Чтобы ты не потерялся на улице

Патрик Модиано

ЧТОБЫ ТЫ НЕ ПОТЕРЯЛСЯ НА УЛИЦЕ

Я не могу сделать факты реальными, в моих силах показать лишь ихтень.

Стендаль

Почти что ничего. Точно укус насекомого, который кажется вам сперва очень легким. По крайней мере, так вы говорите вполголоса, чтобы успокоить себя. Телефон зазвонил около четырех часов пополудни в доме Жана Дарагана, в комнате, которую он называл кабинетом. Он задремал на диване в углу, куда не доставали солнечные лучи. И эти звонки, которые он давным-давно отвык слышать, не прекращались. Что за настойчивость? На том конце провода, быть может, кто-то забыл повесить трубку. Наконец он встал и направился в другую часть комнаты, к окнам, туда, где солнце припекало слишком сильно.

— Я хотел бы поговорить с месье Жаном Дараганом.

Голос мягкий и угрожающий. Такое было его первое впечатление.

— Месье Дараган? Вы меня слышите?

Дараган хотел повесить трубку. Но какой смысл? Звонки возобновятся и не прекратятся никогда. Разве только перерезать телефонный провод…

— Он самый.

— Это насчет вашей записной книжки, месье.

Он потерял ее месяц назад в поезде, который вез его на Лазурный Берег. Да, это могло быть только в том поезде. Записная книжка, наверно, выпала из кармана его пиджака, когда он доставал билет, чтобы предъявить контролеру.

— Я нашел записную книжку с вашим именем.

На серой обложке было написано: «В СЛУЧАЕ УТЕРИ ПРОСЬБА ВЕРНУТЬ». И Дараган однажды машинально вписал туда свое имя, адрес и номер телефона.

— Я принесу ее вам домой. В любой день и час, когда скажете.

Да, решительно, голос мягкий и угрожающий. И даже, подумалось Дарагану, с нотками шантажа.

— Я предпочел бы встретиться в городе.

Он сделал над собой усилие, преодолевая неловкость. Но его голос, старательно равнодушный, вдруг показался ему самому лишенным всякого выражения.

— Как вам будет угодно, месье.

Повисла пауза.

— Жаль. Я совсем рядом с вами. Мне бы хотелось передать вам ее из рук в руки.

Дараган спросил себя, не стоит ли мужчина у его подъезда и не останется ли он там, подстерегая его. Надо было избавиться от него как можно скорее.

— Встретимся завтра после обеда, — сказал он наконец.

— Как скажете. Но тогда поближе к моей работе. У вокзала Сен-Лазар.

Он готов был бросить трубку, но сохранил хладнокровие.

— Вы знаете улицу Аркад? — спросил мужчина в трубке. — Мы можем встретиться в кафе. Улица Аркад, сорок два.

Дараган записал адрес. Он перевел дыхание и сказал:

— Очень хорошо, месье. Улица Аркад, сорок два, завтра, в пять часов вечера.

И повесил трубку, не дожидаясь ответа собеседника. Он тотчас пожалел, что разговаривал так грубо, но отнес это на счет жары, уже несколько дней тяжело нависшей над Парижем, непривычной жары для сентября месяца. Она усиливала его одиночество. Вынуждала его сидеть взаперти в этой комнате до захода солнца. И потом, телефон у него не звонил уже много месяцев. А мобильным, лежавшим на письменном столе, он и не помнил, когда пользовался в последний раз. Он едва умел с ним обращаться и часто ошибался, нажимая не те кнопки.

Не позвони ему незнакомец, он бы навсегда забыл о потерянной книжке. Он пытался вспомнить записанные в ней имена. На прошлой неделе он даже хотел было ее восстановить и на чистом листке начал набрасывать список. Но вскоре разорвал листок. Ни одно из имен не принадлежало людям, что-то значившим в его жизни, адреса и телефоны которых ему никогда не требовалось записывать. Он знал их наизусть. В этой книжке были только знакомые, как говорят, «профессионального плана», несколько якобы полезных адресов, всего десятка три имен, не больше. Да и из них некоторые следовало бы вычеркнуть, потому что они были уже не нужны. Единственное, что беспокоило его после потери книжки, — что он написал на ней свое имя и адрес. Конечно, он мог не пойти на встречу, и пусть этот тип напрасно ждет его на улице Аркад, 42. Но тогда останется что-то недосказанное, какая-то угроза. Ему часто снилось в пустоте иных одиноких вечеров, что звонит телефон и тихий голос назначает ему встречу. Он вспомнил название романа, который когда-то читал: «Время встреч»[1]. Быть может, это время еще не кончилось для него. Но давешний голос не внушал ему доверия. Этот голос был одновременно мягким и угрожающим. Да.

* * *

Он попросил таксиста высадить его на площади Мадлен. Жара стояла не такая, как в предыдущие дни, и можно было пройтись, если выбрать теневую сторону. Он шел по улице Аркад, пустынной и тихой под солнцем.

Он не бывал в этих краях целую вечность. Ему вспомнилось, что его мать играла когда-то в театре поблизости, а отец занимал кабинет в самом конце улицы, слева, в доме 73 по бульвару Осман. Он удивился, что еще помнит номер 73. Но все это прошлое стало таким размытым со временем… легкой дымкой, рассеивающейся на солнце.

Кафе находилось на углу улицы и бульвара Осман. Пустой зал, длинная стойка с полками, как в столовой самообслуживания или старой закусочной «Вимпи». Дараган сел за столик в углу. Придет ли этот незнакомец на встречу? Обе двери были распахнуты, одна на улицу, другая на бульвар, из-за жары. На другой стороне улицы высокое здание — дом 73… Он спросил себя, не выходило ли на эту сторону одно из окон отцовского кабинета. На каком этаже? Но эти воспоминания не давались в руки, как мыльные пузыри или обрывки сна, улетучивающиеся при пробуждении. Его память, возможно, лучше сохранила кафе на улице Матюрен, перед театром, где он ждал мать, или окрестности вокзала Сен-Лазар, район, в котором он часто бывал когда-то. Но нет. Конечно, нет. Это был уже не тот город.

— Месье Жан Дараган?

Он узнал голос. Перед ним стоял мужчина лет сорока с девушкой явно моложе его.

— Жиль Оттолини.

Это был тот же голос, мягкий и угрожающий. Он указал на девушку:

— Подруга… Шанталь Гриппей.

Дараган сидел на банкетке неподвижно, даже не протянув им руку. Оба сели напротив него.

— Просим нас извинить… Мы немного опоздали…

Он заговорил ироничным тоном, видно, для храбрости. Да, это был тот же самый голос, с легким, почти неуловимым южным акцентом, которого Дараган не заметил вчера по телефону.

Кожа цвета слоновой кости, черные глаза, орлиный нос.

— Вот ваше добро, — сказал он Дарагану тем же ироничным тоном, который словно бы скрывал какую-то неловкость.

И он достал из кармана пиджака записную книжку. Положил ее на стол, накрыв ладонью с растопыренными пальцами. Казалось, ему не хотелось отдавать ее Дарагану.

Девушка держалась чуть поодаль, как будто старалась не привлекать к себе внимания, брюнетка лет тридцати с волосами до плеч. В рубашке и черных брюках. Она бросила на Дарагана встревоженный взгляд. У нее были высокие скулы и раскосые глаза, и он подумал, что она, возможно, вьетнамского происхождения — или китайского.

— А где вы нашли эту книжку?

— На полу под банкеткой в буфете, на Лионском вокзале.

Он протянул ему записную книжку. Дараган сунул ее в карман. Действительно, он вспомнил, что в день отъезда на Лазурный Берег приехал на Лионский вокзал загодя и сидел в буфете на втором этаже.

— Хотите что-нибудь выпить? — спросил назвавшийся Жилем Оттолини.

Дарагану хотелось покинуть их немедленно. Но он передумал.

— Швепс.

— Попробуй найти кого-нибудь, чтобы принял заказ. Мне кофе, — сказал Оттолини, повернувшись к девушке.

Та тотчас поднялась. Судя по всему, она привыкла ему повиноваться.

— Для вас, наверно, было неприятностью потерять эту книжку…

Он улыбнулся странной улыбкой, показавшейся Дарагану наглой. Но возможно, это было от неловкости или робости.

— Знаете, — сказал Дараган, — я практически никому больше не звоню.

Тот бросил на него удивленный взгляд. Девушка вернулась к их столику и села на свое место.

— Они в это время не обслуживают. Сейчас закрываются.

Впервые Дараган услышал голос этой девушки, хрипловатый голос, в котором не было легкого южного акцента ее соседа. Скорее парижский выговор, если это еще что-нибудь значит.

— Вы работаете поблизости? — спросил Дараган.

— В рекламном агентстве на улице Паскье. Агентство «Свертс».

— И вы тоже? — Он повернулся к девушке.

— Нет, — сказал Оттолини, не дав девушке времени ответить. — Она сейчас не работает. — И снова эта натянутая улыбка. Девушка тоже улыбнулась.

Дарагану не терпелось проститься. Если он не сделает этого сейчас же, удастся ли ему вообще от них избавиться?

— Я буду с вами откровенен… — Он наклонился к Дарагану, и голос его стал как будто выше.

Дараган ощутил то же чувство, что и вчера по телефону. Да, этот человек назойлив, как насекомое.

— Я позволил себе полистать вашу записную книжку… простое любопытство…

Девушка отвернулась, делая вид, будто не слушает.

— Вы на меня не сердитесь?

Дараган посмотрел ему прямо в глаза. Тот выдержал его взгляд.

— С какой стати мне на вас сердиться?

Молчание. Он все же опустил глаза.

Потом, тем же металлическим голосом:

— Есть кое-кто, чье имя я нашел в вашей записной книжке. Я хотел бы получить от вас сведения о нем…

Тон стал почти смиренным.

— Простите мою нескромность…

— О ком идет речь? — нехотя спросил Дараган.

Ему вдруг неудержимо захотелось встать и пройти быстрым шагом к открытой двери на бульвар Осман. И вдохнуть свежего воздуха.

— О неком Ги Торстеле.

Он произнес имя и фамилию, отчетливо выговаривая каждый слог, словно чтобы пробудить дремлющую память своего собеседника.

— Как вы сказали?

— Ги Торстель.

Дараган достал из кармана записную книжку и открыл ее на букве «Т». Он прочел имя на самом верху страницы, но не мог припомнить этого Ги Торстеля.

— Я не знаю, кто это может быть.

— В самом деле?

Оттолини выглядел разочарованным.

— Здесь телефонный номер из семи цифр, — сказал Дараган. — Это, должно быть, записано не меньше тридцати лет назад…

Он полистал страницы. Все остальные телефонные номера были сегодняшние. Из десяти цифр. И этой записной книжкой он пользовался всего пять лет.

— Это имя ничего вам не говорит?

— Нет.

Несколько лет назад он выказал бы любезность, которую признавали за ним все. Он сказал бы: «Дайте мне немного времени, чтобы прояснить тайну…» Но слова не шли.

— Дело в одном происшествии, о котором я собрал обширную документацию, — продолжал Оттолини. — Это имя упоминается. Вот…

Он, казалось, вдруг приготовился дать отпор.

— Что за происшествие?

Дараган задал этот вопрос машинально, словно в нем ожила привычная вежливость.

— Очень давнее происшествие… Я хотел написать о нем статью… Вначале я занимался журналистикой, понимаете…

Но Дараган уже слушал его вполуха. И вправду пора было покинуть их как можно скорее, не то этот человек примется рассказывать ему свою жизнь.

— Мне очень жаль, — сказал он. — Я забыл этого Торстеля… В моем возрасте случаются провалы в памяти… К сожалению, я должен с вами проститься…

Он встал и пожал обоим руки. Оттолини метнул на него суровый взгляд, словно Дараган его оскорбил и он готов был ответить резкостью. Девушка же опустила глаза.

Он прошел к распахнутой настежь стеклянной двери, выходившей на бульвар Осман, надеясь, что тот не загородит ему дорогу. Выйдя, он вдохнул полной грудью. Что за странная идея эта встреча с незнакомцем, ведь он вообще ни с кем не виделся три месяца, и ему не было от этого хуже… Наоборот. В этом одиночестве никогда он не чувствовал себя так легко, переживая занятные моменты экзальтации с утра или вечером, как будто все еще возможно и, по названию старого фильма, приключение ждет на углу улицы…[2] Никогда, даже в летние дни его юности, жизнь не казалась ему настолько невесомой, как с начала этого лета. Но летом все зависает — это «метафизическое» время года, как говорил ему когда-то его преподаватель философии Морис Кавен. Странно, он помнил фамилию «Кавен» и начисто забыл, кто такой этот Торстель.

Еще светило солнце, и легкий ветерок смягчал жару. В этот час бульвар Осман был пуст.

За последние пятьдесят лет он часто проходил здесь, и даже раньше, в детстве, когда мать водила его, чуть выше по бульвару, в большой универмаг «Весна». Но этим вечером столица казалась ему чужой. Он обрубил все концы, которые еще могли связывать его с ней, или это она его отторгла.

Он сел на скамейку и достал из кармана записную книжку. Собрался ее порвать и высыпать обрывки в зеленую пластмассовую урну у скамейки. Но заколебался. Нет, он сделает это позже, дома, один. Он рассеянно полистал книжку. Среди этих телефонных номеров ни один ему не захотелось набрать. И потом, два или три недостающих номера, те, которые что-то значили для него и которые он еще знал наизусть, теперь уже не ответят.

Около девяти утра зазвонил телефон. Он только что проснулся.

— Месье Дараган? Жиль Оттолини.

Голос показался ему менее

— Извините меня за вчерашнее… Мне кажется, вам было неприятно…

Тон был вежливый, даже почтительный. Куда девалась эта назойливость насекомого, так досаждавшая Дарагану?

— Вчера… я хотел догнать вас на улице… Вы ушли так внезапно…

Молчание. Но оно не было угрожающим.

— Знаете, я читал несколько ваших книг. В частности, «Черный цвет лета»…

«Черный цвет лета». Ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что речь действительно идет о романе, который он написал когда-то. Его первая книга. Как это было давно…

— Мне очень понравился «Черный цвет лета». Это имя в вашей записной книжке, о котором мы говорили… Торстель… вы упоминали его в «Черном цвете лета».

Дараган совершенно этого не помнил. Как, впрочем, и всю книгу.

— Вы уверены?

— Вы просто упоминаете это имя…

— Мне бы надо перечитать «Черный цвет лета». Но у меня не осталось ни одного экземпляра.

— Я могу одолжить вам мой.

Тон показался Дарагану более сухим, более дерзким. Наверно, он ошибался. Из-за слишком долгого одиночества — он ни с кем не разговаривал с начала лета — вы становитесь обидчивы и недоверчивы к себе подобным и рискуете ошибиться в их оценке. Нет, они не так злы, как кажется.

— Вчера мы не успели поговорить подробнее… Но что вам, собственно, надо от этого Торстеля?..

К Дарагану вернулся веселый голос. Достаточно было с кем-то поговорить. Так гимнастика возвращает вам гибкость.

— Судя по всему, он замешан в одном давнем происшествии… В следующий раз, когда мы увидимся, я покажу вам все документы… Я сказал вам, что писал об этом статью…

Итак, этот человек хочет увидеться с ним снова. Почему бы и нет? С некоторых пор что-то в нем протестовало при мысли, что новые люди могут войти в его жизнь. Но иногда он чувствовал себя пока готовым для общения. День на день не приходился. Он сказал в трубку:

— Так что я могу для вас сделать?

— Я должен уехать на два дня по работе. Позвоню вам, когда вернусь. И мы договоримся о встрече.

— Если хотите.

Настроение его со вчерашнего дня изменилось. Наверно, он был несправедлив к этому Жилю Оттолини и видел его в дурном свете. Это из-за телефонного звонка в тот вечер, резко вырвавшего его из полусна… Звонка, такого редкого в последние несколько месяцев, что он напугал его и показался столь же угрожающим, как если бы в его дверь постучали на рассвете.

Ему не хотелось перечитывать «Черный цвет лета», наверняка у него возникнет впечатление, что роман написал кто-то другой. Он просто попросит Жиля Оттолини сделать ксерокопии страниц, где идет речь о Торстеле. Хватит ли этого, чтобы о чем-то ему напомнить?

Он открыл записную книжку на букве «Т», подчеркнул синей шариковой ручкой «Ги Торстель 423 40 55» и поставил рядом с именем вопросительный знак. Он переписал все эти страницы из старой записной книжки, удалив имена тех, кого уже не было в живых, и устаревшие номера. Вполне возможно, Ги Торстель пробрался наверх страницы, когда он на минуту отвлекся. Надо найти старую записную книжку, которой, наверно, лет тридцать, и, может быть, его память проснется, когда он увидит это имя среди других имен из прошлого.

Но у него не хватало духу сегодня рыться в шкафах и ящиках. Тем более перечитывать «Черный цвет лета». Впрочем, с некоторых пор он читал только одного автора: Бюффона[3]. Он буквально оживал от этого ясного стиля и жалел, что не испытал на себе его влияния: писать романы, героями которых были бы животные и даже деревья или цветы… Спроси его кто-нибудь сегодня, каким писателем он мечтает быть, он бы без колебаний ответил: Бюффоном деревьев и цветов.

Телефон зазвонил во второй половине дня, в то же время, что и в прошлый раз, и он подумал, что это опять Жиль Оттолини. Но нет, женский голос.

— Шанталь Гриппей. Помните? Мы с вами виделись вчера с Жилем… Я не хотела вас беспокоить…

Слабый голос пробивался сквозь треск в трубке.

Молчание.

— Мне очень нужно с вами увидеться, месье Дараган. Чтобы поговорить о Жиле…

Теперь голос звучал ближе. Судя по всему, эта Шанталь Гриппей преодолела свою робость.

— Вчера вечером, когда вы ушли, он испугался, что вы на него рассердились. Он уехал на два дня в Лион по работе… Мы не могли бы с вами увидеться ближе к вечеру?

В тоне этой Шанталь Гриппей прибавилось уверенности, так ныряльщик, помедлив несколько мгновений, бросается в воду.

— Часов в пять, вас устроит? Я живу на улице Шарон, сто восемнадцать.

Дараган записал адрес на той же странице, где стояло имя: Ги Торстель.

— На пятом этаже, в конце коридора. Внизу на почтовом ящике есть карточка. Там написано Жозефина Гриппей, но я изменила имя…

— Улица Шарон, сто восемнадцать. В шесть часов вечера… пятый этаж, — повторил Дараган.

— Да, все верно… Мы поговорим о Жиле…

Она повесила трубку, а произнесенная ею фраза «Мы поговорим о Жиле» все звучала в голове Дарагана как концовка александрийского стиха. Надо будет спросить ее, почему она изменила имя.

* * *

Дом был кирпичный, повыше других и чуть в глубине. Дараган предпочел подняться на пятый этаж пешком, чем ехать в лифте. В конце коридора на двери белела визитная карточка с именем «Жозефина Гриппей». «Жозефина» было зачеркнуто и вписано фиолетовыми чернилами «Шанталь». Он поднял руку, чтобы позвонить, но дверь открылась. Она была в черном, как и вчера в кафе.

— Звонок не работает, но я услышала ваши шаги.

Девушка улыбалась и так и стояла в дверном проеме. Казалось, она не решается его впустить.

— Если хотите, мы можем пойти куда-нибудь выпить, — сказал Дараган.

— Нет, что вы. Входите.

Комната средних размеров, справа открытая дверь. Судя по всему, она вела в ванную. С потолка свисала голая лампочка.

— У меня тесновато. Но здесь нам удобнее будет поговорить.

Она направилась к маленькому письменному столу из светлого дерева между двумя окнами, взяла стул и поставила его у кровати.

— Присаживайтесь.

Сама она села на край кровати или, вернее, матраса, так как пружинной сетки у кровати не было.

— Это моя комната… Жиль нашел для себя побольше в Семнадцатом округе, сквер Грезиводан.

Разговаривая с ним, она подняла голову. Он предпочел бы сесть на пол или рядом с ней на край кровати.

— Жиль очень рассчитывает на вашу помощь, чтобы написать эту статью… Знаете, он ведь написал книгу, но не решился вам об этом сказать…

— Вот… Не говорите Жилю, что я вам ее дала…

Тонкая книжечка называлась «Верховая прогулка», на задней сторонке обложки было указано, что вышла она три года назад в издательстве «Саблье». Дараган открыл ее и заглянул в оглавление. Книга состояла из двух больших глав: «Ипподром» и «Школа жокеев».

Она неотрывно смотрела на него своими чуть раскосыми глазами.

— Лучше, если он не узнает о нашей встрече.

Она встала, закрыла одно из окон, которое было приоткрыто, и снова села на край кровати. Дарагану показалось, что она закрыла это окно, чтобы их не услышали.

— Прежде чем поступить в «Свертс», Жиль писал статьи о скачках и лошадях в специализированные журналы и газеты.

Она колебалась, словно готовясь сделать признание.

— Совсем молодым он ходил в школу жокеев в Мезон-Лафите. Но учиться было слишком тяжело… ему пришлось бросить… Вы увидите, если прочтете книгу…

Дараган внимательно слушал ее. Странно было так быстро войти в чужую жизнь… Он думал, что в его возрасте с ним этого больше не случится, слишком он устал и чувствовал, что люди мало-помалу от него отдаляются.

— Он привел меня на ипподром… Научил играть… Это наркотик, знаете…

Она вдруг погрустнела. Дараган спросил себя, не ждет ли она от него какой-то поддержки, материальной или моральной. И от серьезности этих последних слов, пришедших в голову, ему захотелось рассмеяться.

— И вы по-прежнему ходите играть на ипподром?

— Теперь реже, с тех пор как он работает в «Свертсе».

Она понизила голос. Как будто боялась, что в комнату вдруг войдет Жиль Оттолини и застанет их вдвоем.

— Я покажу вам записки, которые он собрал для своей статьи… Может быть, вы знали всех этих людей…

— Каких людей?

— Например, того, о ком он вам говорил… Ги Торстеля.

Она снова откинулась на кровати, достала из нижнего ящика ночного столика картонную папку небесно-голубого цвета и открыла ее. В ней лежали машинописные страницы и книга, которую она протянула ему: «Черный цвет лета».

— Пусть лучше она будет у вас, — сказал он сухо.

— Он отметил страницу, где вы упоминаете этого Ги Торстеля…

— Я попрошу его снять с нее ксерокопию. Чтобы не перечитывать книгу…

Ее, казалось, удивило, что он не хочет перечитать свою книгу.

— Сейчас мы пойдем и снимем ксерокопии, и с его записок тоже, чтобы вы взяли их с собой.

И она указала на машинописные страницы.

— Но все это должно остаться между нами…

Дараган чувствовал себя немного неловко на стуле и, чтобы скрыть это, листал книгу Жиля Оттолини. В главе «Ипподром» ему попалось слово, набранное большими буквами: «ТРАМБЛЕ». И от этого слова в нем как будто что-то щелкнуло, он не знал толком почему, словно мало-помалу возвращалась в память забытая деталь.

— Вот увидите… Это интересная книга…

Подняв голову к нему, она улыбалась.

— Вы давно здесь живете?

— Два года.

Бежевые стены, которые наверняка не красили много лет, маленький письменный стол, два окна, выходившие во двор… Он жил в точно таких же комнатах в возрасте этой Шанталь Гриппей и когда был моложе ее. Но в ту пору это было не в восточных кварталах. Скорее на юге, на окраине XIV или XV округов. И на северо-западе, в районе сквера Грезиводан, который она только что по таинственному совпадению упомянула. И еще у подножия Монмартрского холма, между Пигаль и Бланш.

— Я знаю, Жиль звонил вам сегодня утром перед отъездом в Лион. Он не сказал вам ничего особенного?

— Только что мы еще увидимся.

— Он боялся, что вы рассердились…

Быть может, Жиль Оттолини и был в курсе их сегодняшней встречи. Он счел, что у нее лучше получится разговорить его, — так полицейские инспекторы сменяют друг друга в ходе допроса. Нет, он не уехал в Лион и слушал их разговор за дверью. Эта мысль вызвала у него улыбку.

— Это нескромно с моей стороны, но мне любопытно, почему вы сменили имя.

— Я решила, что Шанталь проще, чем Жозефина.

Она сказала это серьезно, как будто смена имени была ею тщательно обдумана.

— Мне кажется, что сегодня совсем не осталось Шанталей. Откуда вы знаете это имя?

— Я выбрала его в календаре.

Она положила небесно-голубую картонную папку на кровать рядом с собой. Из нее наполовину высовывалась большая фотография, заложенная между экземпляром «Черного цвета лета» и машинописными страницами.

— Что это за снимок?

— Снимок ребенка… вы увидите… Он был в досье…

Ему не нравилось слово «досье».

— Жилю удалось получить сведения в полиции о происшествии, которое его интересует… Мы познакомились с полицейским, который играл на скачках… Он порылся в архивах… И снимок тоже нашел…

Она снова говорила тем же хрипловатым голосом, что и вчера, в кафе, неожиданным для девушки ее возраста.

— Вы позволите? — спросил Дараган. — Мне слишком высоко на этом стуле.

Он сел на пол у кровати. Теперь они были на одном уровне.

— Нет-нет… вам здесь неудобно… Садитесь на кровать…

Она наклонилась к нему, ее лицо было так близко, что он заметил крошечный шрамик на левой скуле. Трамбле. Шанталь. Сквер Грезиводан. Эти слова пробили себе дорогу. Укус насекомого, вначале очень легкий, но он причиняет все более острую боль и вскоре ощущение надрыва. Настоящее и прошлое перемешиваются, и это кажется естественным, ведь их разделяла лишь целлофановая перегородка. Достаточно укуса насекомого, чтобы порвать целлофан. Он не смог бы назвать год, но он был очень молод, в комнате, такой же маленькой, как эта, в обществе девушки, которую звали Шанталь, — довольно распространенное в то время имя. Муж этой Шанталь, некто Поль, и их друзья ушли, как обычно по субботам, играть в казино в пригороде Парижа: Энгиене, Форж-лез-О… возвращались они назавтра, имея при себе немного денег. Он, Дараган, и эта Шанталь проводили всю ночь вдвоем в комнате на сквере Грезиводан, до возвращения остальных. Поль, муж, посещал и скачки. Игрок. С ним можно было разговаривать только о ставках.

Другая Шанталь — из настоящего — встала и открыла одно из двух окон. В комнате уже было очень жарко.

— Я жду звонка от Жиля. Я не скажу ему, что вы здесь. Вы мне обещаете, что поможете ему?

Снова у него возникло чувство, что они сговорились, она и Жиль Оттолини, не давать ему передышки и назначать встречу каждый в свою очередь. Но с какой целью? И чем, собственно, помочь? Написать статью о давнем происшествии, о котором он, Дараган, еще ничего не знал? Может быть,

— Вы мне обещаете ему помочь?

Она говорила все настойчивее, тыча в него указательным пальцем. Он не знал, не был ли этот жест угрозой.

— При условии, что он уточнит, чего, собственно, от меня хочет.

Пронзительный звонок донесся из ванной. Потом несколько нот мелодии.

— Мой мобильный… Это, должно быть, Жиль…

Она ушла в ванную и закрыла за собой дверь, как будто не хотела, чтобы Дараган слышал разговор. Он сел на край кровати. Он не заметил раньше на стене у входной двери вешалку, на которой висело черное платье, показавшееся ему атласным. На плечах было вышито золотом по ласточке. Застежки-молнии на бедре и на рукавах. Старинное платье, найденное, наверно, на Блошином рынке. Он представил себе ее в этом платье из черного атласа с двумя желтыми ласточками.

За дверью ванной повисали долгие паузы, и каждый раз Дараган думал, что разговор закончен. Но снова слышал ее хрипловатый голос: «Нет, обещаю тебе…», и эта фраза повторялась два или три раза. Еще он услышал, как она сказала: «Нет, это неправда» и «Это гораздо проще, чем ты думаешь…» Судя по всему, Жиль Оттолини упрекал ее в чем-то или делился с ней своими заботами. А она старалась его успокоить.

Разговор затягивался, и Дарагану очень хотелось потихоньку покинуть комнату. В молодости он пользовался любым случаем, чтобы незаметно улизнуть, и сам себе толком не мог объяснить почему: было ли то желание освободиться и вдохнуть свежего воздуха? Но сегодня он испытывал потребность плыть по течению, не сопротивляясь попусту. Он достал из небесно-голубой картонной папки фотографию, которая давеча привлекла его внимание. На первый взгляд это был увеличенный снимок на документ. Мальчик лет семи с коротко остриженными волосами, так причесывались в начале пятидесятых годов, но этот мальчик мог быть и из нынешнего дня. На дворе было такое время, когда все моды, позавчерашние, вчерашние и сегодняшние, перемешались, и, возможно, вернулась эта детская стрижка из прошлого. Это надо было прояснить, и ему не терпелось посмотреть, как пострижены дети на улице.

Она вышла из ванной с мобильным телефоном в руке.

— Извините меня… Я задержалась, но надо было поднять ему настроение. Иногда Жиль видит все в черном свете.

Она села рядом с ним на край кровати.

— Вот почему вы должны ему помочь. Он бы очень хотел, чтобы вы вспомнили, кто был этот Торстель… Вам ничего не приходит в голову?

Опять допрос. До какого же часа ночи это будет продолжаться? Он больше не выйдет из этой комнаты. Может быть, она заперла дверь на ключ. Но он чувствовал себя очень спокойным, только немного усталым, как часто бывает в конце дня. И ему хотелось попросить у нее разрешения прилечь на кровать.

Он повторял про себя одно название и не мог от него избавиться. Трамбле. Ипподром в юго-восточном предместье, куда Шанталь и Поль затащили его однажды в воскресенье, осенью. Поль разговорился на трибунах с мужчиной постарше их и объяснил им, что встречал его иногда в казино в Форж-лез-О и на скачках он тоже бывает. Мужчина предложил отвезти их в Париж на машине. Это была настоящая осень, а не бабье лето, как сегодня, когда ему было так жарко в этой комнате и он толком не знал, скоро ли сможет откланяться… Она закрыла небесно-голубую картонную папку и положила ее на колени.

— Нам надо пойти снять ксерокопии для вас… Это здесь рядом…

Она посмотрела на часы.

— Магазин закрывается в семь… У нас есть время…

Позже он попытается вспомнить, в каком точно году была та осень. Из Трамбле они поехали вдоль Марны и пересекли Венсенский лес уже в сумерках. Дараган сидел рядом с водителем, двое его спутников сзади. Мужчина, казалось, удивился, когда Поль представил его — Жан Дараган.

Они говорили обо всем и ни о чем, о последнем забеге в Трамбле. Мужчина сказал ему:

— Вас зовут Дараган? Мне кажется, я встречал ваших родителей когда-то давно…

Слово «родители» его удивило. Такое чувство, будто у него никогда не было родителей.

— Лет пятнадцать назад… В одном доме близ Парижа… Я помню мальчика… — Мужчина повернулся к нему. — Мальчик — это были вы, я полагаю…

Дараган испугался вопросов о том периоде его жизни, о котором он и думать забыл. Но тот молчал. В какой-то момент, правда, спросил:

— Я не помню, что это было за место в окрестностях Парижа…

— Я тоже. — И он пожалел, что ответил ему так сухо.

Да, когда-нибудь он непременно вспомнит точный год той осени. Но пока он по-прежнему сидел на краю кровати рядом с этой Шанталь, и ему показалось, что он внезапно задремал и просыпается. Он попытался возобновить разговор.

— Вы часто носите это платье?

Он показал на платье из черного атласа с двумя желтыми ласточками.

— Я нашла его здесь, когда сняла эту комнату. Оно, наверно, принадлежало прежней жилице.

— Или, может быть, вам в прошлой жизни.

Она нахмурилась и посмотрела на него подозрительно. Потом сказала:

— Мы можем пойти снять ксерокопии.

Она встала, и Дарагану показалось, что ей хочется побыстрее покинуть комнату. Чего она боялась? Очевидно, не стоило говорить ей об этом платье.

Вернувшись домой, он спросил себя, не приснилось ли ему все это. Наверно, из-за бабьего лета и жары.

Она потащила его в писчебумажный магазинчик на бульваре Вольтера, в глубине которого стоял ксерокс. Машинописные листки были тоненькие — такую бумагу использовали когда-то, чтобы посылать письма «авиапочтой».

Они вышли из магазина и прошлись немного по бульвару. Казалось, она не хотела уходить от него. Возможно, боялась, что, если они расстанутся, он не подаст им больше признаков жизни и Жиль Оттолини никогда не узнает, кто был загадочный Торстель. Но и он тоже охотно остался бы в ее обществе, настолько перспектива вернуться одному в свою квартиру страшила его.

— Если вы прочтете досье сегодня вечером, может быть, это освежит вашу память… — говорила она, указывая на оранжевую картонную папку в его руке, где лежали ксерокопии. Она настояла даже на том, чтобы скопировать фотографию мальчика. — Вы можете звонить мне в любое время сегодня ночью… Жиль вернется только завтра днем… Мне очень хотелось бы знать, что вы обо всем этом думаете…

И она достала из бумажника визитную карточку с именем Шанталь Гриппей, ее адресом, 118, улица Шарон, и номером мобильного

— Теперь мне надо домой… Жиль будет звонить, а я забыла взять с собой мобильный…

Они повернули назад и пошли в сторону улицы Шарон. Ни он, ни она ничего не говорили. Им не надо было разговаривать. Она, казалось, находила вполне естественным, что они идут рядом, и Дараган подумал, что, если он возьмет ее под руку, она позволит ему это, как будто они знакомы давным-давно. Они расстались у входа на станцию метро «Шарон».

Теперь, у себя в кабинете, он листал страницы «досье», но ему не хотелось читать их сразу.

Во-первых, они были напечатаны через один интервал, и эта масса набегающих друг на друга букв заранее его обескураживала. И потом, этого Торстеля он все-таки вспомнил. Когда они вернулись из Трамбле в то осеннее воскресенье, мужчина хотел довезти каждого из них до дома. Но Шанталь и Поль вышли на Монпарнасе. Оттуда на метро им было по прямой. Он остался в машине, так как мужчина сказал ему, что живет недалеко от сквера Грезиводан, где он, Дараган, занимал тогда комнату.

Добрую часть пути они молчали. Наконец мужчина сказал:

— Мне пришлось побывать два или три раза в этом доме в окрестностях Парижа… Меня приводила туда ваша мать…

Дараган ничего не ответил. Сказать по правде, он избегал думать об этой далекой поре своей жизни. А его мать — он даже не знал, жива ли она еще.

Мужчина остановил машину у сквера Грезиводан.

— Передайте от меня привет вашей матери… Мы очень давно потеряли друг друга из виду… Мы состояли в одном своего рода клубе с друзьями… клуб «Хризалид»… Вот, если вдруг она захочет со мной связаться…

Он протягивал ему визитную карточку, на которой было написано имя «Ги Торстель» и — насколько он помнил, — рабочий адрес: книжный магазин в Пале-Рояле. И номер телефона. Потом эту визитную карточку Дараган потерял. Но он все же переписал имя и номер телефона — зачем? — в свою записную книжку той поры.

Он сел за письменный стол. Под листками «досье» он обнаружил ксерокопию страницы 47 его романа «Черный цвет лета», где, очевидно, и шла речь об этом Торстеле. Имя было подчеркнуто, наверно, Жилем Оттолини. Он прочел:

«В галерее Божоле действительно был книжный магазин, в витрине которого стояли книги по искусству. Он вошел. За столиком сидела темноволосая женщина.

— Я хотел бы поговорить с месье Морийеном.

— Месье Морийена нет, — сказала она. — Не хотите ли поговорить с месье Торстелем?»

Это было все. Не густо. Имя фигурировало только на странице 47 его романа. И сегодня ночью у него как-то не хватало духу искать его на машинописных листках «досье», напечатанных через один интервал. Все равно что иголку в стоге сена.

Он помнил, что на потерянной визитной карточке действительно был адрес книжного магазина, в Пале-Рояле. И номер телефона, возможно, был телефоном магазина. Но через сорок пять с лишним лет двух этих жалких деталей вряд ли хватит, чтобы найти человека, от которого осталось теперь только имя.

Дараган лег на диван и закрыл глаза. Он решил сделать над собой усилие и проплыть вспять, хоть ненадолго, по реке времени. Роман «Черный цвет лета» он начал осенью, той самой осенью, когда побывал однажды воскресным днем в Трамбле. Он помнил, что написал первую страницу книги вечером того воскресенья в своей комнате на сквере Грезиводан. Несколькими часами раньше, когда машина Торстеля ехала по набережным Марны и потом через Венсенский лес, он отчетливо ощутил, как тяготит его осень: туман, запах мокрой земли, устланные опавшей листвой аллеи. С тех пор слово «Трамбле» навсегда осталось для него связано с этой осенью.

Как и имя Торстеля, которое он использовал когда-то в романе. Просто из-за его звучания. Вот о чем напоминал ему Торстель. И нечего искать дальше. Это все, что он может сказать. Жиль Оттолини наверняка будет разочарован. Тем хуже. В конце концов, он не обязан перед ним оправдываться. Его это не касается.

Почти одиннадцать часов вечера. Сидя у себя дома в одиночестве, в это время он часто ощущал то, что называют «затмением». Тогда он шел в кафе поблизости, открытое допоздна. Яркий свет, гомон, суета и мельтешня, разговоры, в которых, казалось ему, он участвовал, все это помогало через некоторое время преодолеть свое затмение. Но с некоторых пор это средство больше не требовалось. Достаточно было посмотреть в окно своего кабинета на дерево во дворе соседнего дома, которое сохраняло листву гораздо дольше остальных, до самого ноября. Ему говорили, что это граб, или осина, он не помнил. Он жалел обо всех потерянных годах, в которые не обращал особого внимания на деревья и цветы. Он, не читавший больше ничего, кроме «Естественной истории» Бюффона, вдруг вспомнил отрывок из мемуаров французской женщины-философа[4]. Она была шокирована словами одной женщины во время войны: «Что вы хотите, война не меняет моих отношений с травинкой». Она, наверно, сочла эту женщину легкомысленной или равнодушной. Но для него, Дарагана, эта фраза имела другой смысл: во время катаклизмов или невзгод мы невольно ищем нечто незыблемое, чтобы сохранить равновесие и не упасть за борт. Наш взгляд задерживается на травинке, дереве, лепестках цветка, словно мы цепляемся за спасательный круг. Этот граб — или осина — за оконным стеклом его успокаивал. И хотя было почти одиннадцать часов вечера, он приободрился от его безмолвного присутствия. Что ж, пожалуй, стоило покончить с этим сейчас и прочесть машинописные страницы. Приходилось признать очевидное: голос и наружность Жиля Оттолини показались ему с первого взгляда принадлежащими шантажисту. Он хотел победить в себе эту предвзятость. Но сумел ли?

Он снял скрепку, соединявшую страницы. Бумага ксерокопий была другая, не та, что у оригинала. Он вспомнил, насколько листки, по мере того как Шанталь Гриппей их копировала, выглядели тоненькими, прозрачными. Они напомнили ему бумагу для писем «авиапочтой». Но это было не совсем точно. Своей прозрачностью она походила на бумагу «плюр», которую используют для полицейских протоколов. Да ведь и Шанталь Гриппей сказала ему: «Жилю удалось получить сведения в полиции…»

Он бросил последний взгляд на листву дерева перед ним и начал читать.

Буковки были мелкие, казалось, их печатали на портативной пишущей машинке, каких сегодня больше нет. Дараган словно погружался в густой, неудобоваримый бульон. Иногда он пропускал строчку, и приходилось возвращаться назад с помощью указательного пальца. Это был не связный протокол, скорее очень короткие заметки, собранные кое-как, в беспорядке, касающиеся убийства некой Колетт Лоран.

По заметкам прослеживался ее жизненный

Вот, значит, какое происшествие интересовало Жиля Оттолини. Он прервал чтение. Колетт Лоран. Это имя, самое на вид обыкновенное, вызвало в нем какой-то отголосок, но слишком глухой, чтобы он мог его распознать. Ему казалось, что он прочел дату: 1951, но не хватало духу проверить среди набегающих друг на друга слов, создававших ощущение удушья.

1951-й год. Больше полувека прошло с тех пор, и свидетелей этого происшествия, да и самого убийцы больше не было на свете. Жиль Оттолини пришел слишком поздно. Этот дерьмокопатель останется ни с чем. Дараган пожалел, что назвал его таким грубым словом. Еще несколько страниц. Он по-прежнему ощущал нервозность и дурные предчувствия, охватившие его, когда он открыл «досье».

Некоторое время он смотрел на листву граба, тихонько колыхавшуюся, словно дерево дышало во сне. Да, это дерево было его другом, и он вспомнил название сборника стихов, который опубликовала одна девочка в восемь лет: «Мой друг дерево»[5]. Он завидовал этой девочке, потому что и ему было восемь и он тогда тоже писал стихи. Когда же это было? В году его детства, почти таком же далеком, как 1951-й, в котором была убита Колетт Лоран.

Снова мелкие буквы через один интервал плясали перед его глазами. И он водил по строчкам указательным пальцем, чтобы не потерять нить. Наконец, вот оно имя: Ги Торстель. Вместе с еще тремя именами, среди которых он с удивлением узнал имя своей матери. Два других были: Боб Бюньян и Жак Перрен де Лара. Он смутно помнил обоих, они тоже были из той далекой поры, когда его ровесница опубликовала «Мой друг дерево». Первый, Бюньян — спортивная фигура в бежевом. Кажется, брюнет; а другой, мужчина с крупной головой римской статуи, облокачивался на мрамор каминных полок и говорил, стоя в изящной позе. Воспоминания детства часто бывают мелкими деталями, всплывающими из небытия. Может, эти имена привлекли внимание Оттолини и он установил связь между ними и им, Дараганом? Но нет, вряд ли. Во-первых, у его матери была другая фамилия. А те двое, Бюньян и Перрен де Лара, канули во тьму времени, и Оттолини был слишком молод, чтобы их имена ему что-то говорили.

По мере того как он читал, у него росло ощущение, что это «досье» было своеобразной свалкой, где смешались обрывки двух разных расследований, которые велись в разные годы, потому что год теперь был указан другой, 1952. Между заметками 1951 года, касающимися убийства Колетт Лоран, и теми, что фигурировали на двух последних страницах, он, однако, нащупал тонкую связующую ниточку: «Колетт Лоран» бывала в «доме в Сен-Ле-ла-Форе», где жила «некая Анни Астран». Этот дом, судя по всему, находился под наблюдением полиции — но по какой причине? Среди упомянутых имен были Торстель, его мать, Бюньян и Перрен де Лара. Два других имени тоже были ему знакомы. Имя Роже Венсана и, главное, женщины, которая жила в доме в Сен-Ле-ла-Форе, «некой Анни Астран».

Он и хотел бы навести порядок в этих перепутанных заметках, но это показалось ему выше его сил. И потом, в столь поздний час ночи зачастую приходят странные мысли: целью, которую преследовал Жиль Оттолини, когда собрал все эти заметки, было не давнее происшествие, это был он, Дараган. Конечно, Оттолини не нашел угла прицела, продвигался на ощупь, плутал по перекрестью дорог, был неспособен вникнуть в суть. Он чувствовал, как этот человек бродит вокруг него в поисках двери. Быть может, он собрал все эти разрозненные элементы в надежде, что Дараган среагирует на один из них, подобно полицейским, которые начинают допрос с пустяков, чтобы усыпить бдительность подозреваемого. И когда тот чувствует себя в безопасности, они вдруг задают ему ключевой вопрос.

Его взгляд снова устремился на листву граба за стеклом, и он устыдился подобных мыслей. Он терял хладнокровие. Несколько страниц, которые он только что прочел, были лишь неуклюжим черновиком, скоплением деталей, скрывавших главное. Одно только имя волновало его и притягивало, точно магнит: Анни Астран. Но его едва можно было прочесть в нагромождении строк, напечатанных через один интервал. Анни Астран. Далекий голос, пойманный поздно ночью по радио, вы слышите его и говорите себе, что он обращается к вам, чтобы передать послание. Кто-то сказал ему однажды, что голоса тех, кто был вам близок в прошлом, забываются очень быстро. Однако услышь он сегодня голос Анни Астран за спиной, на улице, он был уверен, что узнает его.

Когда они снова увидятся с Оттолини, он поостережется привлекать его внимание к этому имени: Анни Астран, но он сомневался, что еще увидит его. В крайнем случае напишет ему коротенькое письмо со скудными сведениями о Ги Торстеле. Мужчина, работавший в книжном магазине в галерее Божоле, что в садах Пале-Рояля. Да, он встречал его всего один раз, почти пятьдесят лет назад, воскресным вечером, осенью, в Трамбле. Возможно, он даже будет настолько любезен, что сообщит ему дополнительные подробности о двух других, Бюньяне и Перрене де Лара. Друзьях его матери, как, наверно, и Ги Торстель. В тот год, когда он читал стихи из сборника «Мой друг дерево» и завидовал этой девочке, своей ровеснице, которая их написала, Бюньян и Перрен де Лара — а может быть, и Торстель — всегда носили в кармане книгу, точно молитвенник, книгу, которая, похоже, была им очень дорога. Он помнил ее название: «Фабрицио Лупо»[6]. Однажды Перрен де Лара сказал ему серьезно: «Ты тоже, когда вырастешь, прочтешь „Фабрицио Лупо“», такие фразы остаются загадкой до конца вашей жизни из-за их звучания. Потом он искал эту книгу, но, увы, так и не нашел экземпляра и никогда не прочел «Фабрицио Лупо». Ему не надо было вспоминать эти мелочи. Самой правдоподобной перспективой было, что он рано или поздно избавится от Жиля Оттолини. Не будет отвечать на телефонные звонки. На письма, даже заказные. Самое неприятное, если Оттолини придет к подъезду и, не зная кода, дождется, когда кто-нибудь откроет дверь, чтобы проскользнуть за его спиной. Он позвонит в его дверь. Придется отключить и звонок. Каждый раз, выходя из дома, он будет натыкаться на Жиля Оттолини, который попытается заговорить с ним и

Было около часа ночи, и он сказал себе, что в это время, в тишине и одиночестве, можно накрутить себя попусту. Мало-помалу он успокоился, и его даже разобрал смех, когда он представил себе лицо Жиля Оттолини, одно из тех узких лиц, которые даже в фас кажутся в профиль.

Машинописные листки были рассыпаны на письменном столе. Дараган взял карандаш, на одном конце которого был красный грифель, а на другом синий, — он пользовался им, правя свои рукописи. Мало-помалу он зачеркнул все строчки синим карандашом и обвел красным имя: АННИ АСТРАН.

Около двух часов ночи зазвонил телефон. Он уснул на диване.

— Алло… Месье Дараган? Это Шанталь Гриппей…

Он поколебался. Ему приснился сон, в котором он видел лицо Анни Астран, а этого не случалось с ним больше тридцати лет.

— Вы прочли ксерокопии?

— Да.

— Простите, что звоню так поздно… но мне не терпелось узнать ваше мнение… Вы меня слышите?

— Да.

— Нам с вами надо увидеться до возвращения Жиля. Я могу зайти к вам?

— Сейчас?

— Да. Сейчас.

Он назвал ей адрес, код, этаж. Кончился ли его сон? Только что лицо Анни Астран казалось ему так близко… Она сидела за рулем своей машины, перед домом в Сен-Ле-ла-Форе, он на сиденье рядом, и она что-то говорила ему, но он не слышал звука ее голоса.

На письменном столе валялись в беспорядке ксерокопии. Он и забыл, что перечеркнул их синим карандашом. И имя: Анни Астран так и бросалось в глаза из-за красного кружка… Надо постараться не показывать этого Жилю Оттолини. Этот красный кружок может навести его на след. Любой сыщик задал бы вопрос, наткнись он на него, медленно полистав страницы.

«Почему вы подчеркнули это имя?»

Он бросил взгляд на граб, листва которого была неподвижна, и это его успокоило. Дерево было часовым, единственным, кто надзирал за ним. Он встал у окна со стороны улицы. В этот час не было ни одной машины, и фонари горели попусту. Он увидел Шанталь Гриппей, она шла по тротуару напротив и, кажется, смотрела на номера домов. В руке у нее был пластиковый пакет. Интересно, неужели она шла пешком от улицы Шарон? Он услышал, как хлопнула дверь подъезда, и ее шаги на лестнице, очень медленные, словно она не решалась подняться. Не дожидаясь звонка, он открыл дверь, и она вздрогнула. На ней по-прежнему были рубашка и черные брюки. Она показалась ему такой же робкой, как в первый раз, в кафе на улице Аркад.

— Я не хотела беспокоить вас так поздно…

Шанталь неподвижно стояла на пороге с извиняющимся видом. Он взял ее за руку, приглашая войти. Иначе, он чувствовал, она повернула бы назад. В комнате, служившей ему кабинетом, он указал ей на диван, и она села, положив пластиковый пакет рядом с собой.

— Так вы прочли?

Она задала этот вопрос нетерпеливо и тревожно. Почему это было так важно для нее?

— Я прочел, но вряд ли смогу чем-то помочь вашему другу. Я не знаю этих людей.

— Даже Торстеля?

Она смотрела ему прямо в глаза.

Итак, допрос возобновится, будет продолжаться без перерыва до самого утра. А потом, часов в восемь, в дверь позвонят. Это Жиль Оттолини, вернувшийся из Лиона, придет ей на смену.

— Да, даже Торстеля.

— Почему же вы использовали это имя в книге, если не знаете его?

Она заговорила делано простодушным тоном.

— Я выбираю имена наобум в телефонном справочнике.

— Значит, вы не можете помочь Жилю?

Он сел рядом с ней на диван и приблизил лицо к ее лицу. Снова увидел шрамик на левой скуле.

— Он хотел, чтобы вы помогли ему написать… Он думал, что все записанное на этих страницах касается вас очень близко…

Ему показалось в эту минуту, что они поменялись ролями и что немного надо, чтобы ее «расколоть», — это выражение он слышал когда-то в определенной среде. В свете лампы он заметил, что под глазами у нее залегли круги, а руки дрожали. Кажется, она была бледнее, чем давеча, когда он открыл ей дверь.

На письменном столе страницы, исчерканные его синим карандашом, были хорошо видны. Но она пока ничего не заметила.

— Жиль прочел все ваши книги, и он наводил о вас справки…

От этих слов в нем шевельнулась тревога. Ему не повезло привлечь внимание человека, который теперь от него не отстанет. Так бывает с некоторыми людьми, когда вы встречаетесь с ними взглядом. Они могут внезапно стать агрессивными без всякой на то причины или просто заговорить с вами, и тогда очень трудно от них избавиться. На улице он всегда старался не поднимать глаз.

— И потом, его собираются уволить из агентства «Свертс»… Он снова останется без работы…

Тон, которым она заговорила, поразил Дарагана. Он, казалось, различил в этом усталом голосе раздраженные нотки и даже чуточку презрения.

— Он думал, что вы ему поможете… Ему кажется, что вы давно знакомы… Он много знает о вас…

Судя по всему, она хотела сказать больше. Близился тот час ночи, когда осыпается грим и признания просятся сами собой.

— Выпьете что-нибудь?

— О да… чего-нибудь покрепче… Мне нужно встряхнуться…

Дараган удивился, что в ее возрасте она употребляет это допотопное выражение. Слова «встряхнуться» он не слышал давным-давно. Быть может, Анни Астран говорила его когда-то. Она сидела, крепко сжав руки, словно пыталась унять их дрожь.

В кухонном шкафчике он нашел только полупустую бутылку водки, недоумевая, кто бы мог ее здесь оставить. Она расположилась на диване, вытянув ноги и опершись спиной о большую оранжевую подушку.

— Извините меня, но я что-то немного устала…

Она отпила глоток. Потом еще.

— Уже лучше. Такой ужас эти вечеринки…

Она смотрела на Дарагана, словно призывая его в свидетели. Чуть поколебавшись, он все же задал ей вопрос:

— Что за вечеринки?

— Откуда я пришла… — Потом, внезапно сухим голосом: — Мне платят, чтобы я ходила на эти «вечеринки»… это из-за Жиля… Ему нужны деньги…

Шанталь опустила голову. Казалось, она уже жалеет о своих словах. Она повернулась к Дарагану, сидевшему напротив нее на табурете, обитом зеленым бархатом.

— Это не ему вы должны помочь… а мне…

Она улыбнулась ему улыбкой, которую можно было бы назвать жалкой или бледной.

— Я все-таки порядочная девушка… Так что я должна предостеречь вас относительно Жиля…

Она переменила позу и села на

— Он многое узнал о вас… от этого друга из полиции… Ну вот, и он хотел связаться с вами…

Усталость? Дараган больше не понимал, что она говорила. Что за «многое» этот тип мог узнать о нем в полиции? Во всяком случае, страницы «досье» были не очень убедительны. И почти все упомянутые имена ему незнакомы. Кроме его матери, Торстеля, Бюньяна и Перрена де Лара. Но и то… Они так мало значили в его жизни… Статисты, давным-давно сгинувшие. Правда, была упомянута Анни Астран. И то едва. Ее имя проходило совершенно незамеченным, оно тонуло среди других. Да еще и с орфографической ошибкой: Astran[7].

— Не беспокойтесь за меня, — сказал Дараган. — Я никого не боюсь. И уж тем более шантажистов.

Она, похоже, удивилась, что он употребил это слово: «шантажист», но так, будто это была очевидность, о которой она не подумала.

— Я все спрашивала себя, не украл ли он у вас записную книжку…

Она улыбалась, и Дараган решил, что девушка пытается пошутить.

— Иногда Жиль меня пугает… Поэтому я остаюсь с ним… Мы знакомы уже так давно…

Голос ее становился все более хриплым, и он боялся, как бы признания не затянулись до утра. Хватит ли у него внимания дослушать их до конца?

— Он уехал в Лион не по работе, а играть в казино…

— В казино «Шарбоньер»?

Фраза сорвалась с его губ сама собой, и он удивился этому слову «Шарбоньер», забытому и всплывшему теперь из прошлого. Когда они ездили играть в казино «Шарбоньер», Поль и другие уезжали в пятницу после обеда и возвращались в Париж в понедельник. Так что почти три дня он мог провести с Шанталь в комнате на сквере Грезиводан.

— Да, он поехал в казино «Шарбоньер». Он знает там одного крупье. Из казино «Шарбоньер» он всегда возвращается при деньгах, чуть больше обычного…

— А вы не ездите с ним?

— Никогда. Только в самом начале, когда мы познакомились… Я ждала его часами в клубе «Гайон»… Там была комната ожидания для женщин…

Не ослышался ли Дараган? «Гайон» — как и «Шарбоньер» — это название было ему когда-то знакомо. Шанталь являлась без предупреждения к нему в комнату на сквере Грезиводан и говорила: «Поль в клубе „Гайон“… Мы можем провести вечер вместе… И даже ночь…»

Так клуб «Гайон» все еще существует? Если только одни и те же смешные слова, которые вы слышали в юности, не возвращаются, как рефрен или лепет, много лет спустя, в конце вашей жизни?

— Когда я остаюсь одна в Париже, меня приглашают на особенные вечеринки… Я соглашаюсь из-за Жиля… Ему всегда нужны деньги… А теперь будет еще хуже, ведь он останется без работы.

Но зачем ему знать подробности личной жизни Жиля Оттолини и этой Шанталь Гриппей? В прошлом новые встречи зачастую были резкими, лобовыми — два человека натыкаются друг на друга на улице, как сталкивающиеся автомобильчики на аттракционах его детства. Сейчас же все произошло как-то незаметно, потерянная записная книжка, голоса по телефону, встреча в кафе… Да, во всем была легкость сновидения. И страницы «досье» тоже вызвали у него странное чувство: из-за некоторых имен, особенно Анни Астран, и всех этих набегающих друг на друга строк через один интервал, перед ним внезапно встали кое-какие подробности его жизни, но отраженные в кривом зеркале, эти разрозненные детали, преследующие вас в горячечных снах.

— Он вернется из «Шарбоньер» завтра… около полудня… Он снова будет вам звонить… Только не говорите ему, что мы с вами виделись.

Дараган спросил себя, искренна ли она и не расскажет ли Оттолини о своем визите к нему этой ночью. Если только не сам Оттолини поручил ей эту миссию. Во всяком случае, он не сомневался, что сможет избавиться от них со дня на день, как избавился от многих людей за свою жизнь.

— Короче говоря, — сказал он весело, — вы — парочка злоумышленников.

Ее, казалось, ошеломили эти слова. Он тотчас пожалел о них. Она ссутулилась, и он было подумал, что сейчас хлынут слезы.

Он наклонился к ней, но она отвела глаза.

— Это все из-за Жиля… Я тут ни при чем…

Потом, после минутного колебания:

— Остерегайтесь его… Он захочет видеться с вами каждый день… Не даст вам продохнуть… Он очень…

— …назойлив?

— Да. Очень назойлив.

И казалось, в ее устах это прилагательное обрело более тревожный смысл, чем на первый взгляд означало.

— Я не знаю, что он разузнал о вас… Может быть, что-то есть в досье… Я не читала… Он воспользуется этим как рычагом давления…

А вот это слово прозвучало в ее устах фальшиво. Наверно, о «рычаге давления» говорил Оттолини.

— Он хочет, чтобы вы помогли ему написать книгу… Вот что он мне сказал…

— Вы уверены, что он не хочет чего-то другого?

Она поколебалась.

— Нет.

— Может быть, потребовать от меня денег?

— Не исключено… Игрокам нужны деньги… Да, конечно, он потребует от вас денег…

Они наверняка обсудили это после встречи на улице Аркад. И скорее всего, были на мели — это выражение использовала в свое время Шанталь, когда говорила о Поле. Но тот всегда надеялся выпутаться благодаря игре.

— Скоро он не сможет больше платить за свою комнату на сквере Грезиводан…

Да, квартплата наверняка выросла за сорок пять лет на сквере Грезиводан. Дараган занимал комнату незаконно, благодаря одному другу, которому домовладелец доверил ключи. В этой комнате был телефон с замочком на диске, чтобы им не могли пользоваться. Но ему все-таки удавалось набрать пару номеров.

— Я тоже, — сказал он, — жил на сквере Грезиводан…

Она посмотрела на него с удивлением, как будто вдруг обнаружила между ними что-то общее. Он едва не добавил, что девушку, приходившую иногда к нему в эту комнату, тоже звали Шанталь. Но зачем? Она сказала:

— Так, может быть, это та же самая комната, что у Жиля… Мансарда… Надо подняться на лифте, а потом еще выше по лесенке…

Ну да, лифт не доходил до последнего этажа — коридора с рядом комнат, на двери каждой из которых была табличка с полустертым номером. У него был номер 5. Он запомнил это из-за Поля, который часто пытался объяснить ему одну из своих систем ставок «вокруг пятерки».

— И у меня был друг, который играл на скачках и в казино «Шарбоньер»…

Ее эти слова как будто успокоили, и она слабо улыбнулась. Должно быть, она подумала, что они, с разницей в несколько десятков лет, из одного

— Итак, вы вернулись с одной из ваших вечеринок?

Он сразу пожалел, что задал ей этот вопрос. Но она, судя по всему, прониклась к нему доверием.

— Да… Одна супружеская пара устраивает такие особенные вечеринки в своей квартире… Жиль недолго работал у них шофером… Они звонят мне время от времени и вызывают… Это Жиль хочет, чтобы я туда ходила… Они мне платят… У меня нет выбора…

Он слушал, не решаясь ее перебить. Быть может, она обращалась не к нему и вовсе забыла о его присутствии. Было, наверно, уже очень поздно. Пять часов утра? Скоро рассветет, и рассеются тени. Он окажется один в своем кабинете, проснувшись после дурного сна. Нет, он никогда не терял записной книжки. Ни Жиля Оттолини, ни Жозефины Гриппей, называвшей себя Шанталь, никогда не существовало.

— Вам теперь тоже будет очень трудно избавиться от Жиля… Он от вас не отцепится… С него станется ждать вас у подъезда вашего дома…

Угроза или предупреждение? В снах, подумал Дараган, никогда толком не знаешь. Сон? Рассветет — будет видно. Однако же она, здесь, напротив него, ничуть не походила на призрак. Он не сумел бы сказать, слышат ли в снах голоса, но сейчас он очень хорошо слышал хрипловатый голос Шанталь Гриппей.

— Я дам вам один совет: не отвечайте больше на его звонки…

Она наклонилась к нему и говорила очень тихо, как будто Жиль Оттолини стоял за дверью.

— Оставляйте мне сообщения на моем мобильном… Когда я буду не с ним, я сама вам перезвоню… Буду держать вас в курсе того, что он собирается делать. Так вы сможете его избегать…

Решительно, это девушка была полна заботы, но Дарагану хотелось ей объяснить, что он справится сам. Он встречал в своей жизни и не таких Оттолини. Он знал в Париже много домов с двумя выходами, благодаря которым отрывался от преследователей. И чтобы думали, будто его нет дома, ему часто случалось не зажигать в квартире свет, из-за двух окон, выходивших на улицу.

— Я дала вам книгу и сказала, что ее написал Жиль… «Верховая прогулка»…

Он и забыл об этой книге. Он оставил ее в оранжевой картонной папке, достав оттуда ксерокопии.

— Это неправда… Жиль всем говорит, что это он написал эту книгу, потому что у ее автора та же фамилия, что и у него… но другое имя… И к тому же тот человек умер…

Она рылась в пластиковом пакете, который положила рядом с собой на диван. Вот она достала черное атласное платье с двумя желтыми ласточками, которое Дараган заметил в ее комнате на улице Шарон.

— Я забыла мои туфли на каблуках у этих людей…

— Мне знакомо это платье, — сказал Дараган.

— Каждый раз, когда я хожу на вечеринки к этим людям, они хотят, чтобы я была в нем.

— Странное платье…

— Я нашла его в старом стенном шкафу в моей комнате… Сзади есть марка…

Она протянула ему платье, и он прочел на ярлычке: «Сильви-Роза. Ателье мод. Улица Эстель. Марсель».

— Может быть, вы носили его в прошлой жизни…

Он сказал ей то же самое вчера в ее комнате на улице Шарон.

— Вы думаете?

— Такое впечатление… из-за ярлычка, он очень старый…

Она в свою очередь посмотрела на ярлычок с какой-то опаской. Потом положила платье рядом с собой на диван.

— Подождите… я сейчас…

Он вышел из кабинета, чтобы проверить, горит ли свет в кухне. Ее окно выходило на улицу. Да, он оставил свет. Он погасил его и встал у окна. Только что ему померещилось, что Оттолини несет вахту внизу. Такие мысли приходят к вам очень поздно, пока вы не спите, мысли, которые в прошлом, в детстве, страшили вас. Никого. Но он мог спрятаться за фонтаном или правее, за одним из деревьев сквера.

Он долго стоял неподвижно, очень прямо, скрестив руки. На улице он никого не увидел. Не проехала ни одна машина. Открой он окно, услышал бы журчание фонтана и, наверно, подумал бы мельком, что он в Риме, а не в Париже. В Риме, откуда он получил когда-то открытку от Анни Астран, последнюю весточку от нее.

Когда он вернулся в кабинет, она лежала на диване, одетая в это странное платье из черного атласа с двумя желтыми ласточками. Он смутился. Была ли она уже в этом платье, когда он открыл ей дверь? Но нет. Ее рубашка и черные брюки лежали, скомканные, на полу рядом с туфельками без каблуков. Глаза у нее были закрыты, дыхание ровное. Притворялась ли она, будто спит?

* * *

Она ушла около полудня, и Дараган был, как обычно, один в своем кабинете. Она боялась, что Жиль Оттолини уже вернулся. Бывая в казино «Шарбоньер», он часто выезжал в Париж очень ранним поездом в понедельник утром. В окно Дараган видел, как она удаляется, в рубашке и черных брюках. Пластикового пакета у нее в руках не было. Она забыла его на диване вместе с платьем. Дараган долго искал визитную карточку, которую она дала ему, маленькую карточку из пожелтевшей бумаги. Однако номер ее мобильного не отвечал. Ладно, сама позвонит, когда заметит, что забыла платье.

Он достал его из пакета и снова посмотрел на ярлычок: «Сильви-Роза. Ателье мод. Улица Эстель. Марсель». Это что-то напоминало ему, хотя он никогда не бывал в Марселе. Этот адрес он уже где-то читал или слышал название. Когда он был моложе, такие загадки, на первый взгляд пустяковые, могли занимать его несколько дней кряду, в течение которых он упорно искал ответ. Даже если речь шла о сущей мелочи, он испытывал чувство тревоги и тоски, пока не удавалось связать ее с целым, как потерянную деталь головоломки. Иногда это была фраза или стихотворная строчка, автора которой он вспоминал, иногда просто имя. «Сильви-Роза. Ателье мод. Улица Эстель. Марсель». Он закрыл глаза и попытался сосредоточиться. В голову пришло слово, показавшееся ему связанным с этим ярлычком: «Китаянка». Надо было иметь терпение нырнуть на большую глубину, чтобы найти связующую нить между «Сильви-Роза» и «Китаянкой», но вот уже несколько лет у него не было сил для таких подвигов. Нет, он слишком стар, он предпочитает плыть по течению… «Китаянка»… Из-за черных волос и слегка раскосых глаз этой Шанталь Гриппей?

Он сел за письменный стол. Ночью она не заметила разбросанных страниц и синих карандашных штрихов. Он открыл картонную папку, которую положил у телефона, и взял лежавшую в ней книгу. Начал

Снова слова плясали перед глазами. Были, судя по всему, и другие детали, касающиеся Анни Астран, но он чувствовал себя слишком усталым, чтобы все перечитывать. Он сделает это позже, после обеда, на свежую голову. Если только не решит порвать страницы одну за другой. Да, там будет видно.

Когда он убирал «досье» в картонную папку, взгляд его упал на фотографию мальчика, о которой он забыл. Он прочел на обороте: «3 снимка на документ. Неопознанный ребенок. Обыск и арест Астран Анни. Пограничный пункт Вентимилья. Понедельник 21 июля 1952». Да, это был увеличенный снимок на документ, как он и подумал вчера вечером в комнате на улице Шарон.

Он не мог оторвать глаз от этой фотографии и спросил себя, почему забыл ее среди страниц «досье». Было ли это что-то смущавшее его, вещественное доказательство, выражаясь юридическим языком, которое он, Дараган, хотел стереть из своей памяти? У него кружилась голова, покалывало у корней волос. Этот мальчик, которого десятки лет удалили на такое расстояние, что он стал незнакомцем, все же приходилось признать, это был он.

Другой осенью, не той, в которой было воскресенье в Трамбле, осенью, такой же далекой, Дарагану пришло письмо на сквер Грезиводан. Он проходил мимо будки консьержки, как раз когда та собиралась разносить почту.

«Я полагаю, это вы Жан Дараган». И она протянула ему конверт, на котором синими чернилами было написано его имя. Он никогда не получал писем по этому адресу. Не узнал он и почерк, очень крупный почерк, занимавший весь конверт: «Жану Дарагану, 8, сквер Грезиводан, Париж». Для номера округа не хватило места. На обороте конверта — имя и адрес: «А. Астран, 18, улица Альфред-Деоденк, Париж».

В первый момент ему это ничего не сказало. Из-за инициала «А», за которым скрывалось имя? Позже он подумал, что его посетило предчувствие, потому что вскрыть письмо он не решался. Он прошел пешком до границы Нейи и Леваллуа, в эту зону, где через два или три года снесут гаражи и одноэтажные домики, чтобы построить транспортное кольцо. АСТРАН. Как он мог не понять в ту же секунду, о ком идет речь?

Он повернул назад и зашел в кафе на первом этаже одного из жилых кварталов. Сел, достал из кармана письмо, попросил апельсиновый сок и, если можно, нож. Он вскрыл письмо ножом, потому что боялся, сделав это руками, порвать адрес на обратной стороне конверта. В нем были только три фотографии на документ. На всех трех он узнал себя ребенком. Он вспомнил тот день, когда они были сделаны, в магазине за мостом Сен-Мишель, напротив Дворца правосудия. С тех пор он не раз проходил мимо этого магазина, в точности такого же, что и когда-то.

Надо бы найти эти три снимка, чтобы сравнить их с увеличенной фотографией из «досье» Оттолини. В чемодане, куда он сложил письма и бумаги как минимум сорокалетней давности и от которого, вот ведь везение, потерял ключ? Ни к чему. Это были те самые снимки. «Неопознанный ребенок. Обыск и арест Астран Анни. Пограничный пункт Вентимилья. Понедельник 21 июля 1952». Ее, должно быть, арестовали и обыскали, когда она собиралась пересечь границу.

Она прочла роман «Черный цвет лета» и узнала эпизод из того лета. Иначе почему она написала ему через пятнадцать лет? Но как ей удалось узнать его временный адрес? Тем более что ночевал он на сквере Грезиводан редко. Большую часть времени он проводил в комнате на улице Кусту и в квартале площади Бланш.

Он и написал эту книгу только в надежде, что она подаст ему знак. Писать книгу значило для него, помимо прочего, посылать сигналы маяком или сообщения морзянкой людям, о которых он не знал, что с ними сталось. Достаточно было рассыпать их имена по страницам и ждать, когда они наконец дадут о себе знать. Но не то было с Анни Астран, он не упоминал ее имени и постарался запутать следы. Она не могла узнать себя ни в ком из персонажей. Он никогда не понимал, как можно вставить в роман человека, много для вас значившего. Войдя на страницы романа, как проходят сквозь зеркало, он ускользает от вас навсегда. Его никогда не существовало в настоящей жизни. Он стал ничем… Надо было действовать тоньше. Так, в «Черном цвете лета» только одна страница книги могла привлечь внимание Анни Астран — это была сцена, где женщина и мальчик входят в магазин с фотоавтоматом на бульваре Пале. Он не понимает, зачем она вталкивает его в кабину. Она говорит ему, чтобы он смотрел, не отрываясь, на экран и не двигал головой. Задергивает черную занавеску. Он сидит на табурете. Вспышка ослепляет его, и он зажмуривает глаза. Она отдергивает черную занавеску, он выходит из кабины. Они ждут, когда из прорези выползут фотографии. И приходится начинать все сначала, потому что на снимках глаза у него закрыты. Потом она повела его выпить гренадину в соседнее кафе. Так это было. Он описал сцену очень точно и знал, что этот пассаж не вяжется с остальным романом. Это был кусочек жизни, втиснутый тайком, одно из тех личных сообщений, которые посылают в газетных объявлениях и расшифровать их может только один человек.

Под вечер он удивился, так и не дождавшись звонка от Шанталь Гриппей. Должна же она была заметить, что забыла черное платье. Он набрал номер ее мобильного, но никто не ответил. Гудок — и тишина. Как будто стоишь на краю утеса, за которым только пустота. Он спросил себя, действителен ли номер и не потеряла ли Шанталь Гриппей свой телефон. И жива ли она еще.

Это оказалось заразительно, и закралось сомнение насчет Жиля Оттолини. Он набрал на клавиатуре компьютера: «Агентство „Свертс“, Париж». Никакого агентства «Свертс» в Париже не было, ни в районе вокзала Сен-Лазар, ни в других округах. Якобы автор «Верховой прогулки» был призрачным служащим вымышленного агентства.

Он попробовал узнать, фигурирует ли имя Оттолини на сквере Грезиводан, но в восьми домах сквера не оказалось ни одного Оттолини. Во всяком случае, черное платье было здесь, на спинке дивана, как доказательство, что ему

Было жарко, и бабье лето обещало затянуться до ноября. Он решил, что лучше выйти, чем ждать, как обычно, заката солнца у себя в кабинете. Потом, когда вернется, он попробует расшифровать с помощью лупы ксерокопии страниц, которые вчера пробежал глазами слишком быстро. Так у него, может быть, появится шанс узнать что-то об Анни Астран. Он жалел, что не задал эти вопросы, когда увиделся с ней пятнадцать лет спустя после эпизода с фотоавтоматом, но быстро понял, что никакого ответа от нее не дождется.

* * *

На улице он почувствовал себя беззаботнее, чем в предыдущие дни. Может быть, зря он погрузился в это далекое прошлое. К чему? Он не думал об этом много лет, и тот период его жизни теперь виделся ему как сквозь матовое стекло. Оно пропускало слабое свечение, но не позволяло различить ни лиц, ни даже силуэтов. Гладкое стекло, что-то вроде защитного экрана. Быть может, ему удалось, благодаря этой сознательной амнезии, окончательно защититься от прошлого. Или же время смягчило краски и сгладило острые углы.

Здесь, на тротуаре, в свете бабьего лета, придававшего улицам Парижа какую-то вневременную мягкость, он снова чувствовал, что плывет по течению. Это чувство он испытывал только с прошлого года и спрашивал себя, не связано ли оно с приближением старости. Еще очень молодым он знавал эти моменты полусна, когда отдаешься на волю волн — часто после бессонной ночи, — но сегодня это было нечто иное: ощущение, словно катишься под горку, когда мотор заглох. Докуда же?

Он скользил, увлекаемый ветром и своим весом. Натыкался на прохожих, которые шли в обратном направлении и не успевали посторониться. Извинялся. Это была не его вина. Обычно он проявлял больше бдительности, когда шел по улице, готовый перейти на другую сторону, если видел издалека кого-то знакомого, кто мог с ним заговорить. Он давно заметил, что очень редко случается встретить человека, которого действительно хотелось бы встретить. Два или три раза за всю жизнь?

Он охотно дошел бы до улицы Шарон, чтобы отдать платье Шанталь Гриппей, но рисковал наткнуться на Жиля Оттолини. Ну и что? Это позволило бы лучше всмотреться в призрачную жизнь этого человека. Ему вспомнилась фраза Шанталь Гриппей: «Его собираются уволить из агентства „Свертс“». Но она должна была отлично знать, что агентства «Свертс» не существует. А книга, «Верховая прогулка», на которой стоял довоенный копирайт? Неужто Оттолини принес рукопись в издательство «Саблье» в прошлой жизни и под другим именем? Он, Дараган, все же заслуживал кое-каких объяснений на этот счет.

* * *

Он оказался под аркадами Пале-Рояля. Шел он без определенной цели. Но, пересекая мост Искусств и двор Лувра, он следовал маршрутом, знакомым ему в детстве. Он шел вдоль так называемого Лувра Антикваров и вспомнил, что в этом самом месте были рождественские витрины Большого универмага Лувра. А теперь, когда он остановился посреди галереи Божоле, словно достиг цели своей прогулки, всплыло другое воспоминание. Оно было погребено так давно и на такой глубине, куда не проникал свет, что казалось совсем новым. Он спросил себя, было ли это вправду воспоминание или стоп-кадр, который не принадлежал больше прошлому, отделившись от него, как свободный электрон: он и его мать — в один из редких моментов, когда они бывали вместе, — входят в магазин, где продаются книги и картины, и мать разговаривает с двумя мужчинами, один из которых сидит за письменным столом в глубине магазина, а другой стоит, облокотившись на мраморный камин. Ги Торстель. Жак Перрен де Лара. Застывшие так до конца времен. Как могло случиться, что в то осеннее воскресенье, когда он возвращался из Трамбле с Шанталь и Полем в машине Торстеля, это имя ни о чем ему не напомнило, не более чем его визитная карточка, на которой, однако, значился адрес магазина?

В машине Торстель даже намекнул на «дом в окрестностях Парижа», где он видел его ребенком, дом Анни Астран. Он, Дараган, жил там почти год. В Сен-Ле-ла-Форе. «Я помню мальчика, — сказал Торстель. — Мальчик — это были вы, я полагаю…» А Дараган ответил ему сухо, как будто это его не касалось. В то самое воскресенье он начал писать «Черный цвет лета», после того как Торстель высадил его на сквере Грезиводан. И ни на минуту у него не хватило присутствия духа спросить его, помнит ли он женщину, которая жила в этом доме в Сен-Ле-ла-Форе, «некую Анни Астран». И не знает ли случайно, что с ней сталось.

Он сел на скамейку в саду на солнце возле аркад галереи Божоле. Шел он, должно быть, больше часа, даже не заметив, что сегодня еще жарче, чем в предыдущие дни. Торстель. Перрен де Лара. Ну да, он встретил Перрена де Лара в последний раз в том же году, когда было воскресенье в Трамбле, — ему едва исполнилось двадцать лет, — и эта встреча канула бы в холодную ночь забвения — как поется в песне[8], — не зайди речь об Анни Астран. Однажды вечером он был в кафе на

В ту ночь он не сразу заметил присутствие Перрена де Лара, который сидел перед ним на террасе. Один.

Почему он заговорил с ним? Он не видел его больше десяти лет, и этот человек вряд ли мог его узнать. Но он писал свою первую книгу, и Анни Астран неотвязно занимала его мысли. Может быть, Перрен де Лара знал что-нибудь о ней?

Он встал перед его столиком, и тот поднял голову. Нет, он его не узнал.

— Жан Дараган.

— А… Жан…

Он улыбнулся ему слабой улыбкой, как будто смутился, встретив кого-то в этот час, в таком месте.

— А вы с тех пор выросли… Садитесь, Жан…

Он показал ему на стул напротив. Дараган поколебался долю секунды. Стеклянная дверь террасы была приоткрыта. Достаточно было сказать фразу, ставшую ему привычной: «Подождите… Я сейчас…» И выйти на свежий воздух в ночь, и вдохнуть полной грудью. Только не оборачиваться на тень, там, внутри, которая так и будет ждать вечно, одна, на террасе кафе.

Он сел. Лицо римской статуи Перрена де Лара расплылось, а кудри были теперь сероватого цвета. На нем была темно-синяя полотняная куртка, не по сезону легкая. Перед ним стоял полупустой стакан мартини, который Дараган узнал по цвету.

— Как ваша мать? Уже много лет я не подавал ей весточки… Знаете… мы были как брат и сестра…

Перрен де Лара пожал плечами, и в глазах его промелькнуло озабоченное выражение.

— Меня долго не было в Париже…

Кажется, он хотел поведать ему причины столь долгого отсутствия. Но молчал.

— А вы виделись с вашими друзьями Торстелем и Бобом Бюньяном?

Перрен де Лара, похоже, удивился, услышав эти два имени из уст Дарагана. Удивился и как будто испугался.

— Ну и память у вас… вы помните этих двоих?..

Он пристально смотрел на Дарагана, и этот взгляд его смущал.

— Нет… я с ними больше не вижусь… с ума сойти, какая память у детей… А как вы, что новенького?

Дараган почувствовал нотку горечи в этом вопросе. Но может быть, он ошибался или на Перрена де Лара просто подействовал мартини, выпитый в одиночку в десять часов вечера, осенью, на террасе кафе?

— Я пытаюсь писать книгу…

Он сам не понимал, почему сделал ему это признание.

— А… как в те времена, когда вы завидовали Мину Друэ?

Дараган забыл и это имя. Ну да, девочка, его ровесница, опубликовавшая когда-то сборник стихов «Мой друг дерево».

— Литература — дело очень нелегкое… Полагаю, вы уже должны были это понять…

Перрен де Лара заговорил нравоучительным тоном, удивившим Дарагана. То немногое, что он знал о нем, и сохранившаяся память детства наводили на мысль, что этот человек скорее ветрен. Силуэт, облокачивающийся на мрамор каминных полок. Принадлежал ли он, как его мать и Торстель и, может быть, Боб Бюньян тоже, к клубу «Хризалид»?

Помолчав, он сказал:

— Так, значит, после долгого отсутствия вы окончательно вернулись в Париж?

Его собеседник пожал плечами и бросил на Дарагана надменный взгляд, как будто тот проявил к нему неуважение.

— Я не знаю, что вы подразумеваете под «окончательно».

Дараган и сам этого не знал. Он сказал это просто для поддержания разговора. А этот тип на что-то обиделся… Ему хотелось встать и бросить собеседнику: «Что ж, удачи, месье…» и, выходя в стеклянную дверь террасы, улыбнуться и помахать рукой, как с перрона вокзала. Он сдержался. Надо иметь терпение. Быть может, он что-то знал об Анни Астран.

— Вы давали мне советы, что почитать… Помните?

Он постарался, чтобы его голос прозвучал взволнованно. И правда, в конце концов, этот призрак подарил ему, когда он был ребенком, «Басни» Лафонтена из серии с бледно-зеленой обложкой «Классик Ашетт». А потом, позже, этот же человек посоветовал ему прочесть, когда вырастет, «Фабрицио Лупо».

— Решительно, у вас отличная память…

Тон смягчился, и Перрен де Лара улыбнулся ему. Но улыбка это была немного натянутой. Он наклонился к Дарагану:

— Я вам вот что скажу… Я совсем не узнаю тот Париж, в котором жил… Хватило пяти лет отсутствия… мне кажется, что я в чужом городе…

Он стискивал зубы, словно чтобы не дать словам хлынуть из его рта беспорядочным потоком. Видно, он давно ни с кем не говорил.

— Люди больше не отвечают на звонки… Я не знаю, живы ли они еще, забыли ли меня, или у них просто нет времени снять трубку…

Улыбка стала шире, взгляд добрее. Быть может, он хотел смягчить печаль своих слов, печаль, так подходившую к пустынной террасе, на которой скудное освещение играло сумеречными тенями.

Он, казалось, уже пожалел о своих признаниях. Выпрямившись, он повернул голову к стеклянной двери террасы. Несмотря на расплывшееся лицо и серые кудри, придававшие теперь его шевелюре вид парика, он сохранил эту неподвижность статуи, часто присущую ему десять лет назад, один из редких образов Жака Перрена де Лара, запечатлевшихся в памяти Дарагана. И у него еще была привычка поворачиваться в профиль, разговаривая со своими собеседниками, как сейчас. Ему, должно быть, сказали когда-то, что у него красивый профиль, но все, кто мог ему это сказать, уже умерли.

— Вы живете поблизости? — спросил его Дараган.

Снова наклонившись к нему, тот медлил с ответом.

— Неподалеку… в маленьком отеле в квартале Терн…

— Вы бы дали мне адрес…

— Вы правда этого хотите?

— Да… Мне будет приятно снова вас увидеть.

Теперь он готов был перейти к живо интересующей его теме. И ему было от этого немного страшно. Он откашлялся.

— Я хотел кое-что у вас узнать…

Его голос был лишен всякого выражения. Он заметил удивление на лице Перрена де Лара.

— По поводу одного человека, которого вы могли знать… Анни Астран…

Он произнес имя довольно громко, раздельно выговаривая слоги, как по телефону, когда треск помех может заглушить ваш голос.

— Повторите-ка имя…

— АННИ АСТРАН.

Он почти выкрикнул его, и ему самому это показалось криком о помощи.

— Я долго жил у нее в доме в Сен-Ле-ла-Форе…

Слова, которые он произнес, прозвучали очень ясно и с каким-то металлом в тишине этой террасы, но он подумал, что это ничего не даст.

— Да… я понял… мы навестили вас там однажды с вашей матерью…

Он замолчал, и было понятно, что больше ничего на эту тему он не скажет. Это было

Он, однако, добавил:

— Очень молодая женщина… типа танцовщицы кабаре… Боб Бюньян и Торстель знали ее лучше меня… и ваша мать тоже… Кажется, она сидела в тюрьме… А почему вас интересует эта женщина?

— Она много для меня значила.

— Вот как… Что ж, мне жаль, что я не могу вам ничего сказать… Я что-то слышал о ней от вашей матери и Боба Бюньяна…

Он заговорил светским тоном. Дараган спросил себя, не подражает ли он кому-то, кем был так впечатлен в юности, что упражнялся вечерами перед зеркалом, копируя его жесты и интонации, кому-то, кто являл для него, славного, чуточку наивного парня, весь парижский изыск.

— Единственное, что я могу вам сказать, — что она сидела в тюрьме… я правда ничего больше не знаю об этой женщине…

Неоновые огни на террасе погасили, давая понять двум последним клиентам, что кафе закрывается. Перрен де Лара сидел молча в сумраке. Дарагану вспомнился кинозал на Монпарнасе, куда он зашел на днях вечером, чтобы укрыться от дождя. Зал не отапливался, и редкие зрители сидели в пальто. В кино он часто закрывал глаза. Голоса и музыка фильма говорили ему больше, чем изображение. Ему пришла на ум фраза из того фильма, произнесенная глухим голосом, перед тем как зажегся свет, и ему тогда показалось, что произнес ее он сам: «Какой непростой дорогой мне пришлось идти, чтобы прийти к тебе»[9].

Кто-то похлопал его по плечу.

— Господа, мы закрываемся… Пора уходить…

Они пересекли проспект и шли по саду, там, где днем стоят стенды рынка филателистов. Дараган все не решался проститься с Перреном де Лара. Тот остановился, как будто что-то внезапно пришло ему в голову:

— Я даже затрудняюсь вам сказать, за что она сидела в тюрьме…

Он протянул ему руку, и Дараган пожал ее.

— Скоро увидимся, надеюсь… Или, может быть, через десять лет…

Дараган не знал, что ответить, и стоял на тротуаре, провожая его глазами. Его давешний собеседник удалялся в своей чересчур легкой куртке. Он шел под деревьями очень медленным шагом и, готовясь пересечь авеню Мариньи, чуть не потерял равновесие, когда его толкнули в спину порыв ветра и охапка опавших листьев.

Вернувшись домой, он прослушал автоответчик, чтобы узнать, нет ли сообщений от Шанталь Гриппей или Жиля Оттолини. Ничего. Черное платье с ласточками по-прежнему лежало на спинке дивана, а оранжевая картонная папка на своем месте на письменном столе, рядом с телефоном. Он достал оттуда ксерокопии.

Немного на первый взгляд об Анни Астран. И все же кое-что. Был указан адрес дома в Сен-Ле-ла-Форе: «15, улица Эрмитаж», с комментарием, указывающим на то, что в доме проводился обыск. Это было в том же году, когда Анни повела его фотографироваться и подверглась обыску на пограничном пункте в Вентимилье. Упоминались ее брат Пьер (6, улица Лаферьер, Париж IX) и Роже Венсан (12, улица Никола-Шюке, Париж XVII) с вопросом, не был ли последний ее «покровителем».

Уточнялось даже, что дом в Сен-Ле-ла-Форе был куплен на имя Роже Венсана. Нашлась и копия куда более давнего протокола Управления судебной полиции (Полиция нравов, Следственный отдел), касающегося поименованной Анни Астран, проживавшей в отеле по адресу 46, улица Нотр-Дам-де-Лорет, где было написано: «Известна на Этуаль-Клебер». Но все это было путанно, как будто кто-то — Оттолини? — переписывая на скорую руку архивные документы, пропускал слова и соединял вырванные из контекста фразы, никак между собой не связанные.

Стоило ли снова нырять в эту густую и вязкую массу? Продолжая читать, Дараган испытывал знакомое чувство — нечто подобное он ощутил вчера, пытаясь расшифровать эти же страницы: когда фразы звучат как бы в полусне, а редкие слова, которые помнятся утром, не имеют никакого смысла. Все это пересыпано точными адресами: 15, улица Эрмитаж, 12, улица Никола-Шюке, 46, улица Нотр-Дам-де-Лорет, верно, чтобы найти ориентиры, за которые можно было бы зацепиться в этих зыбучих песках.

Он был уверен, что на днях порвет эти страницы и сделает это с облегчением. Пока же пусть лежат на письменном столе. Он прочтет их в последний раз и, может быть, обнаружит скрытый знак и выйдет наконец на след Анни Астран.

Надо бы найти конверт, который она прислала ему когда-то с фотографиями. В тот день, когда он его получил, он заглянул в адресную книгу. В доме 18 по улице Альфред-Деоденк не было никакой Анни Астран. Номера телефона она не указала, и оставалось только ей написать… Но дождется ли он от нее ответа?

В этот вечер в его кабинете все это казалось ему таким далеким… Уже десять лет как наступил новый век. И все же, на повороте улицы, при виде встречного лица — а часто достаточно было даже выхваченного из разговора слова или ноты музыки, — это имя, Анни Астран, всплывало в его памяти. Но это было все реже и все короче, словно вспышка света, которая тотчас гасла.

Он колебался, не решаясь написать ей или послать телеграмму. 18, улица Альфред-Деоденк. ПРОСЬБА ДАТЬ НОМЕР ТЕЛЕФОНА. ЖАН. Или пневматическое письмо, их еще посылали в то время. А потом он решил отправиться по этому адресу, это он-то, не любивший нежданных визитов и людей, бесцеремонно останавливающих вас на улице.

Это было осенью, в день Всех Святых. В тот послеполуденный час светило солнце. Впервые в жизни слова «день Всех Святых» не вызывали в нем грусти. На площади Бланш он сел в метро. Надо было сделать две пересадки. На «Этуаль» и «Трокадеро». В воскресные и праздничные дни поездов приходилось ждать долго, и он говорил себе, что не смог бы увидеться с Анни Астран в другой, не праздничный день. Он посчитал годы: пятнадцать лет с того дня, когда она повела его фотографироваться. Ему вспоминалось утро на Лионском вокзале. Они вместе сели в поезд, переполненный поезд первого дня больших каникул.

Когда он ждал поезда метро на станции «Трокадеро», его охватило сомнение: может быть, она сейчас не в Париже. И через пятнадцать лет он вряд ли ее узнает.

Улица заканчивалась решетчатой оградой. За ней шумели деревья садов Ранелаг. Ни одной машины у тротуаров. Тишина. Можно было подумать, что здесь никто не живет. Дом 18 был последним, в самом конце, перед оградой и деревьями. Белое здание, вернее сказать, большой дом, трехэтажный. На входной двери домофон. И

Дом показался ему нежилым, как и улица. Он нажал кнопку. Услышал в домофоне треск и что-то похожее на шелест ветра в листве. Он наклонился и проговорил дважды, чеканя слоги: «ЖАН ДАРАГАН». Женский голос, приглушенный шумом ветра, ответил ему: «Второй этаж».

Застекленная дверь медленно открылась, и он оказался в холле с белыми стенами, освещенном бра. Он не стал вызывать лифт и поднялся по лестнице, поворачивавшей под прямым углом. Когда он вышел на лестничную площадку, она стояла за приотворенной дверью, лицо было полускрыто. Потом она потянула на себя створку и уставилась на него, как будто с трудом узнавала.

— Входи, мой маленький Жан…

Голос робкий, но чуть хрипловатый, тот же, что пятнадцать лет назад. Не изменилось и лицо, и взгляд тоже. Волосы были не такие короткие. Они падали ей на плечи. Сколько ей теперь было лет? Тридцать шесть? В прихожей она все еще смотрела на него пристально, с любопытством. Он искал, что бы ей сказать:

— Я не знал, можно ли нажать кнопку, где написано «Венсан»…

— Моя фамилия теперь Венсан… Я даже изменила имя, представь себе… Аньес Венсан…

Она провела его в соседнюю комнату, которая, должно быть, служила гостиной, но из мебели в ней был только диван и торшер рядом с ним. В большое французское окно он увидел деревья, с которых не успела облететь листва. Было еще светло. Солнечные зайчики поблескивали на паркете и стенах.

— Садись, мой маленький Жан…

Сама она села на другой конец дивана, словно чтобы лучше его рассмотреть.

— Ты, может быть, помнишь Роже Венсана?

Едва она произнесла это имя, как он действительно вспомнил открытую американскую машину, припаркованную перед домом в Сен-Ле-ла-Форе, и мужчину за рулем, которого он в первый раз тоже принял за американца из-за высокого роста и легкого акцента, когда тот заговорил.

— Я вышла замуж за Роже Венсана несколько лет назад…

Она смотрела на него и смущенно улыбалась. Чтобы он простил ей это замужество?

— Он все реже бывает в Париже… Думаю, он будет рад тебя повидать… Я звонила ему на днях и сказала, что ты написал книгу…

Однажды в Сен-Ле-ла-Форе Роже Венсан заехал за ним после школы в своей открытой американской машине. Она скользила вдоль улицы Эрмитаж, и шума мотора совсем не было слышно.

— Я еще не дочитала твою книгу до конца… Я сразу наткнулась на пассаж с фотоавтоматом… Знаешь, я никогда не читаю романов…

Она будто извинялась, как и давеча, когда сказала ему о своем браке с Роже Венсаном. Но нет, ни к чему было ей дочитывать эту книгу «до конца» теперь, когда они сидели рядом на диване.

— Ты, наверно, гадал, как я раздобыла твой адрес… Я встретила одного человека, который подвозил тебя на машине домой в прошлом году…

Она нахмурила брови, вспоминая имя. Но Дараган ее опередил:

— Ги Торстель?

— Да… Ги Торстель…

Почему людям, о существовании которых вы и не подозревали, которых вы встречаете один раз и никогда больше не увидите, суждено вот так, незаметно, сыграть важную роль в вашей жизни? Благодаря этому человеку он нашел Анни. Ему хотелось поблагодарить этого Торстеля.

— Я совершенно забыла этого человека… Он, должно быть, живет поблизости… Он заговорил со мной на улице… Сказал, что приезжал в дом в Сен-Ле-ла-Форе пятнадцать лет назад…

Наверно, та встреча с Торстелем прошлой осенью на скачках освежила тому память. Торстель заговорил о доме в Сен-Ле-ла-Форе. Он, Дараган, когда Торстель сказал: «Я не помню, что это было за место в окрестностях Парижа» и еще: «Мальчик — это были вы, я полагаю», так ничего и не ответил. Он давно и думать забыл об Анни Астран и о Сен-Ле-ла-Форе. Однако эта встреча внезапно пробудила воспоминания, которые он опасался, сам того не сознавая, извлекать на свет. И вот это случилось. Они оказались цепкими, эти воспоминания. В тот же вечер он начал писать книгу.

— Он сказал мне, что встретил тебя на скачках…

Она улыбалась, как будто это была шутка. — Я надеюсь, что ты не игрок.

— Нет, ничего подобного.

Он, игрок? Он никогда не понимал, почему все эти люди в казино сидят вокруг столов, безмолвные, неподвижные, с лицами живых мертвецов. А каждый раз, когда Поль заговаривал о системах ставок, ему было трудно сосредоточиться.

— Игроки всегда плохо кончают, мой маленький Жан.

Наверно, она знала, о чем говорит. Часто она возвращалась очень поздно в дом в Сен-Ле-ла-Форе, и он, Дараган, бывало, не мог уснуть до ее прихода. Каким облегчением было слышать шорох шин ее машины по гравию и шум мотора, который вот-вот заглохнет. И ее шаги по коридору… Что она делала в Париже до двух часов ночи? Быть может, играла. Через столько лет, теперь, когда он больше не был ребенком, ему хотелось задать ей этот вопрос.

— Я не очень поняла, чем занимается этот месье Торстель… Кажется, он антиквар в Пале-Рояле…

Судя по всему, она не знала, о чем с ним говорить. Ему хотелось помочь ей освоиться. Она, должно быть, чувствовала то же, что и он, как будто присутствие тени между ними, о которой ни он, ни она не могли заговорить.

— Так, значит, ты теперь писатель?

Она улыбнулась, и эта улыбка показалась ему ироничной. Писатель. Почему бы не признаться ей, что он написал «Черный цвет лета» как объявление о розыске? Если повезет, эта книга привлечет ее внимание, и тогда она даст о себе знать. Вот что он думал. Ничего больше.

Смеркалось, но она не стала зажигать торшер рядом с собой.

— Мне бы следовало связаться с тобой раньше, но у меня была такая бурная жизнь…

Она сказала «была», как будто жизнь ее кончилась.

— Меня не удивило, что ты стал писателем. Когда ты был маленьким, в Сен-Ле-ла-Форе, ты много читал…

Дараган бы предпочел, чтобы она рассказала ему о своей жизни, но она, очевидно, этого не хотела. Она сидела на диване в профиль. Образ, сохранивший замечательную четкость, несмотря на все эти потерянные годы, всплыл в его памяти. Однажды под вечер Анни, очень прямая, в профиль, сидит за рулем своей машины, а он, мальчик, рядом с ней. Машина была припаркована у ворот дома в Сен-Ле-ла-Форе. Он увидел слезинку, едва заметную, сползавшую по ее правой щеке. Она резко дернула локтем, вытирая ее. Потом запустила мотор как ни в чем не бывало.

— В прошлом году, — сказал Дараган, — я встретил еще одного человека, который знал

Она повернулась и бросила на него встревоженный взгляд.

— Кого?

— Некоего Жака Перрена де Лара.

— Нет, не помню… я встречала столько людей в пору Сен-Ле-ла-Форе…

— А Боб Бюньян — это ничего тебе не говорит?

— Нет. Ничего.

Она придвинулась к нему и погладила его лоб.

— Что творится в этой голове, мой маленький Жан? Ты хочешь устроить мне допрос?

Она смотрела ему прямо в глаза. Никакой угрозы в этом взгляде. Только немного тревоги. И она снова погладила его лоб.

— Знаешь… у меня плохая память…

Он вспомнил слова Перрена де Лара: «Единственное, что я могу вам сказать, — что она сидела в тюрьме». Если бы он повторил ей это, она бы очень удивилась. Пожала бы плечами и ответила: «Он, наверно, меня с кем-то путает» или «И ты ему поверил, мой маленький Жан?» И наверно, была бы искренна. Мы забываем детали нашей жизни, которые нам неприятны или слишком мучительны. Достаточно отдаться на волю волн и тихонько плыть по течению над глубокими водами, закрыв глаза. Нет, мы не всегда забываем намеренно, объяснил ему однажды врач, с которым он разговорился в кафе, на первом этаже жилого массива на сквере Грезиводан. Этот человек даже подписал ему книжечку, которую выпустил в издательстве «Пресс Юниверситер де Франс», «Забвение».

— Ты хочешь, чтобы я объяснила тебе, почему повела тебя тогда фотографироваться?

Дараган почувствовал, что эту тему она затронула нехотя. Но вечерело, и сумрак в гостиной мог облегчить признания.

— Все очень просто… В отсутствие твоих родителей я хотела взять тебя с собой в Италию… но для этого тебе нужен был паспорт…

В желтом чемодане из прессованного картона, который он таскал за собой по съемным комнатам уже несколько лет и где лежали школьные тетради, табели, полученные в детстве открытки и книги, которые он читал в то время: «Мой друг дерево», «Корабль тайны», «Лошадь без головы», «Тысяча и одна ночь», возможно, был и старый паспорт на его имя, с той самой фотографией, темно-синий паспорт, как водится. Но чемодан он никогда не открывал. Он был заперт на ключ, а ключ потерялся. Как, наверно, и паспорт.

— Но потом я не смогла взять тебя в Италию… Мне пришлось остаться во Франции… Мы провели несколько дней на Лазурном Берегу… А после этого ты вернулся домой…

Его отец приехал за ним в пустой дом, и они отправились обратным поездом в Париж. Что, собственно, она подразумевала под словом «домой»? Сколько он ни рылся в памяти, у него не было никаких воспоминаний о том, что обычно называют «домом». Поезд пришел рано утром на Лионский вокзал. А потом — долгие, бесконечные годы в пансионах.

— Когда я прочла этот пассаж в твоей книге, я поискала в своих бумагах и нашла фотографии…

Дарагану пришлось ждать больше сорока лет, чтобы узнать еще одну подробность этого приключения: фотографии «неопознанного ребенка», которые изъяли при обыске на пограничном пункте в Вентимилье. «Все, что я знаю об этой женщине, — сказал ему Перрен де Лара, — что она сидела в тюрьме». Значит, ей, конечно, вернули фотографии и другие изъятые при обыске вещи, когда она вышла из тюрьмы. Но сейчас, на этом диване, рядом с ней, Дараган еще не знал эту подробность. Часто бывает, что мы узнаем слишком поздно, чтобы заговорить о нем, эпизод из своей жизни, который близкий человек скрывал от нас. Да полно, скрывал ли? Он забыл о нем, вернее, со временем выкинул его из головы. Или просто не находит слов.

— Жаль, что мы не смогли поехать в Италию, — сказал Дараган с широкой улыбкой.

Он почувствовал, что она хочет сделать ему признание. Но она лишь слегка покачала головой, словно отгоняя дурные мысли — или дурные воспоминания.

— Значит, ты живешь на сквере Грезиводан?

— В общем-то уже нет. Я снял комнату в другом районе.

Он сохранил ключ от комнаты на сквере Грезиводан, хозяина которой не было в Париже. И еще заходил туда иногда тайком. Перспектива иметь два убежища в разных местах его успокаивала.

— Да, комнату неподалеку от площади Бланш…

— На Бланш?

Это слово, казалось, напомнило ей знакомый пейзаж.

— Пригласишь меня как-нибудь в твою комнату?

Почти совсем стемнело, и она включила торшер. Они оба были теперь в круге света, а гостиная оставалась в тени.

— Я хорошо знала район площади Бланш… Ты помнишь моего брата Пьера?.. У него был там гараж.

Темноволосый молодой человек. В Сен-Ле-ла-Форе он иногда ночевал в маленькой комнатке слева, в конце коридора, окно которой выходило на двор и колодец. Дараган помнил его куртку на меху и его машину, малолитражку. Однажды в воскресенье этот брат Анни — прошло столько времени, он забыл, как его звали, — повел его в цирк Медрано. Потом они вернулись на малолитражке в Сен-Ле-ла-Форе.

— Я больше не вижусь с Пьером, с тех пор как живу здесь…

— Странное место, — сказал Дараган.

Он повернул голову к французскому окну — большой черный экран, за которым больше не было видно листвы деревьев.

— Здесь у нас край света, мой маленький Жан. Ты не находишь?

Его удивила давеча тишина и ограда в конце улицы, делавшая ее тупиком. Когда смеркалось, можно было представить себе, что дом стоит на опушке леса.

— Это Роже Венсан снимает дом еще с войны… Он был под секвестром… Принадлежал людям, которым пришлось покинуть Францию… Знаешь, с Роже Венсаном все всегда немного сложно…

Она называла его «Роже Венсан», никогда не говорила просто «Роже». И он, Дараган, в детстве так здоровался с ним: «Здравствуйте, Роже Венсан».

— Я не смогу здесь остаться… Дом сдадут какому-нибудь посольству или снесут… Иногда, ночами, мне страшно здесь одной… Первый и третий этажи пустуют… А Роже Венсан почти никогда здесь не бывает.

Она предпочитала говорить о сегодняшнем дне, и Дараган хорошо ее понимал. Он спрашивал себя, была ли эта женщина той же, которую он знал ребенком в Сен-Ле-ла-Форе. А он — кем он был? Сорок лет спустя, когда увеличенный снимок попадет к нему в руки, он даже не сможет вспомнить, что этот ребенок — он.

* * *

Позже она захотела отвести его поужинать, здесь же, неподалеку, и они оказались в пивной на шоссе Мюэтт. Они сидели в глубине зала друг против друга.

— Я помню, как мы ходили вдвоем в ресторан, в Сен-Ле-ла-Форе, — сказал ей Дараган.

— Ты уверен?

— Ресторан назывался «Шале Эрмитаж».

Это название врезалось ему в память в детстве, потому что так же называлась улица.

Она

— Странно… Я никогда бы не повела ребенка в ресторан…

Она сказала это строгим тоном, удивившим Дарагана.

— Ты еще долго жила в том доме в Сен-Ле-ла-Форе?

— Нет… Роже Венсан его продал… Знаешь, этот дом принадлежал Роже Венсану.

Он всегда думал, что это был дом Анни Астран. Имя и фамилия казались ему тогда одним словом: Анниастран.

— Я прожил там где-то год, да?

Он задал этот вопрос едва слышно, как будто боялся не получить ответа.

— Да… год… не помню… твоя мать хотела, чтобы ты подышал деревенским воздухом… Мне казалось, что она хочет сбыть тебя с рук…

— Как ты с ней познакомилась?

— О… через друзей… я встречала столько народу в то время…

Дараган понял, что она не скажет ему больше о том периоде в Сен-Ле-ла-Форе. Приходилось довольствоваться своими собственными воспоминаниями, редкими и скудными воспоминаниями, в точности которых он даже не был уверен, сказала ведь она ему, что никогда не повела бы ребенка в ресторан.

— Извини меня, мой маленький Жан… Я почти никогда больше не думаю о прошлом…

Она чуть помедлила, а потом:

— В ту пору у меня бывали трудные времена… Не знаю, помнишь ли ты Колетт?

Это имя вызвало в нем смутный отголосок, неуловимый, как солнечный зайчик, слишком быстро пробегающий по стене.

— Колетт… Колетт Лоран… Ее портрет был в моей комнате в Сен-Ле-ла-Форе… Она позировала художникам… Это была подруга юности…

Он хорошо помнил картину, висевшую между двумя окнами. Молодая девушка облокотилась на стол, упираясь подбородком в ладонь.

— Ее убили в парижской гостинице… кто — так и осталось неизвестным… Она часто приезжала в Сен-Ле-ла-Форе…

Когда Анни возвращалась из Парижа около двух часов ночи, он несколько раз слышал в коридоре взрывы смеха. Это значило, что она не одна. Потом дверь спальни закрывалась, и приглушенные голоса доносились до него сквозь стены. Однажды утром они отвезли эту Колетт Лоран в Париж на машине Анни. Она сидела впереди, рядом с Анни, а он один на заднем сиденье. Они прогулялись с ней в садах Елисейских Полей, там, где рынок филателистов. У одного стенда они остановились, и Колетт Лоран купила ему марки, серию разных цветов с изображением египетского фараона. С того дня он начал собирать марки. Завел альбом, куда вставлял их по мере поступления за полоски прозрачной бумаги, этот альбом, возможно, лежал в чемодане из прессованного картона. Десять лет он не открывал этот чемодан. Он не мог с ним расстаться, но все же испытал облегчение, потеряв от него ключ.

В другой день они отправились вместе с Колетт Лоран в деревню за лесом Монморанси. Анни остановила машину у дома, похожего на маленький замок, и объяснила ему, что это пансион, в котором они познакомились с Колетт Лоран. Они наведались с ним в пансион, директриса сама их водила. Классы и дортуары были пусты.

— Так ты не помнишь Колетт?

— Помню… конечно же, — сказал Дараган. — Вы познакомились в пансионе.

Она посмотрела на него удивленно:

— Откуда ты знаешь?

— Однажды вы повели меня посмотреть ваш бывший пансион.

— Ты уверен? Я совершенно этого не помню.

— Это было за лесом Монморанси.

— Я никогда не водила тебя туда с Колетт…

Он не стал ей возражать. Быть может, объяснения найдутся в книге, которую подписал ему врач, в этой маленькой книжице в белой обложке о забвении.

* * *

Они шли вдоль аллеи по краю садов Ранелаг. Из-за темноты, деревьев и присутствия Анни, взявшей его под руку, Дарагану казалось, что он прогуливается с нею, как когда-то в лесу Монморанси. Она останавливала машину на лесном перекрестке, и они шли к пруду Фоссомброн. Он помнил названия: перекресток Мушиного Дуба. Перекресток Острия. Одно из этих названий пугало его: Крест принца Конде. В начальной школе, куда Анни его записала и куда часто приезжала за ним в половине пятого, учительница рассказывала об этом принце, которого нашли повешенным в его покоях в замке Сен-Ле и так никогда и не выяснили точных обстоятельств его смерти. Она называла его «последним из Конде».

— О чем ты думаешь, мой маленький Жан?

Она положила голову ему на плечо, и Дарагану захотелось сказать ей, что он думает о «последнем из Конде», о школе и прогулках в лесу. Но он боялся, что она ответит: «Нет… Ты ошибаешься… Я этого совершенно не помню». Он тоже за эти пятнадцать последних лет успел все забыть.

— Ты бы показал мне как-нибудь свою комнату… Я бы так хотела оказаться с тобой в квартале площади Бланш…

Может быть, она помнила, что они провели несколько дней в этом квартале, перед тем как уехали поездом на юг. Но и тут он не решился задать ей вопрос.

— Эта комната покажется тебе очень маленькой… — сказал Дараган. — И потом, она не отапливается…

— Это не важно… ты не представляешь себе, как мы мерзли зимой, когда были совсем молодыми, в этом квартале, с моим братом Пьером.

И это воспоминание, по крайней мере, не было для нее болезненным, потому что она рассмеялась.

Они дошли до конца аллеи, рукой подать до Порт-де-ла-Мюэтт. Он спросил себя, не доносится ли этот запах осени, листьев и мокрой земли, из Булонского леса. Или даже, сквозь время, из леса Монморанси.

* * *

Они сделали крюк, чтобы вернуться к тому, что она называла с ноткой иронии своим «жилищем». По мере того как они шли вдвоем, его охватывала сладкая амнезия. Он даже спрашивал себя, с каких пор пребывает в обществе этой незнакомки. Быть может, он встретил ее на аллее сада или перед одним из этих домов со слепыми фасадами. И если случайно он видел свет, это всегда было на последнем этаже, как будто кто-то давным-давно ушел, забыв погасить лампу.

Она сжимала его локоть, словно хотела убедиться в его присутствии.

— Мне всегда страшно, когда я возвращаюсь пешком домой в этот час… Я не знаю точно, где я…

И в самом деле, они шли по no man’a land[10] или, точнее, по нейтральной территории, на которой были отрезаны от всего.

— Представь, что тебе понадобится купить пачку сигарет или найти открытую ночью аптеку… здесь это очень трудно…

Она снова смеялась. Ее смех и звук их шагов гулко разносились на улицах, одна из которых носила имя забытого писателя.

Она достала из кармана пальто связку ключей и вставила один за другим в замочную скважину, прежде чем нашла нужный.

— Жан… ты проводишь меня наверх?.. Я боюсь привидений…

Они стояли в

— Хочешь, покажу тебе первый этаж?

Анфилада пустых комнат. Стены из светлого дерева, большие французские окна. Белый свет падал из встроенных под самым потолком бра.

— Это, наверно, была гостиная, столовая и библиотека… В свое время Роже Венсан складировал здесь товар…

Она закрыла дверь и, взяв его под руку, увлекла к лестнице.

— Хочешь посмотреть верхний этаж?

Она снова открыла какую-то дверь и зажгла свет, падавший из таких же бра под потолком. Пустая комната, такая же, как на первом этаже. Она отодвинула створку французского окна, стекло на которой треснуло. Большая терраса выходила на деревья в саду.

— Это был гимнастический зал у прежнего владельца… Того, что жил здесь до войны…

Дараган заметил отверстия в полу, сделанном как будто из пробки. К стене была прибита деревянная стойка, в отверстия вставлены маленькие гантели.

— Здесь видимо-невидимо привидений… я никогда не хожу сюда одна…

На втором этаже перед дверью она положила руку ему на плечо.

— Жан… Ты можешь остаться со мной сегодня ночью?

Она провела его в комнату, служившую гостиной. Света не зажигала. Сев на диван, она наклонилась к нему и прошептала на ухо:

— Когда мне придется съехать отсюда, ты приютишь меня в твоей комнате на площади Бланш?

Она погладила его лоб и добавила все так же вполголоса:

— Считай, что мы не были знакомы раньше. Это легко…

Да, в конце концов, это было легко, ведь она же сказала ему, что сменила фамилию и даже имя.

Около одиннадцати вечера в его кабинете зазвонил телефон, но он не снял трубку и ждал сообщения на автоответчике. Дыхание, сначала ровное, потом все более прерывистое, и далекий голос, он не мог понять, женский или мужской. Потом снова дыхание, и два голоса, смешавшись, что-то шептали, слов было не разобрать. Он отключил автоответчик и вырвал телефонный провод из розетки. Кто это был? Шанталь Гриппей? Жиль Оттолини? Оба вместе?

Он решился наконец, воспользовавшись ночной тишиной, перечитать в последний раз все страницы «досье». Но, едва начав чтение, испытал неприятное чувство: фразы переплетались, и другие внезапно появлялись поверх предыдущих и исчезали, прежде чем он успевал их разобрать. Перед ним был палимпсест, все написанное смешалось, наложившись одно на другое, и строчки двигались, как бактерии под микроскопом. Он отнес это на счет усталости и закрыл глаза.

Когда он вновь открыл их, ему попалась ксерокопия фрагмента «Черного цвета лета», где упоминалось имя Ги Торстеля. Помимо эпизода с фотоавтоматом — эпизода, украденного им из реальной жизни, — он ничего не помнил о своей первой книге. Единственное, что сохранилось в памяти, — первые двадцать страниц, которые он потом перечеркнул. Они остались в его голове началом книги, от замысла которой он в дальнейшем отказался. Он даже придумал название первой главе: «Возвращение в Сен-Ле-ла-Форе». Где же теперь эти двадцать страниц, спят вечным сном в картонной коробке или старом чемодане? Или он порвал их? Он не помнил.

Он хотел, прежде чем написать их, наведаться в последний раз, пятнадцать лет спустя, в Сен-Ле-ла-Форе. Это было не паломничество, скорее просто визит, который помог бы ему набросать начало книги. И об этом «возвращении в Сен-Ле-ла-Форе» он не сказал Анни Астран несколько месяцев спустя, в тот вечер, когда увиделся с ней после выхода своей книги. Он испугался, что она скажет, пожав плечами: «Что за странная идея, мой маленький Жан, вернуться туда…»

И вот однажды, через несколько дней после встречи с Торстелем на скачках, он сел в автобус до Порт-д’Аньер. Предместье в то время уже изменилось. Этим ли маршрутом следовала Анни Астран, возвращаясь на машине из Парижа? Автобус проехал под железнодорожными путями у вокзала Эрмон. Однако же этот путь, которому было больше сорока лет, — теперь он спрашивал себя, не во сне ли его увидел. Он сделал его главой романа — наверно, поэтому в голове воцарилась такая сумятица. Он поднялся по главной улице Сен-Ле и пересек площадь с фонтаном… В воздухе плыл желтый туман, и ему подумалось, не из леса ли он. На улице Эрмитаж он был уверен, что большинство домов еще не построили во времена Анни Астран и на их месте были деревья, по обе стороны, листва образовала свод. Вправду ли он бывал в Сен-Ле? Ему показалось, что он узнал часть дома, выходившую на улицу, и большой навес, под которым Анни часто парковала свою машину. Но дальше стена, окружавшая дом, исчезла, и вместо нее было длинное бетонное строение.

Напротив, за решетчатой оградой, стоял двухэтажный домик с эркером и увитым плющом фасадом. На калитке медная табличка: «Доктор Луи Вустраат». Он вспомнил, как однажды утром, после уроков, Анни повела его к врачу, а однажды вечером тот сам пришел к ним домой посмотреть его, потому что он был болен.

Он поколебался немного, стоя посреди улицы, потом решился. Толкнул калитку, ведущую в маленький садик, и поднялся по ступенькам крыльца. Позвонил и стал ждать. Дверь приоткрылась, и он увидел высокого мужчину с коротко остриженными седыми волосами и голубыми глазами. Он не узнал его.

— Доктор Вустраат?

Тот удивленно вскинул брови, как будто Дараган внезапно разбудил его:

— Сегодня приема нет.

— Я просто хотел с вами поговорить.

— На какой предмет, месье?

Никакой опаски не было в этом вопросе. Тон любезный, а в тембре голоса слышалось что-то успокаивающее.

— Я пишу книгу о Сен-Ле-ла-Форе… Мне бы хотелось задать вам несколько вопросов.

Дараган так оробел, что, кажется, произнес эту фразу заикаясь. Мужчина смотрел на него с улыбкой:

— Входите, месье.

Он провел его в гостиную, где горел огонь в камине, и указал на кресло перед эркерным окном. Сам сел рядом в точно такое же кресло, тоже обитое клетчатой тканью.

— А кто именно подал вам идею прийти ко мне?

Голос у него был такой серьезный и мягкий, что он мог бы добиться за очень короткое время признания от самого изворотливого и самого закоренелого преступника. Так, по крайней мере, подумалось Дарагану.

— Я проходил мимо, увидел вашу вывеску. И подумал, что врач должен хорошо знать место, где практикует…

Он старался выражаться ясно, несмотря на смущение, и в последний момент употребил слово «место» вместо «поселок», естественным образом просившееся на язык. Но Сен-Ле-ла-Форе больше не был поселком его детства.

— Вы не ошиблись. Я практикую здесь уже двадцать пять лет.

Он встал и направился к этажерке, на которой Дараган заметил маленький бар.

— Хотите чего-нибудь выпить? Немного портвейна?

— Так вы пишете книгу о Сен-Ле-ла-Форе? Хорошая идея…

— О… брошюру… для серии о населенных пунктах Иль-де-Франса…

Он искал еще деталей, которые внушили бы доверие этому доктору Вустраату.

— Например, я посвящу целую главу таинственной смерти последнего принца Конде.

— Я вижу, вы хорошо знаете историю нашего городка.

И доктор Вустраат смотрел на него своими голубыми глазами и улыбался ему, как пятнадцать лет назад, когда выслушивал его у него в комнате в доме напротив. Был ли у него грипп или одна из детских болезней с такими сложными названиями?

— Мне нужны и другие сведения, не исторические, — сказал Дараган. — Анекдоты, например, касающиеся тех или иных жителей городка…

Он сам удивился, что смог произнести до конца и уверенно такую длинную фразу.

Доктор Вустраат, казалось, задумался, устремив взгляд на полено, тихонько догоравшее в камине.

— У нас в Сен-Ле были артисты, — сказал он, покивав, будто освежая память. — Пианистка Ванда Ландовска… И еще поэт Оливье Ларронд…

— Вы позволите, я запишу имена? — спросил Дараган.

Он достал из кармана пиджака шариковую ручку и блокнот в молескиновой обложке, с которыми не расставался, с тех пор как начал писать книгу. Он заносил туда обрывки фраз, возможные названия для своего романа. Очень старательно, большими буквами он написал: ВАНДА ЛАНДОВСКА. ОЛИВЬЕ ЛАРРОНД. Хотелось показать доктору Вустраату, что он работает прилежно.

— Спасибо вам за сведения.

— Мне наверняка вспомнятся и другие имена…

— Это очень любезно с вашей стороны, — кивнул Дараган. — А вы случайно не помните какого-нибудь происшествия, случившегося в Сен-Ле-ла-Форе?

— Происшествия?

Доктора Вустраата явно удивило это слово.

— Речь не о преступлении, конечно… Но что-то темное могло здесь произойти… Мне говорили об одном доме, прямо напротив вас, где жили странные люди…

Ну вот, он затронул волнующую его тему быстрее, чем ожидал.

Доктор Вустраат снова уставился на него голубыми глазами, в которых Дарагану почудилась какая-то опаска.

— Что за дом напротив?

Он подумал было, что зашел слишком далеко. Но с какой стати, в конце концов? Разве он не выглядел старательным юношей, желающим написать брошюру о Сен-Ле-ла-Форе?

— Дом чуть справа… с большим навесом…

— Вы говорите о Лепрозории?

Дараган и забыл это название, от которого у него кольнуло в сердце. На миг ему показалось, будто он проходит под навесом дома.

— Да, именно так… Лепрозорий… — И, произнося эти четыре слога, он вдруг ощутил какую-то дурноту или, вернее, страх, словно Лепрозорий был связан для него с дурным сном.

— Кто рассказал вам о Лепрозории?

Вопрос застиг его врасплох. Наверно, лучше было бы сказать доктору Вустраату правду. Ему следовало сделать это сразу, еще на крыльце. «Вы лечили меня, давным-давно, в детстве». Но нет, он почувствовал бы себя самозванцем, присвоившим чужую личность. Тот ребенок сегодня казался ему чужим.

— Мне рассказал о нем хозяин ресторана «Эрмитаж».

Он ляпнул это наобум, чтобы выиграть время. Существовал ли еще этот ресторан, а может быть, он и вовсе существовал только в его воспоминаниях?

— Ах да… ресторан «Эрмитаж»… я думал, что теперь он называется иначе… Вы давно знаете Сен-Ле?

Дараган ощутил головокружение, то, что накатывает, когда вы готовы сделать признание, которое изменит ход вашей жизни. Стоя на вершине, достаточно лишь соскользнуть, как с горки. В глубине большого сада Лепрозория как раз и была горка, поставленная, наверно, прежними владельцами, перила ее проржавели.

— Нет. Я впервые в Сен-Ле-ла-Форе.

За окнами смеркалось, и доктор Вустраат встал, чтобы зажечь лампу и помешать кочергой в камине.

— Зимняя погода… Вы видели, какой туман?.. Правильно я сделал, что разжег огонь…

Он сел в кресло и наклонился к Дарагану:

— Вам повезло, что вы позвонили в мою дверь сегодня… У меня выходной… Надо сказать, количество визитов на дому я сократил…

Было ли слово «визиты» намеком с его стороны, давал ли он понять, что узнал его? Но за пятнадцать лет было столько визитов, и столько больных принял доктор Луи Вустраат в комнатке, служившей ему кабинетом, в конце коридора, что все лица он узнать никак не мог. К тому же, подумалось Дарагану, как увидеть сходство между тем ребенком и им сегодняшним?

— Действительно, в Лепрозории жили странные люди… Но вы думаете, мне стоит вам о них рассказать?

Дарагану показалось, что за этими безобидными словами кроются другие. Так бывает по радио, когда сбиваются настройки и два голоса накладываются один на другой. Он как будто услышал: «Зачем вы вернулись пятнадцать лет спустя в Сен-Ле?»

— Можно было подумать, что над этим домом тяготеет злой рок… Возможно, из-за его названия…

— Названия?

Доктор Вустраат улыбнулся ему:

— Вы знаете, что значит «лепрозорий»?

— Конечно, — кивнул Дараган.

Он не знал, но стыдился признаться в этом доктору Вустраату.

— До войны в нем жил такой же врач, как я, он покинул Сен-Ле… Потом, когда я приехал сюда, некий Люсьен Фюрер регулярно в него наведывался… владелец ночного заведения в Париже… Народу там бывало много… Вот с того времени и появились в этом доме странные люди… до конца пятидесятых годов…

Дараган записывал слова доктора в свой блокнот. Казалось, он вот-вот откроет ему тайну его происхождения, всех этих лет начала жизни, которые были забыты, кроме одной детали, всплывающей порой из глубин, улицы, покрытой сводом листвы, запаха, знакомого имени — но не вспомнить, кому оно принадлежало, детской горки.

— А потом этот Люсьен Фюрер исчез в одночасье, и дом купил некто Венсан… Роже Венсан, если мне не изменяет память… Он всегда парковал свою открытую американскую машину на улице…

Пятнадцать лет спустя Дараган не мог точно вспомнить цвет этой машины. Бежевый? Да, наверно. С красными кожаными сиденьями. Доктор Вустраат помнил, что машина была открытая и, если ему не изменяла память, мог подтвердить ему цвет: бежевый. Но он боялся, спросив, вызвать его недоверие.

— Я не могу вам точно сказать, чем занимался этот Роже Венсан… может быть, тем же, что и Люсьен Фюрер… Мужчина лет сорока, регулярно наведывавшийся из Парижа…

Дарагану в ту пору казалось, что Роже Венсан никогда не ночевал в доме. Он проводил день в Сен-Ле-ла-Форе и после ужина уезжал. Из своей кроватки Дараган слышал, как отъезжала машина, и звук мотора был другой, не такой, как у машины Анни. Громче и глуше одновременно.

— Говорили, что он наполовину американец или долго жил в Америке… Он и выглядел американцем… Высокий… со спортивной фигурой… Он обратился ко мне однажды… Кажется, вывихнул руку…

Дараган этого совершенно не помнил. Он бы

— Там жили еще молодая женщина и мальчик… Она по возрасту не годилась ему в матери… Я думал, что она его старшая сестра… Она могла бы быть дочерью этого Роже Венсана…

Дочь Роже Венсана? Нет, эта мысль никогда ему не приходила. Он вообще не задавался вопросами об истинных отношениях Роже Венсана и Анни. Надо полагать, часто говорил он себе, дети никогда не задаются вопросами. Много лет спустя мы пытаемся разрешить загадки, которые не были загадками тогда, и хотим расшифровать полустертые буквы слишком древнего языка, даже алфавита которого не знаем.

— В этом доме бывало много народу… Иногда люди приезжали среди ночи…

У Дарагана в то время был хороший сон — сон детства, — кроме тех вечеров, когда он дожидался приезда Анни. Часто он слышал ночью, как хлопали дверцы машины и гомонили голоса, но тотчас снова засыпал. И потом, дом был большой, из нескольких корпусов, так что он не мог знать, кто приехал. Утром, уходя в школу, он видел несколько припаркованных под навесом машин. В корпусе, где была его комната, жила и Анни, по другую сторону коридора.

— А кто они, по-вашему, были, все эти люди? — спросил он доктора Вустраата.

— В доме был обыск, но все они исчезли… Меня допрашивали, потому что я был ближайшим соседом… Судя по всему, этот Роже Венсан был замешан в деле, которое они называли «Комбинацией»… Это название я, наверно, где-то прочел, но не могу вам сказать, о чем шла речь… Признаться, я никогда не интересовался хроникой происшествий.

А Дараган? Вправду ли он хотел узнать больше о докторе Вустраате? Полоска света, едва различимая под закрытой дверью и говорящая о чьем-то присутствии. Но ему не хотелось открыть дверь, чтобы узнать, кто находится в комнате или, вернее, в шкафу. Ему тотчас вспомнилось выражение «скелет в шкафу». Нет, ему незачем знать, что скрывалось за словом «комбинация». С детства ему снился один и тот же дурной сон: сначала он помнил лишь огромное облегчение при пробуждении, как будто избежал опасности. А потом дурной сон становился все отчетливее. Он был пособником или свидетелем чего-то страшного, случившегося в очень далеком прошлом. Кое-кого арестовали. Его же так и не смогли опознать. Он жил под угрозой подвергнуться допросу, когда обнаружат, что он связан с «виновными». И у него не будет никакой возможности ответить на вопросы.

— А молодая женщина с ребенком? — спросил он доктора Вустраата.

Он удивился, когда доктор сказал: «Я думал, что она его старшая сестра». Возможно, в его жизни открылся горизонт и мог рассеять зоны тени: лжеродители, которых он едва помнил и которые, судя по всему, хотели сбыть его с рук. И этот дом в Сен-Ле-ла-Форе… Ему случалось спрашивать себя, что он там делал. Завтра же он начнет поиски. И прежде всего найдет свидетельство о рождении Анни Астран. А заодно попросит и его, Дарагана, свидетельство о рождении, но не удовольствуется отпечатанной на машинке копией, а сам заглянет в реестр, туда, где все написано от руки. В этих нескольких строчках, посвященных его рождению, он обнаружит подчистки, поправки, имена, которые хотели стереть.

— Она часто оставалась одна с ребенком в Лепрозории… Мне задавали вопросы и о ней после обыска… По словам людей, которые меня расспрашивали, она была «танцовщицей-акробаткой»…

Последние два слова он произнес, едва шевельнув губами, словно нехотя.

— Я говорю с кем-то об этой истории впервые за долгое время… Кроме меня, никто толком ничего не знал в Сен-Ле… Я был их ближайшим соседом… Но, понимаете, это были не вполне люди моего круга…

Он улыбался Дарагану слегка ироничной улыбкой, и Дараган тоже улыбнулся при мысли, что этот человек с коротко остриженными седыми волосами, с военной выправкой и, главное, с чистейшего голубого цвета глазами был — как он сам говорил — их ближайшим соседом.

— Я не думаю, что вы используете все это для вашей брошюры о Сен-Ле… или же придется поискать более точные детали в полицейских архивах… Но, честно говоря, стоит ли, как вы думаете?

Этот вопрос удивил Дарагана. Неужели доктор Вустраат узнал его и видел насквозь?

— Положа руку на сердце, вы думаете, оно того стоит? — Он сказал это по-доброму, тоном отеческого упрека или даже дружеского совета — совета человека, которого вы знали в детстве.

— Нет, конечно, — ответил Дараган. — Это было бы неуместно в простой брошюре о Сен-Ле-ла-Форе. На худой конец из этого мог бы получиться роман.

Он ступил на скользкий склон и готов был катиться: признаться доктору Вустраату в истинных причинах, по которым он позвонил в его дверь. Он даже мог бы сказать ему: «Доктор, пройдемте в ваш кабинет для осмотра, как мы это делали когда-то… Он по-прежнему в конце коридора?»

— Роман? Для этого надо знать всех героев. Много народу прошло через этот дом… Те, кто меня расспрашивал, сверялись со списком и называли мне имена… Но я не знал никого из этих людей…

Дарагану очень хотелось бы иметь под рукой этот список. Он наверняка помог бы ему отыскать следы Анни, но все эти люди канули, изменив фамилии, имена и лица. Да и сама Анни, наверно, не зовется больше Анни, если она еще жива.

— А мальчик? — спросил Дараган. — Вы узнали что-нибудь о мальчике?

— Ничего. Я часто спрашивал себя, что с ним сталось… Какое странное начало жизни…

— Его наверняка отдали в школу…

— Да. В школу Форе на улице Беврон. Я помню, как писал ему оправдание отсутствия, когда у него был грипп.

— А в школе Форе, наверно, могут отыскаться его следы…

— К сожалению, нет. Школу Форе снесли два года назад. Это была совсем маленькая школа, знаете ли…

Дараган помнил школьный двор, его шлаковое покрытие, платаны и контраст в солнечные дни между зеленью листвы и чернотой шлака. Для этого ему даже не надо было закрывать глаза.

— Школы больше нет, но я могу показать вам дом…

Снова у него возникло ощущение, что доктор Вустраат его раскусил. Но нет, не может быть. Не было больше ничего общего между ним и тем мальчиком, которого он оставил в прошлом вместе с другими, с Анни, Роже Венсаном и людьми, приезжавшими ночью на машинах, чьи имена значились когда-то в списке, — имена пассажиров затонувшего корабля.

— Мне дали вторые ключи от дома… на случай если кто-то из моих пациентов захочет его посмотреть… Он продается… Но желающих мало. Проводить вас?

— В другой раз.

— Правда? Вам совсем неинтересно? Это один из самых старых домов в Сен-Ле… Как говорит его название, он был построен на месте бывшего лепрозория… Это может быть небезынтересно для вашей брошюры…

— Не сегодня, — сказал Дараган. — Я обещаю вам, что вернусь.

У него не хватало духу войти в этот дом. Пусть он лучше останется для него одним из тех мест, что были хорошо знакомы когда-то и где вам случается порой бывать только во сне: с виду они все те же, но с каким-то необычным налетом. Что это — пелена или слишком яркий свет? И вы встречаете в этих снах людей, которых любили и которые, вы знаете, умерли. Если вы заговариваете с ними, они не слышат вашего голоса.

— Мебель все та же, что пятнадцать лет назад?

— Мебели больше нет, — сказал доктор Вустраат. — Все комнаты пусты. А сад — настоящий девственный лес.

Комната Анни по другую сторону коридора, откуда он слышал поздно ночью в полусне голоса и взрывы смеха. Она была с Колетт Лоран. Но часто голос и смех принадлежали мужчине, которого он никогда не встречал в доме днем. Этот мужчина, должно быть, уезжал ранним утром, задолго до начала уроков в школе. Незнакомец, который останется незнакомцем до скончания времен. Другое воспоминание, более отчетливое, вдруг всплыло, но без малейших усилий с его стороны, как слова песни, выученной в детстве, которые вы можете повторять всю жизнь, не понимая. Два окна его комнаты выходили на улицу, которая была не той, что сегодня, на улицу под сенью деревьев. На белой стене напротив его кровати висела цветная гравюра, изображавшая цветы и листья, а внизу было написано большими буквами: БЕЛЛАДОННА И БЕЛЕНА. Много позже он узнал, что это ядовитые растения, но тогда ему было просто интересно разбирать буквы: «белладонна» и «белена», первые слова, которые он научился читать. Еще одна гравюра между двумя окнами: черный бык со склоненной головой смотрел на него меланхоличным взглядом. Под этой гравюрой стояла подпись: ГОЛШТИНСКИЙ БЫК, буквы были помельче, чем «белладонна» и «белена», прочесть труднее. Но через несколько дней ему это удалось, и он даже сумел переписать все эти слова на бумагу для писем, которую дала ему Анни.

— Если я правильно понимаю, доктор, во время обыска так ничего и не нашли?

— Не знаю. Несколько дней они обшаривали дом снизу доверху. Наверно, там что-то прятали…

— А не было статей об этом обыске в тогдашних газетах?

— Нет.

Несбыточный план зародился тут в голове Дарагана. Благодаря гонорару за книгу, для которой он написал пока всего две-три страницы, он купит дом. Запасется необходимыми инструментами: отверткой, молотком, ломиком, кусачками, и сам будет тщательно обыскивать дом день за днем. Одну за другой он сорвет деревянные панели в гостиной и спальнях и разобьет зеркала, чтобы посмотреть, что за ними кроется. Он отправится на поиски скрытых лестниц и потайных дверей. И рано или поздно найдет то, что когда-то потерял и о чем не мог никому сказать.

— Вы, наверно, приехали автобусом? — спросил его доктор Вустраат.

— Да.

Доктор взглянул на часы на браслетке:

— Я, к сожалению, не могу отвезти вас в Париж на машине. Последний автобус на Порт-д’Аньер уходит через двадцать минут.

Они вышли из дома и пошли по улице Эрмитаж. Миновали длинное бетонное строение, заменившее окружавшую дом стену, но Дарагану не хотелось говорить об этой сгинувшей стене.

— Сильный туман, — сказал доктор. — Уже зима…

Дальше оба шли молча, доктор очень прямой, подтянутый, с выправкой бывшего кавалерийского офицера. Дараган не помнил, чтобы ходил вот так, затемно, в детстве по улицам Сен-Ле-ла-Форе. Только один раз, на Рождество, когда Анни повела его к полуночной мессе.

Автобус ждал, мотор уже работал. Судя по всему, он был единственным пассажиром.

— Мне было очень приятно поболтать с вами целый вечер, — сказал доктор, протягивая ему руку. — И хотелось бы узнать новости о вашей книжице про Сен-Ле.

Когда он уже садился в автобус, доктор удержал его за руку.

— Я тут кое о чем подумал… насчет Лепрозория и всех этих странных людей, о которых мы говорили… Лучшим свидетелем мог бы быть мальчик, который там жил… Если бы его разыскать… Вы не находите?

— Это будет очень трудно, доктор.

Он сел в самом конце автобуса и стал смотреть через стекло назад. Доктор Вустраат так и стоял неподвижно и, наверно, ждал, когда автобус скроется за первым поворотом. Он махал ему рукой.

У себя в кабинете он решился вновь включить телефон и автоответчик, на случай, если Шанталь Гриппей попытается с ним связаться. Но вероятно, Оттолини, вернувшись из казино «Шарбоньер», не отходил от нее ни на шаг. Ей надо было забрать черное платье с ласточками. Оно по-прежнему висело на спинке дивана: бывают такие вещи, которые не хотят с вами расставаться и преследуют вас всю жизнь. Как тот синий «фольксваген» его юности, от которого ему пришлось избавиться через несколько лет. Однако же каждый раз, переезжая, он находил его припаркованным перед своим домом — и так продолжалось долго. Машина хранила ему верность и следовала за ним повсюду. Но он потерял ключи. А потом однажды «фольксваген» исчез, быть может, на одном из автомобильных кладбищ за Порт-д’Итали, на месте которых начали прокладывать Южную автостраду.

Он хотел отыскать «Возвращение в Сен-Ле-ла-Форе», первую главу своей первой книги, но поиски оказались тщетными. В эту ночь, глядя на листву граба во дворе соседнего дома, он говорил себе, что разорвал эту главу. Он был в этом уверен.

Уничтожил он и вторую главу: «Площадь Бланш», написанную вслед за «Возвращением в Сен-Ле-ла-Форе». Так что все пришлось начинать сначала с тягостным ощущением фальстарта. Однако единственное, что он помнил из этой первой книги, были те две уничтоженные главы, послужившие фундаментом всему остальному или, вернее, лесами, которые убирают, закончив книгу.

Он написал двадцать страниц «Площади Бланш» в комнате в доме 11 по улице Кусту, бывшем отеле. Он снова жил у подножия Монмартра, через пятнадцать лет после того как открыл его с Анни. Да, они перебрались туда, покинув Сен-Ле-ла-Форе. И поэтому он думал, что легче напишет книгу, если вернется в те места, которые знал с ней.

Они, должно быть, переменились с тех пор, но он едва это замечал. Сорок лет спустя, однажды днем

В ту пору этажом выше начали ремонт, превращая старые гостиничные номера в студии. Чтобы писать свою книгу, не слыша стука молотка, он убегал в кафе на улице Пюже, на углу улицы Кусту, куда выходили окна его комнаты.

Во второй половине дня не было ни одного клиента в этом заведении под названием «Аэро», скорее баре, чем кафе, если судить по светлой облицовке стен, кессонному потолку, фасаду тоже из светлого дерева с витражом, защищенным частой деревянной решеткой. Темноволосый мужчина лет сорока стоял за стойкой и читал газету. Днем он иногда исчезал куда-то по маленькой лесенке. В первый раз Дараган тщетно звал его, чтобы расплатиться. А потом он привык к его отсутствию и оставлял пятифранковую банкноту на столике.

Ему пришлось ждать несколько дней, прежде чем мужчина заговорил с ним. До сих пор он подчеркнуто его игнорировал. Каждый раз, когда Дараган заказывал кофе, тот, казалось, не слышал его, и Дараган удивлялся, что он все же запускал допотопную кофеварку. Он ставил чашку на стол, не удостаивая его взглядом. А Дараган еще и садился в углу, как будто сам хотел, чтобы о нем забыли.

Однажды, заканчивая править страницу рукописи, он услышал низкий голос:

— Ну как идут расчеты?

Дараган поднял голову. Из-за стойки бармен улыбался ему.

— Вы приходите не в лучшее время… После обеда здесь пустыня. — Он направился к его столу все с той же ироничной улыбкой: — Вы позволите? — Бармен отодвинул стул и сел напротив. — Что вы, собственно, пишете?

Дараган помедлил с ответом.

— Детективный роман.

Тот кивнул, устремив на него тяжелый взгляд.

— Я живу в соседнем доме, но там ремонт и слишком шумно, чтобы работать.

— Бывший отель «Пюже»? Напротив гаража?

— Да, — сказал Дараган. — А вы давно здесь?

Он привык менять тему, избегая говорить о себе. Это была его метода — отвечать вопросом на вопрос.

— Я всю жизнь в этом квартале. Раньше занимался отелем, чуть ниже, на улице Лаферьер…

От этого слова, «Лаферьер», у него екнуло сердце. Когда он покинул с Анни Сен-Ле-ла-Форе, в этом квартале они жили вдвоем в комнате на улице Лаферьер. Время от времени она отлучалась и давала ему второй ключ. «Если пойдешь гулять, не потеряйся». На сложенном вчетверо листке бумаги, который он держал в кармане, она написала крупным почерком: «6, улица Лаферьер».

— Я знал одну женщину, которая жила там, — сказал Дараган спокойным голосом. — Анни Астран.

Мужчина посмотрел на него удивленно:

— Так вы, наверно, были тогда совсем малышом. Тому уже лет двадцать.

— Я бы сказал, скорее пятнадцать.

— Я лучше знал ее брата Пьера. Это он жил на улице Лаферьер. Занимался гаражом по соседству… но я давненько ничего о нем не слыхал.

— Вы помните ее?

— Немного… Она покинула квартал совсем молоденькой. Пьер говорил, что у нее была покровительница, женщина, державшая ночное заведение на улице Понтье…

Дарагану подумалось, не путает ли он Анни с кем-то другим. Однако же ее подруга Колетт часто приезжала в Сен-Ле-ла-Форе, и как-то раз они отвезли ее в машине на улицу близ садов Елисейских Полей, где располагался рынок филателистов. Улица Понтье? Они вдвоем вошли в какой-то дом. А он тогда ждал Анни на заднем сиденье машины.

— Вы не знаете, что с ней сталось?

Бармен смотрел на него с недоверием:

— Нет. А что? Она действительно была вашей подругой?

— Я знал ее в детстве.

— А, это меняет дело… Есть срок давности…

Он снова заулыбался и наклонился к Дарагану:

— В свое время Пьер рассказал мне, что у нее были неприятности и она сидела в тюрьме.

* * *

Он сказал ему ту же фразу, что Перрен де Лара тем вечером в прошлом месяце, когда он встретил его, сидевшего в одиночестве на террасе. «Она сидела в тюрьме». Тон у двух мужчин был разный: чуть презрительная отстраненность у Перрена де Лара, как будто Дараган вынудил его на разговор о человеке не его круга; некоторая фамильярность у бармена, ведь он знал «ее брата Пьера», а «сидеть в тюрьме», похоже, было для него чем-то банальным. Из-за некоторых его клиентов, которые приходили, сказал он Дарагану, «после одиннадцати вечера»?

Он подумал, что Анни все бы объяснила, если она еще жива. Позже, когда вышел его роман и ему посчастливилось вновь ее увидеть, он не задавал ей вопросов на эту тему. Она бы все равно не ответила. Не упоминал он и о комнате на улице Лаферьер, и о сложенном вчетверо листке, где она записала их адрес. Этот листок он потерял. Но даже если бы он хранил его пятнадцать лет и показал ей, она бы сказала: «Что ты, мой маленький Жан, это совсем не мой почерк».

Бармен из «Аэро» не знал, за что она сидела в тюрьме. «Ее брат Пьер» не поведал ему на этот счет никаких подробностей. Но Дараган помнил, что накануне их отъезда из Сен-Ле-ла-Форе она как будто нервничала. Она даже забыла прийти за ним в школу в половине пятого, и он вернулся домой один. Его это не очень встревожило. Найти дорогу было легко, просто идти прямо по улице. Анни в гостиной кому-то звонила. Она махнула ему рукой и продолжала разговаривать по телефону. Вечером она отвела его в свою спальню, и он смотрел, как она укладывает в чемодан одежду. Он боялся, что она оставит его в доме одного. Но она сказала ему, что завтра они вместе поедут в Париж.

Ночью он слышал голоса в комнате Анни. Он узнал голос Роже Венсана. Чуть позже раздался шум мотора американской машины, он удалялся и в конце концов стих. Дараган боялся услышать, как отъедет ее машина. А потом он уснул.

* * *

Однажды под вечер, когда он выходил из «Аэро», написав две страницы своей книги — ремонтные работы в бывшем отеле заканчивались около шести, — он вспомнил свои прогулки пятнадцать лет назад

Он помнил, как шел по улице, в конце которой видел «Мулен-Руж». Он не осмелился уйти дальше начала бульвара, боясь потеряться. В сущности, хватило бы нескольких шагов, чтобы оказаться в том месте, где он был теперь. И от этой мысли у него возникло странное ощущение, как будто время перестало существовать. Пятнадцать лет тому назад он гулял один, здесь, совсем рядом, под июльским солнцем, а сейчас на дворе был декабрь. Каждый день он выходил из «Аэро» уже затемно. Но для него внезапно смешались сезоны и года. Он решил пройти до улицы Лаферьер — тем же маршрутом, что тогда, — прямо, все время прямо. Улицы шли под уклон, и, по мере того как он спускался, в нем росла уверенность, что он повернул время вспять. Ночь посветлеет внизу улицы Фонтен, будет день и снова июльское солнце. Анни написала на сложенной вчетверо бумажке не просто адрес, но и слова: ЧТОБЫ ТЫ НЕ ПОТЕРЯЛСЯ НА УЛИЦЕ, крупным почерком, по старинке, почерком, какому больше не учат в школе Сен-Ле-ла-Форе.

Улица Нотр-Дам-де-Лорет шла под уклон так же круто, как и предыдущая. Достаточно было соскользнуть, точно с горки. Чуть ниже. Налево. Один-единственный раз они вдвоем вернулись в свою комнату, когда уже стемнело. Это было накануне их отъезда поездом. Она держала руку на его макушке или на затылке, покровительственным жестом, чтобы удостовериться, что он идет рядом. Они шли из отеля «Терраса», что за мостом, нависающим над кладбищем. Когда они вошли в отель, он узнал Роже Венсана в кресле в глубине холла. Анни и Роже Венсан разговаривали. Они забыли о его присутствии. Он слушал, не понимая, о чем они говорят. Говорили они очень тихо. В какой-то момент Роже Венсан все повторял одно и то же: Анни должна «сесть на поезд» и «оставить свою машину в гараже». Она не соглашалась, но в конце концов сказала ему: «Да, ты прав, так будет благоразумнее». Роже Венсан повернулся к нему и улыбнулся: «На, это тебе». Он протянул ему темно-синюю картонку и велел ее открыть. «Твой паспорт». Дараган узнал себя на снимке, одном из тех, что они сделали в кабине фотоавтомата, где каждый раз слишком яркая вспышка света заставляла его моргать. Он прочел на первой странице свое имя и дату рождения, но фамилия была не его, это была фамилия Анни: АСТРАН. Роже Венсан сказал серьезным голосом, что он должен носить ту же фамилию, что «сопровождающее лицо», и больше он не задавал вопросов.

Возвращаясь, они с Анни прошли через начало бульвара. После «Мулен-Руж» свернули налево на маленькую улочку, в конце которой возвышался фасад гаража. Они пересекли ангар, пахнувший тенью и бензином. В дальнем углу была застекленная комнатка. За столом сидел молодой человек, тот самый, что приезжал иногда в Сен-Ле-ла-Форе и водил его однажды в цирк Медрано. Они заговорили о машине Анни, которая стояла там же, припаркованная у стены.

Он вышел из гаража вместе с ней, было темно, и он захотел прочесть слова на светящейся вывеске: «Большой гараж на площади Бланш», те же слова, что он читал снова, пятнадцать лет спустя, глядя в окно своей комнаты в доме 11 по улице Кусту. Они отбрасывали на стену напротив его кровати отсвет в виде решетки, когда он погасил свет и попытался уснуть. Ложился он рано, из-за ремонтных работ, которые начинались в семь утра. Трудно было писать, не выспавшись. В полусне он слышал голос Анни, все более далекий, и понимал лишь обрывок фразы: «…ЧТОБЫ ТЫ НЕ ПОТЕРЯЛСЯ НА УЛИЦЕ…» Проснувшись в этой комнате, он понял, что ему понадобилось пятнадцать лет, чтобы перейти улицу.

* * *

В тот день в прошлом году, 4 декабря 2012 — он записал дату в своем блокноте, — пробка затянулась, и он попросил таксиста свернуть направо на улицу Кусту. Ему почудилась издали вывеска гаража, но он ошибся, гаража больше не было. Как не было на той же стороне и вывески черного дерева заведения «Нигде». Фасады с двух сторон выглядели новенькими, словно отлакированными или затянутыми целлофановой пленкой, белизна которой скрыла трещины и пятна прошлого. А за ними, в глубине, кто-то и вовсе занялся таксидермией, которая довершила пустоту. На улице Пюже белая стена заменила деревянные панели и витраж «Аэро», белый цвет, никакой, цвет забвения. Он тоже больше чем на сорок лет забыл то время, когда писал свою первую книгу, и то лето, когда он гулял один со сложенным вчетверо листком в кармане: ЧТОБЫ ТЫ НЕ ПОТЕРЯЛСЯ НА УЛИЦЕ.

* * *

В ту ночь, когда они вышли из гаража, им с Анни не пришлось переходить улицу. Они наверняка прошли мимо заведения «Нигде».

Пятнадцать лет спустя «Нигде» еще существовало. Ему никогда не хотелось туда зайти. Слишком страшно было провалиться в черную дыру. Впрочем, ему казалось, что вообще никто не переступает его порога. Он спросил как-то хозяина «Аэро», какие спектакли там дают, — «кажется, сестра Пьера дебютировала там в шестнадцать лет. Говорят, все клиенты сидят в темноте, а на сцене акробаты, наездники и стриптизерши с черепами вместо лиц». Бросила ли в ту ночь Анни беглый взгляд на вход в заведение, где она «дебютировала»?

Она взяла его за руку, когда они переходили бульвар. Впервые он видел ночной Париж. Они не спустились по улице Фонтен, по которой он привык ходить, когда гулял один днем. Она вела его вдоль начала бульвара. Пятнадцать лет спустя он шел по тому же бульвару, зимой, за ярмарочными киосками, поставленными к Рождеству, и не мог отвести глаз от белых неоновых огней, которые звали его, посылая сигналы морзянкой, все слабее и слабее. Казалось, они светились в последний раз и еще принадлежали тому лету, когда он был в этом квартале с Анни. Сколько времени они здесь пробыли? Месяцы, годы, как в тех снах, которые кажутся такими длинными, но вы понимаете, проснувшись, что продолжались они всего несколько секунд?

До улицы Лаферьер он чувствовал ее руку, сжимавшую ему затылок. Он был еще ребенком, мог убежать и попасть под машину. Внизу лестницы она приложила палец к губам, давая понять, что подниматься надо молча.

* * *

Брат Анни отвез их на машине на Лионский вокзал. Из-за толпы было трудно идти по тротуару перед вокзалом и в большом холле. Брат Анни нес чемоданы. Анни говорила, что сегодня первый день больших каникул. Она встала в очередь к окошку, чтобы взять билеты на поезд, а он остался с братом Анни, который поставил чемоданы. Надо было смотреть внимательно, чтобы тебя никто не толкнул, а тележки носильщиков не отдавили ноги. Они опаздывали, пришлось бежать до перрона, она крепко-крепко сжимала ему руку, чтобы он не потерялся в толпе, а ее брат следовал за ними с чемоданами. Они сели в один из первых вагонов, брат Анни за ними. В коридоре толпился народ. Брат поставил чемоданы в тамбуре и обнял Анни. А потом он улыбнулся ему и сказал на ухо: «Запомни хорошенько… Тебя теперь зовут Жан Астран… Астран». И он едва успел соскочить на перрон и помахать им рукой. Поезд тронулся. В одном купе оставалось свободное место. «Садись там, — сказала ему Анни. — Я останусь в коридоре». Он не хотел расставаться с ней, и она потащила его силой, держа за плечо. Он боялся, что она оставит его одного, но его место было возле двери, и он мог ее видеть. Она неподвижно стояла в коридоре, только время от времени поворачивала голову и улыбалась ему. Прикуривала сигарету от серебряной зажигалки, прижималась лбом к стеклу и, наверно, любовалась видами. Он опускал голову, чтобы не встретиться взглядом с другими пассажирами купе. Боялся, что они станут задавать ему вопросы, как это часто делают взрослые, когда видят ребенка одного. Ему хотелось встать, чтобы спросить у Анни, стоят ли их чемоданы на месте в начале вагона и не украдут ли их. Она открывала дверь купе, наклонялась к нему и говорила шепотом: «Мы пойдем в вагон-ресторан. Я смогу сесть с тобой». Ему казалось, что пассажиры купе рассматривают их обоих. Дальше картинки следовали одна за другой, рывками, как фильм на потертой кинопленке. Они идут по коридорам вагонов, и она держит его сзади за шею. Ему страшно, когда они переходят из вагона в вагон, на стыках так трясет, что можно упасть. Она сжимает его локоть, чтобы он не потерял равновесие. Они сидят друг против друга за столиком в вагоне-ресторане. Им повезло, у них столик на двоих, впрочем, и за другими почти никого нет. Не сравнить со всеми вагонами, через которые они прошли, где коридоры и купе набиты битком. Она гладит его по щеке и говорит, что они останутся за столиком как можно дольше, если их не попросят, до конца пути. Но его беспокоят их чемоданы, которые они оставили там, в начале другого вагона. Он боится, что они потеряются или, чего доброго, кто-то их уже украл. Должно быть, он читал что-то в таком духе в книге из «Зеленой библиотеки»[11], которую Роже Венсан привез ему в Сен-Ле-ла-Форе. И наверно, именно поэтому всю жизнь его будет преследовать сон: чемоданы теряются в поезде или же поезд уезжает с вашими чемоданами, а вы остаетесь на перроне. Если бы он смог припомнить сегодня все свои сны, то насчитал бы сотни и сотни потерянных чемоданов.

«Не беспокойся, мой маленький Жан», — улыбаясь, говорит ему Анни. Эти слова его успокаивают. Они все еще сидят за столиком после завтрака. В вагоне-ресторане никого. Поезд останавливается на большом вокзале. Он спрашивает: мы приехали? Нет еще, отвечает ему Анни. Она объясняет, что сейчас, должно быть, шесть часов вечера, и в этот час поезд всегда приезжает в этот город. Несколько лет спустя он часто будет ездить тем же поездом и узнает название города, куда тот приезжает зимой в сумерках. Лион. Она достала из сумочки колоду карт и хочет научить его раскладывать пасьянс, но он ничего не понимает.

Никогда путешествие не было таким долгим. Никто так и не попросил их уйти. «Про нас забыли», — сказала ему Анни. И его воспоминания обо всем этом тоже разъедены забвением, кроме нескольких четких картинок, как в кино, когда заедает пленка и фильм застывает на одном кадре. Анни роется в сумочке и протягивает ему темно-синюю картонку — его паспорт, — чтобы он хорошенько запомнил свою новую фамилию. Через несколько дней они пересекут границу и отправятся в другую страну, в город под названием «Рим». «Запомни хорошенько: Рим. И клянусь тебе, в Риме нас не найдут. У меня есть там друзья». Он не вполне понимает, что она говорит, но она смеется, и он тоже смеется вместе с ней. Она снова раскладывает пасьянс, и он смотрит на карты, ложащиеся рядами на стол. Поезд еще раз останавливается на большом вокзале, и он опять спрашивает: приехали? Нет. Она дала ему колоду карт, и он забавляется, сортируя их по мастям. Пики. Бубны. Трефы. Черви. Она говорит, что пора идти за чемоданами. Снова коридоры вагонов, в обратном направлении, и она держит его то за шею, то за локоть. Коридоры и купе пусты. Все пассажиры сошли раньше, говорит она. Поезд-призрак. Они находят чемоданы на том же месте в начале вагона. Темно, и они стоят на пустом перроне совсем маленького вокзала. Идут по аллее вдоль железнодорожных путей. Она останавливается перед дверью в каменной стене и достает из сумочки ключ. В темноте они спускаются по какой-то дорожке. Большой белый дом, свет в окнах. Они входят в ярко освещенную комнату с черно-белой плиткой на полу. Но его память путает этот дом с домом в Сен-Ле-ла-Форе, наверно, потому, что слишком мало времени он

Двадцать лет спустя он оказался на Лазурном Берегу и, кажется, узнал маленький вокзал и аллею, по которой они шли между железнодорожными путями и оградами домов. Эз-сюр-Мер. Он даже расспросил мужчину с проседью, державшего ресторан на пляже. «Это, должно быть, бывшая вилла Эмбирикос на мысе Эстель…» Он на всякий случай записал название, но, когда тот добавил: «Некий месье Венсан купил ее во время войны. Потом на нее был наложен секвестр. Теперь ее превратили в отель», — ему стало страшно. Нет, он не вернется в эти места, чтобы узнать их. Он слишком боялся, что горе, до сих пор глубоко похороненное, вспыхнет сквозь годы, как бикфордов шнур.

Они никогда не ходят на пляж. Днем сидят в саду, откуда видно море. В гараже при доме она нашла машину, больше, чем та, что была в Сен-Ле-ла-Форе. Вечерами она возит его ужинать в ресторан. Они едут по горной дороге. На этой машине, говорит она ему, они пересекут «границу» и поедут в «Рим». В последний день она часто уходила из сада, чтобы позвонить, и выглядела встревоженной. Они сидят друг против друга на веранде, и он смотрит, как она раскладывает пасьянс. Она наклоняет голову и морщит лоб. Как будто подолгу думает, прежде чем положить карту поверх других, но он видит слезинку, сползающую по ее щеке, такую маленькую, что ее едва заметно, как в тот день в Сен-Ле-ла-Форе, когда он сидел рядом с ней в машине. Ночью она звонит из соседней комнаты, он слышит только звук ее голоса, слов не разобрать. Утром он просыпается от солнечных лучей, которые проникают в комнату сквозь задернутые шторы и ложатся на стены оранжевыми пятнами. Сначала — почти что ничего, шорох шин по гравию, удаляющийся шум мотора, и вам нужно еще немного времени, чтобы понять, что вы остались в доме один.

Примечания

1

Роман швейцарского писателя Жоржа Альда (1917–2010). (Здесь и далее примеч. переводчика.)

2

«Приключение на углу улицы» — фильм Жака Даниэля Нормана (1944).

3

Жорж-Луи Леклерк, граф де Бюффон или просто Бюффон (1707–1788) — французский натуралист, биолог, математик, естествоиспытатель и писатель XVIII века.

4

Речь идет о Симоне де Бовуар.

5

В 1957 г. во Франции вышел сборник стихов «Мой друг дерево», написанный восьмилетней поэтессой Мари-Ноэль (Мину) Друэ. Книга имела большой успех, однако в прессе разразилась полемика: существовало мнение, что стихи написаны не девочкой, а ее приемной матерью.

6

Роман Карло Коччиоли, вышедший в 1952 г. в Париже и опубликованный автором на итальянском языке только в 1978 г., рассказывает об открытии героем своей гомосексуальности.

7

Правильное написание фамилии: Astrand.

8

Слова из песни «Опавшие листья» на стихи Жака Превера, известной в исполнении Ива Монтана.

9

Финальная фраза из фильма Робера Брессона «Карманник».

10

Ничейная земля (англ.).

11

Популярная детская книжная серия во Франции.