехал старенький фольксваген-жук! Мы заорали, как папуасы, и машина остановилась. Водителем оказался молодой австриец, и мы на трёх языках – английском, болгарском и немецком – объяснили ему мою проблему. Он, смеясь, согласился подвезти нас поближе к станции на двадцать километров, и мы, конечно, были счастливы. Дальше, пройдя километров пять, мы наткнулись на грузовичок, который нас подобрал, и на станции я был в шесть часов утра. В электричке мне удалось поспать пол часа и к семи утра я был в гостинице. На православного Тони эта история произвела очень большое впечатление, а я уже как-то потихоньку-полегоньку стал привыкать к подобнымчудесам-совпадениям.

_______

В 1973 году сценарист и режиссёр Даниил Храбровицкий предложил мне озвучить в его фильме «Укрощение огня» роль Юрия Гагарина, которого по странному совпадению играл мой хороший приятель художник Лавр Лындин, уехавший позже в Италию. Я с удовольствием это сделал, хотя Лавруша, как мы его звали, на Гагарина совсем не походил – и прежде всего ростом – он был на две головы его выше. Ровно через десять лет 28 августа 1983 года (у меня есть запись об этом странном и абсолютно необъяснимом случае) я решил навести порядок у себя на антресолях. Залез туда и сразу наткнулся на чемодан, который не открывал лет пять. Внутри оказалось несколько brand new маек «Т-shirts», которые я давно потерял и о них забыл.

Я выбрал самую мягкую, с очень чёткой фотографией Юрия Гагарина в шлёме и с его словами «Поехали»! Тут же переоделся и, спустившись с лестницы, пошёл в гостиную, чтобы полюбоваться на себя в зеркало в новой майке. В гостиной сидела моя жена Ольга у телевизора, и когда я открыл дверь, с его большого экрана на меня смотрел улыбающийся Лавр Лындин в шлёме космонавта в роли Гагарина из фильма Храбровицкого «Укрощение огня», и моим голосом спокойно и уверенно сказал: «Поехали»! До «антресолей» я сидел у себя в комнате, читал какую-то

_______

В Алма-Ате жил мой друг – очень близкий и очень дорогой мне человек – художник Владимир Безелюк – личность скромная и при этом яркая и необыкновенная. У него ещё с конца 60х была вполне осуществимая мечта – познакомиться с Иосифом Бродским и Сергеем Чудаковым. И я дал слово, что помогу ему в этом. Но в 1972 году Бродский неожиданно уехал, а Безелюк, к несчастью, очень рано умер – до очередного выхода Чудакова из больницы. Володя всегда говорил тихим, но слышным голосом, с улыбкой и острой, но доброй иронией. Придумывал весёлые детские сказки, которые сам прекрасно иллюстрировал, писал философские и богословские трактаты, и понимание Бога было у него особое, своё. Но самым ярким был его талант фокусника-манипулятора. Он заранее и незаметно «заряжал» людей и разные места в любой квартире, где он оказывался, и, дождавшись чьей-нибудь просьбы показать пару фокусов, приводил всех в полный восторг своим тихим, мягким и весёлым, как он сам, искусством. Однажды у наших алма-атинских друзей Марковичей собралась большая компания, а моя сестра пришла с известным академиком-биологом. И когда настало «точное время», Безелюк стал показывать по-настоящему чудесные фокусы, а бурная реакция публики вдохновляла его всё больше. Почти все фокусы были у него с деньгами – монеты летали по воздуху, перемещались с места на место, превращались в сотенные бумажки и т.д. И вдруг кто-то говорит: «Это всё ерунда. А вот могли бы вы из простого пятака сделать золотой червонец?» Как раз в этот день произошло чудесное совпадение: моя мама передала мне на «критический случай» два золотых николаевских червонца из наследства, полученного ей от лучшей подруги. И я тут же незаметно сунул в руку Володи один из этих червонцев. Безелюк совершенно невозмутимо сказал, что это возможно, но потребуется большая концентрация энергии, мёртвая тишина и помощь всей публики: надо, чтобы каждый! – очень ярко представил в своём воображении этот самый червонец. Володя положил советский пятак на середину стола, дождался полной тишины, пару раз попросив не кашлять и не хихикать, затем на глазах у всех взял пятак, а когда раскрыл ладонь – на ней сиял золотой червонец! У всех полный шок! Володя вытирает со лба «пот», благодарит всех за мощную поддержку, позволяет всем потрогать червонец, а когда очередь доходит до меня, я передаю ему второй червонец. И тут через несколько минут недоумённого и восторженного перешёптывания раздаётся, как на заказ, радостный возглас академика: «Это же всё так просто! Червонец у него был! А повторить этот фокус слабо?!»

Безелюк всегда умел выдерживать паузу и этим притягивать к себе внимание. Наконец он тихо и очень серьёзно сказал: «Это очень трудно. Но возможно. От вас мне потребуется ещё б0льшая помощь. Но в любом случае – получится у нас с вами что-то, или не получится, дайте слово, что вы не будете требовать от меня повторить этот «опыт» ещё раз». Все хором ответили: да, да, конечно! Безелюк положил на стол и пятак, и червонец и потребовал полнейшей тишины. Потом взял со стола пятак, повертел его, показывая всем, и, медленно и очень эффектно открыв ладонь со вторым червонцем, положил его рядом с первым. Все ахнули и долго молчали. Но хитрый Безелюк на этом не остановился. Он был замечательный артист, и я заметил, что он по-настоящему побледнел. Тихим голосом он сказал, что невероятно устал и что ему необходимо восстановить силы. И опять на глазах у всех на место золотых червонцев так же виртуозно положил два медных пятака. Потом сестра мне рассказала, что, когда академик пошёл провожать её домой, они всю дорогу шли молча, и только прощаясь, академик, наконец, произнёс: «Я всё понял. Это был массовый гипноз».

Умер Безелюк в больнице сразу после не особенно сложной операции – бездарные врачи дали ему двойную порцию наркоза, не стали ждать, когда он проснётся и отвезли в палату. Так, во всяком случае, сказали мне его друзья и его любимая женщина. А когда я «вернулся» к стихам, одно из первых я посвятил Володе Безелику. Вот оно.

В. Б.

Мой нежный друг, ты умер, – погоди!..

Немногих я любил, но ты один

из самых близких мне по крови – брат, приятель,

художник, фокусник, богоискатель.

Зачем же так? Уж скоро тридцать лет

как ты живёшь во мне! Тебя же рядом нет.

И если уходящие тоскуют

по остающимся, кого они рисуют?

Показывают фокусы кому?

И как они ТАМ молятся ЕМУ?

_______

(Без даты). Как много событий, поездок! 20 дней Болгария, 3 дня Москва, 5 дней Ленинград, затем снова Москва и, наконец, Г.Д.Р.!!!Чудеса, да и только! Снова Германия, снова манящая и дразнящая Берлинская стена, снова ЭТА ненавистная ЗОНА! Бродский ездил в Бостон специально, чтобы посмотреть «Туннель» со мной, как когда-то вместе с ним, Кристин и Виноградовым в 1967 году мы ходили смотреть этот фильм из квартиры на Ново-Басманной в кинотеатр на Садовом кольце – Рейн мне показывал письмо – очень и очень приятно, ничего не скажешь. А через неделю поездка в Германию. Вот она, насмешка судьбы, вот ещё одна мысль, недавно поразившая меня – любой SPY неизбежно становится double хотя бы потому, что, принимая новые правила игры, меняет свою «химию» – неизбежно начинает любить свою вторую родину! И, вернувшись домой после полного «рассекречивания», скучает и тоскует по своей потере.

« 22.7.74г. Со мной в Германии происходят какие-точудеса, а, скорее, чертовщина: я пользуюсь «большим успехом» у совсем молоденьких девочек 12-13 лет, и только сейчас начинаю понимать, в чём тут причина. Они в сотни раз непосредственнее и живее своих родителей, давно искалеченных гэдээровским sozializmus`ом, ещё не задавлены тупым Ordnung`ом и видят (чуют, собаки!), что я «одной с ними крови». К тому же «созревают» они очень рано. В один

И какая вчера была фантастическая сцена с маленькой Zig`ой всё на том же Weissen See! Какое было купание! И как хитро, как ловко, чуть не на глазах у матери, она стащила с себя трусики и подставила себя, голенькую, прямо к моему носу, к моим вылупленным глазам – вот она я, любуйся, ведь тебе именно этого хочется?! Но, честно говоря, ей, кажется, хотелось это намного больше, чем мне.

А сейчас я понимаю –Чудослучилось, когда я бросил свой Педагогический институт! Бог мой! От каких только немыслимых страстей, ошибок и провокаций спасла меня тогда Судьба!

_______

В 1976 году я снимался во второй главной роли в фильме режиссёра Павла Чухрая «Ты иногда вспоминай» по замечательному сценарию Владимира Кунина. Самую главную роль играл Николай Афанасьевич Крючков – один из величайших актёров Советского Союза. Когда фильм вышел на экраны, я встретил в Госкино Никиту Михалкова, с которым у меня тогда ещё были приятельские отношения, и он мне сказал: «Видел плохой фильм Чухрая, но вы с Крючковым хороши!» Вся беда была только в том, что Павел Чухрай из своего первого фильма непременно хотел «создать шедевр»! Ночами он переписывал крепкий, немногословный, «мужской» сценарий Кунина и на каждую съёмку приносил свой «развёрнутый и улучшенный» вариант сцены, который всегда оказывался раза в четыре длиннее и раза в три хуже оригинала. Крючков приходил от этого чуть не в бешенство, а я только недоумевал, как Паша собирается монтировать свой будущий фильм?! Кончилось всё очень печально: из мощного, сдержанного, по-настоящему мужского материала получилась какая-то беспомощная иллюстративная хрень. И когда в Ленинграде я встретил Володю Кунина, по чьему рассказу был им же написан сценарий, то он признался, что после просмотра «своего» фильма он плакал от отчаяния! Натуру мы снимали в сказочном – тогда! – Таджикистане, а павильонные съёмки проходили на киностудии «Мосфильм». И в самый первый день съёмок на «Мосфильме» у входа во второй павильон я сталкиваюсь с прелестной обаятельной молодой девушкой! Мы переглядываемся, и в этот момент мой мозг говорит мне стальным, громким голосом: ЭТО ТВОЯ ЖЕНА! Бог мой! Всего два года назад мы с женой довольно болезненно развелись, но, к счастью, остались друзьями – у нас рос замечательный сын, в котором мы души не чаяли. А тут – ещё одна жена! Оказалось, что эта девушка – помощница режиссёра на нашей картине! И её зовут Ольга! Именно тогда я каждую ночь по два-три часа проводил в Тибетских медитациях, и при встрече с ней впервые услышал этот странный, нечеловеческий голос! И каждый раз, когда я встречал её в коридорах студии, или в студийном кафе, в мозгу то ли вспоминалась, то ли снова произносилась металлическая фраза: «Это твоя жена». Но – увы! – она была приветлива, смешлива, но недоступна. Позже всё объяснилось – на студии обо мне ходило столько чудовищных, прямо противоположных и нелепых слухов, что молоденькая девушка (на 16 лет младше меня!) и всего три месяца проработавшая «в самом пекле разврата», как считали убогие советские лицемеры, шарахалась от меня, как от чумного! Но ДАО (Путь!) вело меня «верной дорогой»! Было ещё целых два фильма, в которых мы с Ольгой работали вместе, и в 1983 году в конце съёмок фильма «Блистающий мир» она «сдалась», и мы ФАНТАСТИЧЕСКИ прожили уже почти 40 лет. У меня есть несколько стихов, посвящённых моей любимой Оленьке, и я хочу поделиться одним из них:

Глухо падают яблоки с веток,

лунной ночью в саду благодать!

Отовсюду загадок-приветов

я пока не могу разгадать.

Всё беременно

Красотою –

тени, небо в алмазах, сарай…

Вспоминаю с единственной ТОЮ

мной потерянный в юности Рай!

Отчего ж я блаженным поэтом

в лунном свете полночи пою?

Оттого, что с единственной ЭТОЙ

я полжизни скитаюсь в Раю!

_______

Однажды во время очень успешного сеанса моей тибетской медитации я «прожил» длинный и почти непрерывный кусок своей предыдущей жизни – я очень чётко видел нары в довольно большом бараке и как я готовлюсь кромешной ночью к какому-то очень важному делу – собираю какие-то вещи в мешок и с ним выхожу в ночное пространство, знакомое мне досконально. Раньше я видел много моментов, как я перевожу тачки с камнями и ощущал палящую жару. В своих самых первых сеансах «воспоминаний» я видел роскошные залы, «вкусные» столы, красивых дам, слышал джазовую музыку… А потом всё сменилось какой-то войной, оказавшейся чуть позже испанской, и я видел сверху свои до блеска начищенные офицерские сапоги и в руке держал «Маузер» – это я запомнил больше всего, потому что люблю оружие. Я слышал испанскую речь, и в медитации даже понимал смысл сказанного, хотя испанский язык я не знаю. Ещё были невероятно чёткие картины палат громадного госпиталя с очень высокими потолками (позже я понял, что госпиталь находился в католическом храме). Там я несколько раз кого-то искал, а потом, наконец, нашёл – это была молодая и очень красивая девушка, которую я выносил из госпиталя на руках. А уже дальше пошли вагоны с набитыми до отказа наголо

ЛИЦА

Бывают ночи – попадаешь в круг

такого же, как Бездна, мироздания,

какое окружает нас. И вдруг

как будто преломляется сознание.

Внезапно, как в тумане, как сквозь сон

перед глазами падает страница,

и сквозь потусторонний странный звон

ты различаешь возникающие лица.

Вот офицер с Георгиевским крестом.

А вот старик. Вон юноша в доспехах.

Монах – китаец, Женщина с лицом

испанского шестнадцатого века…

О, как они внимательно глядят!

Без выраженья, пристально и строго.

Чего-то ждут? И что они хотят?

Ответа? Удивления? Восторга?

Я вас узнал,вместилищамои!

И понял ваш вопрос! Нет, я не предал

ни одного изНАС!И все бои

веду в самом себе! А наше кредо –

принять всё то, что было и грядёт,

какЧУДО,нам ниспосланное Богом,

я пронесу сквозь каждый день и год

и Духом буду крепнуть с каждым годом!

Дурного совершил я сколько мог

Невольно, хоть жестоко, может статься.

И если в судный час помилует Нас БОГ,

то с Вами, ЛИЦА, я смогу обняться!

ПОДАРКИ

В какой-то вчерашней, позавчерашней,

советской, греческой, македонской,

в какой-то далёкой, нелепой и страшной

жизни – египетской, вавилонской

меня убивали и в лоб, и с флангов –

мечами, дротиками, стрелами, пикой…

Но и я убивал! В смертоносных фалангах

я был впереди, и Александр Великий –

мой Бог, мой Вождь, потомок Геракла –

дарил мне золото и диаманты!

А я боялся лишь яда или теракта,

особенно в Индии и в Самарканде.

Или вот: я – Верховный Жрец в древнем Египте:

умирая, Фараон – «Владыко Вселенной» –

дарит мне место в своей пирамиде.

Пришлось в сорок лет вскрывать себе вены.

И будто вчера я таскал пулемёт в Испании,

а потом в Кзыл-Орде – тачки с рудой в знойном июле.

Умирал равнодушно, без страха, без паники,

получив от чекистов в подарок две пули.

Я очень хорошо запомнил суть своего палача в моём медитативном сеансе, и через какие-то полгода я встречаю этого человека в Доме Кино! Мне показалось, что он меня тоже как-то странно узнал, и каким-то образом мы разговорились, а потом даже стали приятелями. А позже «знающие люди» мне сообщили, что он стукач! Он оказался человеком забавным, а его оскал, когда он смеялся, был точно таким, каким я его запомнил во время моего убийства в моей медитации. И лично у меня нет никакого сомнения, что он являлся перерожденцем моего палача из прошлой жизни! У меня и об этом есть стишок:

Как же мне повезло в этой жизни!

Возможно, за счёт предыдущей?

Кто пытал меня в прежней?

Убивал и закапывал в яме?

И нашёл ли я их? Я, за ними идущий?

Да, нашёл. И узнал. Но мы стали друзьями

_______

В конце 70х я познакомился с человеком, организовавшим группу, в которой я стал заниматься боевыми восточными искусствами, преимущественно китайскими – У Шу и Тайцзи Цюань. Это полностью соотносилось с моей «восточной ориентацией». Года через два-три я стал более или менее «продвинутым» бойцом. Но больше всего мне нравилась Тайцзи Цюань, и где бы я ни был, я всегда делал так наз. «форму» Тайцзи школы «семейства Ян» – дома, в путешествиях, на съёмках и даже на концертах за кулисами, пока на экране шли мои ролики. Когда я приезжал в Алма-Ату, я уходил в Ботанический сад, а когда жил в горах на даче сестры, то поднимался на большую гору, где была удобная площадка, и там с удовольствием тренировался. Внешняя суть этой «формы» заключается в несколько десятков позиций, плавно перетекающих одна в другую. Внутренняя – медитативная – ментально слиться с Небом – энергией Ян и с Землёй – энергией Инь. И много разных хитрых штучек, связанных с энергиями Ци и Цзинь. Однажды днём во время тренировки к моим ногам с большим любопытством подошла куница, вероятно даже не представляя, что перед ней находится человек, и я минуты две продолжал делать плавные движения на её глазах. Но стоило мне на долю секунды остановиться, как она тут же исчезла. Иногда я делал форму в кромешной тьме азиатской ночи, и один раз чуть не упал в обморок – на моё плечо легло нечто тяжёлое, тёплое и живое, оказавшееся головой чёрной лошади! Но самый удивительный случай произошёл со мной в сочинском санатории, где я нашёл небольшую площадку почти у самого моря, закрытую со всех сторон деревьями, и ходил туда каждый день тренироваться перед сном. Тогда мы занимались У –Шу и «проходили» стиль «Крысы», где все приёмы были на согнутых коленях, будто ты стелешься по земле, не поднимаясь. И в какой-то момент я почувствовал, что на меня кто-то смотрит! Я повернул голову, продолжая начатый элемент, и увидел, что ровно в метре от меня сидят в ряд четыре здоровенные крысы и смотрят на меня, как на артиста в театре. Когда я приехал в Москву и только начал рассказывать моему учителю, что во время тренировки почувствовал, что на меня кто-то смотрит… «Крысы? – спросил он, смеясь. – У нас в Уссурийске это часто бывало».

_______

В 1980 году я был утверждён на главную роль в фильме, который поначалу назывался «Колода без туза» – этакий «взрослый» вариант «Неуловимых мстителей». Очень яркий, приключенческий фильм киностудии Ленфильм. И тут происходит почти точное повторение истории фильма Павла Чухрая! И наше «Гос.Кино», и дирекция киностудии «Ленфильм» и,

_______

Я продолжал заниматься тибетской медитацией, и однажды, 4го ноября 1982 года, сев в поезд Ленинград – Москва, оказался один в купе СВ. У меня была привычная бессонница, и я решил провести свою сессию прямо во время поездки. Вероятно, монотонное раскачивание вагона и стук колёс мне очень помогли, и у меня в голове открылась какая-то несусветная бездна с полётами, встречами со знакомыми-незнакомыми лицами, помещениями, в которых я никогда не бывал и одновременно бывал, и я, прекрасно осознав неожиданную удачу, решил узнать свою Судьбу! И задал САМ СЕБЕ вопрос: Когда я умру? И знакомый, стальной, нечеловеческий голос чётко произнёс: ЧЕРЕЗ ТРИ ДНЯ! Я тут же очнулся и посмотрел на мои часы «Сейко». Был ровно час ночи уже 5го ноября. В то время я дружил с художником-декоратором киностудии «Мосфильм» Владимиром Фабриковым – чудесным человеком и профессионалом, но абсолютным материалистом, атеистом, не верившим ни в какие «тонкие миры» и тем более в чудеса. Мы давно решили съездить на моей старенькой «двушке» – в село «Курышино», расположенное недалеко от Углича, но меня несколько раз останавливали всякие срочные дела. И я ему поклялся, что в эти ноябрьские праздники мы точно поедем в это Курышино, что бы ни случилось! Мы собирались выехать 6го ноября и за два праздничных дня заехать в одну симпатичную деревеньку, где нас всегда ждали очень славные люди. Само село Курышино было классическим примером богатого русского села с большой историей. В селе сохранилось около сорока прекрасных и крепких домов – почти все они были пустыми, поскольку дорога (5 км.) в село была чудовищной – туда можно было либо пройти пешком, либо проехать на лошади или тракторе в более или менее сухую погоду, либо зимой или поздней осенью на машине. Молодёжь этого села все двести лет до революции уезжала на зиму на приработки или в Питер, или в Москву, и все они работали официантами в трактирах и кабаках. Вот почему «Курышино» было самым богатым селом в этой округе. В центре села стоял большой и уникальный храм 18го века в стиле русского барокко – почти нетронутый ни большевиками, ни последующими погромами, и мы с первого дня с Фабриковым недоумевали – каким же это образом он ТАК сохранился? Внутри, правда, иконы уже были растащены, но мы всё-таки в самый первый визит в Курышино подружились с церковным сторожем, и после выпитой с ним бутылки он согласился показать нам внутренности храма, и всё время извинялся, что ничего уже там не осталось – «Уже было три музейных экспедиции! Всё подчистили!» Зато, когда мы пили чай у него на кухне, я увидел, что некое подобие тумбочки, на которой стояло ведро, было сколочено из ИКОН, причём настолько тёмных и покрытых таким толстым слоем олифы, что у нас не было никаких сомнений – по крайней мере две иконы были старые. Мы предложили сторожу съездить в Углич, чтобы он выбрал в мебельном магазине самый лучший кухонный шкафчик и поменял его на эту старенькую тумбочку! Мы так и сделали. Сторож был несказанно рад. А уже в Москве мы её разобрали, и, на наше счастье, две её стенки на самом деле оказались иконами 16го века! Но у одной были отрезаны ноги, а у другой голова – иначе они «не подходили» по размеру. Мы с Фабриковым «кинули на пальцах» и – очередноечудо! – мне попался

Отказываться от поездки на этот раз было ну никак нельзя! Фабриков принял бы мой отказ как очередную отговорку. А вот сын, которому я рассказал эту историю, стал меня упрашивать ни в коем случае никуда не ехать. И тогда я решил тщательно подготовиться. Машина моя барахлила – ей уже было больше шести лет, и мы с сыном решили её продавать. В середине дня я поехал на станцию, провозился там весь день, и выехал оттуда последним. И когда за мной закрылись ворота, я вспомнил, что у меня не работает ручной тормоз! Я достучался до мастера, и мне пришлось отдать ему последние 25 рублей за починку и за позднее время. Мы с Фабриковым созвонились, и я должен был заехать за ним в 9 часов утра. Утром я посмотрел в окно и ахнул – дорога была как зеркало! Ночью, видимо, прошёл дождь, а к утру заметно подморозило. И я подумал: «Вот ОНО!» Да я ещё пригласил с собой сына, а Фабриков свою жену! Да чемодан всякого провианта старушкам в Курышино – директор совхоза убрал из села продовольственную лавку, чтобы выжить двух несчастных старух из села и «снять его с баланса»! Но я был предупреждён! У меня впереди было ещё больше суток! Ехали мы очень осторожно и долго. В первую деревеньку мы приехали к вечеру 7го ноября. Нас хорошо встретили, и сказали, что дорога в Курышино вполне сносная, и мы, отдохнув и поужинав, решили этой же ночью туда ехать. Я даже успел сделать пару удачных рисунков своего сына. Но когда мы выехали из деревни, лёгкий морозец внезапно прошёл, и моя машина оказалась в каком-то месиве грязи и воды. Я всё время ждал, что она вот-вот остановится, но она, к моему удивлению, всё ехала и ехала! Впереди был мост через речку, дорога на мост шла вверх и была почти сухой. И когда мы оказались на горбатом мостике, я снова почувствовал под колёсами подозрительно-опасный лёд, и сердце моё ёкнуло! Неужели ЗДЕСЬ?! Да ещё мост был без перил! Я попросил всех выйти из машины и благополучно его переехал. Я был счастлив – до Курышино оставалось чуть больше четырёх километров, а дорога по лесу была неезженая и намного суше. Но я ошибся: мы проехали метров двадцать, и моя «двушка» села на брюхо!

Я прошёл вперёд, чтобы разведать дорогу и понял, что единственный выход у нас один: каким-то образом развернуться и ехать назад. Фабриков побежал в деревню за лопатой и мужиками, с которыми мы только что сидели за столом. А я непонятно зачем вынул из багажника купленную накануне лебёдку. Минут через двадцать прибыли Фабриков с лопатой и уже заметно выпившими ребятами. Машину мы довольно лихо развернули, я сел за руль и кое-как (меня толкала вся компания) выехал на мост. И тут случилось нечто: как только я оказался на мосту, машина перестала меня слушаться и заскользила по льду прямо к правому краю моста в самый центр. Мне даже показалось, что отказали тормоза. И в тот момент, когда передние колёса повисли в воздухе над потоком воды, я вспомнил про ручной тормоз и резко его потянул! И… машина остановилась и стала балансировать над «бездной»! Первым среагировал Фабриков и, подскочив к машине, встал одной ногой на бампер. И тут же подбежал сын и чуть не со слезами залепетал: «Папа! Папа! Давай мы не будем её продавать!» А когда Лена, жена Фабрикова, вспомнила о лебёдке, деревенские богатыри заменили Фабрикова, и он очень быстро зацепил крюком лебёдки за крюк для прицепа моей «двушки» и побежал крепить лебёдку к ближайшей сосне. И в этот момент я машинально посмотрел на фосфорный циферблат моей «Сейки». Был ровно ОДИН ЧАС 8го ноября 1982 года!!! Обратно машина, почему-то не ехала, и её толкала вся наша компания, а когда мы в избе допивали оставшуюся водку, ребята сказали, что глубина под мостом четыре метра! И мне никаким образом не удалось бы открыть дверь машины на такой глубине, и вряд ли кто-нибудь смог бы мне помочь!!

_______

Весной 1984 года в Москву приехала большая американская телевизионная группа «Пётр Великий», и меня утвердили на самую «длинную» русскую роль – князя Меньшикова. В сценарии, который был полностью готов к тому времени, «мой герой» был занят в 36ти сценах! На главную женскую роль была утверждена Анастасия Вертинская, и в «штабе» «Петра Великого»», который обосновался в недавно построенном отеле «Космос» нам с Настей торжественно объявили, что компания “WARNER BROTHERS” единодушно и безоговорочно утвердила нас на эти важные роли! А на меня за три дня даже сшили роскошный костюм. До конца подготовительного периода ещё оставалось около месяца, и мы с Настей были свободны от всяких тревог и ожиданий. В день нашего «утверждения» Настя мне сказала, что в честь такого события Олег Ефремов приглашает нас двоих в ресторан Дома Кино на Праздничный Ужин!

И ужин, и Настя, и Олег Ефремов были неописуемо блистательны, и я никогда не забуду этот по-настоящему Праздничный Ужин с мечтами и иллюзиями, которые через две недели были разбиты в пух и прах Пятым отделом КГБ! КГБ снял с двух главных ролей Американского сериала русских артистов – Анастасию Вертинскую и меня! Меня – понятно – часть съёмок проходила в Австрии, а я был навсегда не выездной, но Настю-то за что?!

К счастью, режиссёр Булат Мансуров, у которого я уже не раз снимался, предложил мне главную роль «главы города» Лосева в трёхсерийном телевизионном фильме «Картина», и вскоре началась очень серьёзная работа – мой герой был почти в каждом кадре. И на этой «Картине» у меня произошло одно из очередныхуникальныхчудес.

Я много лет был завсегдатаем кафе «Националь», куда очень часто приходил замечательный актёр Ролан Быков в окружении прелестных молоденьких студенток-актрис самодеятельного театра МГУ, который находился в квартале от «Националя» в здании филологического факультета. Ролан был руководителем этого театра и несколько раз приглашал меня за свой большой стол. К тому времени я снялся в нескольких успешных фильмах, и ему, вероятно, было приятно показывать молодым актрисам «своих друзей». Ролан был феерический рассказчик, и каждый вечер был его настоящей

«13.8.84. /Новгород/ Мрачные мысли, безнадёжные бессонницы, убитые нервы – я чувствую, что таю на глазах. За неделю я потерял в весе больше восьми килограмм, уже неприлично сниматься: костюм висит, как на скелете. В голове вертится странно-неприятная встреча с Роланом Быковым, который, непонятно почему, то умильно, то с трудом скрываемой ненавистью смотрел на меня, расспрашивая о «секретах» моего хорошего самочувствия, и мне уже тогда стало не по себе. У меня полное ощущение, что именно он меня «подрезал»! Как говорится, сглазил. А я всё никак не могу найти противоядие. Да ещё ежедневные съёмки изматывают меня невероятно. А может быть причина в них, и я оговариваю несчастного Р.Б.? В какой-то момент нашей встречи на «Мосфильме» он вдруг стал необыкновенно ласков со мной и даже разоткровенничался: сказал, что уже года четыре как не пьёт и старается мало курить. А я тоже расслабился, рассказал ему об особых буддийских и даосских упражнениях, и мы расстались добрыми друзьями.

15.8.84. Снимаюсь через силу – чувствую себя всё хуже и хуже. Завтра выходной, надо вызывать доктора. Ощущение собственной безнадёжности полностью совпадает с безнадёжностью России. Вот «генеалогия» современного советского человека, или искусственный отбор по Дарвину-Ленину: а) Первая Мировая война ( которую Ленин страстно приветствовал) – гибель массы русских людей ( 700 000 солдат и офицеров, наверняка не самых худших); б) Революция, гражданская война (14,5 миллионов с обеих сторон), голод (5,5 миллионов – и этоСоветские цифры!); в) Год «Великого перелома» – начало экспериментов Мичурина-Джугашвили – раскулачивание, коллективизация, индустриализация и т.д., где лучшая часть рабочего класса и крестьянства (самая активная, работящая и продуктивная) истребляет друг друга жестоко и до конца; г) «Строительство социализма» на костях оставшейся (в любом случае лучшей) части миллионов осуждённых и загубленных на «Великих стройках» – бесплатная «рабсила»!; д) Концентрационные лагеря, унижения, издевательства, пытки и – самое зловещее – тотальный террор, и результат его – СТРАХ, который проник на века в каждую клетку КАЖДОГО советского человека! Мы много говорим о загубленных, о жертвах, но почти не вспоминаем палачей, мародёров, садистов, трусов, вертухаев, хамов, лжесвидетелей и демагогов – вот кто выживал, процветал и усиленно размножался в те жуткие времена! И, наконец, гибель более тридцати миллионов людей во время Великой Отечественной войны – тут уж молотили и тех и других. Но всё-таки скорее погибали лучшие. Так кто же остался? Кто выжил? Смелые? Честные? Открытые? Чистые? Сильные? Здоровые? Умные? Благородные? Увы! Выжили, в основном, особи, обладающие качествами противоположными. И поэтому никто не может даже предположить, какие катастрофы нас ожидают в будущем.

18.8.84. Позавчера я с ужасом ждал ночи – было такое ощущение, что я вот-вот должен умереть. Вечером взвесился в гостиничном медпункте и пришёл в ужас: потерял ещё пять кг.! Стал вспоминать Тибетскую книгу мёртвых – «Бардо Тхёдол». И вдруг ярко перед глазами «выплыло» лицо Р.Б. Это ОН меня «проткнул! И именно тогда, когда я стал доверительно рассказывать ему лучшие восточные упражнения. Зато я тут же вспомнил даосскую практику изгнания «лис» и «бесов», которые в тебя влезли. Около часа я сначала с большим трудом, но потом всё успешнее и успешнее «входил» в нужное состояние и в какой-то момент почувствовал необъяснимый внутренний толчок и затем необычайную лёгкость и мгновенное излечение! Я заснул как убитый, а проснулся здоровым, радостным и с диким чувством голода. Я выжил! Я изгнал из себя «беса»!!!Носамаяфантастическаяновостьждаламенясегодняутром– из Ялты прилетел актёр Букин и рассказал, что два дня назад в 12часов ночи (как раз в момент моей медитации) перед закрытием ресторана в гостинице «Ялта» Ролан «развязал», устроил дебош, побил посуду, мебель, оказался в милиции, а на следующее утро мэр города Ялты объявил его «персоной нон грата». ОчередноеЧУДО? Или ДАО?! Хотя, возможно, это простое совпадение?.. – Не знаю, не знаю… Может быть…

_______

Когда я остался с сыном один, мне пришлось довольно туго – надо было оплачивать две квартиры, ко мне приехала мама, сын быстро рос, и мне время от времени помогал мой друг Роман Каплан, открывший в Нью-Йорке известный ресторан «Самовар». Если кто-то из его знакомых американцев собирался ехать в Москву, Роман давал ему мой телефон и свёрток со всякими вещами для сына – джинсы, кроссовки, и всякую мелочь. Мы с сыном были счастливы, а я всегда находил время и возил американцев в самые интересные места Москвы и Подмосковья. Однажды в 1981 году он присылает ко мне очень смешную, очень славную и очень энергичную «старушку Ли», с которой мы мгновенно подружились. Она много курила, говорила громким хриплым голосом и однажды призналась, что 20 лет назад вылечилась от безнадёжного алкоголизма (в момент приезда в Москву ей было 70 лет). Однажды она увидела у меня журнал «National Geographic» и спросила меня, выписываю ли я его. Я ей ответил, что мне очень повезло, что он оказался в букинистическом магазине. «А почему ты его не выписываешь?» Я рассмеялся и сказал ей, что это невозможно. «Как?! Ведь здесь нет никакой политики! Это бесправие!!!» Кончился наш разговор тем, что она пообещала выписать мне этот журнал. Я не стал её отговаривать и быстро забыл об этом разговоре. И каково же было моё удивление и несказанная радость, когда месяца через два после её отъезда я получил новенький журнал “National Geographic”! Правда, торец журнала был вскрыт – гебисты явно что-то там искали, но это была такая ерунда! И в течение семи лет, пока я получал этот журнал, все журналы были вскрыты с торца! Мы

Месяца через два мне приходит большая посылка с двадцатью журналами и с несколькими десятками очень красиво напечатанных карт, каждая из которых относилась по теме к тому или иному журналу! А в 1989 году я получаю от Романа Каплана приглашение, и лечу в Америку! К сожалению, я полетел туда один – на разведку – и так соскучился по Оленьке, что улетел домой через четыре месяца. Жил я у Романа Каплана и некоторое время у Lee в штате Вирджиния, два раза по два дня ночевал у Иосифа Бродского, что тоже оказалосьчудом, поскольку мы не виделись 17 лет, и ещё четыре дня в доме у Леши Лифшица (Льва Лосева) в университетском городке хххх в штате Вермонт. А «старушка Lee» перед моим отъездом узнала, что я люблю Фрэнка Синатру и пообещала послать мне его альбом. И через полгода она мне пишет письмо, где говорит, что выслала мне большой альбом Синатры с десятью пластинками. Я рассчитывал получить его через месяц, но проходил месяц, второй, третий, а альбома всё не было. Через какое-то время мы с Ольгой полетели в Лондон и пробыли там шесть месяцев. В Лондоне было много маленьких (и не очень)чудес. Первымчудомбыл мой первый заработок на… ВВС! – моей самой любимой запретной радиостанции! В 1990м году в Лондоне было мало русских, и все как-то более или менее знали друг друга. Через несколько дней пребывания в Лондоне меня «свели» с уже тогда знаменитым Севой Новгородцевым, и он пригласил меня на ВВС на свой «Севооборот». Это была замечательная передача – я сидел в компании трёх весёлых и умных людей, мы пили хорошее вино и болтали обо всём, что приходило нам в голову. И когда передача закончилась, мне вручили за «адский труд» гонорар – девяносто фунтов! И ещё б0льшимчудомбыло то, что жили мы на мою живопись! (Хотя в Лондоне несметное число галерей и буквально миллионы картин). Иногда мы оставались без жилья и тогда с двумя чемоданами и этюдником оказывались на “Paddington Station”, где мы знали каждый уголок – это был наш любимый вокзал. В таких случаях я звонил своим английским покупателям, и каждый раз либо нам предлагали жильё, либо сообщали, что готовы купить у меня картину, и тогда мы снимали номер в гостинице!

А однажды, оставшись в очередной раз бездомными, мы с Ольгой сидели в лондонском кафе, и к нам подсела милая русская женщина, которая меня узнала, и мы разговорились. Оказалось, что она с сыном уже два года живёт в Англии, в городе Норидже, Полгода назад она поссорилась с мужем и вечером с сыном ушла из дома на вокзал, где просидела всю ночь. Утром к ней подошли две женщины – работники какой-то социальной службы – и, узнав её историю, отвели её с сыном в городскую гостиницу, где они прожилибесплатнодва месяца! У неё не было английского подданства – только вид на жительство. И через два месяца ей вручили ключи от двухкомнатной квартиры в новом доме на окраине городка! С сараем! И когда она узнала, что нам негде жить, предложила ехать в Норидж и на время у неё остановиться! Что мы тут же сделали – сели в поезд, и через пару часов оказались в замечательном старинном городке с грандиозным готическим собором каких-то средних готических веков. Со мной был этюдник, и я написал очень неплохой этюд, который оставил этой милой женщине. Мы прожили у неё около недели и однажды пошли в городской музей живописи. И тут – новоеЧудо! В одном зале висели пейзажи, натюрморты и портреты художника конца 19 века. И мы с Ольгой обомлели! Было такое ощущение, что почти все картины были написаны МНОЙ! А когда мы вошли во второй его зал, Ольга ахнула! На стене висел «портрет жены художника», и жена на этом портрете была безумно похожа на Ольгу! Я даже сфотографировал Ольгу на фоне этого портрета.

И ещё немного об Англии. Самыми омерзительными людьми в Англии оказались самые богатые англичане, с которыми мы там встречались. А самыми замечательными – так называемый средний класс. Это люди, которые прекрасно понимают, что они уже никогда не разбогатеют и получают удовольствие от своей стабильной «средней» жизни. В отличие от Америки – там всё наоборот. Самые замечательные люди, с которыми я там встречался, были, в основном богатыми людьми, а весь «средний класс» был вовлечён в «Rat race» – «крысиную гонку». Вполне интеллигентные люди рассуждают там примерно так: «Надо сначала заработать побольше денег, а потом заняться творчеством». Попадают на более высокий уровень, и «крысиная гонка» у них продолжается до самой смерти. Впервые попав в Лондон, я ничего этого не знал и сразу связался с двумя очень богатыми дилерами и с хозяином модной тогда «Roy Mail’s gallery», где продавалась советская живопись. Первый (его звали Дональд) мне всё время говорил, что в Лондоне дела быстро не делаются, и я только через четыре месяца сообразил, что он тянет время и ждёт, когда у меня кончится виза. Я ему позвонил и сказал, что одну из 12ти картин, взятых им на продажу, я не подписал, и он попросилнемедленноприехать к нему. Жил он в Челси в двухэтажном особняке с приличным садиком и гаражом, где стояли три автомобиля: новенький «Рэйндж-Ровер», красная «Феррари» (машина жены) и классический Ролс-Ройс какого-то особого года. Когда я вошёл к нему в

_______

Через полгода мы вернулись в Москву, и «старушка Lee», как мы её звали, мне позвонила и опять спросила про альбом Синатры. Когда она узнала, что альбома до сих пор нет, она страшно возмутилась и снова сказала свою грозную фразу: «Я иду к Сенатору!». И месяца через два я получаю посылку с альбомом Синатры, где были все десять пластинок, но уже заметно «запиленные» – всё-таки их кто-то слушал больше года! И, наконец, по её приглашению, мы прилетаем в Штаты, останавливаемся в её доме, и через несколько дней она мне говорит, что созвонилась со своим Сенатором, за которого она голосовала, и он хочет со мной познакомиться! И мы втроём едем на машине в Вашингтон, который оказывается совсем близко от Вильямсбурга, где жила Lee. Подъезжаем к громадному зданию Капитолия и там долго идём по коридорам, полы которых покрыты роскошными коврами, а стены увешаны большими музейными картинами мастеров девятнадцатого века. И, наконец, мы входим в кабинет Сенатора, который встречает нас с Ольгой как дорогих друзей! Угощает нас коньяком, виски и лучшими винами на выбор, и мы весело беседуем о перипетиях с “National Geographic” и альбомом Фрэнка Синатры. Я спрашиваю Сенатора, как ему удались эти операции по возвращению «художественных ценностей» настоящему их владельцу, и он с улыбкой мне рассказывает всю историю. Он связался с американским послом в тогда ещё Советском Союзе и встретился с послом СССР в Америке. И всё время «теребил» обоих официальными письмами, на которые они обязаны были давать официальные ответы! Вот таким образом я получал драгоценные мне подарки от «старушки Lee»! Думаю, меня тогда хорошо запомнили и наши славные гэбисты и не менее славные ребята из таможни.Чудеса, да и только!

_______

Другая история, более или менее похожая, произошла в самом начале двухтысячных годов, когда какая-то американская компания пригласила меня на одну небольшую роль в фильм-стомиллионник “Sum 0f all fears” играть очередного советского генерала ФСБ. Съёмки проходили в Монреале. Через наше агентство я заключил договор на 8 тысяч долларов, но мне надо было летать туда два раза: в начале января и в середине мая. Мы с актёром Александром Белявским летели в Монреаль в самолёте компании “Air Francе” первым классом! Жили в лучшем отеле

АМЕНЯсразу после январских канадских съёмок утверждают на студии Горького на одну из главных ролей в сериале, и в начале февраля мы с тем же Александром Белявским летим на нашем родном «Аэрофлоте» эконом классом на съёмки в Ниццу, и там всех актёров и всю нашу съёмочную группу ( кроме режиссёра и двух продюсеров, устроившихся в шикарной гостинице) селят в студенческое общежитие, которое открыли после зимы специально для нас. Возможно, в Ницце зимы тёплые, если ты выходишь на набережную из тёплой гостиницы, но в наших убогих комнатах были мокрые стены, и, несмотря на жалкие электронагреватели, до самого утра стоял дикий холод. И на следующий день вся наша группа вышла на работу больная! У меня все десять дней съёмок была температура 38-38,5, и только на пятый день наша администрация нашла какую-то русскую женщину, которая когда-то в России работала в аптеке, и нам стали давать аспирин. Оказывается, на всех нас не была оформлена медицинская страховка! А когда в Москве я пришёл в свою поликлинику, мне сказали, что, если бы я пришёл на три дня позже, у меня началось бы крупозное воспаление лёгких. Ну как тут окончательно не стать «русофобом»! Когда-то я написал весёлый стих о российской удивительной жизни:

В России надо долго жить

и как-то умудриться

всё время понемножку пить,

но всё-таки не спиться.

И предпочтительнее врать.

А также постараться

тихонько где-то воровать,

но не провороваться.

В России лучше бы молчать,

а если уж приспичит,

то просто громко закричать –

по волчьи, или птичьи…

А правда – ну её к свиньям!

Будь вечно пьяным, сытым…

Воруй и ври! И к ста годам

ты станешь знаменитым!

Ну, и ещё несколько слов о «Русофобии». Когда советские вместе с гэдээровцами за одну ночь построили берлинскую стену и об этом наглом акте (с точки зрения международного права) утром доложили Джону Кеннеди, он несколько секунд тупо молчал, а потом сказал гениальную фразу: «Какое счастье, что мы на это не способны!» Я не буду спорить, на что способны или не способны американцы, но тогда эти слова он говорил о себе и о своей команде. Думаю, что он был слишком хорош и слишком порядочен для Америки, и, возможно, именно поэтому его и убили. Но его замечательная фраза стала моим девизом на всю оставшуюся жизнь! И теперь какую бы мерзость или гадость я не видел в нашей стране или за рубежом, я радостно повторял про себя: «Какое счастье, что я на это не способен!» На самом деле – какой открывается простор для работы над собой, живя в России! Над своим Духом, своей совестью, честью! Только знай – поворачивай голову туда-сюда, или раз в неделю включай наше рвотное телевидение! Или зачитывайся настоящей Российской Историей, желательно изданной до октябрьского переворота! И каждый раз в неподдельном восторге повторяй эту мантру: «Какое счастье, что я на это не способен!» Вот несколько дневниковых записей русского гиганта Льва Николаевича Толстого: «Выехал в 9 (из Петербурга). Противна Россия. Просто её не люблю. (6 августа 1857г.); «Прелесть Ясная. Хорошо и грустно. Но Россия противна и чувствую, как эта грубая, лживая жизнь со всех сторон обступает меня» (8 августа 1857г.); И – забавная запись: Все славянофилы не понимают музыку»! (15 сентября 1858г.) Как интересно видеть некоторые параллели, когда читаешь великих классиков! Я когда-то записал в дневнике: «Люди не понимают, насколько они несчастны –все мы!»И – пожалуйста: Л.Н. Толстой: «Людей нельзя не любить: они все,все мытак жалки. Ужасно жалки». (Дневник 15 сентября 1858г.) А самым страшным, самым безнадёжным, самымбезвозвратнымзаконом, над которым веками неустанно трудилась вся «Немытая Россия» – страна рабов, страна господ…» оказался несокрушимый ЗАКОН ОТРИЦАТЕЛЬНОГО ОТБОРА!!! Единственной попыткой воспитать для государства талантливых, умных и благородных(!) молодых людей стала идея основания знаменитого ЛИЦЕЯ в Царском Селе, в котором воспитывались будущие просвещённые министры и государственные деятели! Но России не повезло и в этом неожиданном подарке Судьбы! Большинство лицеистов оказались вовлечёнными в заговор, которым руководил Пестель, и все надежды на «Светлое будущее России – Парламентской Монархии» рухнули! А если бы они не поторопились, всего через каких-нибудь пять лет вся исполнительная власть в стране была бы у них в руках!

Но сколько у нас удивительных, скромных,честных и порядочных людей,которые ВОПРЕКИ властям, судам, ментам и гэбистам спокойно и честно делают свое дело и которые стесняются выпячивать себя, чтобы только не вставать в один ряд с наглыми бандитами и проходимцами! И в конце концов мне стало очень нравиться жить у себя вмоей России!Видит бог, только благодаря советским гадостям, лицемерию, судебной подлости и, самое главное, бесконечной

Как просто обрести свободу!

Не врать, не спорить и не лезть

из кожи каждому в угоду,

не знать ни зависть, и ни лесть.

И сторониться лживых сборищ,

и поминутно понимать,

что драгоценней всех сокровищ

лишь то, чего нельзя отнять.

Не в силах вор, ни государство,

ни даже смерть к исходу дней

Души Таинственное Царство

поганить лапою своей!

А всё безумно просто: любая ложь – маленькая или большая – замещается страхом – маленьким или большим. Который, в свою очередь, замещается ЛОЖЬЮ, но уже Б0льшею, чем первая, что ведёт неизбежно к ещё б0льшему страху, что когда-нибудь очередная ложь откроется миру – и так до бесконечности, превращаясь в гигантский, растущий КОМ лжи и страха, пока люди не находят успокоение и «выход»волжисамимсебе!С этого момента они начинают сначала бояться правды, а потом люто её ненавидеть. И этот процесс, запущенный в тёмные времена царей Ивана III и Ивана IV и продолженный в тысячекратной степени большевиками – самое великое их преступление по отношению к своей стране и своему народу.

И, наконец, кое-что из моего собственного опыта. В 1988 году я купил часть нежилого помещения в деревне Чеховского района – бывшей сельской школы постройки 1904 года. 15го июля 1904 года в Германии в г. Баденвайлере умер сорокачетырёхлетний Антон Павлович Чехов, который точно знал о строительстве школы в этой деревне инаверняка в ней бывал, пока она строилась,поскольку был инспектором школ всего Серпуховского района. Его знаменитое «поместье» Мелехово находится в девяти километрах от «моей» школы. А поживи он ещё хотя бы пару лет, он бы ступал по тем же доскам, по которым хожу я прямо сейчас, когда пишу эти строчки. Из одного класса и коридора я сделал загородную мастерскую, но в 1988 году, чтобы что-то перестроить, нужны были материалы, которых нигде невозможно было купить. И вот, с помощью моих друзей, я попадаю на приём к их родственнику – Начальнику Метростроя (в то время эта должность приравнивалась к должности Союзного министра!), и он, только благодаря большому блату, подписывает моё письмо с просьбой «Отпуститьмнетрикубометранеобработаннойдоски!» Рядом с моей деревней находился тогда совхоз «Новый Быт» – посёлок городского типа, в котором тогда был один небольшой продовольственный магазин и совсем маленький промтоварный. И это вСоветское благословенное время!А сейчас – невозможно поверить – ПЯТЬ больших супермаркетов! ЧЕТЫРЕ строительных магазина – один больше и лучше другого! И целая куча небольших хозяйственных и продовольственных лавочек, каждая из которых лучше советских двух на весь «Новый Быт»! Вот истинныечудесадажеубогогосоветскогокапитализма! И когда я сейчас со всех сторон слышу вопли безумцев о том, каким счастьем была жизнь в Советском Союзе, я вспоминаю гениальные слова из Евангелия: «Если свет, что в тебе – тьма, то какова жеТЬМА?!

И совсем недавно я наткнулся на свои старые записи, в которых я тоже нахожу нечто, похожее на небольшоечудои связанное и с моей деревенской школой, и с Антоном Павловичем Чеховым. Летом 1999 года мы с Ольгой жили у себя в деревне «Плешкино». И однажды, в середине ночи я проснулся от какого-то шума или шороха, который, как мне показалось, доносился со второго этажа из Ольгиной комнаты. И я, абсолютно голый и 0ЧЕНЬ сонный, решил проверить, что у неё там происходит и вышел из своего «класса». А накануне перед сном я решил открыть люк нашего подвала для проветривания, не закрыв НИКАКОЙ ДОСКОЙ зияющую дыру 50х40 см., и, естественно, забыл об этом. И, тоже естественно, расслабленный и с обрывками недосмотренного сна рухнул в эту пропасть глубиной в 4 метра! К счастью, (или скорее к несчастью) на дне подвала стояли металлические кОзлы высотой чуть больше метра, на которые я грохнулся с трёхметровой высоты и попал на них правым бедром прямо поперёк! Я был убеждён, что я сломал бедренную кость – боль была невыносимой, и я стал одновременно задыхаться и кричать, чтобы набрать хоть немного воздуха, чтобы снова его «выкричать», потому что только таким образом я мог дышать! Ногу, слава богу, я не сломал, но у меня на правом бедре образовался гигантский чёрно-фиолетовый отёк, похожий на кавалерийское галифе, с которым я ходил около года! И за эту глупость – что я не обратился к доктору – мне через два года пришлось жестоко поплатиться. У меня произошло полное отслоение сетчатки правого глаза, я перенёс несколько длительных операций то в одной клинике, то в другой, и после пятой операции я стал просить отпустить меня домой: «Я уже могу читать этим глазом!» Но… «Ну что вы, Лев Георгиевич, ещё две операции, и ваш глаз будет, как новенький!» И на следующей операции они мне окончательно угробили мой несчастный правый глаз! Вот запись из дневника: «1. 12 2006г. Кажется, я окончательно потерял глаз. Мерзость нашей медицины в том, чтоникакой,или почти никакойврач (светило той или иной клиники) никогда не признается или не расскажет пациенту, что где-то есть другая техника, другой более современный метод и скорее угробит своему больному глаз и получит «на лапу» 2500 долларов, чем спасти несчастного и ни в чём неповинного человека!» А в 2004 году после одной из операций я лежал у себя в палате, читал письма А.П. Чехова и вдруг в одном из писем (письмо И.И.Горбунову-Посадову, написанное 31го декабря 1894 года) я натыкаюсь на самую интересную для меня тогда тему: «Судя по тому, что письмо написано не Вашим почерком, у Вас болят глаза. Отчего Вы не полечитесь? Глаза лечат теперь превосходно, медицина в этом отношении далеко ушла. По крайней мере от лечения не бывает хуже.» Я долго смеялся.

Фантастическая феерия удивительных случайностей и чудес произошла в 1988 году, когда моего сына призвали в армию. Я никогда не умел обзаводиться «нужными связями» и страшно переживал, что ничего не могу сделать, чтобы освободить его от этой неволи – к тому времени я прекрасно знал, что служба в советской армии мало чем отличается от пребывания в лагере общего режима. У Романа был явно выраженный мениск коленного сустава, и единственное, что мне удалось сделать, это через моих друзей-докторов положить его в клинику, где операции на суставах делал тогдашний знаменитый хирург Башкирцев. Но каким-то

Баня была просто роскошной, будущий командир мотострелковой дивизии оказался замечательным парнем, который с восторгом вспоминал все мои фильмы, и я понял, что жизнь моего сына в армии сделана! Мы договорились, что о «блате» будет знать только его непосредственный офицер и старшина, а за всё остальное я был спокоен – мой сын мог постоять за себя и без «блата». Я ездил к сыну три раза, даже устроил концерт, где показывал свои ролики и веселил солдат смешными стихами моего ленинградского друга Олега Григорьева, а командир дивизии Гена на все праздники и на мои дни рождения всегда отпускал Романа в Москву! В конце ноября 1988 года я снимался в знаменитом голливудском сериале “Head of the class”, где одну из учениц играла красивая негритянка Гивен Робинс – первая жена Майка Тайсона. В то время я совсем не интересовался боксом, и не знал, что в гримёрке прямо напротив меня сидит на полу у стенки в роскошной дублёнке чемпион мира по профессиональному боксу! Я был поражён его невероятно широкими плечами, и когда мы встретились глазами, я показал ему большой палец. Он ослепительно заулыбался и ответил мне тем же. Во время съёмок с большим количеством актёров всегда много свободного времени, и получилось так, что с Майком Тайсоном, которому было абсолютно нечего делать, мы довольно много времени провели в дружеских беседах. Хотя ему было тогда всего 23 года, он оказался очень смышлёным, открытым, добродушным парнем и замечательным собеседником. Я ему рассказывал русские анекдоты, он мне американские и нам было весело. В это время комдив Гена отпустил сына в Москву, и Роман приехал в гостиницу «Москва», где тогда шли съёмки. Роман был очень впечатлён, когда я познакомил его с Майком Тайсоном, о котором, в отличие от меня, он уже всё знал. И мы даже сделали несколько фотографий со знаменитым боксёром. Свою жену Майк Тайсон просто обожал, и когда я узнал, что они разошлись почти сразу после окончания наших съёмок, я, честно говоря, недоумевал. Но когда я прочитал в каком-то американском журнале большую статью об их бракоразводном процессе, мне всё стало ясно. На суде она заявила, что Майк Тайсон её бил и даже гонялся за ней – голой! Зимой! (Ноябрь месяц).ВокруггостиницыМосква! С ТОПОРОМ! И суд за этучистейшуюправду о России (так знакомую им в их воображении), а также за восемь месяцев её мучительной жизни с чёрным безжалостным Чудовищем обязал Майка Тайсона выплатить ей четырнадцать миллионов долларов! Я думаю, что актрисе Робин Гивенс ни в каком сне не мог бы присниться такой гигантский гонорар! Потом всю последующую жизнь этого открытого и наивного ребёнка дурачили сотни подобных Робин Гивенс обоего пола!

_______

Но эта история добавила моим жизненным чудесам ещё одно маленькоечудо. Через два месяца после окончания моих съёмок в американском сериале (декабрь 1988г.) я стоял в длинной очереди у американского посольства с надеждой получить американскую визу. В очереди ходили разговоры, что американцы почему-то в эти дни виз никому не дают. Когда молодой американец в окошке стал просматривать мои документы, он меня спросил: «Вы актёр «Мосфильма»? А вы знаете Богуславского?» Я ему сказал, что он мой хороший друг, и что я работал с ним в нескольких фильмах. «Он был директором с вашей стороны на “Head of the class”. Я ему ответил, что я там снимался. «Да? Что вы говорите?! И что вы думаете о Робин Гивенс?» Мы говорили на английском, и я ему ответил: “I think she’s a whore!” (Я думаю, что она блядь). И вдруг он закричал: «Эй! Идите сюда!» И к его окошку подошло несколько девушек и молодых ребят – сотрудников посольства. И он повторил свой вопрос о Робин Гивенс. Я тоже повторил мой ответ, и все они вдруг восторженно заорали, запрыгали и захлопали в ладоши! А парень в окошке сказал: «Я вам даю двойную визу! Может быть, она вам понадобится!» И он оказался прав. С этой визой мы очень легко получили через год визу для Ольги.

Наконец, в конце февраля 1989 года меня впервые «выпустили в свободную страну», и я полетел в Нью-Йорк, взяв с собой 12 своих картин, большинство из которых год назад висело в фойе кинотеатра Повторного Фильма. За месяц до призыва Романа в армию в Доме Кино был аукцион картин художников-кинематографистов, и я в нём участвовал: четыре моих лучших картины висели очень эффектно, а оценены они были довольно низко: самая большая и лучшая стоила 400 рублей. Я на аукцион не пошёл, зная, что буду нервничать, и послал вместо себя сына. Он вернулся очень взволнованный: «Ни одной картины не купили, но они так смотрелись! И какое было оживление!» Думаю, что здесь также не обошлось без «тонких сил»! За четыре месяца жизни в Америке у меня купили 11 картин, и очень хотели купить последнюю, двенадцатую, но это был «Портрет Иосифа Бродского», который я вёз ему в подарок. На все деньги, полученные от продажи своих картин, я купил два компьютера, которые у меня в первые же дни купили в Москве два симпатичных предпринимателя. А когда я посчитал, сколько я «заработал» на своих картинах и сравнил все свои заработки за свои роли, сыгранные в фильмах за 28 лет в

_______

Когда сын вернулся из армии, я переехал к Ольге в Измайлово. И однажды нас посетил Роман и остался у нас ночевать. Утром, пока он, как мы думали, ещё спал, мы с Ольгой на кухне пили чай, и вдруг в коридоре услышали какой-то странный шорох. Я выглянул в коридор и увидел, что мой сын на четвереньках ползёт по полу! Я бросился к нему, а он стал меня успокаивать – через десять минут он сможет ходить! Я откровенно разревелся. Оказалось, что в армии ему окончательно разбили ноги, и «разрабатывать» их ему приходится каждое утро по полчаса!

Через несколько дней мы с Ольгой поехали вечером оплачивать счета – был конец ноября, почти сплошная тьма и довольно ощутимый морозец. И у входа на почту в кустах я увидел лежащую собачку, похожую на лисичку, и мы встретились с ней глазами. Я никогда не забуду этихтехеё глаз! Я подошёл к ней и увидел, что одна нога, на которой она лежала, была в крови и полностью примёрзла к асфальту. И в этот момент в моей голове появился странный, но уже знакомый стальной голос-мысль: «Вылечишь собаку – у сына пройдут ноги!» Я стал медленно отрывать её от асфальта – она сильно дрожала, повизгивала от боли и лизала мне руки. Вероятно, у неё началась гангрена, потому что вонь была сильная. Ольгу я отправил на такси домой, а сам повёз собачку в главную ветеринарную больницу. Там врач мне сказал, что спасти её можно только ампутацией ноги, но есть в одной клинике на окраине Москвы доктор, который лечит каким-то своим раствором подобные травмы, да и ампутацию он сделает лучше всех. Он позвонил этому доктору, и я повёз несчастную собачку бог знает куда. Там он сделал ей перевязку – оказалось, что нога была безнадёжно раздроблена. Доктор обильно смочил бинты своим чудодейственным раствором и сказал, что ровно сутки её нельзя тревожить, а завтра в это же время привезти её к нему. Все эти сутки бедняжка лежала, еле дыша, а когда я привёз её к доктору, и мы открыли её раздробленную ногу, она вся была чёрной, как смола. И доктор сказал, что дело безнадёжно. И туткаким-точудомя попросил его ещё раз повторить такую же перевязку, и он с большим сомнением согласился и дал мне бутылочку своего раствора, чтобы я каждый час смачивал им повязку. Целые сутки я занимался только этим, и всё время проверял, жива ли она. Когда я привёз её к доктору второй раз, и он разбинтовал раздробленную ногу, мы ахнули! Вся громадная рана была розово-красного цвета, и доктор радостно заявил – собачка будет жить! И через месяц лечения, когда я выводил её во двор, она, покачиваясь на трёх ногах, время от времени слабо лаяла на каких-то только ей известных врагов, а четвёртая лапа в повязке походила на маузер в деревянной кобуре! Мы её тут же назвали Асей – в честь «Аси-хромоножки»! Ещё через месяц она была абсолютно здорова, и мы очень скоро поняли, кто раздробил ей ногу – как только она видела любого мотоциклиста, она начинала яростно на него лаять! А у Романа сразу после выздоровления нашей «Аси-хромоножки» перестали болеть ноги!

_______

В 80х годах я много ездил с так наз. «Творческими встречами» от так наз. «Бюро пропаганды Советского Киноискусства». И однажды в конце мая я оказался в городе Чимкенте, где уже стояла настоящая азиатская жара, знакомая мне по моей жизни в Алма-Ате. Я вошёл днём в номер гостиницы и увидел на столе большое блюдо с фруктами, которые я купил вечером накануне – черешню, вишню, ранние яблоки, сливы – всё покрытое густым, двухэтажным слоем больших копошащихся муравьёв. А след их, точно караван суперлилипутских верблюдов тянулся, будто по тракту, к дырке у ванного порога. Причём все муравьи соблюдали «правила уличного движения»: правая полоса шла от дырки к столу, а другая, тоже правая по движению, от стола к дырке. Я в ужасе и панике схватил блюдо, побежал с ним по ИХ тракту в ванную, и там, открыв кран (слава богу, холодной воды) сильной струёй смыл всех муравьёв в громадную пустую ванну. И только тут я осознал всю жестокость моего поступка. Я смотрел на весь этот муравьиный потоп, как, вероятно, Господь Бог, или еще Кто-то Там – Наверху! смотрел на Всемирный Потоп человеческий! И перед моими глазами открылся совершенно неведомый мне до этого чудный мир! Бог мой! Какая началась суета! Какая пошла работа! И какая досада, думаю я сейчас, что в те «дремучие времена» не было никаких айфонов и мобильников! Какой бычудесныйдокументальный фильм из этой трагической муравьиной истории я бы смог тогда снять!

Живые, не покалеченные муравьи разбились на две команды: одна – «работяги-санитары», которые растаскивали в разные кучки – в одну – мёртвых, а в другую – раненых и тут же бежали за оставшимися. Вторая команда – «врачи» – начинали «лечить» и «оживлять» жертв непонятно откуда взявшегося бедствия. И я видел, как они «вправляли и разрабатывали» повреждённые муравьиные суставы, заставляли их двигаться, и только убедившись, что «раненый» приходит в себя, мгновенно бросались к другой жертве и уже с ней начинали абсолютно профессионально, на мой взгляд, возиться. Если же им не удавалось оживить несчастного, они его бросали, и тогда «работяги» оттаскивали его в кучку мертвецов, которая росла на моих глазах. Как же мне было их жалко! Но, увы, сделать я ничего не мог. Больше всего меня поразила слаженность их действий, будто каждый точно знал, как ему необходимо поступать! Никакой паники, никакой суеты. И всё время муравьи из «каравана», который тут же растворился, заменяли «уставших» и «работяг», и «докторов»! И я лишний раз убедился в своей старой интуитивной идее, что всё в нашей Вселенной происходит по некой АНАЛОГИИ, а совсем не по тому, что учёные называют «наукой», которая, в свою очередь, за всю историю человечества десятки и сотни раз опровергала саму себя, чего нельзя

_______

Я сейчас точно не помню – то ли в 86, то ли в87 году я был включён в делегацию с поездкой по Грузии, которая называлась «Декада «Мосфильма» в Грузинской ССР». Мы пять дней ездили в шикарном автобусе чуть не по всей Грузии, и все эти дни со мной рядом сидел замечательный, остроумный, смешливый и достаточно молодой грузин, оказавшийся то ли третьим, то ли четвёртым секретарём Компартии Грузии. Всю дорогу мы обменивались анекдотами, а ещё я читал ему острые и смешные стихи моих ленинградских друзей – Олега Григорьева, Владимира Уфлянда, Иосифа Бродского и Евгения Рейна, и как-то само собой перешли к политике. Наши взгляды и мнения почти полностью сошлись, и однажды он мне сказал, что года через два ОНИ НАС пошлют на х…! И я тут же вспомнил свои последние поездки по Эстонии, Литве, вспомнил всесоюзный фестиваль в Армении, съёмки в Киргизии и разговоры в Алма-Ате с Олжасом Сулейменовым, моим старым товарищем ещё с 1966года. Самое удивительное – везде я встречался с довольно влиятельными людьми, и почти все они говорили мне эту же самую фразу! Позже, в 1988 году я снимался в Азербайджане, и окна моего гостиничного номера выходили на громадную площадь, и я всю её видел со своего балкона восьмого этажа.

23.XI.88г. (Баку, 21,30) В эти минуты, когда я пишу, происходят самые кульминационные события бакинских волнений. Прямо напротив меня (какая глупость, что я не взял фотоаппарат!) и прямо подо мной вся гигантская площадь объята громадными факелами огня: два костра из пирамид дров высотой в десять-двенадцать метров горят, словно два дровяных сарая, а вокруг них десятки костров поменьше. И десятки тысяч разъярённых людей носится в истерике между этими кострами! В городе творится что-то невообразимое – все возбуждены и как-то даже весело озлоблены! Но той тупой агрессии, какая была вчера, уже нет. Вся гостиница набита милицией и гэбистами. Говорят, что в полночь объявят комендантский час, и все в ужасе от того, что может начаться кровопролитие. Во всех случаях я буду самым непосредственным свидетелем этих событий. Слава богу, что очень мало антирусских выступлений, хотя Горбачёва все костерят за то, что он «не может усмирить армян!» Думаю, что армяне его костерят за то, что он «не может усмирить азербайджанцев!» Но пока ничего особенно страшного здесь не чувствуется, хотя мне кажется, что как только солдаты, танки и бронетранспортёры появятся на площади, то в любой момент может начаться нечто ужасное – в Кировобаде уже убили трёх солдат. Если и здесь кого-нибудь убьют, то кровь польётся рекой.

В середине ночи появилось несколько десятков наших БТР’ов, и сотни две до зубов вооружённых солдат с металлическими щитами. Слава богу, под утро всё чуть поутихло, а когда в семь утра я выезжал из гостиницы, я спрашивал у солдат, есть ли здесь Мотострелковая дивизия из Бердичева – мой сын в армии был водителем БТР’а. Бердичевской дивизии, к счастью, в Баку не было. Но мне уже тогда было абсолютно ясно, что Советский Союз вот-вот рухнет! И когда наши идиоты спорят о том, КТО развалил СССР – Горбачёв, или Ельцин, я понимаю, насколько безнадёжно сознание большинства моих сограждан. И мало кому приходит мысль, что СССР был обречён с первого дня его создания, когда больную Российскую Империю Ленин и Троцкий расчленили на пятнадцать Республик-государств! А Сталин, как настоящий сатанист, по всей стране заложил мины замедленного действия: «объединял» в одно государственное образование вековых заклятых врагов – уж он-то знал, что происходит на Кавказе – чеченцев с ингушами, грузин с осетинами и абхазами, кабардин с балкарцами и проч. Да ещё депортировал татар и чеченцев (вернее, стариков, старух и малых детей – мужчины все были на фронте!), прекрасно зная, что после его смерти все чеченцы вернутся к себе на родину, и бывшие враги начнут враждовать с ещё б0льшей силой!

Но вернёмся в Грузию. Пять дней мы жили в Тбилиси, где я навестил почти всех своих друзей, и у каждого из них я видел на стенах очаровательные городские пейзажи старого Тбилиси, написанные неизвестным мне художником Баяхчаном, работавшим в кукольном театре знаменитого режиссёра Резо Габриадзе. И мне очень захотелось каким-то образом приобрести его работу! Но говорить об этом с друзьями-грузинами было просто неприлично – они бы, конечно, какую-нибудь его работу мне подарили, и я, зная это, постарался об этом забыть. Накануне отъезда из Тбилиси ко мне подошла Лидия Шукшина и сказала, что её, Маргариту Терехову и меня прямо сейчас приглашает к себе в гости Сергей Параджанов! И мы все с радостью к нему поехали. Его старый деревянный двухэтажный дом стоял во дворе, очень похожем на «персонажи» городских пейзажей художника Баяхчана, и на второй этаж, где жил Параджанов, надо было подниматься по внешней деревянной лестнице. Параджанов был одет очень художественно и эффектно, и походил на персидского шаха в нашем приблизительном представлении. Он встретил нас прекрасно – чем-то угощал, чем-то поил, всё время рассказывал какие-то невероятные истории и время от времени «осажива л» Маргариту Терехову, которая его иногда перебивала и пыталась рассказать тоже что-нибудь своё. Через каждые пятнадцать-двадцать минут к нему приходили какие-то молодые люди, чего-то приносили, а Параджанов это что-то забирал и относил за ширму, брал там очередной свёрток и передавал его им. Говорили они на своём языке, но было понятно, что всё время идёт «работа» по купле-продаже или обмену. Параджанов с первого самого момента на меня «как бы» не обращал никакого внимания, а я, зная его «ориентацию», был этому рад и всё время рассматривал очень красиво оформленные альбомы-эскизы его прошлых или будущих фильмов. Параджанов был настоящий колдун, причём очень щедрый. В какой-то момент он зашёл за ширму и вышел оттуда с большой, уникальной серебряной кружкой 17го века – позолоченной и сплошь покрытой фигурами и горельефами! С большой ручкой и крышкой с фантастическими узорами! Такие кружки я видел только в Эрмитаже и в каком-то Берлинском музее! Он передал её Лидии Шукшиной

_______

Самые трудные 90е годы каким-точудомпрошли для нас с Ольгой очень легко. Во-первых, тогда не очень много актёров моего возраста могли сниматься на английском языке, и американцы это прекрасно знали. Кроме этого, я попал в замечательную компанию реставраторов живописи, и моим учителем стал один из самых лучших российских реставраторов Сергей Сергеевич Галушкин. И примерно в это же время у меня появился замечательный друг – французский подданный и одновременно русский предприниматель. Он время от времени покупал мои картины, а потом стал коллекционером русской живописи начала 20 века. И благодаря ему, а также благодаря очень ценному вниманию и точным советам большого мастера Сергея Сергеевича Галушкина, а также ЕГО ученика – прекрасного реставратора Виталия Козюбердина – я стал (на время, правда!) профессиональным реставратором живописи! Только своему другу я отреставрировал более двадцати картин известных художников, в числе которых было четыре работы Коровина, три Фалька, две лошади Сверчкова и ещё несколько картин менее известных художников. Мой друг десять лет строил под Москвой ликёро-водочный завод и, наконец, его запустил. Через год ему предложили продать завод за тридцать девять миллионов долларов (он мне называл эту сумму), но он решил ещё «годика два» поработать. А вскоре в центре Москвы в 10 часов утра прямо на глазах у прохожих его убили профессиональным выстрелом в затылок из ПСМ с глушителем (Пистолет Самозарядный Малогабаритный с маленькой пулей калибра 5,45х18). Это редкий гэбэшный пистолет – пуля всегда застревает в центре головы, и никакая операция человека не спасает. К тому же ни одного документа, подтверждающего какое-либо отношение моего друга к владению заводом, «почему-то» не обнаружилось! И его вдова с пятилетним сыном осталась только с его коллекцией живописи, которую она потихонечку стала распродавать. Так что одной маленькой пулей то ли наши силовики, то ли наши неведомые бандиты в конце 2001 года получили громадный готовый ликёро-водочный завод, который он строил с нуля ровно десять лет! А года через четыре нас с Ольгой приглашают на кинофестиваль «Дух огня» в нефтяной город Ханты-Мансийск, и мы в свободный день идём в недавно открытый городской музей. И там в одном из главных залов я вижу – будто молотком по голове! – знакомую до боли картину Коровина «Лодки у пристани», которую я реставрировал для моего друга! Бог мой! Лично для меня это было невероятнымчудом! Я до сих пор помню почти каждый квадратный сантиметр этой картины с обеих сторон!

А в 1994 году я написал натюрморт, который мне очень нравился самому, и я не хотел его продавать. Тогда Виктор (так звали моего друга) предложил мне «сделку» – я отдаю ему натюрморт, а он приглашает нас с Ольгой в Париж на целый месяц! Да ещё на полное обеспечение! Мы, конечно, согласились. Но за две недели до нашей «сделки» у меня крадут мою машину – «четвёрку Ладу». Я заявил в Гаи, мне там как-то радостно сказали, что они непременно её найдут, а мой умудрённый в делах сын сказал: Если ты сейчас принесёшь гаишникам 300 долларов, твоя машина будет утром у подъезда. Я ему как-то не очень поверил и забыл об этом, полностью доверясь судьбе и профессионализму наших гаишников. Через месяц – за день до отлёта – я решил сходить на почту и оплатить счета. Было уже темно, но зима была очень снежная, и вся наша улица светилась отражениями от сугробов. И в ста метрах от входа на почту мимо меня проезжает красная четвёрка, точно такая же, как моя! Я вздрагиваю, и тут же понимаю, что ошибся: багажник на моей машине был самодельный, один конец багажника торчал КРЮКОМ! Торчалкрюком!ТОРЧАЛКРЮКОМ! И на этих «мыслесловах» я поворачиваю голову направо и вижу большую площадку машин, полностью заваленных снегом, а из одной торчит чёрный металлическийКРЮК!!! Я, не веря своим глазам, по сугробам пробираюсь к этой машине, смахиваю с капота снег – Красная! Протираю номера – МОЯ!!! Это была стоянка машин чешского дипломатического дома в двух кварталах от нашего! Я забегаю на почту и прошу позвонить по телефону. Звоню Ольге и она через пять минут приносит мне запасной ключ. А я всё это время смотрю в окно и не спускаю глаз со своей машины, как будто её кто-то сейчас непременно угонит.

Вот тебе и «гаишники»! Так что мой сын оказался прав.

А в Париже я, кажется, весь этот месяц был единственным художником, который работал на «пленэре»! И я смеялся до слёз, когда в саду Тюильери меня издалека видели японские туристы, и, как стада, бежали ко мне с восторженными криками, чтобы сфотографироваться со мной, как с «настоящим французским художником»!

Моё занятие живописью, со временем ставшее профессиональным, оказалось для меня наиболееважнымчудомво всех отношениях: и в материальном, и в трансцендентном, и ещё ближе подвинуло меня к моей основной цели – обретению полной внутренней свободы. Плюс пенсионный возраст и какая-никакая пенсия – живи и наслаждайся! И тут происходит новоечудо,совершенно для меня неожиданное – страстное увлечение поэзией, хотя обачудабыли подготовлены по какой-то неведомой причине явно благосклонной ко мне Дамой – красивой и доброй, по имениСУДЬБА!

Брать уроки рисования и живописи я стал в 13 лет у талантливой (по воспоминаниям) советской художницы, оставшейся в Алма-Ате после эвакуации из Москвы в 1942 году. Ни имени, ни фамилии её я не запомнил. У нас была группа из пяти-шести детей, и мы осень и зиму разбирали и писали темперой натюрморты, а весной стали ходить на природу и писать маслом пейзажи. И однажды Елена Петровна, (или Ольга Ивановна) сказала нам, что на следующем занятии мы, наконец-то, «возьмёмся за человека – лицо и фигуру». Но когда в следующую субботу мы пришли к ней в мастерскую, на двери была записка с извинением, что она вынуждена уехать назад в Москву. Так я остался «без человека», и всю свою жизнь пишу только натюрморты и пейзажи!

Что же касается стихов, то я на них стал обращать внимание только из-за моего восторга перед Лермонтовскими персонажами. И когда в десятом классе я страстно влюбился в Лиду Шишкину, мою одноклассницу, я написал свои первые стихи, посвящённые ей, с явным (насколько мне помнится) влиянием Лермонтова! Но – после десятого класса Лида Шишкина уехала из Алма-Аты, и моя ещё эмбриональная Муза, вероятно, последовала за ней. И только через десять лет, оказавшись в уникальной компании по-настоящему уникальных людей – поэтов, литераторов и художников, я почувствовал у себя под ложечкой странный и неведомый до той поры трепет! И написал несколько неуверенных, но уже «культурных» стихов. Но крепнущая дружба с гениальными Иосифом Бродским, Евгением Рейном, Владимиром Уфляндом, Михаилом Ерёмином и Олегом Григорьевым почти полностью исключила из моей жизни саму идею стихосложения, потому что представить себя в этом блистательном ряду мне было невозможно. И лишь когда…

… И лишь когда мои друзья-поэты

по очереди стали отбывать

в свои стихи, поэмы и куплеты,

ко мне ночами стала прилетать

О! Наконец-то! Муза! Но не птичкой!

Не ангелом, не девочкой с косичкой,

а жадной Гурией – на вид вполне приличной –

с косой у пояса: Погибель!

Бездна!

Блядь!

Но и тут не обошлось без чудес (для меня!): как у всех поэтов, в моих стихах как-то само собой соединились мои главные идеи и темы, которыми я жил последние двадцать лет: Живопись, Смерть, Свобода и полное Неприятие лжи, беззакония и насилия. Вот

несколько примеров:

Я проморгал свою жизнь,

потому что ни разу не поднял

то, что под ноги мне

подсовывал старый суфий

(он же – Господь, как потом я понял)

каждый раз, когда я проходил

по узкому мостику через пропасть

и боролся со страхом,

стараясь пройти по нему, не горбясь.

Но, предчувствуя близость Бога

и обливаясь блаженно слезами,

я себе говорил: не пройти ли мне этот мостик

с зажмуренными от счастья глазами?

И всегда проходил, как слепец,

за спиной оставляя дарованное мнеЧудо,

слыша только смущённой душой

насмешливый шелест

откуда-то сверху – ОТТУДА!

Тост

Я ствол сосны седой и красный

прозрачной масляною краской

переношу на чистый холст

(он плотен и совсем не толст).

А вечером под звуки Листа

первейшему из сезанистов

провозглашаю Славный Тост:

За живопись и жизнь Сезанна!

За чудо видеть осязаемо

вибрации тончайших волн

(чего любой другой лишён)!

За синь валёрных переходов,

за музыку цветных аккордов,

которыми владел лишь ОН!

_______

ЛЮБОВЬ К ФРАНЦУЗСКОЙ ЖИВОПИСИ

Осенний парк – оранжевый и синий

(его под утро написал Сислей) –

и перламутром серебрится иней

в лучах пустых аллей.

Раздался мягкий цокот конной пары –

Сиреневые тени на песке

напомнили лиловый свет Луары

и замков отражения в реке.

На берегу «французская корова»

жуёт свой сочный завтрак на траве…

Ах, если б можно было! – Мы бы им Перова,

они бы нам – Сезанна и Монэ!

_______

ПАЛИТРА ОСЕНИ

Палитра осени скромна:

Мышиная, сорочья, лисья…

Когда ты смотришь утром на

кристаллы инея на листьях,

голландской живописи нить

сверкает в переливах тона,

и сразу хочется купить

кистей, холста, или картона,

белил слегка на облака,

две охры, кобальт, кадмий красный,

и ты остался на века

этюдом осени прекрасной.

_______

Так вот ты где, осенний мой пейзаж!

За книжным шкафом – грязный и потёртый:

сарай, тропинка, дерево, гараж…

В пыли и хламе ставший натюрмортом.

Холст провалялся там пятнадцать лет!

А шкаф как дом – с химерами и львами,

да книг с полтонны – сдвинуть силы нет, –

он вылез сам из-под него углами!

Сарай прогнил, дорожка заросла,

а дуб зазеленел, как будто летом.

Гараж открыт, и голова осла

торчит в углу моим автопортретом.

_______

ЛЕНЬ ТВОРЦА

Благословенна лень творца!

Когда потворствует он лени,

то, словно пленник из дворца,

на волю вылетает Гений.

А у художника в уме,

ещё расслабленном и сонном,

в полупрозрачной полутьме

неясных лиц и слов колонны

теснятся важно в ряд один,

и он с восторгом вырывает

из этих призрачных картин

всё то, что после вырастает

в «Онегина», Давида, шпиль

Адмиралтейства, Мону Лизу…

Ну, вот и всё. И снова штиль.

И снова сон, тоска, капризы…

И Гений

Дворца приспущенные флаги…

Так дремлет мраморная Ночь

на Флорентийском саркофаге.

_______

Молодая луна, новолуние,

Можешь ей не показывать грошика.

Поздно, рано ли станешь мумией,

и душа отлетит воробышком.

Как боялся я этого времени,

а теперь не страшусь и тризны.

Жизнь становится скучным бременем,

а цветные сны слаще жизни.

Двадцать лет назад – будто позавчера.

Двадцать лет вперёд – уже вечность,

и мои подлунные вечера

удаляются в бесконечность.

_______

ВСТРЕЧА

Гуляя по полю и лесу,

посвистывая негромко,

я жду вас всегда с интересом

загадочная Незнакомка!

Давно уж идём мы друг к другу

сквозь клубы тумана и дыма, –

как часто с улыбкой, подруга,

проскальзывала ты мимо!

Ты точно шептала: успеем

ещё мы соединиться…

Я спорить с вами не смею –

я жду вас всегда с любопытством!

Но где будет встреча? В полёте?

Во сне? В инвалидной коляске?

Я знаю, ты скажешь: Пойдёмте,

я возвращаю вам сказку!

И будет мне сладкой росою

налитый по самую кромку

напиток, что даст мне с косою

расщедрившаяся Незнакомка!

_______

ТРИ СЛОВА

Шалфей, брусника, липа, мята –

как в ботаническом саду.

Трава порезана, помята

Ещё в каком-то там году.

И всё стоит на дряхлой полке,

вот-вот готовое упасть.

А в мыслях, будто три иголки,

три слова: Глупость. Старость. Страсть.

_______

АЛАПАЕВСК

Посчитай, сколько раз ты увидел во сне

Иванова, Петрову, в каких обстоятельствах,

было ль это зимой, или ближе к весне?

Называли ль они тебя Ваше Сиятельство?

А бывало ль, что снились большие столы,

генералы, министры… как там их по отчеству…?

Адъютанты, парады, кареты, балы?

Называли ль тебя они Ваше Высочество?

Ну, а если сквозь сон паровозным гудком

прокричат: Кто ж теперь до тебя докопается?!

Если ты закрываешь княгине платком

бледный рот – ты расстрелян!

Ты в шахте гниёшь в Алапаевске.

ФИЛОСОФИЧЕСКИЙ СОНЕТ

Лицо как зеркало. И в зеркале лицо:

двойное отражение сомнений,

ума и глупости, и вечное кольцо

таинственных и скользких превращений.

Как мало путного в потоке мутном! Но

и там отыщет золото старатель –

открой окно, глотни вина, сходи в кино –

ты сам себе и зэк, и надзиратель.

А в зеркале любимый твой двойник,

родной до боли, хоть жирком заплыло

лицо. Издалека – прекрасный лик,

а приглядишься – и увидишь рыло.

И вправду, рожи есть – страшнее всякой сказки –

как странно, что они не носят маски!

2008г.

________

Я вспоминаю зимний Летний Сад,

где женский мрамор в доски заколочен.

Где всё бело, и лишь ограды ряд

и строг, и чёрен. Траурен и точен.

НА РЕЧКЕ ФОНТАНКЕ

Половина буханки,

селёдка, полбанки,

чеснок и солёный гриб.

На речке Фонтанке

люди-мутанты

удят мутантов-рыб.

_______

МЕТАМОРФОЗЫ

Тайга оказалась лесом.

Лес – парком. Парк – садом.

Судьба закрутилась бесом,

каркает! Повернулась задом.

А раньше-то как ласкала!

То виски поила, то квасом.

Как пела! Совсем как в La-Scala!

И тенорком, и басом.

А теперь – об одном молиться:

как бы сад не стал огородом,

а огород чтоб не превратился

в клумбу с крестом и гробом…

Да и то – эка невидаль! Каждый

Прорастёт сорняком, или маком.

Не загнить бы Душой! А то жабой

в новой жизни станешь,

иль раком.

_______

Бессмертия души, увы, не миновать –

перерождения и вечны, и зловещи…

Пленённому уму не суждено понять:

СВОБОДНЫ В ЭТОМ МИРЕ ТОЛЬКО ВЕЩИ.

А ВЕЩИ всё равно, что станет с ней:

висеть в шкафу, или стоять на полке, –

скамья, бутыль… Сожги её, разбей, –

СВОБОДЕН ДЫМ, СВОБОДНЫ И ОСКОЛКИ.

_______

Как долго стихает уличный гам!

Как мрачно чернеет вечер весь!

Я глух почти ко всему, что не там,

и слепну, глядя на то, что здесь.

Душа уже рвётся в Бездну лететь,

а прежняя память являет мне

пейзаж, на который нельзя глядеть

без слёз и восторга, как в сладком сне:

река, монастырь, корабликов плеск,

базар у причала – там гвалт и звон.

Глаза слепят колокольни блеск

И золото солнца у белых колонн…

И гулко гудит мелодичней всех

за рекой колокололитейный цех.

_______

В этой жизни всё непросто, всё так просто,

как у Пруста – то всё весело, то грустно.

Сколько в этих днях, ночах и утрах

изумрудов, бриллиантов, перламутров!

В этой жизни то ли Муза, то ли Лира

охраняет нас от злобной грязи мира,

возвращая нам Высокую Брезгливость

ко всему, что вечно звали низость.

И, возможно, в этой жизни станет модным

быть голодным, одиноким и свободным,

быть освистанным, гонимым, чистым, верным,

благородным и высокомерным.

_______

РЕИНКАРНАЦИЯ

Дописывает Жизнь очередной роман.

Последняя глава оставлена молитвам…

Подняв бокал, седой эротоман

с улыбкой салютует юным нимфам –

(им всем, увы, давно за шестьдесят…)

А ЭТА – ДИВНАЯ – ужель переродилась?

И я ловлю её недоуменный взгляд,

как будто этой ночью ей приснилось

безумие всех наших тех ночей…

_______

Я китайский язык учу –

вот опять незнакомый иероглиф! –

То ли «ли», то ли «ци», то ли «цю»…

Нет, китайский мне не по плечу…

До чего ж он красив и уродлив!

Дивных тайн чужаку Китай

отдавать бескорыстно не хочет –

Синь, Хуй тья, Шен хуо, Тоу, Ай…*

Хоть всего ты себя отдай –

только дразнит и злит, и хохочет!

*Сердце, возвращение домой, жизнь, голова, любовь.(Кит.)

_______

ВОСЬМИСТИШИЕ

«И Шуберт на воде, и Моцарт в птичьем гаме…»

О. Мандельштам

Чайковский в чайхане и Мусоргский на свалке,

А Пушкин сам себя бормочет в стиле рэп.

Я вдоль по Питерской проехался б на танке

сквозь пробки мерседесовских карет!

Москва – гигантский свищ, где метрометастазы

прошили всё и вся – они во мне, в тебе…

В безумном городе разносчики заразы –

толпа толпы толпою о толпе.

2008г.

_______

ВАШЕ ВЫСОЧЕСТВО –

моё одиночество:

ни хамства, ни грубости,

ни споров, ни глупости.

ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО –

всё то количество,

ставшее качеством

назло обстоятельствам.

ВАШЕ СИЯТЕЛЬСТВО –

Смерть испытательница.

Бездна зияющая,

Вечность манящая.

_______

Мальчик на велосипеде,

молодая мама…

Всё же «Аз» дожил до «Веди»,

пронесло над ямой.

Сколько чистых душ сгубили

ГПУярдалаки!

Сколько кровушки попили

у людей, собаки!

Слышал больше полувека

только: Буки! Буки!

А теперьЧКловека

взял бы на поруки.

И в мечтах я

да простят мне боги! –

всем российским палачам бы

КГБил бы ноги.

2007г.

_______

ЛИНГВИСТИЧЕСКОЕ

Я захлёбываюсь Русским Языком!

Упиваюсь ласковостью гласных

к Латвии, Литве, Украйне, а потом –

с хрустом,

скрежетом зубовным,

жадным ртом

я вгрызаюсь в РСФСР

СОГЛАСНЫХ!

2006г.

_______

Сначала я был в Пустоте.

Потом в каком-то Астрале.

Но там на меня насрали

и обратно послали.

Будешь, сказали, какте!

И на карте

СССРпоказали.

_______

В 1999 году к своему шестидесятилетию я организовал выставку в Центральном Доме Художника. В трёх больших залах висело более 80 картин, из которых штук 15 были в разное время проданы, и я уговорил владельцев их выставить. А покупают, как правило, лучшие картины, да ещё Виктор добавил все мои картины из его коллекции, так что выставка удалась. На открытии было очень много разных людей из разных сфер, и я в который раз убедился, что в России лучше «не выставляться», а, как говорили в древнем Китае, «надо сидеть на берегу реки, предаваться размышлениям и наблюдать, как мимо тебя проплывают трупы твоих врагов»! Я всю свою жизнь прожил под колпаком ЗАВИСТИ, которую, как ни странно, очень трудно скрыть. И я всегда видел этот жалкий и рабский порок даже у некоторых своих близких приятелей. И всегда недоумевал: чему завидовать? Ровно одиннадцать лет я не имел постоянного жилья, у меня долго не было денег на более или менее сносную жизнь! К тому же мы все варимся в одном котле. Правда, я всегда был «вольным» человеком, а советские люди больше всего ненавидят и не принимают реальные независимость и чувство свободы – внутренней и внешней. Любая, не «осенённая» СВЕРХУ независимость бесит и начальников, и подчинённых. В первый день выставки я это почувствовал, как никогда, и почему-то вспомнил древний даосский «Закон Коромысла». И решил его проверить. Дело в том, что в последние три-четыре года я очень мало снимался. Было такое ощущение, что меня снова «задвинули», как это случалось уже не раз в моей жизни в кино. И на открытии выставки я «с искренним чувством» заявил в микрофон, что «я сейчас нахожусь на большом подъёме в живописи, у меня очень много грандиозных планов, я собираюсь писать портреты и большие картины, ипомешатьэтомумогуттолькоприглашениянавсякиедурацкиесъёмки, которые больше всего мешают живописи»! И ЗАКОН СРАБОТАЛ! НачалисьНАСТОЯЩИЕЧУДЕСА! Меньше, чем через месяц, на меня «хлынул» нескончаемый поток ролей в фильмах и сериалах! Который продолжался около десяти лет! Да ещё в первый день выставки у меня купили шесть картин, и для Центрального Дома Художников это было очень даже неплохо. В зале выставки прямо над столиком «консультанта» висела моя картина, которую отметил художник Николай Багратович Никогасян, знакомый мне ещё с середины восьмидесятых годов. И в книге отзывов он мне написал: «Лёва! Никогда не продавайте эту картину!» А на другой день ко мне подошёл мой хороший знакомый, довольно богатый человек, и заявил, что хочет купить эту самую картину за две с половиной тысячи долларов! Я ему показал запись Никогасяна, и он, немного подумав, ответил: «Добавляю ещё тысячу!» Я мгновенно забыл совет Никогосяна и согласился.

Тогда это были большие деньги!

_______

Ещё два забавных случая, точно отскок шарика в пинг-понге. Самый близкий к моему дому продовольственный магазин – «Азбука вкуса». Но не только самый близкий, но и самый дорогой. А из-за своей безнадёжной лени я всё время «попадаюсь» и трачу в два-три раза больше денег, чем в какой-нибудь «Магнолии» или «Перекрёстке». И однажды, покупая «Азбучный» хлеб, я увидел, что булка стала стоить больше двухсот рублей! На 80 рублей дороже четвертинки водки! Меня это так возмутило, что я, сев в машину, поклялся, что больше ничего и никогда в этом магазине покупать не буду! И уже, отъезжая от магазина, подумал: «А может быть надо просто больше зарабатывать?» Ивэтот самыймоментзазвонил мой телефон, и я остановил машину. Звонили из Дома Кино и предложили через день полететь в Ингушетию в качестве Председателя Жюри Кинофестиваля на несколько дней! И сразу назвали мне сумму, на которую я мог бы питаться в «Азбуке вкуса» не меньше месяца! Это было ещё однонастоящееЧУДО!

А в конце мая 2019 года я маялся своей обычной бессонницей и почему-то стал вспоминать своё Алма-Атинское детство, свою мужскую 33ю школу, и мне НЕВЕРОЯТНО ЗАХОТЕЛОСЬ полететь к себе на родину. И, наглотавшись таблеток, я наконец уснул, а когда проснулся в два часа дня, увидел на своём телефоне не принятый вызов (на ночь я его выключаю) и позвонил по незнакомому мне номеру. Оказалось, что секретарь Казахстанского посольства звонил мне с предложением лететь в Алма-Ату в качестве (в роли?) независимого иностранного наблюдателя! Это было, как в сказке – полёт бизнес-классом, номер-люкс в лучшей гостинице не хуже Монреальского, а на второй или третий день выборов меня привозят в мою бывшую мужскую 33ю школу, где был оборудован участок! И я первым делом бегу на свой второй этаж, где я прожил восемь лет сказочной, наполненной каждодневными чудесами юности, но… Ничего не узнаю! Оказалось, что несколько лет назад как раз эта часть школы горела, и её полностью переделали. Фасад, к счастью, почти не изменился, и я даже на его фоне сфотографировался. А ещё через пару дней после роскошного обеда (нашу группу из России кормили в лучших ресторанах) меня везли в гостиницу, и по дороге я увидел довольно странную и страшноватую картину – три казаха-мента тащили за волосы молодую русскую женщину, она упиралась и что-то кричала, а «группа поддержки» пыталась её отбить. Но как только водитель понял, что я увидел эту «картину», он нажал на педаль, и машина с визгом рванула вперёд! Я закричал: «Стойте! Остановитесь! Надо разобраться, в чём дело! Я же для этого и приехал!» А чиновник, который меня сопровождал, махнул рукой: «Да ну их на х…! Пьяные!» Вот так. Приехали. И я окончательно понял, что «Выборы» в Казахстане оказались точно такими, как и у нас в России! Ну, простоЧУДЕСА!

_______

И вот ещё небольшоечудо: совсем недавно в Испании, в Торревьехе я шёл по пляжу, и до меня доносились фразы на разных языках – немецком, английском и, естественно, на испанском. И вдруг до меня долетает единственная фраза на русском: «…И ты представляешь, егозастрелиличерезпуленепробиваемоестекло!!!»

_______

Ночами кто-то мною дышит,

а днём я сам кому-то снюсь.

Душа не видит и не слышит,

в какую бездну я несусь.

Какие пробегают тени

в бессонной ночи надо мной,

какие мне пройти ступени

ещё предписано Судьбой!

А ЖИЗНЬ… Это, пожалуй, самое великоеЧУДОна свете – непостижимое и безграничное, как МЫСЛЬ! Как ВСЕЛЕННАЯ! Или, возможно, как извечное небытие, то есть НИРВАНА?! И остаётся только повторять, как молитву, как МАНТРУ: ЖИЗНЬ! БУДЬ БЛАГОСЛОВЕННА! И – ДА НЕ ОСКУДЕЕТ ТВОЯ КЛАДОВАЯ!!!

_______

Завершаю свой опус стихотворением, которое мне искренне нравится:

В этой ЖИЗНИ, похоже,

не вырваться мне в НИРВАНУ,

или хоть в Рай, что тоже

мне вовсе не по карману,

и тут уж ничем не помочь.

Так что ждёт меня не-

минуемая,

как на церковной стене

рисуемая

свистопляска – загробная ночь.

Я, как старик на вокзале,

не добежавший до поезда, –

стою, обливаясь слезами, –

ну почему же так поздно

я приближаюсь к СВЕТУ?!

А смутная память грозно

предупреждает: и эту

жизнь не профукай, как в шашки!

Вбей в извилины мозга:

живи до последнего вздоха,

не давая себе поблажки.

Мне не хватает всего-то

лет пятьдесят, не более,

чтобы из крови, пота,

памяти, слёз и боли

сотворить небольшоеЧУДО,

лёгкое, точно пух,

беспечное, как причуда,

всепроникающее, как Дух!

Эти слова капризны,

похожи на ересь.

Остаётся к нынешней жизни

относиться, доверясь

собственной интуиции,

всего лишь как к репетиции

жизни последующей – а вдруг

Судьба моя так качнётся,

что я попаду в тот круг,

где новая жизнь начнётся

с конца вот этой, моей,

где я, как больной соловей,

готовый все ночи петь,

могу лишь хрипеть.

Но когда же и где удастся

переродиться мне снова?

В семье артиста-красавца?

Литератора-пустослова?

У какой матери? От какого отца?

Китайца? Датчанина? Эскимоса?

Тибетца? Камчадала без носа?

Или родят меня, не дай Бог,

баран и овца?

Лет через сто или двести,

когда всё будет не так,

на этом вот самом месте

(дурак ли, чудак, простак?)

пройдя, если хватит силы,

неизвестно каким путём,

родиться бы снова в России,

что б ни случилось потом!

2010 г.

Лев Прыгунов, Москва 2020г.