Элисон Стайн

Черная метель

От автора

Элисон Стайн

Черная метель

Роман

Alison Stine

Dust

* * *

This edition published by arrangement with Taryn Fagerness Agency and Synopsis Literary Agency

ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

* * *

Посвящается Генри, навсегда.

А также моему отцу, преданному любителю истории.

И каждому, у кого есть чувство, что его не слышат

«Они прошли этими путями давным-давно, и Красный Бык бежал за ними следом и затаптывал их следы».

Питер С. Бигл. «Последний единорог»

Пыль я увидела раньше, чем сам грузовик, раньше, чем услышала звук его двигателя. Облако пыли величественно неслось по шоссе, как дракон, как столб коричневого огня. Шоссе было прямое и ровное. Даже плоское. Оно тянулось по земле куда-то за горизонт, а небо было таким прозрачным, что можно было бы разглядеть ястреба, кружащего над соседним городком.

Если бы по соседству был хоть один городок.

Я задержалась у окна кафе. Может быть, грузовик остановится. Может быть, водитель зайдет выпить чашечку кофе; Луиза готовит фирменный латте с арахисовым маслом. Возможно, грузовику понадобится топливо на заправочной станции по соседству, а значит, моя начальница скинет фартук и перебежит туда. В кои-то веки намечался шанс на какой-нибудь бизнес.

Вместе с шансом в душе затеплилась надежда. Правда, речь незнакомых людей мне не всегда удавалось понять, а люди не любят, когда их не слышат. Но я так соскучилась по новым знакомствам! Ведь может получиться и по-другому. Человек может оказаться добрым, будет говорить громко и отчетливо, и мне при этом будет видно его рот.

Но нет. Грузовик даже не затормозил. Он промчался мимо магазинчика уцененных бакалейных товаров, где моя мама – ее зовут Кэролайн – расставляла по полкам помятые консервные банки. Он пронесся мимо Луизиного кафе с автозаправкой, мимо крошечной библиотеки и совсем крохотной почты. И помчался по шоссе куда-то дальше.

– Тея, – окликнула меня Луиза, – пол сам себя не подметет.

Я оторвалась от запыленного окна. Что стекла запылились – это мое упущение. Я должна была их помыть, и грузовик только прибавил мне работы. Пыль, которую он поднял, осела на стеклах. Тяжелая юбка прилипла к ногам.

Я работала в Луизином кафе уже месяц – почти столько же, сколько мы прожили в Бескровной Долине. Но пыль меня до сих пор удивляла. Она поднималась с земли неожиданно и летела через дорогу как перекати-поле. В первый раз такое перекати-поле метнулось под колеса нашего грузовика, когда мы ехали на запад из Огайо. Я вскрикнула, подумав, что мы задавили животное или ребенка, перебегавшего дорогу. Куст разлетелся на мелкие кусочки, и ветер понес их дальше.

«Это просто перекати-поле, – объяснил мой отец, Абрахам. – Сухое растение. Мертвое».

В Колорадо пыль лезла в глаза, забивалась в волосы. Иногда даже скрипела на зубах. Я скучала по дождю, по прохладе. Я скучала даже по сырости. Я тосковала по нашему дому в Огайо.

Наша семья отправилась в Колорадо, потому что отцу попалось в информационном бюллетене объявление о продаже дешевого участка земли с домом.Живите проще,призывала брошюра,и вы добьетесь большего с меньшей затратой сил. Возвращайтесь к жизни на земле. Тут же давалась полезная информация, как перерабатывать компост с помощью дождевых червей и топить печь дровами. Вот мы и вернулись. Вернулись туда, где никогда не были.

А из старого дома нас выгнало наводнение.

Вода, сошедшая с холмов, была серой, как илистые пруды в заброшенных угольных шахтах. Она вобрала в себя их цвет, прихватила горы мусора и даже рыбы, а потом, испачкав стены, затопила дома в низине и ушла.

Наводнение приснилось отцу до того, как оно случилось. Во сне стена мутной воды обрушилась на поля и поглотила их. Но во сне он не видел, что случилось потом. Нам подняли арендную плату. У нас не было страховки. «Только владея землей, вы станете свободными людьми», – объясняли рекламные бюллетени.

Итак, нашему папе привиделся будущий дом. Наш новый дом был желтым и сухим. Он стоял далеко на западе, уютно расположившись у подножия гор. В Колорадо нам не грозили наводнения. Там просто не было дождей.

И вот мы приехали сюда, потому что мы бедны, а бедные фермеры ехали сюда, в Бескровную Долину на юге Колорадо, где можно купить участок земли почти задаром. Тут рекламные бюллетени не обманули. Они умолчали лишь о том, что здесь практически ничего не растет.

Соседей у нас здесь не было. Компанию мне составляла главным образом пыль. И девятилетняя сестра – ее зовут Амелия. И куры, которым мы тайком от отца – потому что он нам это запретил – дали имена: Тейлор Свифт, Биллина, Лана Дель Рэй…

Отец не хотел, чтобы я работала в кафе, но нам нужны были деньги. Очевидно, для обретения независимости нужно время. Поэтому вначале мама нашла себе работу в городе, а затем и я. Город – это громко сказано. Горстка ветхих домишек, мимо которых теперь промчался грузовик.

– Как по-вашему, куда он поехал? – спросила я, проводя метлой по клетчатому полу кафе.

– Кто? – спросила Луиза.

– Этот грузовик.

– В национальный парк «Песчаные дюны», наверное.

– А может, и нет, – вставил единственный посетитель кафе, мужчина на вид старше моего отца. Он сидел за стойкой, уставившись в свою кружку, куда Луиза время от времени подливала кофе. Мужчина носил ковбойскую шляпу, надвинув ее на самые глаза. Рука, сжимавшая ручку кружки, была изрезана морщинами. – Слишком шустро он ехал для туриста.

– А куда тут еще можно поехать? – спросила я.

– Много куда, если знаешь эти места.

Я продолжала смотреть на него, и он опустил глаза, помедлил и сделал еще глоток. Куда бы я могла тут поехать, если не умею водить машину? Родители не пускали меня за руль. Здесь, в Колорадо, все было не так, как в Огайо; там я могла пешком дойти до города, а какое-то время ездила в школу на грохочущем школьном автобусе.

Правда, я уже два года не ходила в школу.

А здешний городок был маленький, как «лежачий полицейский»; здания стояли далеко друг от друга вдоль длинной ровной дороги. Мы с мамой ездили только

Да и опасно выходить на трассу.

Продолжая подметать, я поглядывала в ту сторону. За окнами маленькой библиотеки было темно. А почта вообще казалась декорацией. Она была такой крохотной, что я не могла представить, как там помещаются служащий и клиент одновременно.

Луиза что-то произнесла.

«Не _ _ _ грязь с места на место» – что-то вроде этого.

Я попыталась восстановить смысл по обрывкам слов, которые удалось расслышать. С каждой секундой промедления нервы у меня напрягались все сильней. Момент, когда можно было переспросить, что сказала Луиза, уже прошел. Теперь просить ее заполнить пробелы было бы только хуже: ситуация станет еще более неловкой.

Я с рождения наполовину глухая. Слева от моей головы царит тишина, и кажется, что половина раздающихся вокруг звуков пролетает мимо меня. О них я могу только догадываться. Или вообще не подозреваю, что что-то пропустила. Часто я не понимала, что говорит хозяйка, но мне хватало пары секунд, чтобы по отдельным звукам восстановить смысл. А иногда мне так и не удавалось расшифровать сказанные кем-нибудь слова. От постоянного напряжения у меня почти каждый вечер болела голова.

Луиза была старше моей мамы. Волосы у нее были черные с проседью, туго стянутые в пучок. Она имела привычку говорить, глядя в сторону. И на ходу. Она все время двигалась, занимаясь в сонном кафе мелкими делами, которые казались ей необходимыми: перекладывала салфетки под стойкой, доставала что-нибудь из кладовки или уходила на кухню.

Было бы проще, если бы Луиза, обращаясь ко мне, смотрела прямо на меня. Тогда я видела бы ее губы. Когда я устраивалась на работу, то сразу сказала ей, что плохо слышу. Я упомянула об этом вскользь и сразу поспешила заверить, что это почти не доставляет никому проблем, и больше об этом не говорила.

Отец не хотел, чтобы я признавалась в этом людям.

Я должна была притворяться, что все слышу.

В конце концов, больше глухих в семье нет.

Мусорное ведро стояло за стойкой. Когда я пошла за ним, посетитель прикоснулся рукой к своей шляпе в знак приветствия. Он был хорошо одет – в смысле хорошо для здешних мест, – на нем была чистая рубашка с белыми перламутровыми пуговицами и чистые джинсы. А ковбойские или просто высокие резиновые сапоги здесь носили все, как я успела заметить. И никто, как и этот мужчина, не снимал головного убора.

У меня за спиной появилась Луиза. Я не слышала, как она подошла.

– Еще налить, Сэм? – спросила она.

– Нет, спасибо. – Тот отодвинул чашку. – Мне нужно на маршрут.

– Когда твой _ _ _ _ возвращается домой?

– Сегодня.

– Как отмечать будете?

– Пожарю ___ на гриле. Хочешь, заходи. Он будет рад тебя видеть, ты же знаешь.

– Ой, нет. – Луиза покачала головой и отвернулась, чтобы положить кружку в мойку. – Зачем Рэю компания старухи? ___ мешать. Он же зайдет сюда на днях, вот и увидимся.

Сэм встал и осторожно перешагнул через кучи пыли, которые я намела. Взгляд у него был такой же, как у моей мамы, когда она смотрела на длинную грунтовую дорогу, что вела к нашей ферме, и на местность вокруг. Там ничего не росло, кроме колючих пучков сорной травы под названием осока. Мама тоже тосковала по дому. Мы все тосковали – кроме отца.

О чем думал в этот момент Сэм? И кто этот Рэй? Наверное, его сын. Так, кажется, сказала Луиза. Мужчина выглядел ровесником Луизы и вел себя так, словно у него была еще одна причина пригласить ее на ужин.

Собрав кучки в ведро, я отнесла пыль в мусорный бак. Каждый день я подметала, и каждый день пыль возвращалась. Обернувшись, я увидела у входной двери маму.

– Закончила?

Я кивнула и стала снимать фартук.

– Как дела? – спросила Луиза.

У мамы опять появился тот самый взгляд.

– Да все то же самое. Никто не отвлекает, так что успеваешь много сделать.

– Да, можно и так к этому относиться.

– Здесь всегда так?

Я понимала, что мама боится потерять работу. Она же совсем недавно устроилась. Я тоже боялась потерять свою. Из чего хозяйка умудряется выкраивать даже ту малость, которую она мне платит?

Луиза родилась в этих местах. За кафе стоял ее дом, а на стене за стойкой висели ряды фотографий: улыбающиеся двоюродные братья и сестры, племянницы и племянники – все с такими же черными волосами, как у нее. У нее была семья. У моих родителей никого здесь не было. У меня тоже никого, никакой связи с этой плоской местностью. Если мои родители не смогут вырастить урожай в этой долине, не наберут денег, чтобы оплатить воду из колодца… то нам, наверное, и переехать отсюда не на что будет.

– Когда станет попрохладней, здесь будет проезжать больше туристов, – ответила Луиза. – Им нужно будет где-то перекусить, заправить машину, да и передохнуть… – Она улыбнулась нам с мамой так, словно удачно пошутила, и мы могли оценить юмор.

Но мне было не смешно.

Стоило нам с мамой шагнуть на улицу, как на нас обрушился зной. Что люди имеют в виду, когда говорят, что сухой жар пустыни переносится легче, чем жара во влажном воздухе Огайо? Что особенного в воздухе, полностью лишенном влаги? В Долине было очень жарко, невыносимо. Жара ощущалась по-другому, но не менее ужасно.

Жара в Колорадо, казалось, проникала внутрь через поры кожи. Она была осязаемой и царапала, как наждачная бумага; пыль летела по воздуху, лезла в глаза и в рот. У жары был свой вкус – вкус черствых крекеров, от которых язык прилипал к нёбу. Жар ощущался на веках, как будто кто-то давил на них пальцами.

А потом должно было стать еще жарче – это знала даже я, недавно прикатившая в Долину, как перекати-поле. У Луизы на барной стойке возле кофемашины для эспрессо стоял маленький телевизор. Чтобы скоротать время, она включала его, и мы вместе смотрели новости. По телевизору много говорили о погоде – говорили серьезным и тревожным голосом, как в фильмах ужасов.

Возможно, Луиза что-то знала про меня, и мне не приходилось рассказывать о себе. Долина невелика; люди,

Луиза, наверное, удивилась бы, узнав, что у нас тоже есть телевизор. Когда отец запускал генератор, электричество у нас все-таки появлялось. Он запускал его на несколько часов в день, чтобы поработали кондиционер и холодильник; так что иногда мы даже включали телевизор. Но смотрели мы всей семьей только те передачи, которые одобрял отец: черно-белые драмы, классические мюзиклы и мультфильмы.

А Луиза разрешала смотреть новости. Я чувствовала, что она разрешила бы мне смотреть что угодно: мыльные оперы или видеоклипы – такие передачи, которых я уже много лет не видела. Но я не просила об этом, и на маленьком экране в кафе шли главным образом новости. Наводнения, оползни, пожары, повсеместное повышение температуры.

Как и здесь, в этой долине.

Мама завела двигатель, но оставила дверь машины открытой и опустила стекла, чтобы проветрить кабину.

– Подожди минутку.

Мы стали ждать, когда кондиционер охладит воздух. Через некоторое время мама сказала, что можно садиться. Но сиденье все равно обожгло мне ноги, словно по ним сильно ударили ладонью. Воздух, вырывавшийся из вентиляционных отверстий, был теплым и затхлым.

Даже здешний воздух отталкивал нас.

Мама выехала на единственную дорогу, по которой мы ездили, – Трассу 17. Кондиционер продолжал работать; стекла в окнах потрескивали; термометр на приборной панели показывал 39 градусов по Цельсию. Горячий ветер из окна хлестал меня по лицу. В кабине было слишком шумно, чтобы слушать радио, да и радиостанций здесь почти не было. Мама не хотела слушать новости. Она хотела верить моему отцу, и все, что он говорил, считалось законом.

Ехать от кафе до того плоского участка бурой земли, где стоял темно-бурый плоский дом, заочно купленный моими родителями, было далеко. Я уже довольно хорошо знала маршрут. Вокруг не было ничего примечательного, так что запоминалась любая мелочь. Здесь были поля, огороженные проволочными заборами. Изгороди на некоторых участках провисли или были порваны животными и машинами. Были ржавые ворота и телефонные столбы. Изредка попадались зеленые кусты. А вверху – облака, огромные белые облака, бесконечными рядами тянувшиеся по вечно голубому небу.

Больше ничего до самой Сторожевой Башни Пришельцев – наблюдательной вышки, которую кто-то построил далеко в полях. Рядом с башней был лабиринт и музей, некое святилище, где люди оставляли вещи для пришельцев. Во всяком случае, так гласила реклама на баннере в форме инопланетянина, указывающего дорогу. Само строение я видела лишь издалека с трассы. Мне не разрешали к нему приближаться.

Вот и все, что можно было встретить по дороге домой, единственное украшение здешнего ландшафта. «Безжалостного» – так назвала бы я этот ландшафт в письме подружкам из Огайо, Элли и Энджи. Это если бы я могла послать им письмо, которое все время мысленно писала. Хотя трудно передать, насколько ровной и однообразной была Долина, и неловко было признаваться, как мне скучно и одиноко. Настроение было таким же унылым, как эти земли.

Вот почему те змеи сразу бросились мне в глаза.

Большинство деревьев, видимых с дороги, росли далеко, возле низких квадратных домов или сараев, на фоне далеких гор, напоминавших фигурный голубой воротник. Те, что ближе, были скорее кустарниками, чем настоящими деревьями: чахлые, низенькие. Деревьям для жизни нужна вода.

Но два дерева с немного увядшими коричневыми верхушками стояли недалеко от шоссе за проволочным забором. Сегодня на заборе что-то висело.

Когда мы ехали на запад и впервые сбили перекати-поле, я вскрикнула в первый раз. А Амелия закричала, в первый раз увидев луговую собачку[1]; она думала, что это просто бродячая собака и надо остановиться и взять ее себе. В этот раз я снова не удержалась от крика.

– Мама!

Она нажала на тормоз, и машина остановилась.

– Что случилось? Ты что, ушиблась?

– Нет. Там, на заборе!

Мама едва взглянула туда.

– Это змеи.

То есть она знала. Знала, что они там висят.

Мы уже ехали дальше. Мама не стала задерживаться из-за каких-то змей. Я высунулась из окна, чтобы рассмотреть их получше. Одна была привязана к верху ограды, а к ней снизу еще две.

– Они мертвые. Их уже нашли мертвыми, – пояснила мама.

– Откуда ты знаешь?

– Местные старожилы в магазине рассказывали. Убивать змей нельзя, это плохая примета. Их ___ найти.

– А зачем их там повесили?

Очень уж странно они висели, эти связанные веревкой змеи. Извиваясь на горячем ветру, они бились об изгородь, как тяжелые мертвые китайские колокольчики.

Теперь уже мама удивленно на меня посмотрела. Как будто я уже должна была знать такие вещи, от Луизы или еще кого-нибудь.

– Это местное суеверие, – сказала она. – Так призывают дождь.

Дорогая Элли,

Мне здесь очень плохо.

Встречать нас выбежали все, кроме отца. Первое время, приезжая с работы, я думала, что сестренка по мне так сильно соскучилась. И собаки тоже. Но потом я поняла, что на самом деле ей здесь просто нечем было заняться. Наше возвращение на ферму становилось для Амелии главным событием дня, единственной переменой после томительных часов, когда она бродила по ферме в компании собак, коз или кур, или сидела в темном доме, притворяясь, что занимается учебой.

Как только мама остановила машину, Амелия запрыгнула на подножку. Ее длинные рыжевато-каштановые волосы были заплетены в две косы. Глаза у нее были зелеными, какой, помнится, бывала трава после дождя, а ее нынешнее платье раньше носила я.

– Как дела? – спросила она. – Ты, кажется, расстроена. Что-то случилось?

– Да люди тут с ума посходили, – сказала я, вспомнив про змей.

– Они не ___, – сказала мама. – Просто верят бабушкиным сказкам.

– Сказкам чьей бабушки? – заинтересовалась Амелия.

Я не хотела рассказывать ей про змей. Она любила животных, хотя рептилии и не принадлежали к числу самых милых ее сердцу созданий. И если бы я сказала, что змей, как объяснила мама, привязали уже мертвыми, Амелия мне бы не поверила. Да я и сама не очень-то верила.

Мы жили на этой ферме очень уединенно. Если у нас и были какие-то соседи, мы про них не знали. Вокруг не видно было ни одного дома, не считая маленького серебристого проблеска на горизонте – должно быть, там стоял какой-нибудь ангар или гараж. Как и хотел отец, в этом необитаемом

– Да так, ерунда, – ответила я Амелии.

Не стоило беспокоить сестру. Мне нередко приходилось перед ней притворяться.

Мама полезла за спинку сиденья и достала коробку с черствыми мини-кексами и парой слоек:

– Луиза дала немного вчерашней выпечки.

Моя начальница всякий раз передавала для Амелии что-нибудь вкусненькое. Луиза никогда не видела мою сестру, но часто намекала, что хотела бы с ней познакомиться.

Амелия соскочила с подножки. Собаки с визгом забегали вокруг нее. Маленькая рыжая, средняя белая, две крупные желтые, пушистая пятнисто-коричневая и лохматая серая. Все собаки достались нам от прежних хозяев, кроме пятнисто-коричневой Среды[2], которая пришла сама. Остальных мы получили вместе с землей, которую банк передал нам от фермера, жившего здесь до нас и не сумевшего выплатить ипотеку.

Иногда я жалела его, хоть мы и не были знакомы. Мы нажились на его неудаче. Но может быть, вместе с этой покупкой на нас перешло и его невезение.

Родители говорили, что участок обошелся дешево отчасти потому, что дом не был достроен. Его задняя часть была закрыта пластиковой пленкой, которая хлопала на ветру. Некоторые внутренние стены также не были достроены. Возле дома стоял покосившийся сарай, а рядом – развалины второго сарая, где любила играть Амелия. Это был ее «динозавр, занесенный илом». Она называла торчавшие из земли ветхие деревяшки древними костями, и каждый раз, выходя на эти развалины в сопровождении своры собак, представляла, что отправляется в экспедицию.

Амелия всегда отличалась богатым воображением, а ничего похожего на игровую площадку вокруг не наблюдалось. Или хотя бы парка. Даже в школу не было возможности пойти.

Хотя родители твердили, что делают все для нашего с сестрой блага (этот переезд в Колорадо, «возвращение к земле», как они это называли, отдаление от общества и домашнее обучение), они никогда не спрашивали, чего мы хотим. В то время я уже пришла к выводу, что живу лишь для того, чтобы наконец вырасти, уйти от них, самой принимать решения и начать, наконец, жить. А пока что время шло впустую.

Теперь оно шло впустую в самой настоящей пустыне.

У нас имелось два огороженных загона. В одном мы держали коз. В другом собирались держать кур. Для них же был построен маленький деревянный курятник, но сестра их все время выпускала во двор. Она говорила, что куры любят погулять, но далеко не уходят. В планах еще был загон для свиней, которых родители собирались завести. А еще отец строил амбар – тот пока представлял собой груду досок, прикрытых брезентом на случай дождя.

Которого так и не было.

Была еще заглубленная в землю двойная металлическая дверь за домом и сараем. Отец не разрешал нам приближаться к этим дверям, чтобы мы случайно не упали в подвал – глубокий бункер уходил куда-то в недра земли. В этом штормовом укрытии, наверное, было так же пыльно и темно, как в остальных частях дома, – и даже хуже, ведь оно находилось под землей.

А еще были поля, простиравшиеся в обе стороны от дома и позади него. Они были огорожены забором, но на них почти ничего не росло. Растения на полях пожухли, листики на них выцвели и пожелтели. Мы приехали летом, и многие культуры было уже поздно сажать, но родители об этом не подумали. Тем не менее отец все свое время проводил на участке, как будто мог одним своим присутствием повлиять на происходящее.

– Где папа? – спросила мама Амелию.

Она сама знала ответ. Отец всегда был в поле.

– Тея, спроси папу, может, он хочет перекусить. Да и попить ему не мешало бы.

– Он ведь долго пробыл в поле, – глубокомысленно заметила Амелия.

– Да, мэм, – откликнулась я.

Я обошла дом, и две собаки увязались за мной. Собак у нас было так много, что Амелия решила назвать их по дням недели. Их было шесть – по одной на каждый день, не считая субботы. Сестра сказала, что оставила это имя напоследок – на случай, если у нас решит поселиться новая собака – потому что у Амелии это был любимый день.

Когда-то выходные для нас что-то значили. По воскресеньям я нервничала, потому что на следующий день нужно было идти в школу и, может быть, в последнюю минуту доделывать домашнее задание. Но теперь я бы многое отдала, чтобы снова почувствовать знакомое волнение в ожидании школьного автобуса, войти в шумное многолюдное здание. Испытать свою обычную досаду на то, что ошиблась в ответе, и напряжение, когда не расслышала что-нибудь на уроке или на перемене. Я уже почти не помнила, каково это: быть в толпе, быть одной из многих в классной комнате.

Не хотелось говорить Амелии, что мама и папа вряд ли разрешат нам взять еще одну собаку. Даже при том, что мы кормили их лишь объедками и самым дешевым сухим кормом, который по истечении срока годности мама могла брать в своем магазине вообще бесплатно. Ведь в любом случае собакам нужна вода.

А вода стоит денег.

Я старалась не думать об этом.

До колодца нужно было ехать целый час. Там мы набирали воду в большой пластмассовый бак, стоявший в кузове, а дома перекачивали воду в цистерну. Горячую воду мы получали из водонагревателя, подключенного к электрогенератору. Иначе пришлось бы греть воду на кухонной плите, а это слишком долго. Мы с Амелией не могли принимать ванну, когда захотим, и душа у нас не было, только помятое корыто. Очень много воды уходило на кур, коз, собак и на посевы. Земля жадно впитывала в себя воду. А растения так и не росли.

Отец стоял посреди поля. Вокруг были растения – низенькие, чахлые. Кое-где между рядами виднелась грязь. Отец стоял неподвижно, как пугало; уперев руки в боки, он безотрывно смотрел вдаль. На горизонте возвышались горы, безмятежные и бесконечные. Когда родители впервые упомянули Колорадо, я решила, что речь идет о горах. Но долина оказалась безводным пустым пространством. Вот уж действительно, «Бескровная». Это был какой-то обман: горы казались такими близкими и огромными… Но я чувствовала, что мы никогда до них не доберемся, не увидим деревьев на склонах и снега на вершинах.

– Мама спрашивает, не хочешь ли ты поесть, – сказала я.

Я старалась сводить общение с отцом к минимуму. Без особой необходимости не заговаривала; если только мама не заставляла. Мои отношения с отцом никогда не были особо теплыми, а после переезда совсем испортились.

– Луиза прислала

Отец отрицательно покачал головой и, наконец, взглянул на меня.

– Не стоит тратить _ _ _ _ попусту.

После переезда отец начал пить пиво. Странно было видеть эти высокие бутылки в холодильнике, работающем от генератора. Раньше отец выпивал только по особым случаям: на Рождество, в свой день рождения. Мама вообще не пила спиртного. Но теперь отец стал говорить, что пиво дешевле газировки, а воду ему жаль тратить.

– Может, хочешь пивка? – осведомилась я.

Сказала, чтобы его поддеть. Даже просто разговаривать с ним было так же бесполезно, как искать родник в лесу. Отец перевернул всю нашу жизнь – и изменился сам. Здесь, в Колорадо, он стал больше времени проводить в одиночестве. Его новые правила стали еще жестче. Мы должны были раньше ложиться спать, нам не разрешалось пользоваться генератором по вечерам. На меня он все время орал, требуя слушать внимательнее.

Но сам никого вокруг не слышал.

Отец потер руками лицо, еще больше испачкав щеки.

– Пойду домой. Как ты там поработала?

– Хорошо.

Какой-то автомобиль на трассе сначала вроде бы притормозил, но потом проехал мимо. Некто по имени Рэй вернулся домой.

Отец направился к дому. В поле с трудом тянулись вверх ячмень и картофель, вперемежку с белыми цветками гречихи. Папа называл ростки гречихи «волонтерами»; мы их не сажали и понятия не имели, что с ними делать. Ближе к дому росли бобы – похоже, единственная культура, которой здесь понравилось. Они бойко ползли вверх по воткнутым для них колышкам. Их толстые зеленые плети напомнили мне мертвых змей.

Сколько времени понадобилось старожилам, уничтожавшим змей, чтобы убедиться в бессмысленности этого суеверного обряда? Облака упорно оставались такими же нестерпимо белыми и сухими, как старые кости. Вот юмор: погода-то прекрасная – если жара вам не в тягость и не нужно заниматься сельским хозяйством.

Я поспешила за отцом, стараясь идти с ним в ногу. Я держалась слева – здоровым ухом к нему. Он не любил, когда я неправильно понимала или совсем не слышала, что он говорит. И уж совсем ему не нравилось, когда я напоминала о своей глухоте. Мама говорила, что папа при этом расстраивается.

Но сегодня я его точно достала, можно было не сомневаться.

– Хочешь, я схожу в библиотеку и узнаю прогноз погоды? – предложила я.

– С таким же успехом я могу узнать погоду по телефону.

У него-то был телефон. У нас с Амелией не было.

– Я не хочу, чтобы ты ходила в эту _ _ _ _ библиотеку, – добавил отец.

– Но я могла бы выяснить, почему так жарко и сухо… – У нас на ферме не было Интернета, поэтому мы не могли ничего узнать. – Может быть, люди что-нибудь предпринимают. Может быть, проходят собрания фермеров.

Я знала, что собрания проходят (об этом сообщила мне Луиза), но отец, возможно, с большей охотой посещал бы их, если бы думал, что мы сами узнали об этих собраниях.

– Все, с кем мне _ _ _ _ поговорить, живут здесь. – Отец, похлопав меня по плечу, попытался улыбнуться. Улыбка вышла натянутой, а на плече у меня остался грязный отпечаток его ладони. – Это моя семья.

– Я просто думаю, что кто-нибудь мог бы помочь…

– Я сказал «нет», Тея. Я не хочу, чтобы ты ходила в эту библиотеку. Интернет будет забивать тебе голову мусором. Ты будешь подолгу просиживать перед экраном. Ты должна ходить на работу и возвращаться домой, вот и все.

– Да, сэр.

Интернет полон мусора. Телевидение полно мусора, за исключением тех передач, которые одобрил папа. Государственная школа полна мусора. Только дома мы можем быть свободными. Всему необходимому может научить нас мама: математике, чтению и другим важным вещам, особенно навыкам выживания, типа приготовления пищи, выращивания продуктов питания и ведения фермерского хозяйства.

Вот только успешно ли мы фермерствуем? На прежнем месте у нас был небольшой, но приличный огород, приносивший такие обильные урожаи, что излишки мы не только продавали на фермерском рынке, но и раздавали соседям. Земля там была плодородная и ухоженная. Там шли дожди, и вся округа покрывалась зеленью. По утрам с холмов поднимался туман, а от земли шел пар.

Пока не случилось наводнение и наша земля не ушла на дно озера.

А здесь, в Колорадо, отец пытался «добиваться большего с наименьшей затратой сил». Ведь именно это обещали в рекламе. Нашим родителям показалось, что ферма в Бескровной Долине и есть тот самый шанс, который выпадает раз в жизни.Здесь все наше, почти до самого горизонта,любил повторять отец.

Но какая во всем этом польза, если до самого горизонта – бесплодная, сухая земля?

Здесь не работала служба вывоза мусора. Мы свозили свой мусор в контейнер у шоссе. Перерабатывать весь объем не было возможности, хотя мы приспосабливали под вторичное использование, сколько могли. Мама и мы с сестрой переделывали консервные банки в цветочные горшки, а кувшины из-под молока – в кормушки для птиц. Но, несмотря на мамину изобретательность, мы не могли вымести всю пыль из дома, очистить полы и стены от многомесячной, а может, и многолетней грязи. Она была стойкой. Мы и сами в ней перепачкались.

Отец что-то пробормотал, а когда я вопросительно посмотрела ему в лицо, не стал повторять, только рассердился. Он отвел взгляд в сторону – должно быть, понял, что я его не расслышала – и произнес:

– Иди помоги матери.

А сам свернул с сторону ванной комнаты в задней части дома, чтобы умыться.

Я не понимала, почему его так бесит моя неспособность расслышать его слова. Я же не просила его повторить, я ничего не сказала. Просто посмотрела. Мама никогда вот так не убегала, кипя от злости. И Луиза не бранила меня, если я пропускала мимо уха сказанное ей или кем-нибудь из посетителей.

– У меня, кажется, тоже слух ухудшается, – сообщила она, когда я призналась ей в своей проблеме. – Хотя у тебя, конечно, другое.

В чем заключалось отличие? Я терялась в догадках. До сих пор я не встречала ни одного своего ровесника, который бы тоже плохо слышал.

Однако Луиза, как я заметила, хоть и забывала повернуться ко мне, когда говорила, но тихонько трогала меня за плечо, когда думала, что я ее не расслышала. Она никогда не приближалась бесшумно – а ведь даже родители иногда могли меня напугать, незаметно подойдя сзади. Когда Луиза успела научиться всему этому?

«И почему мой отец так себя не ведет?» – подумала я, когда он

Здесь все оказалось не так, как мы ожидали: и дом, который мои родители до покупки видели только на фотографиях, и спекшаяся от зноя земля. Ферма была совершенно неуютной, и казалось, что она навсегда останется для нас чужой. Я не хотела называть ее нашим домом. А отец все время сердился. Его раздражало даже небо. Оно здесь никогда не менялось. Оно не давало моему отцу того, чего он хотел.

Выйдя из дома, я по привычке взглянула на небо. Я привыкла, что над долиной обычно висит всего несколько облаков, а иногда нет даже их. А само небо всегда было ярко-голубым, чистым и неизменным, как на картине. В нем постоянно светило солнце, грозившее выжечь глаза.

Сегодня все было по-другому.

Все вокруг было залито странным, мутным светом. И облака, впервые за все время заслонившие солнце, начали меняться у меня на глазах. Они двигались, бурлили, как кипящая вода. Небо, поначалу бывшее серо-голубым, быстро стало коричневым. Потом поднялся ветер. Он тоже был каким-то другим, необычным. Я почувствовала, что творится нечто неладное.

В дверях дома показалась мама. У нее за спиной стояла, вытаращив глаза, Амелия.

– Тея, зайди в дом, – сказала мама. Она приоткрыла дверь, и ветер, опередив меня, ворвался в хмурые комнаты, завывая, как койот в лесу покинутого нами штата. Попутно он хлестнул меня по лицу моими же волосами. Ворота задрожали. Плохо закрепленные части дома, дранка и обшивка, загремели и застучали, как посуда в раковине.

Облака потемнели. Казалось, что их нижние края тянутся до самой земли, словно пальцы бури, которыми она пыталась нащупать и схватить нас. Из-за трассы выкатилась желто-коричневая волна. Она перелетела через дорогу, стремительно двигаясь по диагонали.

Это была пыль.

Мама держала дверь открытой, но потом ветер вырвал ее из маминых рук. Сетчатая дверь с треском распахнулась.

– Тея! – крикнула мама.

Я бросилась в дом; ветер мчался следом, хватая меня за плечи. Общими усилиями мы вырвали у ветра сетчатую дверь, закрыли ее, а за ней и входную. Нам втроем едва хватило на это сил.

– Что происходит? – Из глубины дома появился отец.

В здании царил полумрак, как и снаружи, как будто уже наступил поздний вечер. Небо потемнело. Я чувствовала во рту привкус песка.

– Надвигается буря, – ответила мама.

– Животные! – вскрикнула Амелия.

Я попыталась сосчитать собак, которые суетились вокруг нас в полумраке, встревоженные происходящим. Но снаружи оставались козы и куры. Успели ли они разбежаться по убежищам?

– С животными ничего не случится, Амелия, – сказал отец. – Это просто буря. Естественное и нормальное явление.

Но оно не выглядело нормальным. Облака быстро меняли цвет, наливаясь, как синяк. Не казалось нормальным и стремительное усиление ветра: очередной порыв едва не сорвал дверь с петель и чуть не сбил меня с ног. Не могло такое быть естественным, даже для этих мест.

– Это пылевая буря, – догадалась я.

– Здесь такое случается.

– Прямо каждый раз так? Такие мощные? Такие сильные?

Мне никто не ответил. Мы втроем стояли у окна и смотрели, как через ферму проносится пыль. Мы ждали дождя, но он так и не пролился.

Дорогая Энджи!

Не знаю, получишь ли ты когда-нибудь это письмо. Я пишу письма тебе и Элли в своей тетрадке для домашнего обучения. Похоже, родители ее совсем не проверяют. Я спрашивала у мамы, можно ли нам ходить на почту, но она все время забывает ответить или находит отговорки. Я знаю, что папа хочет полностью порвать с прошлой жизнью, чтобы мы считали эту долину новым домом и не стремились к чему-то еще. И чтобы не тосковали по тем местам, откуда уехали.

Но мы здесь никуда не ходим, только на работу и обратно на ферму. Может быть, ему неловко за наш новый образ жизни? Или он просто не хочет, чтобы мои друзья – и вообще кто-либо – знали, как мы живем?

Список того, что не хотел мой отец, получился бы длинным. Он не хотел, чтобы правительство вмешивалось в его жизнь и в жизнь его близких. Он не хотел, чтобы мы с Амелией ходили в школу, потому что все полезное, чему там могут научить, нам может преподать мама. Она училась в колледже на педагога дошкольного образования, потом встретила папу, вышла за него замуж и бросила колледж. Папа к тому времени ушел с первого курса колледжа и уже работал, а большего она от него и не требовала. «Жизнь начинается с зарабатывания средств на жизнь», – любил повторять отец.

Он не хотел принимать помощь даже от родни. Потому и увез нас подальше, в Колорадо, – чтобы родственники перестали дарить нам ненужные вещи, например новую одежду и пластмассовые игрушки.

С годами его убеждения становились все прочнее, они укоренялись в его душе; так корни старого дерева, разрастаясь, ломают тротуары. Вот только ломал он не асфальт, а меня.

Он считал, что иностранный язык мне ни к чему, потому что я плохо слышу. Да и в школу мне не надо ходить. Он уверял меня, что я ничем не отличаюсь от других; то же самое он говорил и моей сестре – что и она не какая-нибудь особенная. Работать нам придется, как и всем остальным. И если я не смогу расслышать сказанного им или кем-то еще, то это не его, а моя вина. Слушать надо внимательней.

«Мир не будет тебе кланяться, Тея, – говорил он. – Мир ради тебя не задержится и не остановится».

Я и не хотела, чтобы мир останавливался. Мне было просто очень интересно, что это такое – другой язык? И много ли еще таких детей, как я? Иногда мне хотелось поговорить с людьми, которые могут меня понять. Они тоже чувствуют себя одинокими, словно их жизнь – это дом, где им разрешают находиться только в одной из комнат?

Чаще всего мне удавалось убедить себя, что со мной все в порядке. Что в моей комнате есть Амелия, собаки, а теперь еще и кафе. Но иногда мне хотелось крушить стены голыми руками и пинать их ногами, чтобы проделать наконец в них брешь, вылезти и сбежать из этой комнаты. Мне казалось, что мир, с которым я могла бы познакомиться, катится куда-то прочь от меня, как монета по земле, а я не могу ее догнать. Она ускользала от меня.

«Но теперь оно, судя по всему, меняется», – подумала я на следующее утро, когда мы с мамой садились в машину. Был ранний час, жара еще не обрушилась на нас с неба, но воздух был уже тяжелый, несвежий.

Дождя прошлым вечером так и не было. Совсем. Такой бури я еще никогда не видела. Из облаков сыпалась пыль – именно так, – а по ферме огромной сухой волной проносился ветер. Наверное, после нашего с мамой отъезда Амелия получила указание подмести во всем доме и прочистить кормушки животных от грязи.

Отец верил, что главное в жизни – упорный физический труд. Он верил, что у каждого должна быть работа, своя роль в семье. Он вычитал это в своих книгах, которым стал еще больше верить после наводнения.

Но на мой взгляд, он чересчур полагался на эти книги, подававшие идею «жизни на земле» в ложном свете. Предотвратить то, что произошло в Огайо, отец не мог. И никто из нас не мог. Так что теперь мы начнем все сначала, сказал он, и попытаемся стать хозяевами своей жизни. Создадим свой собственный мир и не будем ни на кого полагаться.

На технологии мы тоже полагаться не будем. Случись новая катастрофа, в электросети может произойти сбой. Наши бытовые приборы могут выйти из строя из-за вспышки на Солнце, и мы будем беспомощны. Так что мы будем готовить еду на дровяной плите, есть будем то, что вырастим сами; сами обеспечим себя водой. Мы с Амелией обойдемся без телефонов. Современными достижениями пользоваться не обязательно.

Наш мир был ограничен нашими обязанностями, навязанными отцом. Его дело – это фермерство и охота. Хотя охотиться в зарослях кустарника, похожих на шрамы на коже, было особо не на кого. Некому было там скрываться, кроме тощих длинноногих зайцев. А роль мамы, сказал отец, состоит в том, чтобы быть наставницей для нас, дочерей, и хранительницей домашнего очага – готовить, убирать, стирать и выполнять прочие работы по дому, в чем мы с Амелией должны ей помогать, поскольку мы девочки.

Учебой нам полагалось заниматься не менее четырех часов в день.

Но нам еще много чем полагалось заниматься.

Мама сказала, что учебой я могу заниматься по вечерам после работы. Однако большая часть времени уходила на домашние дела. Я поливала огород, кормила и поила животных, мыла и убирала посуду после ужина. В свободное от этих дел время я должна была помогать Амелии с уроками.

Я помогала ей больше, чем занималась учебой сама, и, хотя в какой-то мере была не прочь отложить алгебру, чтобы помочь ей усвоить таблицу умножения, меня терзала мысль, что я упускаю нечто такое, что могло бы оказаться мне полезным. Что каждый вечер, когда я не занимаюсь учебой, я что-то теряю в жизни.

Когда мы уезжали из Огайо, мои подруги Элли и Энджи изучали геометрию и начала анализа в группе домашнего обучения. А ведь когда-то это быланашагруппа. Доберусь ли я когда-нибудь до этих премудростей? Мама говорила, что, обучая других, чему-то учишься сама. Но чему я выучилась?

Мама вывела машину на шоссе. Двигатель урчал. И мой желудок тоже. В жаркую погоду мы не растапливали плиту для приготовления пищи, и я съела лишь половинку холодной слойки из вчерашнего пакета. А мама просто допила остатки кофе.

Земля и гравий скрипели под колесами. Пыль летела рядом с нами, она гналась за нами, как собака или призрак. Когда мы припарковались за кафе, пыль, как обычно, догнала нас. Я поскорей закрыла дверь, чтобы пыль не проникла в кабину, и она закрутилась у моих лодыжек. Мама направилась в магазин, а я пошла в другую сторону – в кафе.

«Хорошего дня», – вроде бы пожелала мне мама перед тем, как хлопнула дверь черного хода кафе.

Я часто не успевала разобрать конец фразы: люди обычно комкают его, произносят нечетко. Ответив невпопад, я только по ответной реакции догадывалась, что неправильно поняла сказанное. Амелия говорила, что при этом я киваю и улыбаюсь. Она уверяла, что сразу понимает, когда я чего-то не расслышала, потому что улыбка у меня при этом застывает на лице. Интересно, как я выгляжу в такие моменты и почему сестра всегда это замечает, а родители – нет?

Я пристроила в подсобке рюкзак с бутылкой воды и свитером, который мне еще ни разу не понадобился. Потом повязала фартук и поздоровалась в пространство, думая, что Луиза рядом на кухне. Но, перейдя в главный зал, чтобы снять со столов перевернутые стулья и повернуть на двери табличку «Закрыто» обратной стороной с надписью «Открыто», я увидела, что Луиза уже заняла свой пост у стойки. Я изобразила улыбку. Отец говорил, что главное – ничего не бояться.

– У нас специальный заказ, – сообщила Луиза. На стойке лежал коричневый бумажный пакет. Она пододвинула его ко мне. Затем налила в картонный стаканчик эспрессо из блестящей кофеварки, накрыла крышкой и тоже подвинула в мою сторону.

– Доставишь вот это заказчику?

– Доставить это?

Раньше речь о доставке не заходила.

Хотя мне уже исполнилось шестнадцать лет, родители не разрешали мне сдать экзамен на водительские права. И не похоже было, что когда-нибудь разрешат. Они не разрешали мне даже учиться водить машину, хотя длинные безлюдные дороги в Долине прекрасно подходили для этой цели.

– Я не могу… – начала я.

– Просто через дорогу перейти. Сходи, пожалуйста.

Через дорогу находились только почтовое отделение и библиотека, куда мне не разрешали ходить.

Словно прочитав мои мысли, Луиза уточнила:

– В библиотеку. Капитан забыл захватить свой завтрак.

– Капитан?

Луиза похлопала по аккуратно сложенному верху бумажного пакета. Она уже успела написать там черным маркером «Капитану» и нарисовать смайлик внизу. Кто такой этот Капитан, я так и не поняла.

– Заказ уже оплачен, так что просто отнеси, _ _ _ _ добра.

– Хорошо…

Не хотелось рассказывать ей обо всем, что мне нельзя. Мне нельзя водить машину. Мне не разрешается пользоваться Интернетом и смотреть

И слух у меня был никудышный. Словно и слышать мне кто-то запретил.

Взяв со стойки пакет и стаканчик с кофе, я пошла через дорогу.

Я разок оглянулась, словно могла почувствовать, видит ли меня мама из магазина. Если увидит, то расскажет отцу. Им это не понравится, отец не захочет понять, что я просто выполняла поручение Луизы. А Луиза была так настойчива сегодня. Ее было не узнать, мою начальницу. Раньше она была снисходительной, много не требовала и вроде бы не придавала большого значения своему скромному бизнесу.

Витрины оставшегося за спиной бакалейного магазина были темными и такими же грязными, как у кафе. Мамы я не увидела. Был ли кто-то в библиотеке, с улицы тоже не было видно: для защиты от солнца в окнах здания стояли тонированные стекла. На стене висела металлическая эмблема: желтый квадрат с черной полосой внизу, а в центре него – круг с треугольниками.

Все здания в этом городке (в этом недогороде) были чересчур маленькими. Как картонные домики на макете железной дороги, которые можно раздавить кулаком.

Руки у меня были заняты, и я толкнула дверь библиотеки плечом. Меня сразу же обдало прохладой. Кондиционер. Это казалось чудом. Хотя снаружи библиотека выглядела маленькой, внутри она казалась двухэтажной, просторной и светлой. Справа стоял письменный стол, а впереди – ряды стеллажей и небольшой закуток с диваном, потертыми креслами и столом, заставленным компьютерами.

В библиотеке было три человека, не считая меня. В одном из потрепанных кресел спал, накрывшись газетой, пожилой мужчина. Молодой парень переставлял книги с тележки на полку. А перед письменным столом спиной ко мне стоял в выжидательной позе еще один мужчина. На нем были туристские шорты, нейлоновая рубашка и дорогие на вид ботинки. Стильная, новая спортивная одежда. На ней не было грязи, которой здесь быстро покрывалось все, что я надевала. Мужчина был в солнечных очках с поляроидными стеклами. Шляпу он сдвинул на затылок.

– Алло! – позвал он так, словно уже долго ждал. – Тут кто-нибудь работает? Хоть кто-нибудь есть?

Он с силой ударил по стоявшему на столе серебряному колокольчику. Раздался высокий и резкий звон.

Спавший под газетой старик фыркнул и перестал храпеть. Парень, расставлявший книги по полкам, даже не обернулся. Человек в солнцезащитных очках еще несколько раз стукнул по колокольчику: «Дзинь-дзинь-дзинь!»

В дверях позади письменного стола появился мужчина в очках, со светлыми редкими волосами. Он носил полосатый сине-желтый галстук-бабочку – в такую-то жару – и рубашку с короткими рукавами, без пиджака.

– Чем могу помочь?

– Наконец-то, – сказал человек в солнцезащитных очках. – Мне _ _ _ _ узнать дорогу.

– Здесь не бензозаправочная станция, – ответил библиотекарь, – но у нас есть карты местности.

– Что за вздор! Я просто хочу узнать, как добраться до аптеки.

– У нас ее нет.

– В Колорадо они везде.

– А здесь нет.

Казалось, никто из присутствующих не заметил, что я стою у двери, и я решила вмешаться.

– В кафе Луизы есть арахисовое масло. Латте с арахисовым маслом – наше фирменное блюдо.

Солнцезащитные очки повернулись в мою сторону.

– Привет. Ты кто?

Родители пытались оградить меня от незнакомцев, не подпускали ко мне никого, кто мог бы повлиять на меня и вмешаться в наше с сестрой воспитание, даже не хотели, чтобы меня расспрашивали. Но когда какой-нибудь мужчина смотрит на тебя, – это как со змеями, – уйти от разговора невозможно.

Приезжий окинул оценивающим взглядом меня и мой наряд и ухмыльнулся:

– Красивый фартучек.

Я и забыла, что пошла в фартуке. Ну, по крайней мере, фартук отвлек внимание от моего длинного платья.

– Я там работаю. – В виде доказательства я приподняла бумажный пакет и стаканчик, пролив при этом немного кофе.

– Где находится это ваше кафе? Вы можете отвести меня _ _ _ _?

– Оно не мое. Оно Луизы.

– Кафе прямо через дорогу. Сходите туда. _ _ _ _ сейчас, – посоветовал библиотекарь.

– Приветливый тут народ, нечего сказать. – Приезжий вышел, задев меня плечом, и еще немного кофе пролилось мне на руку.

Что он видел, глядя на меня? Девушку в старомодной одежде. Которую мама постригла так, что волосы кончались неровным изгибом на уровне подбородка. А волосы у меня были цвета колорадской грязи, волнистые, как листья чахлых ростков на наших полях. И глаза у меня не зеленые, как у Амелии, а цвета бурой дорожной грязи.

Я не двигалась с места, пока за мужчиной не закрылась дверь.

И никто не двигался. Потом библиотекарь поправил очки и сказал:

– Теперь это Луизина проблема.

– Бедная Луиза, – откликнулась я.

– Она справится.

– И заработает восемь долларов.

– Надеюсь, она возьмет с него десять, – произнес чей-то голос.

Я повернулась в ту сторону. Пожилой мужчина, устроившись в кресле поудобнее, готовился вновь заснуть. Но молодой человек, раскладывавший книги на полках, оторвался от своего занятия и смотрел на нас. На вид он был примерно моих лет; его длинные волосы обрамляли загорелое лицо с высокими скулами и темными глазами. Что-то в его голосе поразило меня. Было что-то знакомое в том, как этот юноша говорил.

Он говорил… как я.

Его голос был приглушенным, грубым и мягким одновременно. Библиотекарь посмотрел на юношу, и тут что-то произошло. Положив книгу в тележку, юноша быстро пошевелил пальцами, адресуя этот жест мужчине.

Библиотекарь улыбнулся и обратился ко мне:

– Это мой завтрак?

– Вы Капитан?

– Так точно, это я и есть.

Я поставила пакет и стаканчик на стол и вытерла руки о фартук:

– Извините, я немного пролила.

– Не расстраивайтесь. И спасибо за доставку.

– Мне Луиза приказала.

– Понимаете, мы тут очень заняты, и мне некогда было _ _ _ _ в кафе. Я не мог ___.

Я оглянулась. Старик уже успел заснуть и звучно храпел. Юноша снова занялся перекладыванием книг на полках. Это называется «очень заняты»?

– Вы недавно приехали? – спросил библиотекарь. – Ваша семья живет в старом доме Катберта?

– Наверное, да. Но дом, в который мы переехали, еще недостроен.

Неужели за его тонкими голыми стенами скрывается какая-то тайна?

– Раньше там жил Катберт. Он никогда ни черта не доводил до конца.

– Теперь он уехал.

– Разумеется. Удалился обратно в Калифорнию, Мичиган или откуда он там родом. Из приезжих здесь мало кто может _ _ _ _. – Он посмотрел на меня поверх очков. – К

– Мы совсем недавно переехали из Огайо. Мой папа пока толком не понял, как тут фермерствовать.

Почему я так разговорилась с незнакомым человеком? Наверное, потому что он показался мне добрым; и за прошедший месяц он был первым, с кем я общалась, не считая родителей, Амелии и Луизы. Мне отчаянно хотелось с кем-нибудь поговорить, я изголодалась по общению. К тому же я понимала почти все, что произносил Капитан. Обращаясь ко мне, он смотрел мне в лицо. Его внимание доставляло мне такую радость, какой я давно не испытывала.

– Мало кто это знает, – сказал Капитан. – Особенно после того, как мы вытеснили отсюда людей, которые занимались фермерством до нас. Позвольте представить вам наших сотрудников. Это вот Элмер, который дрыхнет с утра, по своему обыкновению. А это Рэй, наш волонтер.

Юноша помахал мне рукой. У него была манера неуклюже опускать плечи, как будто за ночь он слишком вырос и еще не привык к удлинившимся рукам.

– Тея, – представилась я. – Тея Тейлор.

– Добро пожаловать в нашу долину, Тея Тейлор. Если что, обращайтесь к нам, в библиотеку. Здесь можно узнать прогноз погоды. И вообще, чего _ _ _ _. – Капитан указал на компьютеры. – Хотя в наши дни трудно точно знать, чего ожидать. Все как-то неожиданно происходит.

Компьютеры были темными, безжизненными и устаревшими, как в моей бывшей школе: шумные, с тяжелыми, громоздкими корпусами.

– Хотите получить читательский билет? Мы можем вас зарегистрировать. Будете просматривать свою электронную почту и социальные сети.

– Спасибо, не надо.

Как могла я сказать этому библиотекарю с добрыми глазами и редкими светлыми волосами, похожими на кукурузные волокна, что я не зарегистрирована в социальных сетях? И вряд ли кто-то будет писать мне по электронной почте. Я слишком долго не подавала о себе вестей.

– Мне пора возвращаться в кафе.

Капитан торжественно положил руку на сердце, как будто собирался принести клятву верности.

– Честное слово, я не могу позволить вам уйти из библиотеки без читательского билета. Давайте я вас запишу. Это займет всего _ _ _ _. Где же эти бланки? – Он осмотрел стол, переложил несколько стопок бумаг, затем исчез за стеклянной дверью, которая вела в кабинет размером с чулан. Рядом с кабинетом находилась еще одна металлическая дверь.

Я хотела вернуться в кафе, но мне казалось невежливым уходить, ведь библиотекарь надеялся, что я дождусь, пока он выйдет из кабинета. Я побрела из закутка в главный зал, проводя пальцами по полкам.

Разрешил бы нам папа брать книги на дом? Хотя бы старые книги, которые они с мамой одобрили бы, например «Маленький домик в прериях» или «Лев, колдунья и платяной шкаф»? Я их уже читала, но не отказалась бы перечитать. Ради переезда мы избавились от многих вещей, в том числе от коробок с детскими книгами. Я могла бы читать Амелии, помогать ей с увеличением словарного запаса. На полке я заметила одну из моих самых любимых книг – «Последний единорог».

Тут я остановилась. Парень с тележкой смотрел на меня.

– Как тебя зовут? – спросил он.

Он слегка запинался; его манера говорить казалась мне чем-то похожей на мою собственную. Амелия так не говорит, родители тоже. Иногда я сама замечаю разницу, хотя не могу понять, в чем она состоит.

– Тея, – ответила я.

– Рэй.

Я протянула ему руку, но Рэй не пожал ее, а сделал движение пальцами, похожее на то, которое я видела раньше.

Это был какой-то знак.

Рэй знал язык глухонемых.

Сердце быстро заколотилось у меня в груди; стараясь не выдать волнения, я опустила руку. Я совершенно растерялась, у меня чуть голова не закружилась.

– Что это? – спросила я.

– Знак моего имени.

– А что такое знак имени?

– Лично для меня – это первая буква, то есть Р.

Он снова показал мне этот знак. И как это его пальцы могут двигаться настолько быстро и плавно?

– Где ты его взял?

– Мне его присвоили. Я туговат на ухо, – ответил Рэй и, когда я не ответила, добавил: – Глухой.

Сердце у меня забилось так быстро и так сильно, что заболело.

Надо сказать ему. Ядолжнаему сказать. Какова вероятность повстречать своего ровесника с той же проблемой? Все глухие, которых я видела в Огайо – кассирша в магазине, подменный учитель в школе, когда мне еще разрешали туда ходить, – были пожилыми. И глухота у них была не от рождения, как у меня. А от возраста.

От волнения у меня пропал голос. И слов никаких не находилось. В голове стучало, и я ничего не могла сказать Рэю, признаться ему. Все, что мне хотелось произнести, кружилось во мне, как пылевая буря; слова и вопросы бились изнутри о грудную клетку, пытались пробиться через сдавленное горло. Родители велели никому не говорить, скрывать свою глухоту. Притворяться, что со мной все в порядке. И со мной, в общем-то, все было в порядке. Просто я была не такой, как другие.

Я была как Рэй. И здесь, в этом крошечном городке посреди пустыни, я впервые встретила человека, который тоже плохо слышал. Он был как я.

Как признаться в этом незнакомому человеку и надо ли? Я даже не могла подобрать подходящих слов. Рэй про себя сказал, что он туговат на ухо. А меня отец называл «неконтактной». Это когда ему приходилось на людях объяснять мою, как он говорил, «невнимательность».

Заставить моего отца заговорить об этом могла лишь отчаянная ситуация, когда становилось до боли очевидно, что со мной что-то не так, и на него обращались вопросительные взоры. Когда я пропустила мимо ушей чью-нибудь просьбу. Или ошиблась, ответив невпопад. Или если промолчала, что тоже было ошибкой.

«Она не может… ну понимаете…» – говорил отец, оправдываясь, словно я совершила какой-то проступок и поставила его в неловкое положение, хотя я всего лишь не расслышала сказанное. При этом он делал некое неопределенное движение рукой в сторону своих ушей, словно посторонний человек должен был сам догадаться, о чем речь. Словно сама тема моего слуха была непристойной, запретной.

Я здесь, напомнила я себе. Я стою в этой маленькой библиотеке. Стою перед парнем, который представился мне жестом. А где-то за моей спиной Капитан выписывает мне читательский билет. А там, за тонированными стеклами, поднимается ветер. Над пустынной дорогой клубится пыль.

– Мне надо идти, – пробормотала я и повернулась так быстро, что налетела на полку и несколько книг упало на пол. – Извините.

Книги были новые,

Рэй наклонился, чтобы помочь мне собрать книги. Наши пальцы соприкоснулись, и я тут же выпрямилась.

Взглянув в его карие глаза, я спросила первое, что пришло в голову:

– Что ты показал библиотекарю? Когда тот человек еще не ушел?

– «Грубо», – ответил Рэй. – Я показал Капитану, что он был невежлив.

– Ну, в общем-то, да.

– В общем, да, – улыбнулся Рэй.

– И Капитан понял, что ты ему сказал?

– Капитан знает несколько знаков. Это бывает нужно, когда не хочешь, чтобы тебя поняли слышащие. – Он снова заговорщицки улыбнулся.

Но я не улыбнулась в ответ. Я не поняла ни его жестов, ни слов. Слышащие – это кого он имеет в виду? Тех, кто слышит лучше, чем я? А может быть, тех, кто слышит лучшенас? От этой мысли стало теплее на душе.

Но тут Рэй достал из заднего кармана джинсов мобильный телефон. Тем самым он сразу отдалился от меня, ушел куда-то в другой мир. Он включил экран, оторвал взгляд от телефона, и мы снова встретились глазами. Хотел ли он предложить обменяться номерами или искал что-то, не имеющее отношения ко мне, – это было не важно. У меня телефона не было – мне запрещали его иметь, – так что я выбывала из дальнейшего общения.

– До свидания, – пробормотала я и быстро пошла к выходу. Пройти нужно было мимо стола библиотекаря, а Капитан уже стоял за ним с какими-то бумажками. Но я, не задерживаясь, направилась к двери.

– Погоди! – воскликнул Капитан. – Давай карточку оформим. Нужно только _ _ _ _.

Он размахивал своими бумажками и, наверное, говорил что-то еще, но я этого уже не слышала. Я выскочила за дверь.

Посетителей в кафе не оказалось. Приезжий в поляроидах уже выпил кофе и уехал. «А может быть, он вообще не заходил?» – подумала я, когда за моей спиной со стуком захлопнулась дверь. Он только раз взглянул на грязные окна кафе, на написанную от руки вывеску, на заправочную станцию, где невозможно расплатиться кредитной карточкой, и умчался в закат.

Луиза стояла за прилавком и внимательно смотрела на меня. Должно быть, я слишком сильно хлопнула дверью.

– Как прошла доставка? – поинтересовалась Луиза.

– Хорошо, – ответила я, стараясь унять сильно бившееся сердце.

– Как тебе наша библиотека?

– Хорошая. – Адреналин продолжал бушевать в крови. Потом я, конечно, буду вспоминать глаза того парня, секундное соприкосновение пальцев… Правильно ли я поступила, что ушла? – Нужно еще что-нибудь отнести?

– Нет, просто хотелось знать, все ли _ _ _ _. Видела там кого-нибудь?

– Видела библиотекаря. И еще какого-то храпящего мужчину. И какого-то туриста, который собирался зайти сюда выпить латте, но, видимо, так и не зашел.

Грубо.

Мне вспомнились руки Рэя и тот знак, который он изобразил: как будто поскреб пальцами по столу.

– И все? – вкрадчиво спросила Луиза.

– Нет, не все. Я видела Рэя.

Луиза явно не успокоилась бы, не услышав этого. А услышав, довольно улыбнулась.

– Это что… – я запнулась, подыскивая слова. – …было подстроено? Мне нельзя заводить бойфренда.

– Нет, мы просто подумали – вы ровесники, вам будет интересно друг с другом. Рэй проводит лето здесь, у своего двоюродного дедушки, а остальное время живет в Денвере у матери. Он научился языку глухонемых в школе в _ _ _ _.

– Библиотекарь тоже знает этот язык. А вы?

– Немножко.

– А откуда?

– Ну… Когда Рэй начал приезжать сюда, мы хотели, чтобы он чувствовал себя комфортнее. Сэм – его двоюродный дедушка – хотел, чтобы парнишке было с кем общаться. Поговори с Рэем на эту тему.

– Я не знаю языка глухонемых, – сказала я с горечью; хотя мы с Рэем уже общались и вполне понимали друг друга. Мне почему-то хотелось, чтобы Луиза это знала. Мне хотелось, чтобы она поняла: я лишена того, что, судя по всему, есть у Рэя. Я не знаю других языков. У меня нет таких близких – такой матери, такого двоюродного дедушки, – которые понимали бы меняили пыталисьпонять. Я чувствовала себя совершенно одинокой.

Луиза отвернулась было в сторону, но потом вспомнила, что в разговоре лучше стоять ко мне лицом.

– Может быть, Рэй тебя научит.

Остаток дня, медленного и жаркого, как все прочие, Луиза по крупицам выдавала информацию о Рэе. Я не просила ее ничего рассказывать, но поглощала слова с жадностью, с какой собаки набрасываются на остатки ужина.

Рэю было шестнадцать лет, но машину он научился водить уже в двенадцать. Это умеют многие дети фермеров, и Луизу несколько удивило, что я не умею водить. Родители Рэя развелись, когда он был еще маленьким; отец жил далеко и тяготился отцовскими обязанностями, поэтому мать отправляла сына на лето к Сэму. Учился Рэй в городской государственной школе для глухих и слабослышащих. Его мама была художницей; летом она работала смотрителем парка, проводила экскурсии и показывала туристам маршруты, между делом выходя в горы на эскизы. Она не могла присматривать за маленьким сыном на работе. А потом, по словам Луизы, Рэй просто привык приезжать на лето в Долину.

«А мы привыкли к нему. Особенно Сэм».

Сэм работал правительственным агентом, он ездил по всей долине, проверял, как живут фермеры, хватает ли им воды в жаркую погоду и дров в холодную.

– Странно, что он до сих пор не заехал к вам, – удивлялась Луиза. – Скоро, наверное, _ _ _ _.

Из всего, что я услышала от Луизы за этот бесконечной день, пока пополняла сахарницы, смешивала кетчупы и подметала, подметала, подметала, это сообщение больше всего меня напрягло. Я почувствовала волнение и стыд.

Что подумает двоюродный дедушка Рэя, когда увидит нашу ферму с недостроенным домом? Пыльные поля и всех этих собак? И мою вечно чумазую сестренку? Пока отец пытался уговорить посевы восстать из праха, Амелия была предоставлена самой себе. Вместо уроков она играла в развалившемся сарае или каком-нибудь еще, возможно, небезопасном месте. Поймет ли Сэм, что мы, вообще-то, обе должны учиться?

Я знала: какое бы ведомство ни представлял Сэм, мой отец не примет от него помощи, будь то дрова, семена или советы по ведению сельского хозяйства. Мы жили сами по

– Когда Сэм отправлялся объезжать фермы, Рэй очень скучал, – рассказывала Луиза. – Сэм пробовал брать его с собой, но мальчишка скучал и в машине, _ _ _ _? До некоторых хозяйств далеко ехать. Бедняга проводил целый день в _ _ _ _. И тогда мы решили, что ему надо поработать в библиотеке, волонтером. Детям же нужно чем-то заниматься, куда-то ходить. – Она посмотрела на меня.

– В библиотеке действительно нужны помощники? – Я вспомнила маленький зал со стеллажами. И спящего старца.

– Любому учреждению может понадобиться помощь, – ответила Луиза. – И любому человеку тоже.

На обед Луиза разрешала мне брать сэндвичи, рогалики или другую выпечку на свой выбор. Иногда к вечеру на нее находило вдохновение, и на следующий день в меню был суп, хотя вряд ли кто захотел бы горячего супа в такую жару. Меню Луиза планировала не очень тщательно, пропускала традиционное печенье к праздникам, а этим летом даже не подавала кофе или чай со льдом. Она была одновременно деловой и рассеянной. Мечтательница, как сказала бы моя мама. Луиза летом при свечах делала витражи и собиралась продавать их осенью. «Хотя в это время солнца будет уже не так много», – думала я. Во всяком случае, я надеялась, что его будет поменьше.

Думать о том, что мне придется жить здесь до осени, было тяжело. Мне казалось, что Долина – это некая пауза в моей жизни, временная фаза, из которой мой отец должен как-то вырасти.

Захватив сэндвич с ветчиной и сыром и газированный сок из холодильника, я вышла на задний двор. Неужели мне здесь еще долго жить?

Дверь кухни выходила на грязную парковку между кафе и продуктовым магазином, где стоял старый садовый столик. Луиза прикрепила его цепью к металлической пожарной бочке на случай, если кто-нибудь попытается его утащить.

«Никто тебя не украдет», – сообщила я столику, усаживаясь.

Бочка так проржавела, что бока ее были похожи на кружева. По стоянке летала пыль. Маленькие пылевые вихри засыпали стоявшую там машину моих родителей. «Интересно, – подумала я, – когда наш пикап, крылья у которого были немного помяты еще до того, как мы его купили, будет выглядеть как эта бочка?» Может ли пыль разъесть металл? Мне казалось, чтоэтапыль – может.

Неподалеку стоял бакалейный магазин, где работала моя мама. Он назывался «Второй шанс». Как объяснила нам с сестрой мама, когда только устроилась на работу, там продавались товары, которым дали второй шанс: консервы в помятых банках, макароны и печенья с истекающим сроком годности. Те, у которых срок уже истек, мама приносила домой.

Все здешние хлопья, средства для мытья посуды и консервы были от фирм, о которых я никогда не слышала. Овощи и фрукты из «Второго шанса» были вялыми, как растения на наших полях. Но фермеры закупались в этом магазине оптом, с дополнительной скидкой.

Лампы дневного света в магазине горели так ярко, что у моей мамы почти каждый вечер после работы болела голова. Как у меня от постоянного напряжения. Хлеб, который приносила мама, приходилось проверять – нет ли там плесени. (Сперва мы этого не знали, а когда обнаружили, отец сказал: это лишнее доказательство, что хлеб нужно печь самим.)

Но иногда мама приносила домой большие бутылки газировки. В Огайо нам не разрешали пить газировку. В старых рассказах о жизни пионеров Америки, которые так любил отец, люди пили пахту или чистую, холодную и свежую родниковую воду. Но вода в Долине была роскошью.

Отец говорил, что мы очень скоро будем выращивать собственные продукты. Скоро у нас будет много свежих овощей, так что мы сможем продавать их на фермерском рынке, а излишки можно будет раздавать соседям, как раньше.

«Каким соседям?» – думала я.

Сидя за садовым столиком, я смотрела как клубится пыль. Она собиралась в маленькие вихри, те с разбегу бились в дверь бакалейной лавки и снова распадались в пыль. Хотелось бы мне двигаться так же легко, как они, и как-нибудь улететь отсюда.

«Второй шанс» от меня справа. Там, в магазине, мама вскрывает коробки и раскладывает по полкам товары при свете ламп, от которых у нее болит голова. Слева от меня дом Луизы. Это одноэтажный дом – снаружи вся постройка как бы жмется поближе к земле, а подвалы и погреба там глубокие, ненамного меньше наших, хотя живет она одна. На белой обшивке дома – пятна пыли, над окнами – полосатые металлические навесы. У входа столик с зонтиком, какие ставят возле бассейна. Зонтик склонился набок от ветра.

У Луизы вдоль дома висят колокольчики, которые крутятся и тихонько звенят, этот звук похож на шум дождя. А еще у нее много растений, густые травы в ярких горшках. Я узнала лаванду, мяту и розмарин. Возможно, она такая оптимистка и мечтательница, потому что у нее-то растения пышные.

Я знала, что отец не справляется с работой на ферме. Ее было слишком много для одного, слишком много для всех нас. И с погодой он ошибся. Климат менялся, даже там, в Огайо. Прошлая весна была необычно холодной. Снег шел почти до самого мая. Затем погода очень быстро стала слишком жаркой. А когда пошел дождь, он был слишком сильным. Река вздулась и затопила город.

«Такие наводнения бывают раз в сто лет» – писали газеты.

Но с предыдущего наводнения прошло гораздо меньше ста лет.

Родители перестарались и привезли нас в пустыню, которую, по словам Капитана, вынуждены были покинуть коренные жители. Когда мы только переехали в Долину, отец показал нам на карте многочисленные каналы и колодцы. Если бы мы летели по воздуху, а не ехали на машине, то увидели бы, что из-за многочисленных колодцев земля здесь, как лоскутное одеяло, покрыта зелеными и желтыми пятнами. В этой долине тысячи колодцев, говорил отец.

Но он еще не знал того, что я потом услышала от Луизы: что у некоторых фермеров колодцы личные, у некоторых есть права на реку, а у нас на нашей маленькой ферме нет ни того ни другого. Он не знал, что из-за работы ирригационных систем река обмелела, а таяние снега в горах с каждым годом давало все меньше воды. По этому поводу в Грейндже, городке дальше по трассе, проходили собрания фермеров, на которые, по-моему, не мешало бы съездить и моему отцу.

Фермеры спорили, например, о том, кто имеет право пользоваться речной

Луиза рассказывала, что она до позднего вечера грела кофейники для фермеров, которые съезжались на эти собрания. Она никогда не брала с них денег за чашку кофе. И за вторую тоже.

Бескровная Долина тянулась до самого Нью-Мексико. Она была усеяна фермами; некоторые из них были очень большими и приносили немалые деньги. В этой долине растили ячмень для национальных пивных компаний, о чем отец не преминул рассказать нам по дороге на запад. Пиво у нас в холодильнике он полушутя называл местным.

Что за этим стояло, он не сказал – а может быть, и сам не знал. У одних вода есть, говорила Луиза, а у других нет. И некоторые предприятия используют ее в больших количествах, а некоторым фермерам это запрещено. Без воды ничего не вырастет, уж это-то я знала. А ее не было видно даже в оросительных каналах, которые когда-то показывал нам отец.

Доев сэндвич, свернув обертку от него и прихватив пустую банку, я вернулась в кафе. За барной стойкой сидел мужчина лет шестидесяти, с загрубевшей кожей лица и добрыми морщинками у глаз. Я его узнала: это был тот кареглазый ковбой.

– Это Сэм, – сообщила Луиза. – Надо было раньше вас познакомить.

– Вы родственник Рэя? – спросила я.

– Мне нравится, что ты воспринимаешь меня в этом качестве, – улыбнулся мужчина. – Да, я его родственник. Луиза как раз рассказывала мне о вашей семье. Может быть, мне имеет смысл к вам _ _ _ _?

Я разложила принесенный мусор по контейнерам: перерабатываемый и прочий.

– Не уверена.

– Знаешь, чем я занимаюсь? Я вроде как помогаю жителям округа. Езжу по фермам и узнаю, в чем люди нуждаются. Мы можем многое предложить бесплатно – помочь с отоплением, отвезти к врачу или _ _ _ _ рецепты. Может быть, вам, ребята, нужна помощь, чтобы _ _ _ _ здесь?

– Мой отец откажется.

– Тот человек, что построил ваш дом, и года здесь не выдержал.

Я уже взялась за мусорное ведро и собиралась спросить Луизу, не вынести ли мне его и не сменить ли там пакет, но остановилась и задумалась. Мне вспомнился наш шаткий дом. Вспомнились приблудные собаки – большинство из них были такими тощими, будто очень давно не ели.

– А почему прежний хозяин уехал?

– Точно не скажу. Может, деньги кончились. Может, _ _ _ _ помощи.

– У нас тут нет родни.

– Помочь могут не только родственники, – вмешалась Луиза. – Вы не одиноки, что бы там не думал твой папа.

Эти слова и присутствие двоюродного деда Рэя помогли мне. Впервые после переезда в эти места я успокоилась и даже почувствовала себя как-то сильнее. Но Луиза и Сэм еще не знали моего отца. Он мог часами ни с кем из нас не разговаривать, и никому из нас – ни маме, ни сестре – не разрешалось спрашивать, что случилось, отчего он расстроен. Один только вопрос на эту тему приводил его в ярость.«Может мужчина побыть наедине со своими мыслями?»

Он убегал в поля и снова любовался на них или отправлялся на охоту. После такой вспышки ему нужно было еще больше времени, чтобы вернуться в дом и снова заговорить с нами. Он не извинялся. Отец никогда не извинялся. Просто говорил, что устал. Он все время очень уставал.

В конце концов в его голове щелкал какой-то переключатель. Отец понимал, как он был груб, отчужден и холоден. Он замечал, как покраснели глаза Амелии или что мама, отвернувшись, моет посуду в раковине и уже не пытается встретиться с ним взглядом.

«Все будет хорошо!» – говорил он тогда и, подхватив Амелию на руки, кружил ее по комнате, хотя по ее напряженной улыбке я понимала, что ее это не радует. Она уже выросла из таких забав.

Луиза и Сэм не знали, что мой отец считал миром мужчины его дом. Главой этого мира был он сам, и никто – ни мама, ни моя начальница, ни библиотекарь, ни окружной чиновник, ни я – не смел указывать отцу, что делать и как управлять его миром. Он правил без возражений, без сомнений со стороны его семьи. Хотя порой мне казалось, что сам он полон сомнений, буквально состоит из них. Особенно когда он смотрел на небо и надеялся, что оно принесет хоть что-нибудь, кроме солнечного света и сухого жара. Отец ждал, когда сработают традиционные книжные методы. От нас он ожидал послушания, без оговорок и вопросов.

Но у меня были вопросы. И много.

– Знаешь, пока ты обедала, сюда заходил Капитан, – сказала Луиза.

– Капитан? – Я повернулась к ней, чтобы лучше слышать.

– Он говорит, что библиотеке не помешает еще один волонтер. Он заказал новые книги, и нужно помочь их _ _ _ _. Кто-нибудь помоложе, кто знает, что читает молодежь.

– Вообще-то, я не знаю, что читает молодежь.

– Ты могла бы помочь Рэю. Может быть, несколько часов в неделю?

Я никак не могла понять, к чему она клонит.

– Но я работаю здесь.

– И прекрасно справляешься, моя хорошая. Но оглянись по сторонам.

Я посмотрела по сторонам. У барной стойки одиноко сидел Сэм. На стоявшие рядом табуреты так давно никто не садился, что они успели запылиться. Луиза жаловалась, что никак не расплатится за кофемашину, и при этом после работы давала нам с мамой больше выпечки, чем продавала за день.

– Я могу и сама справиться, – сказала она.

– Вы меня увольняете?

– Да нет же! – Луиза рассмеялась, и Сэм улыбнулся, отхлебывая кофе. – Я просто хочу сказать, что если ты захочешь пойти в библиотеку, не стесняйся _ _ _ _ туда, когда здесь пусто. Немножко поможешь обществу.

– Поможешь Капитану и Рэю, – добавил Сэм.

– Это будет считаться твоим рабочим временем, – заверила Луиза.

– Я… не думаю, что мне стоит это делать.

– Твоим родителям я ничего не скажу.

И тогда причины отказываться отпали.

Это называется домашнее обучение, сказал папа. Он читал об этом в своих книгах и рекламных буклетах, которые приходили по почте сложенными наподобие молитвенников. В первый год пандемии, когда занятия в школе на какое-то время прекратились, отец начал все больше интересоваться этой темой. «А вдруг школы закроются навсегда?» – думал он.

Следующим серьезным поводом стало случившееся через год

Лучше не посылать туда дочерей. Лучше попробовать этот новый способ, который на самом деле был старым. Домашнее обучение. Домашнее хозяйство. Возделывать землю и делать это в одиночку. «Не лить воду на мельницу капитализма», – цитировал кого-то отец.

Будем ходить в походы, изучать встреченные по пути цветы и растения. Будем ходить на экскурсии в столицу штата, город Колумбус, посещать музеи, художественные галереи, зоопарк. Будем читать, вести дневники, придумывать интересные кухонные рецепты. Тея будет больше помогать на ферме и, работая руками на земле, изучать природу, погодные явления, сельское хозяйство. А не торчать все время в каком-то там душном классе.

А по субботам мы будем ездить в город на фермерский рынок, где у нас свой прилавок (на самом деле, просто тент на открытом кузове грузовика). Будем продавать овощи, джем и крем для рук, который мы с мамой изготовим. Мы с сестрой будем отрабатывать математические навыки, отсчитывая сдачу.

На домашнем обучении я смогу изучать то, что мне по-настоящему интересно, говорил отец, а не одни лишь скучные старые предметы, которые за меня выбрал какой-то там школьный совет.

Но в действительности мне пришлось изучать предметы, которые за меня выбрал мой отец, и среди них не было естествознания, истории искусства и истории вообще. Я читала те книги, которые он мне давал, – такие же или даже более старые, чем книги из школьной программы: «Повелитель мух», «Алая буква», «Сепаратный мир». Эти книги он сам читал в юности, они стояли у нас дома на полках, или их легко можно было купить подержанными. Родители не сильно тратились на наше обучение.

Поначалу я сопротивлялась, не хотела переходить на домашнее обучение. А потом, в восьмом классе, случилось то, что случилось.

И после этого мне стало казаться, что в идее домашнего обучения есть свои плюсы, компенсирующие отсутствие школьных уроков. Можно спать сколько угодно и в любое время пойти на кухню перекусить. Можно проводить больше времени с Амелией, посидеть во дворе под деревьями, а не в классе с закрашенными окнами.

Сначала мои родители оставляли на кухне расписание на доске. Утром – домашние дела и чтение. Днем – поход на природу или в город за приключениями, а вечером – математика на кухне.

Но не прошло и месяца, как это расписание развалилось. Родители были слишком заняты, чтобы возить нас в город и водить в походы. На ферме было слишком много работы, и она вскоре вытеснила всякое обучение. Мы ходили на общественные собрания группы домашнего обучения, не получая и там никакого образования. Перейдя на домашнее обучение, мы с Амелией большую часть времени стали тратить на уборку, приготовление пищи, прополку огорода и сон.

Правда, начав работать в кафе, спать я стала меньше. Вставала рано, чтобы успеть на работу, но даже с утра, толком не проснувшись, торопилась перед отъездом сделать кое-какие домашние дела: полить растения возле дома, выпустить кур из курятника.

Итак, чему же я научилась за это время?

Иногда я начинала мысленно спорить с отцом, подбирала аргументы. Я обдумывала доводы в одиночестве, вырывая из земли сорняки или подбрасывая корма курам.

Да, я научилась ухаживать за растениями и животными. И да, штат Колорадо – это совершенно новая для меня местность с абсолютно иной природой, историей и, безусловно, погодой, и я бы с удовольствием узнала обо всем этом побольше. Но мои родители ничему меня не учили. Они уже не заводили речь о походах на природу – с тех самых пор, как мы углубились в эту самую природу. Никаких экскурсий не было, а поездка в ближайший универмаг занимала несколько часов.

К тому же в Бескровной Долине ни я, ни Амелия не виделись хотя бы мельком ни с кем из сверстников.

Пока не появился Рэй.

Ставить все эти вопросы перед отцом я не решалась. Я спорила с ним мысленно. Но в его присутствии молчала. Все аргументы словно застревали в горле. Ходить в библиотеку, как предложили Луиза, Сэм и Капитан, означало выступить против воли отца. Если он узнает об этом, меня ждет наказание.

По дороге с мамой на работу я подумала: «А что он может мне сделать? Он уже отнял у меня школу, дом и друзей. Что у меня осталось?»

«Твоя работа», – ответ был ясен, как небо Колорадо.

Глядя, как мимо проносятся заборы и пшеничные поля, я пыталась прогнать эту мысль. Моя зарплата, хоть она и маленькая, нужна семье. Мы еще не нашли фермерский рынок, чтобы продавать свою продукцию, а главное, нам нечего продавать. Все доходы – которые шли на еду для нас и животных, на бензин для пикапа и генератора, на воду – были от моей и маминой работы.

Отвлекшись от своих мыслей, я выпрямилась и осмотрелась. Что-то изменилось в обычно скучной поездке. Дорога стала другой. На ней появились песчаные заносы, которые маме приходилось преодолевать. Было ощущение, что часть трассы каким-то образом превратилась в пляж.

– Что здесь случилось? – спросила я.

– Не знаю, – ответила мама, не отрывая взгляда от дороги. – Наверное, возле города была буря.

– Пылевая буря?

Возможно, она что-то ответила, но я не расслышала.

Ладно, тогда я пойду в библиотеку, решила я. Буду там помогать, а если будет возможность посидеть за компьютером, узнать прогноз погоды и попробовать связаться со своими подружками, например Элли, – значит, так тому и быть. А если там окажется Рэй, парень, у которого проблемы со слухом, – ну что я могу с этим поделать?

Едва успев положить сумку, снять стулья со столов и перевернуть табличку на «Открыто», я заявила Луизе, что иду в библиотеку. На этот раз я не смотрела по сторонам. Я знала, что пойти нужно сразу, пока не сдали нервы, а то передумаю.

В этот ранний час в библиотеке был только Капитан, он укладывал новый пакет для мусора в корзину у двери. Я даже не подумала, что библиотека в это время может не работать. Но она работала, или Капитан сделал вид, что так и есть.

– Очень рад тебя видеть, – сказал он так, словно я пришла на назначенную встречу. – Твой читательский билет готов. Только нужна твоя подпись.

– Можно мне поработать за компьютером? – спросила я, расписавшись.

Капитан окинул взглядом пустой зал.

– Сейчас

Мне хотелось немедленно посмотреть электронную почту, но я не осмелилась.

Я боялась, что мой почтовый ящик завален сообщениями. Или вообще нет ни одного. У меня не хватило решимости зайти в почту. Вместо этого я поискала сообщения о погоде.

Про нашу долину ничего не было; может быть, потому, что пылевая буря прошла совсем недавно, а может быть, потому, что она прошла на очень маленьком участке. Здесь даже не было местной газеты. Возможно, за пределами Долины никто не знает, что здесь происходит. Я почитала о пылевых бурях на западе и юго-западе. Они случались внезапно, могли достигать нескольких километров в ширину и трехсот метров в высоту и несли не только пыль, но и частицы мусора. Вот почему они так опасны.

Мне вспомнился шум, который я слышала позапрошлой ночью, когда ветер словно бил нам в окно кулаком. Как обычно, мне было трудно определить, откуда исходит звук. И кто бы мог подумать, что пыль может так шуметь.

В библиотеку вошел Элмер – тот, что храпел здесь в прошлый раз. Сегодня он выглядел еще более помятым. Он гулко, с содроганием плеч, закашлялся. Потом сказал что-то об электропроводах. Кажется, они оборвались. Недалеко от его дома.

Тут я вспомнила, что даже не осмотрелась, когда зашла в кафе. И оставила Луизу одну. Я почувствовала странное беспокойство: возможно, эти бури были не просто бурями, а предвестниками чего-то большего – как перед наводнением в Огайо несколько дней подряд шел дождь.

Я встала из-за компьютера. Капитан и Элмер посмотрели на меня.

– Мне пора.

Не дав им сказать ни слова, я миновала маленькую прихожую и выскочила за дверь. Не выключив компьютер. И не захватив свой читательский билет.

В кафе «У Луизы» хозяйка в полном одиночестве протирала столы. Все помещение было покрыто каким-то желто-серым налетом, будто кадр из фильма, когда показывают воспоминания героев о прошлых событиях. Это был тонкий слой пыли. Торопясь в библиотеку, я не обратила на него внимания. Луиза тоже казалась какой-то серой и подавленной.

– Простите, что я ушла.

Увидев меня, Луиза повернулась, улыбнулась и быстро провела руками по лицу и волосам, приводя в порядок прическу. Поправив выбившиеся из пучка седые волосы, Луиза надела на лицо привычную маску с выражением «все хорошо». Я сама так притворялась перед Амелией. А мама – перед нами обеими.

Но глаза не лгут. Глаза у Луизы были заплаканными.

– Все в порядке, – ответила она. – Не волнуйся за меня, детка.

– У вас тут ночью была буря? Так много пыли везде…

– У меня в доме еще больше.

Я взяла тряпку, намочила ее в раковине и начала протирать столы. Они были покрыты слоем пыли, словно кафе простояло заброшенным много лет и мы только что наткнулись на это забытое место. Луиза тоже продолжила уборку.

– Ты можешь ходить в библиотеку, когда захочешь. Я серьезно.

– Луиза, я там почитала о пылевых бурях. Пишут, что в Аризоне бывает три сильные бури в год, – сказала я, отжимая тряпку.

– Вполне может быть.

– Этим летом у нас было уже две. Может, будет еще одна?

Луиза помолчала. В глазах у нее была усталость, и седых волос, кажется, прибавилось. Я представила, как она пытается уснуть, пережить бурю, одна во всем доме. У нее рядом не было никого, кто мог бы сказать, что все будет хорошо. Некому солгать. Все ее колокольчики, наверное, скакали и дребезжали, а цветочные горшки разбились или наполнились пылью.

– Точно не знаю, что и в каком количестве тут было, – произнесла она. – И что _ _ _ _ происходит, точно не скажу. Но это лето какое-то необычное.

Я принялась еще усерднее отскребать грязь. Я знала, что Амелия дома тоже все протирает и подметает, отложив уроки.

Это для нас не дом, напомнила я себе.

Это просто место проживания.

Домашнее образование. Следовало бы сказать: домашнее разложение.

Именно это со мной и происходило. Я разлагалась, распускалась. Все, чему я успела научиться, разматывалось и ускользало от меня, как брошенная с лестницы катушка ниток. Я забывала не только уравнения, деление столбиком и кто в какой войне победил, но и как разговаривать с людьми, как притворяться, что я их слышу, как вообще вести себя в обществе и заводить друзей.

Хотя я еще помнила, как это – ходить в школу. Какой уставшей я нередко чувствовала себя с самого утра, когда выбиралась из постели, одевалась, вставала в конце нашей длинной подъездной дорожки и ждала, когда подъедет большой и шумный школьный автобус. Часто с зеленых холмов спускался туман. Если наблюдать за ним достаточно долго, то можно заметить, что туман движется – как человек, как огромный призрак. Автобус, выскакивая из этой белой стены, каждый раз заставал меня врасплох. Он прорывался сквозь туман, как футболист, прыгающий сквозь бумажный экран в руках болельщиц – это один из трюков на пятничных вечерних играх, о которых рассказывали старшеклассники.

Я представляла себе, как пойду на одну из таких игр: что надену, с кем буду болтать. Восьмиклассница, я сидела в дальнем углу автобуса среди старшеклассников. Рядом с ними, но совершенно отдельно от них. Глядя в окошко на туман, рассеивавшийся с нашим приближением, я старалась расслышать их разговоры.

Прислушивалась изо всех сил.

Вышло так, что все мои познания о старшей школе ограничились обрывками фраз, которые мне удалось подслушать из болтовни старшеклассников. Я так и не побывала на футбольном матче. Я никогда не занималась спортом, не участвовала в школьных дебатах, не ходила на хор и в другие кружки.

Меня перевели на домашнее обучение. Я так и не продвинулась дальше средней школы; она располагалась в приземистом кирпичном здании, у которого мы выходили из автобуса, а старшеклассники ехали дальше. Я никогда не ходила на танцы. Не сдавала на водительские права и не готовилась к экзаменам ночь напролет. Я не изучала ни физику, ни начала анализа, ни французский, ни анатомию – последним предметом старшеклассники пугали младших, рассказывая ужасы о свиньях и горьком запахе формальдегида. Я не консультировалась в колледже у перегруженного работой методиста на маленькой зарплате, который советовал большинству детей в моем городе просто подавать документы в университет штата Огайо или вообще никуда. У меня не было «Дня пропуска занятий» в старших классах, я не писала курсовую работу и не карабкалась по канату к потолочным балкам в школьном спортзале.

Когда я поначалу стала

Но не научилась.

Наш грузовой автомобиль свернул с трассы на подъездную дорожку фермы. У нас с мамой уже вошло в привычку не разговаривать по дороге с работы. Мы обе устали. Я могла только жаловаться ей, но мама не собиралась ничего менять. Не могла. Но меня все равно угнетало то, что она безропотно соглашалась с любой папиной прихотью. Ведь это были только его мечты и ничьи больше.

Теперь она, чуть склонившись к лобовому стеклу, всматривалась во что-то впереди.

– Смотри, небо какое-то странное.

Было всего пять часов вечера. Летнего вечера. Стемнеть должно было только через несколько часов. Но у нас на глазах в небе разрасталось огромное темное облако. Сначала оно было шире дороги, потом больше дома. И темное.

С тех пор, как мы переехали сюда, дождя не было ни разу. Я уже стала забывать, каким он бывает. Барабанная дробь по крыше, серебристые капли бегут по окнам, прохладная свежесть воздуха… Выдержит ли наш недостроенный дом проливной дождь?

– Сходи проверь, все ли животные спрятались, – велела мама.

Остановив машину у дома, она бросилась куда-то – видимо, искать отца. Во дворе ко мне подскочила Амелия. Ветер хватал ее волосы и хлестал ими по веснушчатому лицу.

– Как думаешь, дождь будет? – спросила она, задыхаясь от волнения.

– Не знаю. – Воздух был каким-то странным: не прохладным, как перед дождем, и без запаха озона, этого колкого электрического аромата. В ту ночь, когда бушевала буря, тоже было ветрено и темно, но дождь так и не пролился. Ни одной капли не упало, только пыли стало еще больше. Облако тогда пронеслось над фермой, посыпав ее песком. – Животные в безопасности?

– Я всех загнала. Кроме кур.

– А что с курами?

– Это так странно, Тея. Они уже сами спрятались. Ты же знаешь, как они устраиваются на ночь спать? – Амелия знала про кур – да и вообще про всех животных – больше, чем я, но я просто кивнула. – Наверное, они спрятались, потому что темно. Они устроились на насест в середине дня!

Она рассмеялась, как будто куры показали ей какой-то забавный трюк. Но мне было не смешно. Все было не так: большое облако немного походило на туман, но оно было гуще и двигалось быстрее. Воздух не становился прохладным. Он оставался горячим, застойным и сухим. Он обжигал, как солнце.

В доме наперебой лаяли собаки. Амелия заперла их в нашей небольшой прачечной. Сушилки у нас не было (ее заменяла веревка, протянутая от дома к забору), а стиральная машина работала не на электричестве: кто-нибудь – я, мама или Амелия – должен был нажимать вверх-вниз тяжелую педаль. В прачечной хватало места для собак, хотя, можно не сомневаться, отец выгнал бы их всех на улицу, едва войдя в дом.

Но тут поднялся и завыл голодным воем ветер.

И с неба пошел не дождь.

Это была пыль.

Мы пересчитали собак, опустили на окнах жалюзи и задернули шторы, не дожидаясь наступления ночи. Ветер не утихал. Мама велела нам пойти в детскую, но Амелия не хотела сидеть в кромешной тьме без родителей. Поэтому мы притащили одеяла и матрасы в гостиную и легли спать на полу. Ночь выдалась беспокойной.

Мне вспомнилось, как мы прятались в подвале нашего старого дома, когда по телевизору передавали предупреждения о торнадо. Там я обычно засыпала под бормотание радио и шум водонагревателя, которые по-своему успокаивали. Но торнадо проходили мимо. Тревога длилась недолго, от силы один вечер, а потом торнадо проносился дальше, тревожить других людей. То же и с наводнениями: одни низины они затопляли, а другие не трогали. Проснувшись утром и увидев, что наш дом еще цел, я испытывала благодарность, что опасность нас миновала.

В отличие от торнадо и наводнений, пыль нас не щадила.

Проснувшись под утро, я обнаружила, что лежу в неудобной позе на полу, а на ногах, придавив меня, свернулись калачиком две собаки. Разбудил меня чей-то кашель. И спала я плохо, спина болела от лежания на жестком полу, а в душе с ночи осталось какое-то смутное тревожное чувство. Может быть, приснилось что-нибудь плохое?

Я села, и одна из собак недовольно заворчала, но не пошевелилась. Все спали, даже мама, которая обычно просыпалась с рассветом.

Но рассвета не было. Небо было другим. Темным и серым. Я выбралась из-под одеяла и собак, подошла к окну, приподняла краешек занавески. Солнце едва виднелось из-за плотной дымки, словно спряталось за вуалью.

Из комнаты снова послышался кашель, звук был тихий и высокий.

Кашляла моя сестра.

Порой у меня бывает ощущение, что до Амелии, появившейся на свет, когда мне было шесть, у меня были другие сестры. Девочки, которые казались такими же близкими. Эмили и Фрэнки, Изабель и Джун. Девочки, с которыми я занималась рисованием в начальной школе. Девочки, с которыми я сидела в автобусе и за длинным столом в школьной столовой. Мне в школу давали бутерброды из цельнозерновой муки, которым было далеко до покупных, и девочки делились со мной фирменными сэндвичами с мягкой начинкой. А я делилась с подругами маминым домашним печеньем.

По выходным я ходила к ним домой, в большие дома в районах, где вывозили мусор и доставляли газеты. А мои подружки приходили на нашу маленькую ферму в лесу, чтобы побродить по ручью летом или прокатиться по ледяной дорожке, когда он замерзал. Или понянчить котят, которые, по-моему, все время рождались в нашем сарае. Когда мы были маленькими, казалось, не имело значения, что у моих подруг есть то, чего нет у меня, например телевизоры с плоским экраном или Интернет.

Но в средней школе начались перемены. У моих подруг появились телефоны.

У нас не было тайн друг от друга. Родители Эмили разводились, у ее отца была подружка на стороне. У Фрэнки обострялась пищевая аллергия, и ее мама хотела добиться для нее специального столика в столовой, отдельного от всех. Джун боялась летать на самолете, но ее родители уже запланировали поездку на весенние каникулы. Изабель была влюблена.

У меня была только одна тайна, связанная с моим слухом. Я не открывала ее, потому что родители предупреждали меня на этот счет, учили скрывать глухоту. Я хранила ее, как хранят на груди талисман. Но эта тайна пачкала меня, как пачкали кожу те низкопробные украшения, которые мы покупали в торговом центре,

«Надо им сказать», – думала я.

Мне казалось, что так я стану им ближе. Подружки увидят, что я одна из них, что у меня тоже есть проблемы.

Но стоило мне открыться им – я сделала это в восьмом классе, ночью, во время одной из наших вечеринок с ночевкой, – стоило сказать, что я глухая на одно ухо и в школе мне приходится все время напрягаться, чтобы расслышать, что говорят учителя, да и сами мои подружки, как выяснилось, что это совсем не такая тайна, как у них.

Она было серьезнее, чем развод родителей Эмили, боязнь Джун летать на самолетах и даже пищевая аллергия Фрэнки. Она была какой-то стыдной – по крайней мере, так ее восприняли мои подруги. В отличие от их секретов, эта тайна возлагала вину на открывшего ее.

Они все отпрянули от меня – мы лежали на ковре в подвале дома Изабель. Они закрыли руками лица, а заодно и рты, так что я стала еще хуже их слышать. Они не верили. Не хотели верить. И они меня очень, очень жалели.

«Какой ужас», – сказала Эмили.

«Что же ты нам ничего не говорила?» – спросила Фрэнки.

«Получается, ты нам всю дорогу лгала», – констатировала Изабель.

Но я же не лгала. Ведь никто никогда не спрашивал у меня про слух, даже самые давние подруги; я просто не поднимала эту тему сама. И что они думали каждый раз, когда я что-то неправильно понимала, отвечала невпопад или выпадала из общей беседы?

«Я думала, что ты просто стерва», – объяснила Изабель.

Обидное слово. Первый раз в жизни я услышала такое в свой адрес. Это она так думала? А остальные? Почему мне никто ничего не говорил?

«Ну так и ты нам ничего не говорила», – объяснила Джун.

«Подружкам не врут, – заявила Изабель, самая старшая, самая симпатичная, с пушистыми светлыми волосами и голубыми глазами, к тому же обладательница самой красивой личной комнаты. – С врунишками не дружат».

«Я не врала!»

«Нет, врала!»

Вот так они это объяснили. Я вводила их в заблуждение.

Изабель отвернулась и принялась что-то писать в телефоне. Это был знак, сигнал для остальных, чтобы они тоже достали телефоны. Они молча уткнулись в экраны, а я, как дура, сидела в сторонке.

Мои родители говорили, что телефон – это слишком дорого и он очень отвлекает внимание. Они говорили, что телефон вредит мозгу. Изабель рассмеялась над чем-то, глядя в свой экран. Раздался сигнал: другая девочка получила сообщение. Оно передалось по всей группе, как в «телефоне», моей самой нелюбимой игре, потому что она всегда на мне заканчивалась. Я не могла шепотом делиться секретами с подругами, я их не слышала.

Оказалось, мне нельзя доверять. Оказалось, я на самом деле хитрюшка, которая все это время притворялась.

А я притворялась только для того, чтобы быть как все.

Но я не могла им это объяснить. Я сама еще этого не понимала.

В понедельник, наутро после моего признания, моих подруг в школьном автобусе не оказалось. Помнится, я подумала, как это странно – может, они все заболели? Позже я узнала, что их отвезла в школу мать Изабель – всех, кроме меня.

На занятиях девочки со мной не заговаривали, но на уроке у нас для этого и не было особой возможности. Пока учителя что-то бубнили у доски, я боролась с желанием передать подругам записку и никак не могла решить, что им написать.

«Вы на меня сердитесь?»

«В чем я виновата?»

«Я что-то не так сделала?»

«Ты не сделала того, что следовало», – мысленно отвечала я себе за Изабель – главную голову могучего пятиглавого дракона.

За обедом – одним из последних обедов Фрэнки за общим, недиетическим столом – я поставила свой поднос рядом с Эмили и Джун. Они отодвинули свои подносы. Я села, а они встали, взяли подносы и перешли к другому столику, где начали, смеясь, угощать друг друга фирменными сэндвичами.

Так ушли из моей жизни Эмили и Фрэнки, Изабель и Джун.

Вернее, это я ушла. Родители забрали меня из этой школы, узнав – хотя я, конечно, ничего не говорила – из своих взрослых источников, что надо мной издеваются. Со мной что-то случилось, и кто бы ни был виноват (была ли моя вина в том, что я открылась своим подружкам?), наказать следовало меня.

На кухне шли какие-то важные телефонные переговоры. Поздно вечером, когда я уже должна была спать, родители театральным шепотом с кем-то разговаривали. Слов я не могла разобрать, только свое имя.

И вот однажды утром, вскоре после того инцидента, я обнаружила на своем столике ряд заточенных желтых карандашей. С этого дня ты на домашнем обучении, объявила мама.

Отец давно этого хотел. Родители много читали о домашнем обучении, и вот, после пандемии и наводнения, час настал. Казалось, все стрелки указывают в эту сторону. Мои неприятности в средней школе были всего лишь последней каплей.

Если бы я присмотрелась повнимательнее, то давно заметила бы знаки.

«Это будет приключение для всей семьи, – сказала мама. – У тебя начинается новая жизнь. А старая жизнь закончилась. Прошедшей ночью».

До этого я не знала, что отец всерьез собирается забрать нас из школы. Даже слов таких не знала: «домашнее обучение». На информационные бюллетени и книги, которые читал отец, я не обращала особого внимания. На их обложках были изображены дети в цветочных коронах, которые играли в высокой траве, улыбались и держали в руках цыплят. Отец изучал информационные бюллетени и книги с такими названиями, как «Возвращение в Эдем», «Ежемесячник матери-земли», «План возвращения к земле», и задремывал над ними после ужина.

Мне казалось, что это просто советы по садоводству. Я не подозревала, что эти замусоленные страницы с черно-белыми иллюстрациями, типа «Каталога Вермонтского Магазина Садовых Товаров», имеют какое-то отношение к моей жизни.

Но именно на этих страницах отец познакомился с идеей домашнего обучения.

Потом в одном из рекламных бюллетеней он увидел объявление о продаже фермы.

Все это были послания, знаки судьбы: надо уезжать.

Школа – небезопасное место. От дочери отвернулись школьные подруги. Тогда мы сами отвернемся от школы. Информационные бюллетени подскажут, как это сделать.

В следующий полдень Сэм ворвался в кафе, весь какой-то взвинченный.

– Все утро носился, – выдохнул он, кладя шляпу на стойку; с ее полей, как сахарная пудра, осыпалась пыль. – Из-за вчерашней бури несколько хозяйств остались

У нас его никогда и не было.

Я отрицательно покачала головой:

– У нас генератор.

– На днях выберусь к вам, обещаю. Это все из-за бури. Пришлось пилить ветки деревьев, чтобы _ _ _ _ с дороги.

Луиза двинулась к полке с кружками. Нам пришлось перемывать их – так они запылились. Но Сэм остановил ее:

– Нет-нет, мне пора. Только захвачу с собой что-нибудь перекусить и опять _ _ _ _. Меня Рэй ждет в машине. – Он подошел к витрине с бутербродами.

– Тея, ты сегодня уже отработала за полный день, – вдруг сказала Луиза.

Я смотрела на нее, не зная, что ответить.

А Сэм, кажется, знал. Они с Луизой очень быстро обменялись взглядами; если бы я не смотрела на них так внимательно, то ничего бы не заметила.

– Не хочешь составить нам компанию? – обратился он ко мне. – Нам не помешает помощь, а Рэй с удовольствием пообщался бы _ _ _ _. Большинство местных жителей – пожилые люди. Одиночки, которые не любят общаться _ _ _ _.

– А Рэй любит поговорить. – Луиза уже укладывала для Сэма третий сэндвич и наполняла чаем со льдом три картонных стаканчика; совсем недавно я убедила ее включить чай со льдом в ассортимент.

Не могу сказать, что я сама любила разговаривать. К тому же я не знала, что сказать Рэю или Сэму и надолго ли мы уедем. Но при мысли, что я буду сидеть рядом с Рэем, мне стало как-то тепло. Тепло разлилось по всему телу, как будто я вышла на улицу, на обжигающий воздух.

– Мне надо вернуться до конца дня. Если мама придет…

– Не волнуйся, алиби я тебе обеспечу, – заверила Луиза.

Рэй сидел на переднем сиденье старого желтого пикапа, глядя в запыленное окошко. Увидев меня, он улыбнулся. Он улыбнулся мне. Моему появлению.Мне.

Мои губы совершенно самостоятельно сложились в ответную улыбку. «А может быть, у меня просто нелепый вид?» – подумала я с опозданием и пожалела, что не посмотрелась в зеркало в туалете кафе или хотя бы в блестящую кофемашину. Почему Луиза решила, что мы с Рэем подружимся? Просто потому, что у нас обоих проблемы со слухом? Но с подружками в Огайо у меня было еще меньше общего.

Рэй открыл мне дверцу и подвинулся на середину широкого сиденья, оставив мне место с краю. Значит, они оба будут сидеть с той стороны, где я не слышу. И не услышу, если они что-нибудь скажут. В кабине имелось продавленное заднее сиденье, но такое тесное, что сидящий там человек, наверное, упирался бы коленями в водителя; к тому же оно было забито всяким снаряжением: куртками, рабочими перчатками, бутылками с водой.

С Сэмом и Рэем я была едва знакома. Знают ли они про мою проблему? Как много им рассказала Луиза? И насколько знаком с этой проблемой Рэй? Он-то умеет объясняться жестами, и его поддерживает семья. Он владеет двумя языками, а я с трудом пользуюсь одним.

Не хотелось раздувать из мухи слона, напоминать им, что я не такая, как все. Я молча села рядом с Рэем. Наши ноги соприкоснулись и тут же отскочили друг от друга. Сэм поставил стаканчики с чаем в держатели, а я закрыла дверцу со своей стороны, отчего мы с Рэем снова оказались прижаты друг к другу, и теперь уже отодвигаться было некуда. Сэм запустил стартер, и мотор взревел, оживая.

Так, значит, поедем молча: слишком шумно, чтобы разговаривать.

Но когда мы выехали на трассу, Рэй о чем-то спросил меня. Чтобы привлечь мое внимание, он дотронулся до моей руки.

От его прикосновения я вздрогнула. Уставившись на его голое колено – Рэй был в шортах, – я пыталась сосредоточиться на том, что он говорит, но не могла разобрать слов. Возможно, он спрашивал, как дела у моей семьи или как мы пережили бурю.

Я быстро придумала ответ, который, как мне казалось, прозвучал не слишком невпопад:

– У моей сестры открылся кашель.

– Астма – довольно частое _ _ _ _, – произнес Сэм, не отрывая взгляд от дороги. Он не поворачивался ко мне, и я плохо видела его губы. Он сказал что-то еще – что-то вроде «раньше». Может быть, «у нее это было раньше»? Или вопрос был про меня?

Я отрицательно покачала головой.

Какое-то время мы ехали молча. Потом Рэй заправил волосы за ухо, и я увидела его слуховой аппарат. Он был маленький, едва заметный. Ну мы и парочка, оба глухим ухом к другому. А может быть, у Рэя два слуховых аппарата? Так много хотелось у него спросить. Действительно ли они помогают? Стоят ли они своих денег? Мой отец говорил, что медицинская страховка не распространяется на покупку слуховых аппаратов. Да у нас и страховки не было.

Рэй, видимо, почувствовал, что я на него смотрю, взглянул на меня и снова улыбнулся. Я тут же отвела взгляд. Шоссе было грязным, на обочинах лежали кучи пыли, на дорогу выскакивали кусты перекати-поля.

– Мы едем к Хелен, – объявил Сэм. – Она живет одна, а я всегда стараюсь в первую очередь проверять одиночек. Хелен не из тех, кто обращается за _ _ _ _.

Я кивнула. Рэй что-то сказал Сэму, и они рассмеялись. Шутка, которую я не могла оценить. Я знала, что смеются не надо мной, но все равно. Я «не догоняла».

Я не боялась, что родители узнают о моей отлучке. Мне было запрещено работать в библиотеке, сидеть за компьютером. А поездка с Сэмом и Рэем представлялась мне некой «серой зоной», ее еще никто прямо не запрещал.

Меня же позвали помогать людям. Там, дома, в Огайо, сообщество было чем-то важным. Мы делились продуктами с соседями. Соседи оставляли ненужную одежду на нашем крыльце. И там у меня были подруги, очень хорошие подруги, например Элли. С ней я подружилась, когда родители забрали нас из школы и мы познакомились с другими детьми на домашнем обучении.

Домашнее обучение означало, что в моей жизни больше не будет школьного автобуса. Не будет школьной столовой и перемен. У моих бывших подруг больше не будет возможности смеяться надо мной, не пускать за свой столик за обедом, отворачиваться от меня на уроке и шептаться на переменах. Шепот я вообще практически не слышала и не реагировала на него.

На первых порах я испытала облегчение. Родители решили мою проблему. Помогли мне избавиться от нее. Мои старые подруги и старая жизнь исчезли как по волшебству.

Но моя новая жизнь не была совсем одинокой. Подруг у меня стало меньше, но они были ближе. Элли и Энджи тоже учились на дому.

Подружки из моей прежней компании смеялись бы над ними. У Элли были косички, перевязанные настоящей пряжей. Энджи носила очки, толстые, как лед на пруду. Со временем я поняла, что мои старые подруги не были дружелюбными. Они не были добрыми. Я сошлась с ними, как сходятся маленькие дети; нас сажали вместе в автобусе и в группе детского сада. За долгие годы мы привыкли друг к другу. Я привыкла к сарказму Фрэнки и колкостям Изабель, хотя они причиняли мне боль, впиваясь в кожу, словно колючки. Иммунитета я так и не выработала. Их замечания потом еще долго жгли меня изнутри. От их слов на душе оставались шрамы.

Мои новые подружки были другими. Они сами подошли ко мне на первом собрании группы домашнего обучения в подвале пресвитерианской церкви, куда мама привела нас с Амелией вскоре после того, как нас забрали из школы. Стоя перед накрытыми для угощения длинными карточными столами, я почувствовала сбоку какое-то движение. Обернувшись, я увидела двух девочек.

– Ты ведь новенькая? – спросила девочка в очках.

– Хочешь с нами дружить? – спросила девочка с косичками.

И мы стали дружить.

Это оказалась так же легко, как дышать, словно мы всегда были втроем.

В конце концов, у нас была общая черта, которая для моих бывших подруг тоже была бы поводом фыркать, отворачиваться от нас и перешептываться. Мы не ходили в школу, а учились дома. Мы были белыми воронами.

И мы сбились в стайку белых ворон.

Опасаясь потерять новых подруг так же, как я потеряла старых, я сразу же рассказала им свой секрет: «Я плохо слышу. Если кто-нибудь из вас шепнет мне на ушко шутку про запеканку, которую приготовила мама на ужин, я не смогу ее оценить».

– Такой уж я уродилась, – подытожила я.

– Бывает, – ответили мне.

– Я просто хочу, чтобы вы знали.

– Ну и молодец, – кивнула девочка в очках по имени Энджи.

– Пошли есть пирог, – предложила девочка с косичками по имени Элли.

Она взяла меня под руку, с правой, правильной стороны, и мы вместе подошли к столу с десертами. Пирог был черничный, я это запомнила. Мы испачкали зубы в чернике, улыбались друг другу и смеялись над своими улыбками: зубы у нас были синие, словно от краски.

«Когда же эти воспоминания перестанут причинять боль?» – думала я. Даже память о приятных, добрых моментах, как тот вечер в церковном подвале, когда мы с Элли и Энджи нашли друг друга, теперь ощущалась как ноющая боль, как заживший перелом кости, который опять начинает ныть при перемене погоды.

Я ушла в свои мысли – это был мой способ справиться с ситуацией, к которому я прибегала, когда упускала нить беседы и разговор продолжался без моего участия. Поэтому я не заметила, как Сэм свернул с трассы. Машина ехала по длинной грунтовой подъездной дорожке, в конце которой стоял дом с голубыми, как далекие горы, стенами.

Странно, что мой отец, который так ценил уединение и свободу, захотел переехать именно в эту долину. Здесь невозможно было спрятаться. Не было ни деревьев, ни скал, ни оврагов, как в Огайо, никаких естественных укрытий. Голубой дом и его обитатели ничем не были защищены от палящего солнца и от непрошеных гостей вроде нас.

Сэм припарковал пикап. Он открыл свою дверцу, а я открыла свою. Рэй выбрался из кабины вслед за мной.

– Ты такая молчаливая, – заметил он.

– Я с этой стороны не слышу, – машинально ответила я. Не хотелось, чтобы он думал, что я его нарочно игнорировала.

Через мгновение я спохватилась: что я натворила? Я выдала ему свою тайну. Или он уже знал об этом? Луиза или Сэм рассказали ему про меня что-нибудь или вообще все, что знали? Во всяком случае, Рэй совершенно не удивился. Даже глазом не моргнул.

– Больше я не повторю этой ошибки, – пообещал он, глядя мне в глаза.

Входная дверь маленького голубого домика была открыта, и сквозь сетку можно было различить женщину, занимавшуюся уборкой. Заметив нас, она выпрямилась и помахала рукой, потом выключила пылесос, отбросила со своего пути шнур и подошла к порогу. Она распахнула передо мной сетчатую дверь, хоть мы и не были знакомы.

– Заходите, заходите. – Голос ее звучал как музыка или журчание воды.

Женщина провела меня в дом, следом вошли Рэй и Сэм. Мы вытерли обувь о коврик у двери, хотя чисто было только в центре комнаты; в остальных местах деревянный пол едва виднелся из-под слоя пыли.

Ряд больших окон в противоположном конце комнаты выходил на задний двор, за которым открывался вид на горы и пастбища. На белых стенах просторного холла висели картины и черно-белые фотографии в рамках. В вазе стояли засушенные цветы, белые с фиолетовым, их лепестки торчали веером во все стороны, как львиная грива.

Что больше всего поразило меня в этом доме, так это радуги. Свет из просторных окон отражался от каких-то стеклянных штуковин, свисавших с оконных рам на длинных лесках. Эти стеклянные капли были огранены, как драгоценные камни, и лучившийся из них свет переливался всеми цветами радуги.

– Хелен. – Женщина протянула мне руку.

– Тея, – представилась я, ответив на рукопожатие.

– Семья Теи здесь недавно, – сказал Сэм. – Они поселились в бывшем доме Катберта.

– Ах, бедняжка! Сейчас угощу вас лимонадом.

Эта женщина что-то знала о нашем недостроенном доме и чахлых всходах? Может быть, эти сочувственные морщинки у глаз – из-за моего вида, может быть, я испачкалась в дороге? Наверное, я выгляжу хуже, чем думала. Я провела пальцами по волосам.

– Садитесь, садитесь, – пригласила Хелен.

Я прошла в залитую светом гостиную, Рэй шел рядом. Я села на раскладной диван, а он поблизости – не вплотную, как в машине, но настолько близко, что это не выглядело случайностью. Диван был большой, П-образной формы. Рэй мог выбрать любое другое место.

Он сел с правильной стороны от меня.

Сэм удалился на кухню с Хелен. Чтобы не смотреть на Рэя, я стала глядеть по сторонам. Он сидел так близко, что если бы я закинула ногу на ногу, то задела бы его. А если бы он поднял руку, чтобы заправить за ухо длинные, до подбородка, волосы,

Рэй вполне мог прикрыть свой слуховой аппарат волосами, но он, похоже, к этому не стремился и все время убирал темные пряди с лица.

Всю жизнь я мучилась: не пропустила ли я что-нибудь? Все ли расслышала? Не ошиблась ли с ответом? Мою тайну раскрыли? Интересно, каково это – жить, не пряча свою глухоту. Тогда мне не пришлось бы ничего объяснять окружающим. Люди бы с первого взгляда – будь они достаточно наблюдательны – все понимали. Это было бы лучше или хуже, чем постоянно притворяться?

– Как впечатления? – спросил Рэй.

– Какие красивые радуги…

– Это призмы, – объяснила Хелен, появляясь в дверях. Они с Сэмом принесли из кухни кувшин и четыре высоких стакана с лимонадом.

Я взяла запотевший от холода стакан.

По возрасту Хелен была где-то посередине между моей мамой и Луизой. Когда она поворачивалась и на нее под разными углами падал солнечный свет из больших окон, я могла разглядеть в ней ту девушку, которой она когда-то была: со вздернутым носиком, светлыми волосами и веснушками. Как с Амелией, только наоборот: порой мне казалось, что я вижу, в какого подростка превращается моя сестра и какой она станет взрослой. Это было как голограмма, некое послание из будущего, которое по получении сразу гасло.

Хелен все еще была блондинкой, хотя волосы у нее, очевидно, истончились и выцвели. Под фартуком на ней был голубой сарафан, более вычурный, чем любая вещь из маминого гардероба. Хелен явно любила голубой цвет. Ее дом и одежда не отличались по цвету от гор, уходящих под облака. Правда, на фартуке, сарафане и даже коже рук у нее были разноцветные пятнышки краски, такие мелкие, что я их не сразу заметила. Мелкие, как песок.

Я оглянулась на призмы: подвешенные на лесках стеклянные капли тяжело покачивались под струями воздуха из кондиционера.

– Знаешь, что такое призмы? – мягко спросила Хелен.

Подойдя к окну, она потянула за одну из лесок. Остальные призмы закачались, ударяясь друг о друга с тихим стуком. Хелен наклонилась и протянула мне кристалл, и я стала рассматривать его, подвинувшись на диване поближе к свету. Кристалл со множеством граней был похож на большую модную серьгу или на стеклянную дверную ручку, которую я как-то видела на блошином рынке.

– Лучи разного цвета распространяются в стекле с разной скоростью, – объяснила Хелен. – Они по-разному преломляются и поэтому, когда выходят из стекла, выглядят как радуга. Или много радуг. – Она оглядела комнату. Потолок, цветы в горшках с суккулентами и даже ее лицо были расписаны радугами. Призма, тяжелая, как яйцо, покачивалась у нее на ладони.

– Почему у вас их так много? – спросила я.

– Наверное, мне просто нравится смотреть, как меняется свет. – Хелен выпрямилась и что-то отстегнула в верхней части окна. Леска, на которой держалась призма, упала ей в ладони, и Хелен протянула мне сверкающий кристалл. – Возьми себе.

– Ой, нет. – Вещица показалась мне дорогой, а мы были едва знакомы.

– У меня их много. У Рэя такая уже есть.

– По утрам здесь круто, – кивнул он. – Все так и _ _ _ _.

Я постаралась прогнать возникший было перед глазами образ Рэя по утрам: где он спал, как он спал…

Я взяла призму: она была прохладной на ощупь. Хелен смотала леску колечком и вложила ее мне в ладонь. Пальцы у нее были теплые, а на них – множество колец, бирюзовых и серебряных, но на безымянном пальце ничего не было. Мне было так одиноко на ферме, но у меня хотя бы была семья, близкие люди. А Хелен жила совсем одна в этой пустоши. На стенах ее дома было очень много фотографий, но я не заметила ни одного снимка с людьми.

«От родителей призму придется прятать», – подумала я. Это улика, вещественное доказательство. Если они ее найдут, то поймут: я их ослушалась. Я куда-то ходила, с кем-то познакомилась, приняла подарок, от которого, по мнению отца, должна была отказаться. Необычная, изящная, декоративная вещица. Ей не было места в нашем доме, где держали только нужное в хозяйстве. Даже у Амелии почти совсем не было игрушек. И платья она за мной донашивала.

Я положила призму в карман. Хелен и Сэм, усевшись в кресла напротив дивана, обсуждали погоду.

– У меня все в порядке, – говорила Хелен. – Электричество есть, а это самое главное. Я могу убрать _ _ _ _. Наверное, это знак, что пора бы заменить окна.

– Мы можем чем-нибудь помочь, пока мы здесь? – спросил Сэм. – Починить или осмотреть? Может, крыша на кухне опять протекает?

– Ну, было же сухо, откуда мне знать?

Они немного посмеялись, а я, невольно подавшись вперед, спросила:

– Скажите, мэм, когда здесь в последний раз шел дождь?

– Ой, пожалуйста, не называй меня «мэм». Просто Хелен. – Она задумалась. – Честное слово, не помню, когда он был в последний раз. Ты не помнишь, Сэм?

Тот покачал головой.

– Должно быть записано где-нибудь в офисе. Или Гас знает.

В отличие от меня, они не проявляли беспокойства по этому поводу. Похоже, дождь здесь был настолько редким явлением, что они его даже не могли припомнить.

– Вода – это то, чего у нас здесь _ _ _ _, – вздохнула Хелен. – Только за деньги.

А денег у моих родителей не было.

Они много переезжали с места на место еще до моего рождения, все искали, где получше, – как говорил отец, начинали все с нуля. Оба родились в Огайо, но отправились попытать счастья в горах Западной Вирджинии, а потом на равнинах Пенсильвании. Там был влажный климат с лесами и полями, на которых хорошо росли сельскохозяйственные культуры. Мой отец шутил, что в Пенсильвании так много фруктовых садов, что там, наверное, живет снежный человек – устроил себе жилище где-нибудь среди густых рядов яблонь, собирает созревшие плоды, когда захочет, и питается ими.

Узнав, что у них намечается первенец, папа и мама решили вернуться в родной штат. Дом – это место, где расти могло все, включая и нас с Амелией. Отец считал, что это было правильное решение. Но из-за наводнения у них возникло ощущение, что даже дома стало небезопасно и надо опять переезжать. Так мы сменили болото на бесплодную землю.

Сэм ходил за Хелен по дому, а она показывала, что нужно починить и чем она занимается. Дом выглядел в целом довольно благоустроенным, особенно по сравнению с нашей фермой.

– Похоже, Хелен вполне справляется, – сказала я Рэю.

– Да, но она живет одна. После любой чрезвычайной

Я подумала о своих родителях и Амелии.

– А много в долине одиноких людей?

– Вообще-то, да. Если хочешь быть один, лучше всего отправиться в пустыню.

– Почему? – Мне просто хотелось, чтобы Рэй продолжал со мной разговаривать. Мы сидели так близко, что наши колени почти соприкасались, как призмы на окне. Он не расслышал, поэтому я повторила вопрос. – Зачем сюда едут?

– Причин много, – ответил он. – Здесь красиво, и землю можно купить недорого, если у вас есть _ _ _ _. Некоторым нравится захолустье. Сюда к вам никто не заявится без особой необходимости. В некоторых местах нет Интернета и телефонная связь с перебоями. Это многих отталкивает.

Рэй подвинулся поближе. Наши глаза встретились, и я почувствовала какой-то горячий импульс – что-то среднее между ударом молнии и солнечным лучом. Можно сказать, лазер – такое было ощущение.

– Некоторые говорят, что это особенная долина. Что здесь глубоко под землей что-то вроде воронки, которая притягивает творческих людей.

– Ты в это веришь?

– Ну, моя мама еще не переехала сюда, а она художница… А вот Хелен переехала. – Рэй задумался. – Сэм больше интересуется наукой. Я тоже. Наверное, это я от него перенял. Камни – мой конек.

– Камни? – Тут я поняла, на что похожи глаза Рэя, глубокие, темные и блестящие. Ручей в Огайо после грозы, блеск темной воды и гладкие камешки, которые я доставала со дна.

Рэй взял со столика какой-то предмет. Это был камень размером с его указательный палец и примерно такой же по форме, неровный по краям, серовато-коричневый, но полупрозрачный.

– Видишь? – Рэй повернул камешек к свету, и я разглядела в камне прожилки и разные оттенки. – Это дымчатый кварц. Он из этих мест.

– Возможно, эти места подходят тем, кто любит геологию.

– А чем ты увлекаешься? – поинтересовался он и аккуратно положил камень обратно на столик. – Какое у тебя хобби? Любимый предмет?

Тут я почувствовала, как свет и тепло, вспыхнувшие, когда Рэй придвинулся ко мне, начали угасать. Я растерялась. У меня не было ни хобби, ни любимого предмета. Я даже в школу не ходила. Я была скучная и необразованная. Вообще непонятно кто.

– Я еще не определилась, – призналась я.

– Когда-то я читал одну теорию про Сан-Франциско. Вроде все, кто там поселился, – это бывшие жители Атлантиды. Однажды будет сильное землетрясение и они вернутся в море.

– Как-то мрачновато.

– Ну, я в это не верю.

– А про эту долину есть такая история?

Когда Рэй задумывался, у него на лбу появлялась морщинка.

– Не знаю. Слышал только про воронку и инопланетян.

– Инопланетян?

– Да. Видела Сторожевую Башню?

– Мы проезжали мимо нее. – Я вспомнила выцветший указатель – инопланетянин, показывающий дорогу.

– Люди говорят, что здесь подходящее место для _ _ _ _. В смысле небо здесь чистое. – Рэй снова заправил прядь волос за ухо. Возможно, это у него все-таки нервное. И – может быть, мне показалось – он чуточку покраснел, как будто сам не верил тому, что мне рассказывал. – Просто так говорят.

Не хотелось нарушать нашу близость. Я не разбиралась в геологии и призмах – да я по многим предметам, конечно, сильно отстала. Но у меня всегда были книги, даже если приходилось читать и перечитывать одни и те же; можно поговорить о них.

– Может, есть такая история, что каждый, кто поселяется в этой долине, – потерявшийся житель страны Оз и однажды разразится пылевая буря такой силы, что вернет нас всех в Изумрудный город?

Дороти и Тотошку унес торнадо, а не пылевая буря, причем в соседнем штате Канзас, а не здесь. Но некоторое сходство все же было. Я как никогда чувствовала себя похожей на героиню этой истории. Вырванная из привычной обстановки, я одиноко бродила по чужой стране. Правда, Дороти хотела вернуться сюда, на запад, на свои родные равнины, усеянные одинокими фермерскими домиками; а я бы все отдала, чтобы сбежать отсюда. Но мы обе тосковали по дому.

– В этом что-то есть, – отозвался Рэй.

В гостиной появились Сэм и Хелен.

– Ну что, поехали дальше? – спросил Сэм.

По ощущениям, время у меня еще было. Мы еще не обедали, и солнце стояло не слишком высоко, хоть и припекало. Мы с Рэем пошли к автомобилю. У крыльца я заметила маленький круглый столик, а рядом – складной стул и деревянный мольберт. С края мольберта свисали тряпки, а к перилам был прислонен холст. Картина стояла к нам обратной стороной, и, что на ней, я не увидела. А на столике лежал длинный череп, непохожий на человеческий. Возможно, олений.

– Натюрморт, – объяснил Рэй, перехватив мой взгляд. – Хелен рисует то, что находит в окрестностях. Иногда Сэм ей что-нибудь приносит.

– Что, например?

– Всякие кости и перья, – вмешался Сэм. – Номерные знаки _ _ _ _. Чего только люди не оставляют после себя.

Я часто забывала, что некоторые люди могут подслушивать разговоры и, как Сэм, непринужденно отвечать на вопросы, не обращенные к ним прямо. Он залез в машину, опустил стекло, помахал рукой хозяйке голубого домика и завел шумный двигатель.

Хелен помахала в ответ; первая в моей жизни знакомая художница, услышавшая зов Долины, одиноко стояла на крыльце.

Следующая встреча меня удивила.

Еще один маленький домик, еще одна длинная подъездная дорожка. Но на сей раз человек, вышедший на ветхое крылечко поприветствовать нас – или просто посмотреть на приближающийся источник грохота и пыли, – был мне знаком.

– Элмер? – Я не верила своим глазам. Лохматая шевелюра и хмурое выражение лица придавали Элмеру сходство со львом, охраняющим свое логово.

– Вот видишь, – улыбнулся Сэм. – У тебя уже есть здесь друзья.

– Я просто удивилась, что он не спит в библиотеке.

– Возможно, ему не удалось _ _ _ _. – Сэм показал рукой на что-то за окном.

Сбоку от дома стоял старый автомобиль, который я видела на стоянке у библиотеки. Но большая часть его была завалена ветвями и горой опавших листьев. На машину Элмера упало поваленное бурей дерево.

– Похоже, мы как раз вовремя. – Прикрыв дверцу, Сэм направился к кузову. Обернувшись, я увидела, что он достает оттуда бензопилу.

– Твой двоюродный дедушка готов ко всему.

– Всегда, – отозвался Рэй.

– Моему отцу это в нем понравилось бы.

– Думаю, они бы поладили. Сэм почти со всеми находит общий язык.

Но я была уверена, что этого никогда не случится. Они никогда не встретятся. Кроме того, я сомневалась, что Сэм может поладить с кем угодно. По крайней мере, с Элмером у него как-то не очень получалось.

Когда Элмер увидел, что

– Он знал, что мы приедем? – спросила я у Рэя.

– Скорее всего, нет. У Элмера нет телефона. Или он никогда не отвечает на звонки. Но помощь ему нужна.

Мы вылезли из кабины.

От долгой поездки у меня затекли ноги. Я неуверенно стояла во дворе, пока Рэй и его двоюродный дедушка выгружали оборудование. Они были людьми опытными и понимали друг друга без слов. Но моя помощь, судя по всему, им не требовалась. Я достала из машины свой сэндвич и чай со льдом и поднялась на крыльцо.

Дом Элмера выглядел еще грязнее, чем дом Хелен, и дело вряд ли было во вчерашней пылевой буре. Буря лишь покрыла и без того грязный дом еще одним слоем грязи – дом копил их, как слои краски. Доски ветхого крыльца зашатались у меня под ногами. Таким же был и пол внутри. Переступив порог, я очутилась в полумраке. Это была скорее хижина, чем жилой дом. Когда глаза привыкли к сумраку, я разглядела одну большую комнату с темным жерлом камина и дверью, которая вела, вероятно, в санузел (а может, и нет – обстановке в доме Элмера больше подошла бы уборная во дворе). Свет проникал в комнату через маленькие окошки над кухонной раковиной и в боковой стене. Кроме того, задняя и передняя двери были распахнуты настежь.

Элмер стоял у раковины спиной ко мне.

– Как у вас дела? – спросила я.

Он что-то невнятно буркнул.

Так, ясненько. Контакт с Элмером будет плохим.

Интересно, сердится ли он, если его просят повторить сказанное погромче. Есть такой тип людей. Или вообще отмахнется и уйдет куда-нибудь, как мой отец. Элмер был явно не в духе.

Я протянула ему сэндвич.

– Угощайтесь.

Мы сели за садовый столик, стоявший на заднем дворе. Наверное, Элмер сам его сделал; столик был грубо сколочен, а на бревнах, как роса, застыли капли смолы. Возможно, он и хижину сам построил. Присмотревшись повнимательней, я увидела, что она не такая уж ветхая, просто маленькая и грязная.

За домом располагался небольшой сад, в котором вроде бы действительно что-то росло, а ещё там висели кормушки для птиц.

Если человек кормит птиц, он не такой уж и злой.

Я потягивала водянистый чай со льдом, а Элмер ел мой сэндвич. С переднего двора послышался вой бензопилы. Мне казалось, что мы вот-вот встанем и пойдем помогать Сэму и Рэю. Хотя у Элмера, возможно, проблемы со здоровьем. Сидел он, ссутулившись, а когда садился, с трудом устраивал под столом ноги, словно даже эти несложные движения причиняли ему боль.

– А где твой сэндвич? – вдруг спросил Элмер, перестав жевать.

Я отрицательно покачала головой и отхлебнула чая.

– Дитя, нельзя же отдавать последнее. Я не нуждаюсь в благотворительности.

– Я тоже.

Элмер протянул мне наполовину съеденный бутерброд. Я откусила кусочек с другого конца, и он усмехнулся. Лицо у него заросло седой щетиной. На Элмере была поношенная фланелевая рубашка с оторванными рукавами, а улыбка выявила недостачу нескольких зубов. Похоже, Элмер все-таки неплохой человек.

У меня за спиной послышался какой-то шум и чей-то голос.

На заднем крыльце стоял Рэй. Я попыталась восстановить смысл того, что он только что произнес. Увидев, что Элмер неловко поднимается из-за стола, я тоже встала. Мы всей компанией прошли через хижину обратно. На этот раз я заметила в углу двуспальную кровать, уютно застеленную серыми фланелевыми одеялами. А еще повсюду лежали книги в мягких обложках: они были уложены высокими стопками, стоявшими вплотную друг к другу вдоль стен хижины. Одна лежала открытой на кровати, еще несколько – на кухонном столе. На письменном столе у боковой стены возвышалась еще одна стопка книг, а рядом стояла пишущая машинка со свежей бумагой наготове.

Сэм стоял у машины Элмера, которую они с Рэем уже частично высвободили из-под ветвей поваленного дерева.

– Помогите нам сбросить основной _ _ _ _. В этом году у тебя не будет недостатка в дровах, Элмер.

– Да я и сам мог бы его распилить, только в моей бензопиле бензин кончился. А заправить ее я не могу, потому что до бензобака не добраться.

Я встала между ним и Рэем, и по команде Сэма мы стали поднимать оставшийся кусок ствола. Тяжелое и колючее дерево цеплялось за руки. Мы подняли его, отнесли немного в сторону и положили на землю.

Сэм собрался распилить дерево на части, но Элмер стал возражать:

– Я распилю его на кусочки потихоньку. Пусть дети отдохнут, посидят в тенечке, перекусят… Тея. – Надо же, он запомнил, как меня зовут. – Доешь свой сэндвич. А я сейчас принесу вам печенья. Оно свежее, с патокой.

– Ничего себе, Элмер умеет печь! – Мы с Рэем сидели в тени дерева на заднем дворе и ели печенье. Оно было мягким и вкусным, с ароматом коричневого сахара.

– Люди полны сюрпризов, – ответил Рэй.

– А пишущая машинка? Компьютера у него нет, но есть пишущая машинка.

– Элмер – писатель. А ты думаешь, почему он все время сидит в библиотеке? Не _ _ _ _, чтобы спать. Или наслаждаться моим обществом.

Я вспомнила горы книг в хижине.

– У него что-нибудь опубликовано?

– Много чего.

– А что он пишет?

– Ужастики, кажется. Книги ужасов, где действие происходит на Западе.

– Здесь? – Мне еще, кажется, не доводилось жить в месте, описанном в настоящей опубликованной книге. Про Огайо, конечно, тоже кто-нибудь писал, но я этого не читала. Во всяком случае, ничего такого, что было написано живыми современными авторами. Мне еще не случалось видеть ни одного писателя. Авторы книг, которые родители разрешали нам читать, жили когда-то в прошлом, а действие этих историй происходило еще раньше. Как говорил отец, в более простые времена и в более простых мирах, чем наш. Трижды стукнул каблуком – и ты дома.

Рэй не ответил. Возможно, не расслышал. Он полез в карман и что-то достал. Увидев, что это телефон, я обмерла.

– Какой у тебя номер? – спросил он, и мне стало совсем плохо. Рэй открыл список контактов. – Мы могли бы переписываться.

У меня пересохло в горле. Я смогла только отрицательно покачать головой. Рэй смотрел на меня с беспокойством и растерянностью.

– Я знаю, там у вас,

– Нет… Вообще, – выдавила я наконец.

Он не расслышал, и мне пришлось это повторить.

– Совсем нет связи?

– У меня нет телефона.

Он вытаращил глаза. Теперь они стали глубокими, как колодец, в который можно было упасть, раствориться полностью. Отсутствие телефона тоже было знаком, оно значило больше, чем забавная одежда или тот факт, что я не хожу в школу. Телефон с функцией отправки текстовых сообщений и приложением для заметок облегчил бы мне жизнь. Он был нужен мне больше, чем отцу Интернет, а маме пылесос, хотя и эти блага, я уверена, тоже были нужны; все они могли бы облегчить нам жизнь.

– Ладно, ничего страшного. – Рэй убрал телефон.

Но мне так не казалось.

Мы доели печенье, стряхнули крошки с одежды, встали и пошли обратно. Сэм и Элмер уже успели распилить дерево на куски. Они рубили на поленья чурбаки, устанавливая их на пень, оставшийся от поваленного дерева.

Заметив нас, Сэм повернулся и воткнул топор в пень.

– Тея, – сказал он, немного задыхаясь. – Знакома ли ты с рубкой дров?

Элмер, стоя на крыльце, складывал дрова в поленницу возле дома.

– Вполне, – ответила я. – Меня папа еще в детстве этому научил.

– Так я и думал. – Он указал на топор. – Не хочешь поразмяться?

– Сэм! – воскликнул Рэй. Вновь заправив прядь за ухо, он бросил на двоюродного дедушку укоризненный взгляд.

– Все нормально. Я постоянно колю дрова. И обувь у меня подходящая.

Я пошевелила пальцами ног – они упирались в ткань поношенных кроссовок. Другой обуви у меня не было, но об этом не стоило говорить. Кроссовки мне жали, а шнурки порвались и кое-где были связаны узлами. Но пока держались. А куда деваться?

Я взяла у Сэма топор. Стоя на крыльце, Элмер утирал лоб подолом рубашки. Рэй просто стоял, напряженно наблюдая за происходящим.

Когда рубишь дрова, нужно войти в ритм. Мой отец не разрешал мне заниматься спортом, но я понимала, что такое поймать волну. Рубка дров тоже своего рода спорт. Отец объяснял: если начнешь обдумывать, как рубить, то облажаешься. Если облажаешься, то можешь остаться без пальца на ноге. Топор у Элмера был острый, лезвие наточено. Хижину он запустил, но о важных вещах не забывал. Тупое лезвие опаснее острого. Это отец тоже объяснил.

Я встала так, чтобы не терять равновесия, подняла топор и, не прикладывая большого усилия, ударила по полену. Если положиться на силу тяжести, позволить топору опускаться плавно, как движется маятник, то все получится. Он будет двигаться так естественно, как будто сам хочет вонзиться в дерево, расколоть его и добраться до темно-красной сердцевины. И тогда раздается звук. Этот треск я всегда различаю, он такой громкий и резкий, как будто льдина раскололась. По нему сразу слышно, что я нащупала слабую точку. Мой топор сделал свое дело. Полено развалилось на две половинки, и они упали на землю.

– Отлично! – оценил Элмер. Сэм зааплодировал.

Я отшвырнула половинки ногой и потянулась за другим поленом.

Краем глаза я видела, что Рэй смотрит на меня. Он что-то сказал Сэму – я не расслышала, что именно. Возможно, упрекнул его за то, что меня заставили махать топором. А может быть, рассказал, что у меня нет телефона, поделился своим удивлением. Потом он присел на крыльцо.

Чтобы не потерять волну, нужно сосредоточить внимание на рубке. Я вновь и вновь поднимала топор и опускала на макушки поленьев. Я рубила, пока не устала и не начала ошибаться. Ладони горели, но это было лучше, чем думать о том, какая я неправильная, не такая как все. Не слышу как следует… И языка глухонемых не знаю… И вообще ничего не…

– Ну хватит, – вмешался Элмер. – Все-то не надо рубить, оставь мне немножко. – Он бросил взгляд на крыльцо: поленница уже выросла почти до самого навеса.

Я тоже оглянулась. От поваленного дерева почти ничего не осталось. Еще немного порубить дров и собрать веточки – они пригодятся для растопки. Мне понравилась эта работа. С тех пор, как я приехала в Колорадо, я впервые почувствовала себя полезной, как будто мое присутствие здесь на самом деле было кому-то нужно. Может быть, в этом и есть секрет, как жить в обществе и не мучиться от одиночества.

Помогать другим.

Я отложила топор. Лишь выпустив его из рук, я почувствовала, что натерла мозоли. Ладони болели. Завтра будут болеть еще сильней. Если отец заметит, придется что-нибудь придумать. Я взглянула на дорогу.

Над ней висело облако, коричневое, а не белое.

– Это плохой знак? – спросила я у Сэма, указав на облако.

– Не обязательно. Но я рад, что мы уже _ _ _ _ с этим деревом.

– Не знаю, как вас отблагодарить, – сказал Элмер.

– Главное, не пиши про меня в своей книге.

Элмер улыбнулся. Улыбка у него была забавной, какой-то кривоватой. Наверное, поэтому он так редко улыбался.

– Может, я уже написал.

Я села на крыльцо рядом с Рэем, и он поделился со мной чаем. Мы посидели молча, пока Сэм и Элмер прощались. Не хотелось говорить про телефон, но у меня и без того было много вопросов.

– Зачем тебе объясняться жестами, если есть слуховой аппарат? – спросила я.

– Я не все слышу. Некоторое мои друзья совсем ничего не слышат. Бывают же разные проблемы со слухом, не всем подходит одно и то же средство.

– Мой отец не хочет, чтобы я учила язык глухонемых.

– А почему?

Вопрос я услышала, но смогла лишь покачать головой в ответ.

– Он и сам мог бы его выучить, – сказал Рэй.

Я попыталась представить, как отец смотрит вместе со мной видео, сидит с книгой за кухонным столом… и не смогла. Мама – возможно. Но только не отец.

– Это, наверное, трудно? – спросила я.

– Ты справишься. И твои близкие тоже. – Он указал на Сэма, который стоял, прислонившись к машине Элмера, и о чем-то оживленно беседовал с хозяином. – Сэм же научился, а он очень старый.

Я попыталась улыбнуться, но мне почему-то стало грустно. Как много я упустила.

– А ты как научился?

– В школе у ребят. Но есть сообщество _ _ _ _. Учиться надо у глухого человека – это самое важное.

От одной мысли, что кто-то из слышащих знает про язык жестов больше, гораздо больше, чем я, мне стало совсем плохо. Я была как спасшийся с затонувшего судна пассажир на пустынном берегу необитаемого острова. Никто не знал, где я и как со мной связаться. Даже у Дороти были Лев, Страшила и Железный Дровосек. А у

– Прошлой осенью в Грейндже вели вечерние курсы по языку глухонемых. Возможно, они и в этом году будут, особенно если Сэм предложит. Я спрошу его, хорошо?

Я кивнула.

Забравшись в кабину пикапа, я начала беспокоиться.

Часы на приборной панели показывали почти три – гораздо больше, чем мне казалось. Рядом со мной дремал Рэй, его сморило от жары. Не хотелось его будить, но я должна была спросить у Сэма:

– Эти часы идут правильно?

Он отрицательно покачал головой, и я на миг почувствовала облегчение.

Но потом он произнес:

– Они на час отстают. Я не перевел их на летнее время. Не знаю, как это сделать, да и не вижу особого смысла. Потом ведь опять надо будет _ _ _ _. – Почувствовав мою тревогу, Сэм заверил. – Мы вернемся до того, как у твоей мамы закончится рабочий день.

Но мало ли что может случиться. А вдруг спустит шина. Или пикап перегреется. И тут я увидела нечто такое, что разом вытеснило все прочие страхи, закрыв их собой как занавесом. Автомобиль приближался к какой-то коричневой стене. Дорога впереди была перекрыта мутным облаком цвета прокуренных зубов.

– Что это? – вскрикнула я.

Рэй, прикорнувший у меня на плече, резко вскинулся.

– Это пыль, – сказал Сэм.

– Мы можем ее объехать?

Сэм сосредоточенно вцепился в руль.

– Другой дороги здесь нет.

По обеим сторонам дороги тянулись заборы из колючей проволоки. За все время нам не встретился ни один поворот. Наверное, от самого дома Элмера.

– Ребятки, – произнес Сэм. – Закройте _ _ _ _.

Рэй знал, что делать. Нагнувшись, он захлопнул вентиляционные отверстия кондиционера, затем нажал кнопку рециркуляции воздуха на приборной панели. Машина у Сэма была такой древней, что вряд ли там что-то сработало. Сэм сказал что-то насчет окон. Я поплотнее закрыла стекло со своей стороны.

– Задержите _ _ _ _, – бросил Сэм.

Мной уже овладевала паника. Я не поняла, что он сказал. Я перестала понимать, что происходит. Рэй дотронулся до моей руки. Я обернулась к нему, и он покивал мне, надув щеки.

«Задержи дыхание».

Я успела это сделать, прежде чем мы въехали в облако.

Потом наступил момент небытия. Только грязно-желтые клубы вокруг. Впечатление было такое, что мы нырнули в мутную воду: сумрак и пыль. Мне вспомнился ручей у нашего старого дома, где мы купались летом.

Надо было закрыть глаза. Было бы не так страшно мчаться сквозь это облако. Я бросила взгляд на Сэма. Он ехал прямо, безотрывно глядя на дорогу. Как-то я слышала по радио слова одного автогонщика: если на трассе перед тобой столкнулись другие гоночные машины, нужно ехать прямо туда, где произошла авария, целить прямо в эту точку. Потому что когда ты доедешь до места аварии, те машины уже вылетят на обочину.

Я почувствовала рядом какое-то движение: это была рука Рэя. Он дотянулся до моих пальцев, и мы крепко взялись за руки. Это казалось естественным и необходимым. Я ухватилась за него, как утопающий за веревку.

Потом мы выскочили из пылевого облака. Прорвались сквозь него на солнечный свет и прямую черную дорогу. Наверное, я еще никогда не была так рада вновь увидеть небо Колорадо: голубое, ровное и скучное. Я выдохнула с облегчением. Рядом выдохнул Рэй.

– Что это было? – спросил он у Сэма.

Его вопрос напугал меня почти так же, как пылевое облако. Ведь Рэй был родом из этих мест. Он проводил в Долине каждое лето.

– Разве ты не знаешь? – спросила я.

– Никто не знает, – произнес Сэм, не отрывая взгляда от дороги.

Рэй держал меня за руку, пока мы не доехали до самого кафе. Едва мы благополучно выбрались из облака, я начала совершенно по-другому ощущать тепло его руки, крепкое пожатие пальцев. Он давно мог отпустить мою руку, но продолжал держать.

Я вдруг поняла, что не хочу, чтобы он меня отпускал. Я чувствовала себя словно привязанной, принадлежащей этой руке. Но когда мы приехали, нужно было выйти из машины и бежать в кафе, так что эту связь между мной и Рэем пришлось разорвать. Я разжала пальцы, мгновенно соскучившись по его теплу и этому чувству – что я что-то значу, что я часть чего-то большего, что я кому-то принадлежу. Выскочив из машины, я оглянулась.

Я ведь только что познакомилась с ним. Он только что держал меня за руку, этот парень, которому нравятся камни и, кажется, нравлюсь я. Он помахал мне рукой. Я захлопнула дверцу кабины и побежала в кафе.

Открыв дверь, я услышала голоса – правда, не смогла разобрать слов. Но за одним из столиков сидела мама с кружкой в руках. Напротив сидела Луиза. От маминой кружки уже не шел пар. Если ей наливали горячий кофе или чай, то он успел остыть. Она уже долго меня ждала.

– А вот и она, – весело произнесла Луиза. – Как прошла колка дров?

Я растерялась, но постаралась не показать вида.

– Сэм написал, что ты немножко опоздаешь.

«Везет Сэму, у него есть телефон. А мне повезло, что этот телефон работает».

– Отлично, – ответила я. – То есть прошу прощения за опоздание.

– Я говорила Луизе, что у тебя многолетний опыт в этом деле, – сказала мама.

– Много деревьев повалено? – поинтересовалась Луиза.

Я кивнула, все еще не понимая, как реагировать.

– Здорово, что вы тут помогаете друг другу, – сказала мама.

– Ну да, а как же. Здесь все равно особо нечего делать. – Луиза поднялась и достала коробку с засохшей выпечкой. – Говорю же, в следующий раз приводи сестру. – Протягивая мне коробку, она смотрела мне в глаза, словно хотела сказать что-то еще. Что именно? Что ей можно доверять, она в любом случае меня прикроет? Или что на этот раз нам повезло?

Подаренная Хелен призма оттягивала карман. Она действительно была такой тяжелой или мне это казалось? Как и та ложь недосказанности, которую мы с Луизой только что сочинили для моей мамы. Я ведь была не только с Сэмом. Я была с Рэем. Я держала его за руку.

Эта тайна тяготила меня, как здешние тучи, из которых никогда не шел дождь.

До самой ночи я не вынимала призму из кармана. Амелия к этому времени уже лежала в постели у противоположной стены нашей общей спальни, и я тоже укладывалась. В кои-то веки меня устраивало, что родители заставляют нас рано ложиться спать. За день я очень устала. Мозоли от топора превратилась в волдыри на ладонях. Шея и плечи

Когда я, морщась, устраивалась на сиденье и пристегивалась ремнем безопасности, мама бросила на меня беспокойный взгляд. Но появление волдырей было легко объяснить. Она знала, что я колола дрова.

Почему же она так задержала на мне взгляд, прежде чем завести двигатель? Что за немой вопрос был в ее глазах? Она смотрела не осуждающе – а так, словно хотела заговорить о чем-то, но не решалась. Как бы то ни было, мама ни о чем не спросила и я ничего не сказала. Домой мы ехали молча, как обычно.

Я откинула одеяло на своей кровати, стоявшей вплотную к стене. Перед тем как переодеться, я достала кристалл из кармана и попыталась спрятать его под подушку.

Но Амелия увидела его.

– Что это?

– Что?

– Я знаю, что ты слышала. – Она указала на подушку. – Вон там.

Я могла бы солгать еще раз. Я уже солгала, не сказав маме, что весь день вместо работы ездила по окрестностям с незнакомыми людьми. Луиза придумала этому удобное объяснение. Но у меня была и другая тайна, большая, яркая, она переполняла меня и рвалась наружу. Мне хотелось с кем-нибудь поделиться своими чувствами.

Надежда. Впервые с тех пор, как мы переехали в долину, я обрела надежду.

Я вытащила из-под подушки призму, и Амелия ахнула. Я шикнула на нее.

– Это алмаз? – спросила она.

Я подошла к сестре и присела на край кровати.

– Это призма, – тихо сказала я. – Все эти грани отражают свет. Она создает радугу.

Я протянула сестре кристалл, она взяла его и стала, любуясь, вертеть его в руках.

– Ты ее нашла? Ты копалась в земле, как ученый?

– Нет. Мне ее подарили.

Белки глаз Амелии блестели в полумраке, как маленькие блюдца.

– Кто?!

Я посмотрела на дверь – она была закрыта. Наши родители рано ложились спать, как положено фермерам – так было написано в их книгах. «Кто рано ложится и рано встает, здоровье, богатство и ум наживет». Но я все же опасалась, что они услышат. Иногда я говорю громче, чем хотелось бы, потому что плохо контролирую свой голос. Наклонившись поближе к Амелии, я прошептала:

– Друзья.

– Какие друзья?

– Я тут кое с кем познакомилась. С одним парнем.

– С па-арнем?!

– Тс-с-с, тише… И с его двоюродным дедом, который выручает местных жителей. Он ездит по долине и помогает людям с покупками и ремонтом, рубит им дрова. Вот этим я сегодня и занималась.

– И парень подарил тебе бриллиант?

– Призму. Нет, подарила женщина, которой мы сегодня помогали.

– А почему она дала ее тебе? – не унималась Амелия.

– Наверное, в знак благодарности… – предположила я, глядя, как поблескивает призма в сумраке в руках сестры. – Хотя нет, наверное, она просто хорошая женщина.

– Какие здесь хорошие люди…

До меня часто не сразу доходил смысл сказанного: нужно было какое-то время, чтобы убедиться, правильно ли я поняла, о чем речь, – хотя бы для того, чтобы как-то ответить. Но над этими словами Амелии я размышляла особенно долго. Они запали мне в душу.

Здесь и правда есть хорошие люди, их просто трудно встретить. Приходится целенаправленно искать, как укрытие от палящего солнца.

Амелия хотела вернуть мне призму, но я остановила ее движением руки. У нее так мало вещей. Всего несколько игрушек и никакой собственной одежды. Все мое ношеное. Ношеное-переношеное, старое и выцветшее. Но призма днем будет искриться на свету.

– Пусть побудет у тебя, – сказала я. – Не потеряй. Когда-нибудь потом повесим у себя на окне.

Она кивнула – едва заметным движением, как мелькает животное в темноте. Мы обе знали, понимали без слов, что пока этого делать нельзя, должно пройти какое-то время.

На следующий день была суббота, но мы, как обычно, встали рано. У нас даже выходные были рабочими днями. Отец вышел во двор, мы с мамой возились на кухне, а Амелия кормила животных. Она собирала яйца и пела курам песенки, пытаясь погладить каждую из суетившихся вокруг нее птиц.

Я начала мыть кухонный стол. За ночь на поверхности всегда скапливался слой пыли, как будто стол порос сухим мхом. Казалось, что время здесь идет как-то по-другому, ускоряется, как иногда ускоряют кадры в фильмах о природе. Я уже привыкла заново протирать стол каждое утро, вытирать перед использованием каждую чашку или тарелку. Я привыкла думать, что здесь, в Долине, так заведено.

А что, если так было не всегда?

Сэм говорил, что облако пыли, через которое мы проехали, было необычным и раньше он ничего похожего не видел. Что, если пыль меняется?

Может быть, встреча с Элмером и Хелен, а может быть, и то, что мы с Рэем подержались за руки, – тихая радость, о которой я вспоминала всю ночь, – придало мне смелости. Я медленно положила мокрую тряпку на стол и сказала маме:

– Я тут подумала. Может, в понедельник Амелии стоит поехать с нами?

– С нами? _ _ _ _? – Мама что-то уточнила, не отрывая взгляда от плиты.

– Куда? В кафе и магазин.

Кажется, я правильно догадалась, потому что потом она спросила:

– На работу? Зачем ей это?

– Ну, она здесь скучает… – Я тут же поняла, что этого говорить не стоило, и поспешно добавила: – Ей одиноко. А там мы могли бы помогать людям.

– Амелия еще маленькая. Рановато ей дрова _ _ _ _.

– Она могла бы составить компанию Луизе, если я опять кому-нибудь буду помогать… – Я замолчала, вспомнив о фотографиях племянниц моей начальницы. – Луиза ведь тоже очень одинока.

Было ощущение, что я вроде бы достучалась до мамы, донесла свою мысль. По лицу было видно, что она ее обдумывает. Но затем она подошла к плите и принялась энергично помешивать в большой кастрюле кашу из кукурузной муки. То, что она повернулась ко мне спиной, означало, что разговор, в общем-то, окончен. По крайней мере, для меня.

– _ _ _ _ один раз, – вдруг донеслось из-за маминой спины. – Та буря.

Я обошла плиту. Мне нужно было видеть мамино лицо, хоть она и отворачивалась.

– Говорят, что теперь все по-другому. Что этим летом творится что-то непонятное.

Мама подняла глаза. Лицо у нее было красным от пара. К потным вискам прилипли маленькие локоны, непослушные, как у Луизы.

– Кто это говорит?

У меня за спиной хлопнула дверь, и я вздрогнула от неожиданности.

– Ой, извини. – Амелия поставила на

Амелии и моим родителям не составляло труда подслушать чужой разговор – умение, о котором мне приходилось только мечтать. Сестра не напрягаясь расслышала мамин вопрос через сетчатую дверь. Она улыбалась, не зная, что раскрыла мою тайну.

А мама, судя по лицу, насторожилась.

– Так, еще раз: чем занимается Сэм?

– Он какой-то окружной агент по связям с общественностью. Луиза же тебе говорила. Он ездит по фермам, смотрит, какие у людей проблемы. Может и к нам заехать. Он сам предлагал.

– Нет! – Мама схватила меня за плечо. – Папе это не понравится. Чтобы сюда приехали чужие люди…

– Он не чужой. Мне, по крайней мере, уже нет. У него такая работа – следить, чтобы у людей все было в порядке. Ведь это тяжело – жить вдали от всех. Сэм говорил, что здесь многим приходится нелегко. – Мне хотелось, чтобы мама знала: трудности не у нас одних. Не только у нас постоянные проблемы со светом, топливом и водой для полива.

– Это с ним ты ездила? – спросила мама. – Луиза ему доверяет?

– Сэм – хороший человек.

Мама убрала руку с моего плеча и снова принялась помешивать кашу.

– А что там за племянник у него?

Мама ничего не пропускала мимо ушей. Как это, наверное, здорово.

– Внучатый племянник, – сказала я. – Рэй. Он моего возраста.

Мама бросила на меня короткий внимательный взгляд, но ничего не сказала. Сзади Амелия начала нараспев тщательно пересчитывать яйца. Она все время путалась, и ей приходилось начинать сначала.

Я еле расслышала, что сказала мама потом. Она произнесла это очень тихо, не поднимая глаз.

– А еще ты познакомилась с какой-то хорошей женщиной?

Мама тоже мучилась от одиночества. Как и Амелия, как и я.

– Она очень хорошая. Примерно твоих лет. – Хотя тут я солгала, Хелен была старше.

– Я подумаю, чем бы вам с Амелией заняться вдвоем, не на ферме, – подытожила разговор мама.

Это была не совсем победа, но и не проигрыш.

Суббота была днем воды. Заниматься этим приходилось всем. Отец вел машину. У колодца его подменяла мама; она подгоняла автомобиль задним ходом к металлическому резервуару, а отец в это время прикреплял шланг к стоявшему в кузове огромному пластмассовому баку. Мы с Амелией должны были следить, надежно ли закреплен шланг, течет ли по нему вода и, главное, не вытекает ли она через щели в шланге.

Прежний шланг протекал, и из-за этого мы теряли воду и деньги. После того, как старый шланг сильно подвел нас в первой поездке к колодцу, родители купили новый – что тоже обошлось недешево.

Своих собак мы оставили дома, но, когда отец свернул на грунтовую дорогу, ведущую к колодцу, нас облаяли чужие.

После поворота он проехал совсем немного: на дороге стояла длинная очередь из машин.

– Мы опоздали? – Амелия пыталась рассмотреть, что происходит впереди.

– Нет, – сказал отец. – Мы приехали как обычно.

Большой грузовик впереди фыркнул и затих: водитель заглушил двигатель, чтобы сэкономить бензин. Из машин дальше по дороге выходили люди, размахивали руками, что-то говорили друг другу. Голосов я не слышала, но лица у них были сердитые.

Я повернулась к Амелии за объяснениями, но она безотрывно глядела на что-то впереди. Вдоль колонны машин в нашу сторону шел, размахивая красным носовым платком, какой-то мужчина с белой бородой и темным от загара лицом. Он что-то сказал водителю стоявшего перед нами грузовика, и тот снова запустил двигатель. Затем мужчина направился к нам. Судя по виду, новости у него были плохие. Он остановился возле нас и утер лоб носовым платком, а мой отец опустил стекло.

– Извините, ребята, – произнес мужчина. – Но вода кончилась.

Мой отец непонимающе уставился на него. Он все еще не снимал рук с руля, видимо, надеясь, что очередь в конце концов продвинется.

– Что-нибудь с насосом?

– Нет. Если бы. – Мужчина сунул носовой платок в задний карман, и краешек платка остался торчать оттуда окровавленным хвостиком. – Колодец пересох.

Руки отца упали на колени. Мама вытянулась к окну.

– Сэр, как же он мог пересохнуть?

– Не знаю, мэм.

Но я чувствовала: он знает. Знает, просто не хочет говорить.

– Кто забрал всю воду? – спросила я.

Человек прищурился, заглядывая внутрь, пытаясь разглядеть меня на заднем сиденье машины.

– Что это за _ _ _ _?

Я помнила, что рассказывала Луиза о встречах фермеров, о том, что большая часть реки продана людям, которые даже не живут здесь, а управляют своим бизнесом издалека.

– Кто-то купил всю воду. Кто это сделал?

– Хватит, Тея, – сказал отец.

– Что это за компания? – настаивала я.

Отец снова взялся за руль. Мужчина с носовым платком воспринял это как знак и отошел в сторону. Он не ответил мне, даже не стал слушать. А отец начал разворачиваться. Мы сдались, как и те, кто приехал раньше нас.

– Папа, – сказала я. – Нам нужна вода.

– Здесь больше нет воды, Тея. – Он еще крепче стиснул руль и повторил скорее себе самому: – Здесь нет воды.

Казалось, он пытается себя убедить – и никак не может в это поверить. В зеркале заднего вида отражалось его побледневшее лицо; губы его снова зашевелились, но я не смогла разобрать слов. Кажется, он все время повторял одну и ту же фразу: «Здесь нет воды…» Его голубые глаза, давшие светлый оттенок глазам Амелии, погасли, заволоклись белым, как будто он тонул.

Но воды у нас все так же не было.

– Ты же слышала, что сказал этот человек, – упрекнула меня мать.

В иное время ее слова причинили бы мне боль. Она же знала, что я плохо слышу. Знала – и постоянно забывала, как и отец. Им так было удобней – не помнить об этой мелочи, которой была отмечена вся моя жизнь. Конечно, им-то не обязательно было все время об этом помнить. А мне от этого некуда было деться.

Но в тот раз я действительно слышала, что сказал человек с платком. Сомневаться не приходилось – а кроме того, было ощущение, что я знаю, куда делась вода.

– Могу поспорить, они продали воду. Какому-то бизнесу.

– Какому бизнесу? – поинтересовалась Амелия.

– Какому-нибудь, очень крупному, наверное.

– Это несправедливо! Вода нужна всем!

– А им нужно зарабатывать деньги.

– Хватит, девочки! – вмешалась мама.

Отец промолчал.

Когда-то он с гордостью рассказывал нам о крупных фермах, которые действовали в долине. Это были такие большие предприятия, что я даже удивилась, как их можно называть фермами. Ферма

Отец развернул автомобиль. Машина покачивалась из-за лишнего веса громоздкого пластикового бака в кузове. Но бак был пуст. Мы вырулили на трассу и поехали домой, как и все остальные. Мы сдались и вернулись без воды на свои фермы и приусадебные участки. Отец был все еще бледен и, кажется, – хотя мне и не было слышно – продолжал что-то бормотать себе под нос про воду.

А на следующий день появилась саранча.

Проснулась я от жужжания. Странно было уже то, что меня потревожил какой-то звук. Обычно я поворачивалась здоровым ухом к подушке и спокойно спала дальше. Но, открыв глаза, я обнаружила, что уже сделала это. Я лежала лицом к койке Амелии, плотно прижавшись щекой к подушке.

Тем не менее какой-то звук достигал моего слуха.

Похожий на ветер, но не ветер.

Я села на кровати. Амелия продолжала спать. Через занавески пробивался тусклый свет, какой бывает перед восходом солнца. Первые лучи, проникая через тонкую занавеску, обычно будили нас по утрам – если мама не успевала сделать это раньше.

Но теперь из-за занавески доносился шум.

Шуршание. Хлопки, словно ветер тормошит белье на веревке, и странный гул, похожий на механический. Захватив свитер, я вышла из спальни, закрыла за собой дверь и пошла на звук.

Он доносился из коридора. И с кухни. Он шел отовсюду.

У входной двери я остановилась в нерешительности. На улице было еще темно. Но звук доносился снаружи. Казалось, он идет отовсюду, хотя это можно было списать на мои проблемы со слухом. Когда мама звала меня из другой комнаты, я никогда не могла определить, где она, даже в нашем маленьком доме; ей приходилось самой идти ко мне. Почему я решила, что смогу обнаружить источник этого тихого жужжания? Тем не менее я схватила туфли с подставки у двери, обулась и взяла фонарик.

Выйдя на улицу, я удивилась: оказывается, уже давно рассвело. Почему родители меня не разбудили? Тем более что они оба не спали. Они стояли во дворе, глядя на облака.

Нет, это были не облака.

Они состояли из черных точек, как картина, которую я когда-то видела в музее. Все эти точки двигались вместе, как огромная стая скворцов. Но они были маленькие, гораздо меньше скворцов.

– Что это? – спросила я.

Мама обернулась; увидев меня, она обхватила меня руками, как будто я была маленьким ребенком и она хотела спасти, защитить меня от этого шума.

– Это насекомые, – произнесла она прямо мне в ухо.

Насекомые? Я пыталась разглядеть их. Оказывается, насекомые могут быть такими шумными. Оказывается, они могут собираться в огромные стаи и двигаться вместе, как единый темный, волнистый пузырь. У меня на глазах этот пузырь лопнул, разлетелся извилистыми хвостами, как комета.

И опустился на наше поле.

Отец, до того остолбенело взиравший на происходящее, побежал на поле. Там рос картофель, который, как и большинство наших культур, уже начал засыхать. Масса крылатых насекомых разом приземлилась на него, а следом опускались новые отряды.

– Что это такое? – крикнула я маме.

– Саранча! – ответила она.

Потом среди грядок оказался папа; он кричал и размахивал руками, как будто попал в аэродинамическую трубу. Или сошел с ума. Собаки залаяли; некоторые из них выскочили вслед за папой на поле, щелкая зубами в воздухе. Мама потрясла меня за плечо:

– Принеси одеяла из _ _ _ _!

Я побежала обратно в дом. Амелия успела проснуться и, помаргивая, стояла на кухне в своей длинной ночной рубашке и босиком. Я промчалась мимо нее в нашу спальню, а затем в комнату родителей и сгребла в охапку одеяла и простыни. Эту кучу постельного белья я сунула в руки Амелии.

– Что происходит? – спросила она.

– Отнеси это маме на улицу. Нужно закрыть поле.

– Зачем?

– Просто возьми и отнеси! – гаркнула я так, что сама испугалась.

Амелия схватила сверток и пулей вылетела из дома, забыв закрыть за собой входную дверь. Звук стал громче.

Саранча обрушивается на поля и за считаные минуты пожирает посевы. Она движется сплошной массой, уничтожая огороды, траву, растения. Я не могла точно вспомнить, какие она больше любит. Про саранчу я читала в книгах Лоры Инглз-Уайлдер, которые входили в число разрешенных; насекомые уничтожили средства к существованию ее героев.

Эта саранча набросилась на нашу картошку и, наверное, захочет отведать и других овощей. Стрекот ее крыльев доносился отовсюду. Этот шум сбивал с мысли, не давал сосредоточиться.

Захлопнув входную дверь, я побежала на кухню, открывая шкафы и вынимая оттуда дрожащими руками все подряд. Под раковиной стояли пустые пластиковые бутылки с распылителями. Мама обычно наливала в них лавандовое масло для уборки. Я взяла их и отвинтила крышки.

На кухонном столе у нас стояла высокая бутылка чесночного масла. Мама приправляла им макароны. Я разлила масло по бутылочкам с распылителем. Когда оно закончилось, я достала из подвесной корзины белые головки чеснока и раскрошила их на зубчики. Достав из стола нож, я как смогла нарезала зубчики. Чеснок разъедал болячки на руках, но я порезала все и высыпала чеснок в пульверизатор.

Олени не любят острое. Может быть, и саранча тоже. Отец, во всяком случае, острое не любит, поэтому мама не готовит со специями, но Луиза познакомила меня с новыми вкусами. Некоторые сэндвичи в кафе были приправлены халапеньо, чамой, таджином или зеленым перцем чили. Возле кассы она держала банку с манговыми леденцами, посыпанными молотым чили, а также продавала длинные жевательные палочки из сладкого тамаринда.

У нас дома ничего подобного не было, но в дальнем углу холодильника я заметила старую бутылку с красной коркой на крышке. Чесночный соус чили.

Я достала его из холодильника, открыла крышку и разлила соус по бутылкам, весь до последней красной капли. Получилось целых четыре бутылки. Поплотней закрутив распылители, я встряхнула бутылки и выбежала во двор.

В воздухе висела смесь из пыли, дыма и множества насекомых. Пока я возилась на кухне, отец развел из веток и разного хлама костер. Жирное оранжевое пламя давало тяжелый черный дым, стелившийся над полем. Трудно сказать,

Мама подбежала ко мне и что-то сказала. Я не поняла, что именно, но в ее глазах читалось беспокойство. Я показала ей один из флакончиков с распылителем.

– Чеснок и масло чили!

Не знаю, услышала ли она меня и поняла ли, что я собираюсь делать. Отец подбрасывал веток в костер, а сестра накрывала простыней грядку с зеленью. Я бросилась в поле, оставив на земле запас бутылок. Поле казалось живым – оно кишело саранчой. Насекомые ползали по растениям, как крошечные машинки. Они жевали и жевали, словно еда была их работой, единственной целью существования.

Может, так оно и есть. Я раньше не видела ничего подобного.

Я опрыснула одно из растений. Жидкость из бутылки покрыла его блестящей пленкой. В воздухе распространился едкий запах чеснока, он перебил даже дым костра.

Сидевшее на растении насекомое сорвалось с него.

Я пошла вдоль ряда, опрыскивая одно растение за другим.

Что-то коснулось моей спины; обернувшись, я увидела, что сестра взяла вторую бутылку. Мы стали опрыскивать вдвоем. Мы накрывали грядки тканью. Отец следил за костром, наполнявшим воздух дымом. Если не следить, огонь здесь распространяется очень быстро. Когда жидкость в бутылках закончилась, мама послала Амелию в сарай за маслом нима – органическим пестицидом. Мы заново наполнили бутылки.

Что-то сработало. А может быть, ничего не сработало – насекомые просто наелись. Они улетели так же, как прилетели: быстро и все разом, как облака, повинуясь единому мозгу и передвигаясь как единое целое.

Наступила странная тишина. После того как умолк непрерывный гул насекомых, она, казалось, звенела.

Тишина и обглоданные поля.

Мама спустила платок с лица.

– Достань ванну. Я вскипячу воду. Вам, девочки, нужно смыть с себя _ _ _ _.

К нам подошел отец. Вид у него был измученный.

– Что было в бутылках? – спросил он у меня.

– Чесночное масло и соус чили, я нашла его в холодильнике. – Я бросила взгляд на маму. – Надеюсь, ничего, что я это все потратила.

– Почему ты решила их использовать?

– Многие животные не любят чеснок. А вредители не любят специи. Вот я и подумала, что если смешать их…

Отец положил руку мне на плечо.

– Это была хорошая идея.

Мне казалось, что он скажет что-то еще. Может быть, спросит, откуда я знаю про специи. Может быть, поблагодарит, поздравит с успехом? Но почти сразу я поняла, что на это можно не надеяться. Этому никогда не бывать.

Отец убрал руку с моего плеча и пошел осматривать посевы. Глядя на них – на то, что от них осталось, – он в ужасе открыл рот. Слова «хорошая идея» так и остались единственной похвалой, которую мне довелось услышать.

На какое-то мгновение показалось, что он разглядел меня, увидел, наконец, что я могу сделать, на что я способна. Но это было лишь мгновение – оно почти сразу кончилось. Теперь у него перед глазами стояла лишь катастрофа. Воды у нас не было, а теперь и от посевов почти ничего не осталось.

Мы не обсуждали, сколько растений погибло, а сколько удалось спасти. Но рука отца на моем плече была такой тяжелой, как будто весь мир придавливал нас обоих к земле.

Когда на следующее утро мы с мамой ехали на работу, поля по сторонам дороги казались еще площе и мрачнее. Лишившись посевов, они лишились и цвета. Теперь это были бурые, мертвые земли.

Пшеницу словно кто-то выкосил. Поля напоминали рты с выбитыми зубами. Я и не подозревала, сколько пшеницы росло в Долине, пока она не была вся съедена. Саранче она явно понравилась. Обнажившаяся земля шевелилась на ветру. Казалось, что она плывет по воздуху.

Большую часть воскресенья мы занимались уборкой. Нам с Амелией пришлось перестирать все белье в доме. «Все будет хорошо», – сказала мама утром. Она всегда так говорила.

Но кроме протирания пыли с кружек и мисок на кухне мне в этот раз пришлось вычищать трупики саранчи. Они были легкими и хрупкими на ощупь, как чесночная шелуха. Вот чем сегодня будет заниматься Амелия, пока я буду работать в кафе: выметать из дома дохлую саранчу. Ничего хорошего.

В том же духе высказалась Амелия, когда огромные тучи насекомых наконец взлетели и направились разорять чужие поля. Осторожно потрогав одну мертвую саранчу ботинком, она спросила: «А что мы теперь будем есть? Вот это?»

Благодаря одеялам, распылителям и дыму мы потеряли не все. Но хозяйство наше напоминало камень на краю обрыва. Любое движение, даже легкий порыв ветра – и мы полетим вниз. У нас не было права на ошибку. У нас не было лишней грядки свеклы, лишнего ряда чахлого картофеля. У нас даже не было возможности купить воду.

Отец сказал, что мы скоро поедем к другому колодцу и попробуем купить воду там. Казалось, он успокаивает сам себя. По его словам, ехать придется дальше, так что потребуется больше бензина. А тем временем наши запасы воды сократились: пришлось, смывая с себя копоть и масло, лишний раз искупаться. На это ушло много литров воды.

С самого утра у Луизы был усталый вид, и это уже не в первый раз.

– Как там у вас? – спросила она.

Уточнять, о чем вопрос, не требовалось. Все жившие вдоль трассы, без сомнения, видели жужжащие облака. Саранча не признает границ владений и заборов. Большинство хозяйств располагались вплотную друг к другу.

– У нас все в порядке, – отрапортовала я. – Папа развел костер, и мы опрыскали поля всякими веществами, типа чеснока. А до вас не добралась саранча?

– Добралась. Нет больше моего садика.

– Он был такой красивый… – Я вспомнила горшки вдоль ее дома. Растения в них были такими здоровыми, пышными и зелеными. Я все хотела спросить, как ей удалось их вырастить. Теперь я никогда этого не узнаю.

– Да ладно… Это было просто хобби.

Как легко человек может потерять все. Свой дом, друзей, средства к существованию или хотя бы то, чем ему нравится заниматься, как Луизин садик. Все это можно отнять со скоростью ветра, пронесшегося по долине.

Луиза отвернулась и занялась какой-то очередной необязательной работой. Я задержалась у стойки, глядя на приклеенные там скотчем фотографии улыбающихся детей. Я никогда не видела никого из них в реальной жизни. За исключением Сэма, Луиза ни с кем меня не познакомила.

– Эти фотографии… – произнесла я.

Луиза повернулась ко мне, как будто это ей, а не мне нужно было смотреть в лицо

– Это ваша семья?

– Да. Племянницы и племянники. Они все разъехались.

– Жалко.

– Да ничего. Бывает. Дети вырастают и уезжают из Долины. Здесь уже не так много возможностей. Без воды нет будущего.

– Они когда-нибудь приезжают сюда?

– Они слишком заняты, – пожала плечами Луиза.

Возможно, именно поэтому мы так подружились и она взялась прикрывать мои отлучки. Мы были нужны друг другу. Кофемашина уже блестела так, что я отражалась в ней, как в зеркале, а Луиза все надраивала ее, сворачивая тряпочку в квадратик, который становился все меньше. Потом я заметила на столе чашку и полный бумажный пакет.

– Снова доставка? – спросила я.

– Я подумала, что ты, может, захочешь посидеть в библиотеке, – ответила Луиза. – Сэм и Рэй сейчас объезжают дома. Ты можешь им понадобиться.

– А можно?

– Всегда можно, милая. – Луиза подвинула ко мне пакет. – Кофе для Капитана. Здесь четыре поджаренных рогалика, _ _ _ _ завтрак.

Я взяла продукты и поблагодарила Луизу. Выйдя из кафе, я увидела, как она приклеивает объявление на дверь заправочной станции.

«ЗАКРЫТО ИЗ-ЗА НАСЕКОМЫХ»

Капитан жадно отхлебнул кофе и указал мне на один из компьютеров. За другим сидел Элмер. Он кивнул мне с серьезным, таинственным видом, показывая, что мы теперь друзья и многое друг о друге знаем.

Я включила компьютер, но помедлила, прежде чем зайти в поисковик.

Сколько уже прошло времени – больше месяца?

Отец утверждал, что электронная почта нам не нужна, что она отвлекает.

Он не знал, что значила почта для меня, а может быть, и для Амелии. У нас не было социальных сетей. У нас не было собственных телефонов. Электронные письма были нашим единственным способом поддерживать связь с родными местами.

Сделав глубокий вдох, я открыла почтовый ящик.

Экран заполнился жирным шрифтом непрочитанных сообщений. Спам… школьные объявления из прежнего округа – чтобы не расстраиваться, я старалась не обращать внимания на все эти устаревшие сообщения про вечеринки с мороженым, объявления и выпускные альбомы… Но были письма и от подруг.

Как дела, Колорадо?

Очень скучаю по тебе.

Что ж, попытаюсь еще раз.

Шли недели, но один человек не оставлял попыток, продолжал писать, несмотря на мое молчание. Это была Элли.

Я боялась открывать ее электронные письма. Боялась того,чтоувижу там, ведь я оставила столько писем без ответа. Рядом со мной Элмер что-то целеустремленно печатал, стуча двумя пальцами по клавиатуре почти так же громко, как когда-то храпел. Украдкой взглянув на экран его компьютера, я увидела, что он изучает, как проводится проверка на детекторе лжи.

Я повернулась к своему экрану. Вид Элмера, который печатал так сосредоточенно, что даже язык высунул – непроизвольно, конечно, – придал мне смелости. Нашу долину заполонила саранча, а Элмер с утра сидит и пишет. Луиза продолжает заботиться о том, чтобы люди были сыты. Капитан, как обычно, открыл библиотеку. Уж прочесть электронное письмо-то у меня как-нибудь хватит духа.

Я нажала на сообщение.

Пробежав взглядом по первым нескольким предложениям, я успокоилась и потом уже внимательно перечитала все с самого начала.

Привет, Ти! Пришлешь мне свой адрес, когда у тебя появится возможность?

Я готовлю тебе сюрприз. Надеюсь, ты занята тем, что просто развлекаешься и заводишь кучу новых друзей. Не забывай и про нас.

Сердитых слов в письме не было. Элли не обиделась на меня, просто соскучилась.

Я стала читать дальше. Элли писала, что понимает, что у меня в этой долине, вероятно, не будет доступа к компьютеру, по крайней мере, в первое время.

Но обещала писать, пока я не отвечу.

Меня охватило огромное облегчение. В глазах защипало, а внутри что-то сжалось, как будто кто-то выбил подо мной подножку велосипеда. Подруга меня не бросила. И не собиралась бросать, несмотря на то, что родители увезли меня невесть куда.

Возле моего локтя что-то зашуршало. Элмер протягивал мне носовой платок: чистый и аккуратно сложенный. Я взяла платок, а Элмер, кивнув мне, снова принялся громко и уверенно печатать, словно некая девушка возле него в библиотеке не пыталась сдержать слезы.

Я вытерла уголки глаз носовым платком. Ткань была мягкая и пахла солнечным светом и стиральным порошком – цветочным, не таким, какой делала моя мама. Я положила носовой платок на краешек стола и начала писать ответ.

Привет, Элли. Спасибо, что не забываешь меня. Я писала тебе письма, но так и не смогла их отправить. Я очень, очень скучаю по тебе. Было трудно добраться до компьютера, но теперь у меня будет доступ к нему почти каждый рабочий день. Здесь жарко и сухо, и я думала, что здесь вообще нет ничего живого, но прошлой ночью убедилась, что это не так.

У меня здесь есть работа.

Я сделала паузу, а потом напечатала:

У меня появились друзья.

Когда я дописала и отправила письмо, слезы из глаз потекли еще сильнее, чем прежде. Оторвавшись от клавиатуры, я быстро вытерла лицо.

Сидевший рядом Элмер наклонился ко мне и громко спросил:

– Ты не знаешь, как составляют психологический портрет убийцы?

Я невольно рассмеялась.

– А вы что-нибудь знаете о саранче?

Элмер откинулся на спинку стула, внимательно посмотрел на меня, но про слезы ничего не сказал.

– Тяжелая выдалась ночка?

– Другим пришлось еще хуже, – ответила я, как учили родители.

– Это не значит, что вам было легко.

Мне снова захотелось расплакаться.

– Я не очень-то разбираюсь в этих чертовых насекомых, – сказал Элмер, – но подозреваю, что вот этот человек может что-нибудь подсказать. Или хотя бы указать правильное направление. Что-что, а направить человека по нужному адресу он умеет.

Капитан уже стоял у моего компьютера со стопкой книг в руках.

– Луиза подумала, что тебе может быть интересно, Тея. – Он положил книги на край стола. – Это книги по истории.

– По истории? – Я обрадовалась возможности отвлечься.

– На таких континентах, как Африка, не так давно были нашествия саранчи. Огромные стаи пожирали урожай. Но у нас здесь в последнее время ее не было.

Я просмотрела корешки книг.

– В последнее время – это сколько?

У книг были такие названия, как «Великая депрессия», «Выжить в Пылевом котле», «Южные равнины 1930-х годов». Они были толстые и пахли плесенью. Я полистала верхнюю книгу из стопки, просматривая черно-белые снимки. Фото заброшенного фермерского дома. Маленькая девочка стоит рядом с худощавым мужчиной, а за ними возвышается дюна, как на пляже.

Засыпанное песком.

– Что это? – спросила я, всматриваясь в фотографию хранилища. Снимок был плохого качества, но я все равно не могла оторваться. Впечатляющие образы захватывали.

– Это пыль, – ответил капитан.

Пыль?

Я продолжала рассматривать снимок. Маленькая девочка была похожа на Амелию. Тонкие косички и длинное свободное платье. На мужчине были высоко подпоясанные брюки и низко надвинутая шляпа. Лица на старой фотографии были нечеткими. Но не похоже, чтобы они улыбались.

– Что здесь произошло?

Капитан и Элмер обменялись взглядами, и я поняла, что сказала что-то не то. Опять я что-то пропустила. Я не знала того, что, очевидно, знали все ребята моего возраста.

Я безнадежно отстала. Мало того, что глухая, так еще и необразованная. Я окончила только восемь классов, хотя осенью должна бы перейти в десятый.

– Люди моего возраста должны знать об этом событии? Это изучают в школе?

– Дети из Колорадо, – ответил Элмер. – Они проходят историю Колорадо. Но ты же из Огайо.

Я была благодарна ему за попытку меня оправдать. Наверное, Луиза говорила ему, что я не хожу в школу. А может быть, Сэм, который мог узнать об этом от нее. Как быстро, должно быть, распространяются слухи в этой долине. В такой глухомани новости летят быстрее, чем грузовик по шоссе.

– Моим родителям не нравилось, как в школе преподают историю… А в последнее время и вообще все предметы… Теперь я на домашнем обучении, поэтому…

– Что ж… – Капитан выбрал из стопки одну книгу. – Теперь твоими учителями могут стать книги.

Я прочла вслух название: «Пылевой котел».

Видимо, какой-то вопрос или удивление прозвучали в моей интонации. Капитан ответил, не дожидаясь вопроса:

– Так назвали серию мощных бурь в тридцатых годах прошлого века.

– Пылевых бурь?

– Именно. – Он открыл другую книгу из стопки и принялся перелистывать страницы. – Стояла ужасная засуха, и применявшийся способ земледелия, когда _ _ _ _ в прериях и засевали их зерновыми культурами, только усугубил положение.

Мне вспомнилась местность, по которой мы с мамой каждый день ездили на работу. Пшеничные поля начинались прямо за окном библиотеки, бурые, мертвые после нашествия саранчи.

– Кажется, что этот способ не сильно отличается от того, как люди занимаются сельским хозяйством сейчас.

– Совершенно верно. И вот, когда подул ветер… – Капитан поискал нужную страницу, – в почве не осталось корней травы, которые удерживали ее на месте. Всю почву сдуло.

Мне представился образ: крутящийся снежный шар. Только в шаре кружился не блестящий и белый снег, а пыль. Бурая, удушающая пыль.

– Куда полетела почва?

– На восток, – ответил Капитан. – До самого Нью-Йорка, в Атлантический океан. Там засыпало пылью огромные танкеры. – Он еще полистал книгу. – В те времена такие бури называли черными вьюгами.

Можно было бы спросить: «Как я могла этого не знать?» Но я знала, почему я совершенно не в курсе. История – это опасный предмет. Она может вызвать у меня желание спросить что-нибудь у родителей. Например: «Если погода становится жарче, а бури сильнее, то чем вызваны эти изменения? Если, как сказал Капитан, земля в долине на протяжении многих поколений принадлежала цветным фермерам, то почему теперь только белые люди владеют большими фермами и колодцами и получают прибыль от реки? Если уже изобретены технологии, помогающие вести сельское хозяйство, почему бы моему отцу ими не воспользоваться?»

– Одна из пылевых бурь была такой сильной, что накрыла статую Свободы. – Капитан раскрыл книгу и показал мне фотографию.

На мосту стояли моряки в белой форме и смотрели на огромное темное облако. Фотограф делал снимок из-за спин моряков. Облако затмило солнце. Оно почти скрыло знакомые очертания Нью-Йорка, и шпиль Крайслер-билдинг практически исчез.

«Какая нужна сила воли, чтобы фотографировать в такой момент, а не бежать!», – подумала я. Запечатлеть изображение – свидетельство, – чтобы люди осознали, насколько опасны такие бури.

– День, когда на Колорадо обрушилась сильнейшая пылевая буря, назвали Черным воскресеньем. – Капитан открыл еще одну страницу. Там на фотографии был изображен крошечный фермерский домик на фоне горы. Я взяла книгу и стала рассматривать снимок.

Оказалось, за домиком – невысоким и скромным, очень похожим на дом моих родителей – высилась не гора. Это было облако пыли, бурлящее и темное. На следующей фотографии – если бы она была сделана – дом скрылся бы в этом ядовитом облаке.

Некоторые слова на странице бросились мне в глаза.

Приступы кашля, головные боли, пылевая пневмония.

Амелия в последнее время часто кашляла.

Какое-то движение поблизости отвлекло меня от чтения. Подняв глаза, я увидела Рэя. Я с облегчением отвлеклась от мрачных образов и тревожных слов. Рэй, улыбаясь, положил руку на стол, наклонился и что-то сказал. Я засмотрелась на его руку, на кожу, которая еще больше загорела на летнем солнце; внимание не сразу переключилось на его губы, как следовало бы, и я пропустила его вопрос. Но он повторил, не дожидаясь, когда я переспрошу.

– Сэм опять собирается на маршрут. Поедешь с нами?

– Надо отпроситься у Луизы.

– Мы с этого начали. Она не возражает.

Я поднялась со стула. Элмер снова повернулся к своему монитору и гуглил слова: «сыворотка правды + как она действует?»

– Сколько книг ты хотела бы взять, Тея?

Взять с собой книгу?

Я посмотрела на стопку на столе. Исторические фотографии, документы и свидетельства, которые, судя по всему, и сейчас имеют отношение к нашим с сестрой жизням. Как сужались, однако, и без того неширокие границы моего существования. Сначала родители забрали меня из школы. Там были девочки, которые издевались надо мной и оказывали дурное влияние. Потом дурное влияние стали оказывать неправильные книги, компьютеры… Весь мир оказывал на нас с сестрой дурное влияние, потому что он продолжал двигаться вперед, а моя семья – нет; родители сами так решили.

Я провела пальцами по корешкам. Книги были гладкими на ощупь, защищены пластиковыми обложками, которые при касании шелестели, словно я разворачивала подарок.

– Можешь взять с собой несколько, – сказал Капитан. – Сколько угодно, на две недели. Потом нужно будет продлить.

Я выбрала книгу под названием «Пылевой котел».

– Начну с этой.

За две недели я могла бы прочитать и больше. Просто я не была уверена, что смогу спрятать больше.

Капитан взял книгу.

– Я отнесу ее Луизе, и она сохранит ее для тебя.

Мне стало немножко стыдно, что все эти люди так утруждают себя, чтобы я могла прийти в библиотеку, почитать, повидать Рэя и Сэма. Они прикрывали меня совместными усилиями. Когда мы с Рэем вышли из здания и направились к пикапу Сэма, я отогнала это неловкое чувство.

На стоянке Рэй взял меня за руку. Мы были свободны от взрослых, пусть даже доброжелательных, были свободны от посторонних глаз, – пока Рэй не открыл дверцу машины. Сэм встретил нас улыбкой.

– Доброе утро, Тея.

– Луиза так разорится, бесплатно раздавая нам еду, – посетовала я, укладывая пакет с рогаликами на заднее сиденье, чтобы самой сесть впереди.

– Скажу тебе по секрету, я это оплатил, – усмехнулся Сэм.

– Правда?

– Ну, она бы, конечно, не взяла денег. Но когда она отвернулась, я потихоньку положил двадцатку в банку для чаевых.

Рэй уселся на переднее сиденье рядом со мной. Раньше я сильно нервничала, когда ехала в машине с опущенным стеклом и совсем ничего не слышала из-за ветра. Но начала привыкать ездить в молчании, не испытывая неудобства. Дорога сама говорила что-то свое, ветер и солнце били в лицо.

К тому же Рэй успел подержать меня за руку. И может быть, подержит еще. Казалось, что с тех пор, как небо заполонила саранча и заволокли облака пыли, прошла вечность. Теперь оно сияло бескрайней синевой. Казалось, все это случилось с кем-то другим. «Несколько часов мне не нужно никуда спешить, и я могла бы ехать так вечно», – думала я, и тут Сэм свернул с шоссе. Пикап запрыгал по боковой дороге, а затем по подъездной дорожке с зияющими выбоинами.

– Где мы? – спросила я, когда Сэм заглушил двигатель.

Судя по всему, мы были не очень далеко от фермы моих родителей, но этот дом был не похож на другие, у которых мы останавливались, и не похож на строения, мимо которых мы с мамой проезжали по трассе. Он вообще не был похож ни на один из виденных мною домов. Это был купол.

Круглая крыша зияла десятками проемов, похожих на оконные. На верхушке возвышался флюгер. А рядом с куполом и по всему двору стояли еще более странные сооружения. Это были механизмы: черные ящики на треногах, приборы на высоких столбах. В корпусах некоторых приборов вращались пропеллеры. Возможно, механизмы издавали жужжание или звуковые сигналы, но так тихо, что я не могла их расслышать.

– Это дом метеоролога, – ответил мне Сэм.

Тут я заметила дождемер: абсолютно сухо. На нескольких чахлых деревьях висели, но не звенели китайские колокольчики.

– Он на пенсии, – сообщил Сэм. – Здесь все пенсионеры… или прячутся от людей.

Последнее, безусловно, можно было сказать про моего отца, который избегал остального мира, современных устройств и всего того, чему мы с Амелией могли в этом мире научиться.

Мы поднялись на крыльцо, и Сэм позвонил в дверь. Я представила, хоть и не слышала этого, как эхо звонка разносится по высокому странному дому. Для меня такая крыша стала бы кошмаром: отражающиеся от купола и непонятно откуда доносящиеся голоса сбивали бы меня с толку. Может, купол и был тем блестящим серебристым объектом, который я видела с нашей фермы? Оказывается, это не ангар и не гараж.

– Он не откроет, пока не поймет, что это ты, – сказал Рэй.

– Знаю. – Сэм спустился с крыльца и пошел вокруг дома.

– Почему он не откроет? – поинтересовалась я. Рэй не ответил, и я повторила вопрос.

– Из осторожности. Гас побаивается своего соседа. – Рэй указал куда-то в сторону.

Там за площадкой с приборами виднелся домик поменьше, старый и заброшенный.

– Что это у него во дворе?

Рэй не расслышал. Вокруг маленького дома повсюду – вдоль длинной подъездной дорожки и среди росших вразброс деревьев – стояли столбики с квадратными и прямоугольными табличками, исписанными яркими знаками. Таблички были явно самодельными.

– У соседа есть мысли… Много мыслей, – произнес Рэй задумчиво. – «Конец близок». «Это предсмертный вздох мира». Это те, которые я помню. Хотя у него их десятки. И он продолжает их творить.

Мне вспомнились картинки в библиотечных книгах, облако пыли, накрывшее Нью-Йорк. Черные метели, Черное воскресенье.

Возможно, сосед не так уж далек от истины.

– Сэм никогда не разговаривал с этим человеком, – добавил Рэй.

– Неужели?

Не верилось, что дружелюбный и общительный Сэм мог оставить без внимания человека, явно нуждающегося в помощи. Даже с такого расстояния было заметно, что его дом, как и наш, недостроен. Или уже частично развалился. Стены выцвели от зноя. На крыше не хватало черепицы. Поля вокруг дома заросли колючими сорняками. Давно заброшенная земля.

– Сэм считает, что у этого соседа есть оружие. Во всяком случае, он видел его с дробовиком. Тот _ _ _ _ в дверях с ружьем, когда Сэм зашел познакомиться, – продолжал Рэй. – Вот так он его встретил. Сэм повернул обратно и больше туда не ходил.

Я долго смотрела на маленький, окруженный табличками обшарпанный домик, такой заброшенный и одинокий на фоне величественных гор.

– А как зовут этого соседа?

– Никто не знает.

В этот момент дверь купола открылась и на пороге появился мужчина. Он был очень высокий, худой и сутулый, как человек, который всю свою жизнь пригибался, стараясь казаться ниже и занимать поменьше места. Но когда он открыл дверь и застыл, поправляя очки, то заполнил собой весь дверной проем. Долговязый и огромный, он был похож на гигантского добродушного паука.

– Гас! – Из-за угла показался Сэм, вид у него был довольный.

– Я знал, что ты приедешь. Мне нужно много показать _ _ _ _, – произнес Гас, уже поворачиваясь обратно, видимо, полагая, что стоящие на пороге люди последуют за ним.

– Ну, моего внучатого племянника Рэя ты знаешь. А это наш друг Тея! – крикнул вдогонку Сэм.

Наш друг.

Гас повернулся ко мне всем своим угловатым телом.

– Здравствуйте, Тея. Заходите.

Я последовала за Рэем и гигантским паукообразным человеком в дом. Сразу за дверью располагался большой зал с потолком-куполом. В дальнем закутке виднелась кухня. В центре стоял продавленный диван и деревянный сундук, выполнявший функцию журнального столика. В воздухе пахло пылью и старым деревом. На полу, сундуке и кухонном столе лежали бумаги и книги. За исключением нескольких виниловых секций, стены купола были в основном прозрачными, отчего в помещении было очень светло и жарко. Возле окон стояли какие-то приборы и инструменты.

Приспособление, стоявшее на столе, отличалось от остальных. Оно напоминало большой, прозрачный хрустальный шар на латунной подставке. Шар был наполнен жидкостью, и в ней что-то плавало, образуя в верхней части серебристо-белые нити, похожие на иней на оконном стекле.

– Это штормовой указатель, изобретен адмиралом Королевского флота Робертом Фицроем, капитаном корабля Ее Величества «Бигль», – объяснил Гас, перехватив мой взгляд. – Знаете, это корабль, на котором плавал Дарвин. Прибор предназначен для предсказания погоды в море.

– Это точный прибор? – поинтересовалась я.

– Скорее исторический артефакт. Примитивное устройство. Но иногда помогает.

Я всмотрелась в кристаллы в верхней части шара. Они напоминали гравюры по стеклу.

– Что означают такие узоры, как сейчас?

– Пыль, – пожал плечами Гас.

Пылью были покрыты окна в его куполе. А еще они были запачканы насекомыми. Видимо, саранча билась о стекла, оставляя на них зеленые пятна.

Все эти люди, которых я навещала с Сэмом, жили в одиночестве на отшибе, как Гас, и каждый дом хранил свою тайну. Сэм навещает их не просто чтобы проверить, хватает ли им дров, подумалось мне, не столько по хозяйственным делам, сколько для поддержания социальных связей – чтобы люди, живущие в отдаленных местах, не теряли связи с обществом.

Тогда моей сестре тоже нужен Сэм. Да и отцу не мешало бы с ним встретиться.

Сэм и Гас о чем-то беседовали, но я улавливала только отдельные слова – такие как «облака» и «Гольфстрим». Я почувствовала, что теряю нить разговора. Рэй стоял в сторонке у окна, и я подошла к нему.

– А к семейным людям Сэм приезжает? – спросила я, продолжая думать об Амелии. – У которых есть дети?

– Он ко всем ездит. К школьникам на домашнем обучении, например, если ты это имеешь в виду. Как в вашей семье. Верно?

– Не совсем так, – ответила я, задаваясь про себя вопросом, кто ему об этом рассказал – Луиза или Сэм. И много ли? Сможет ли Рэй сопоставить мою старомодную одежду с другими старинными вещами – ручной мельницей, сушкой сена на стропилах и другими причудами моего отца, который отмахивается от современного мира, как от надоевшего свитера? – Предполагается, что мы должны учиться всему сами.

– Вот как? И вы учитесь?

– Иногда. Но есть много более насущных дел – по крайней мере, мой папа так считает.

Рэй смотрел на меня с искренним интересом, но я не находила слов, чтобы продолжать эту тему. Я не знала, с чего начать, и не верила в то, что делал мой отец.

Я посмотрела в окно, в котором почти ничего не было видно.

– Надо бы помыть эти окна.

Гас долго возражал, но в конце концов уступил и показал нам, где находится наружный шланг, и дал ведра и губки. Счищать насекомых с окон оказалось сложнее, чем я ожидала. На жаре они припеклись к стеклу.

Отмыв особенно большой участок стекла, я окунула губку в ведро, а потом вдруг споткнулась об него, и серая от мыла вода расплескалась по земле.

– С тобой все в порядке? – спросил Рэй. При этом он сделал какой-то знак, но я его не поняла.

Ничего-то я не понимала. Но я же не подписывалась понимать язык глухонемых. Весь мир постоянно напоминал мне, какая я невежественная.

– Мне нужно отдохнуть, – ответила я.

– Пойду посмотрю, есть ли у Гаса что-нибудь попить. – Рэй исчез за углом дома.

Мы неплохо поработали, отмыв у всех окон нижнюю часть, примерно до половины. Теперь снаружи было видно, как Сэм и Гас ходят по дому. Но верхние половины стекол оставались грязными, мутными, как жидкость в штормовом указателе.

Недалеко от меня стояли инструменты Гаса, разбросанные по двору, как у некоторых стоят ванночки для птиц или кормушки. Меня заинтересовало только одно устройство: шест с полочкой, как на пюпитре. К шесту был привязан веревочкой черный маркер.

Может быть, Гас стоял здесь с биноклем и наблюдал за облаками. Точно не знаю, чем занимаются метеорологи. Да и про людей других профессий мало что знаю. Но насчет подставки с полкой я правильно догадалась. Гас оставил там свой бинокль.

Я взяла бинокль и поднесла к глазам. Подкручивая фокус, я наводила бинокль на поля и голубые горы. На вершинах был виден снег, похожий на белую шапку, какая бывает у большинства высоких гор. Потом я повернулась и посмотрела на дом соседа. На его участке, наверное, когда-то был сад, но он сильно зарос сорняками. И по всему участку были разбросаны слова. Сердитые, пугающие слова.

ТАК ДЕЙСТВУЕТ БУДУЩЕЕ – было написано на табличке у сарая.

ВСЕ ЭТО СЛУЧАЛОСЬ РАНЬШЕ И ПОВТОРИТСЯ ВНОВЬ – гласила табличка, висевшая на дереве. Она была такой большой, а дерево таким чахлым, что ствол, казалось, прогибался под ее тяжестью.

Я навела резкость на буквы: крупные, написанные неумелой рукой, с пятнами небрежно пролитой краски – в их крике слышались тревога и растерянность, уверенность и разочарование одновременно.

ВЫ ДОЛЖНЫ ПРИСЛУШАТЬСЯ. ПОЧЕМУ ВЫ НЕ СЛЫШИТЕ?

Мне был знаком и близок этот голос, потому что он всю жизнь звучал во мне самой. Со мной было что-то не так, но мои родители не хотели этого замечать или забывали. Во всяком случае, не делали ничего, чтобы мне помочь.

А теперь настоятельная нужда, которую я всегда ощущала, была повсюду – она переполняла эту долину с пересохшими колодцами, мертвыми змеями и песчаными бурями. Этот кризис существовал не только для меня одной.

ВЫ ДОЛЖНЫ ПРИСЛУШАТЬСЯ

Я навела бинокль на дом соседа. На крыше было что-то написано. По обеим сторонам шла надпись большими печатными буквами. Он превратил свою крышу в гигантскую табличку, гласившую: «ПРИБЛИЖАЕТСЯ ЧЕРНАЯ МЕТЕЛЬ».

Из дома вышел мужчина. Пожилой, худощавый, с седой бородой. Я быстро отвела взгляд в сторону. Увидел ли он меня? Я положила бинокль обратно на полку и отвязала фломастер. Руки у меня дрожали.

По всему соседскому участку был разбросан мусор, часть его залетела и во двор Гаса. Хотя сосед, скорее всего, не столько мусорил, сколько оставлял вещи где попало, а потом забывал о них навсегда. В высоких зарослях сорняков я разглядела молоток – готовую находку для художницы Хелен. Кроме того, я заметила моток ржавой проволоки и длинный кусок картона.

Я оглянулась. Рэй выходил из здания метеостанции, держа в руках две банки с напитками. Странный сосед уже скрылся в своем доме, но я не сомневалась, что он еще наблюдает за мной из окна. Я сняла колпачок с маркера и подняла с земли кусок картона.

Написав на картонке: Я ТЕБЕ ВЕРЮ – я подняла ее над головой.

В машине я задремала. Жара и однообразие дороги убаюкали меня, как качка на корабле. Мне приснился океан полей. Но с полями что-то было неладно. Они поднимались все выше и

Это небо опускается.

Но небо в моем сне было неправильного цвета. Оно было красным.

Я проснулась от толчка.

– Он постоянно меняет их, делает новые таблички, – говорил Сэм, глядя на дорогу. – Каждый раз что-нибудь _ _ _ _. Не знаю, где он берет столько дощечек.

Некоторые таблички соседа были картонными. Но я даже спросонок могла сказать, откуда дощечки. В бинокль я видела полуразрушенные сараи этого человека, больше похожие на гору досок, чем на строение. Он разбирал их по дощечке, чтобы написать что-нибудь еще.

Мы свернули на очередную – извилистую – подъездную дорожку, и в конце нее я увидела несколько трейлеров и загонов. Привлеченные шумом двигателя и облаком поднятой нами пыли, из дома вышли люди. Увидев их, я сразу поняла, почему Сэм выбрал эту ферму.

Здесь были дети.

Как только пикап остановился, они подбежали к нам: девочка и два мальчика – и принялись стучать по дверце кабины. Мне вдруг стало очень жаль, что сестра сейчас не со мной. Я попыталась прогнать беспокойство и сосредоточиться на детях – они облегчили мне эту задачу, с криком ухватив меня за руку.

Сэм пошел поговорить со взрослыми, стоявшими поодаль. Один из мальчиков ухватился за Рэя. Они взяли нас в плен и провели по своей усадьбе, показали собак – помесь лаек с волками; сарай; черную домашнюю свинку, которая хрюкала и скакала вокруг нас, быстрая, как ягненок.

Мальчики были младше, а девочка на вид примерно одного возраста с Амелией. Я спросила, сколько ей лет – оказалось, восемь, я угадала – и учатся ли она и ее братья в школе.

– Двоюродные братья, – поправила она меня.

Когда мы закончили осмотр амбара, мальчики весело забрались по лестнице на сеновал. Мы не спеша поднялись следом. Девочку звали Пейшенс; она сидела со мной и Рэем на площадке в верхней части амбара, а мальчишки швыряли друг в друга охапками сена. С этой стороны чердака было огромное окно, выходившее на небо. Солома, сложенная там, оказалась такой теплой, что я удивленно взглянула на Рэя.

– Солнце нагрело, – объяснил он.

Как многого я еще не знала. Девочка что-то сказала, и я повернулась к ней.

– Мы ходим в школу, – повторила она.

– Ходите? А куда?

Она указала в окно, не на какое-то далекое здание, а на фургон, стоявший прямо во дворе.

– Вот наша школа.

– Вас учит твоя мама?

Она кивнула.

– Ты когда-нибудь ходила в другую школу?

– Я бы хотела, но…

– Тебе бы познакомиться с моей сестрой… – вздохнула я.

– Она любит свиней?

– Обожает.

Мы снова посмотрели на мальчишек – те кидали сеном в Рэя и громко смеялись; в воздухе кружилась пыль. Мы с Пейшенс вели себя тихо, не устраивали беспорядка. Мы же девочки; нас с детства приучали вести себя тихо и незаметно. Словно нас вообще нет на свете.

Затем фермеры пригласили нас пообедать с ними. Их фамилия была Мисти. Поначалу сюда, в долину, переехали родители мальчиков, потом родители Пейшенс и дедушка. Они пытались выращивать овощи, как и мой отец, а заработать денег смогли, разводя и продавая собак. Мне было неловко у них есть, но я поняла, как это делается – как передается доброта. Сэм помог им – устроил несколько встреч в администрации, разобрался с письмом из банка, – а они, в свою очередь, нас покормили.

После обеда Сэм с мужчинами пошел осмотреть сломанный забор, а мы с Рэем взялись убирать со стола. На участке был большой мусорный контейнер. Мы собрали пластиковые тарелки и бумажные салфетки, а пищевые отходы выбросили в ящик для компоста.

– Похоже, они не сдают мусор на переработку, – задумчиво произнес Рэй, глядя на контейнер.

– Если поговорить с этой семьей об изменении климата, как думаешь, они бы нам поверили?

– Нам?

– Неважно, кому-нибудь. Они бы прислушались?

– Не знаю. О погоде все _ _ _ _. Такие вещи трудно не заметить.

– Если очень хочется не замечать, то можно, – ответила я, вспомнив своего отца.

– Но если убедить себя, что чего-то на самом деле нет, оно же не исчезнет. Это ведь не монстр в шкафу.

– Нет конечно. – Я видела, как на наш дом обрушилась буря, а в поездке с Сэмом и Рэем видела пылевое облако. И приснилась мне, должно быть, пылевая буря. Но там небо было красным, а не бурым. – Оно не прячется. Оно гонится, чтобы поглотить тебя. Это такой монстр, который бегает за тобой.

Рэй пошевелил пальцами.

– Рэй. Когда ты так делаешь, не забывай, что я не знаю языка глухонемых. Меня этому не учили. Я не понимаю.

Мы постояли, молча глядя друг на друга. Нельзя сказать, что это было грандиозным признанием с моей стороны, просто напоминанием. Он знал, что я не ходила в школу и что у меня за родители.

Слышащие.Все вокруг меня были слышащими. Но все же, произнеся эти слова вслух, я призналась Рэю, что мое место и не в моей собственной семье, и не с ним. Где же мне найти своих? Я не все понимала, когда ко мне обращались родители. Я почти ничего не понимала, когда Рэй пытался объясниться жестами. Мне было бы трудно общаться даже с таким же человеком, как я сама.

Мне вдруг стало слишком жарко. Из мусорного контейнера несло кисло-сладким запахом тухлятины. У меня закружилась голова, и я почувствовала себя плохо. Почему мне все время плохо? Что бы я ни делала, что бы я ни пыталась сказать, как бы я ни старалась, у меня ничего не получается. Я повернулась, едва ощущая землю под ногами, и быстро зашагала обратно к амбару, не разбирая, куда иду, и понимая только, что надо уйти. Сено пахло пылью – для меня теперь это был запах разрушения. Запах заброшенности и разложения.

У двери на меня с жужжанием налетело какое-то насекомое, и я вздрогнула, приняв его за саранчу, но это оказался всего лишь шмель, привлеченный запахом мусора. Он ошалело развернулся в сторону цветов лаванды. Головки фиолетового растения покачивались на ветру – один из немногих ярких цветов в этих выжженных солнцем местах.

Потом в амбаре появился Рэй. Я не слышала, как он подошел.

– Хочешь, я тебя научу? – спросил он. – Научу языку глухонемых? Я не учитель, но можно попробовать, пока не начнутся занятия в Грейндже… или ты не найдешь себе настоящего учителя…

– Сомневаюсь, что я когда-нибудь смогу найти настоящего учителя.

– Я могу научить тебя тому, что знаю сам.

– А вдруг мне уже слишком поздно начинать?

– Да нет, не поздно.

– Вдруг у меня ничего не получится?

– Ну, поначалу, наверное, так и будет, – улыбнулся Рэй.

– У меня такое чувство, что я не справлюсь… со мной что-то не так, до меня все плохо доходит…

– Не говори так, – твердо произнес Рэй. – С тобой все в порядке. Ты в полном порядке и очень способная. Ты умеешь слышать, Тея. Ты очень внимательная.

Слова Рэя навели меня на мысль, как по-разному можно слушать. Например, о чем говорило небо, когда оно потемнело перед пылевой бурей, и каким тогда застойным и неправильным казался воздух. Вспомнились куры Амелии, забившиеся в свой курятник. А надписи на табличках соседа Гаса – они же буквально кричали!

Потом я вспомнила свой сон по дороге сюда.

– Рэй… По-моему, происходит, что-то неладное… Мне кажется…

Не знаю, что я собиралась сказать и что сказала бы. Слов у меня было так много – и при этом ни одного не находилось. Слова эти выражали в основном чувства; хотя, в общем-то, только одно – ощущение жуткого страха.Черная метель. Черное воскресенье. Новый Пылевой котел…Возможно, я видела эти признаки, я чувствовала.

Но я не видела, не обращала внимания на то, что было прямо передо мной. Взгляд Рэя: решительный, твердый и полный светлой надежды. Он наклонился и поцеловал меня.

Это был очень нежный поцелуй. Первый в моей жизни.

Волшебство закончилось, когда Рэй вдруг произнес:

– Прости.

Я не ослышалась? Лаванда у него за спиной сияла ярче прежнего. Пчелы порхали вокруг нас, как звезды. А онизвинился?

– Что? – переспросила я.

– Мне нужно было спросить разрешения. Можно _ _ _ _?

– Что можно?

– Можно мне было делать то, что я только что сделал?

Сердце у меня в груди готово было взорваться.

– Можно было.

– Могу ли я сделать это еще раз?

– Да, – ответила я.

Итак, у амбара на ферме Мисти я поцеловалась второй раз в жизни. Второй поцелуй был дольше, чем первый. Мне казалось, что грудная клетка отделяется от тела, а легкие превращаются в трепещущие огненные крылья. Все тело стало каким-то невесомым и трепетным. Я превратилась в золотистое солнышко, оранжевое, как желток хорошего фермерского яйца – такого, каких еще не несли наши куры в Колорадо, но когда-нибудь обязательно снесут.

Мы целовались, пока нас не прервали. Оказалось, один из мальчишек подсматривал за нами из-за амбара.

– Эй! – Рэй оторвался от меня, и мальчишка бросился бежать.

– Никому не говори! – крикнула я вслед.

– А, Сэм не рассердится, – сказал Рэй. – Ты ему нравишься. Мы о тебе говорили.

– Мой отец рассердится.

Рэй посмотрел на меня и снова заправил волосы за ухо. Всего несколько секунд назад эти губы касались моих. Эти руки, подрагивая и не прикасаясь, почти обнимали меня и были так близко, что от них словно било током.

Рэй замечал, когда я его не слышала. Он повторял сказанное в точности, не меняя слов. Желая слышать меня и быть услышанным, он старался всегда находиться со стороны моего здорового уха.

Он по-прежнему казался мне загадочным: коллекция камней, городская школа и тому подобное. Он ездил из Денвера в Долину и обратно, от глухих друзей к слышащим, переходя от говорения вслух к общению жестами. Как ему это удавалось? Каково это – пытаться быть и тем и другим, жить обеими жизнями, а не притворяться все время, как я? Выражение его лица изменилось, как притухает свет, только что ярко сиявший над ручьем, когда солнце скрывается за облаком.

Я поняла, что слишком долго и пристально на него смотрела.

– Но если бы вы с моим отцом познакомились, ты бы ему понравился, – поспешно заверила я.

В глубине души я понимала, что это неправда. Отец пришел бы в ужас; мне бы навсегда запретили покидать ферму. Отец отверг бы любую возможность узнать Рэя поближе и даже знакомиться бы отказался.

Рэй повернулся в сторону: услышал, что кто-то идет. Это был Сэм, возвращавшийся с пастбища, вокруг которого сломался забор.

– Пора ехать, ребята, – сказал он.

Когда мы собрались уезжать, дети вновь собрались возле машины. Прощались мы дольше, чем знакомились: обещания навестить их снова, приехать с семьей…

Пейшенс сунула мне в руку листочек бумаги:

– Это для твоей сестры.

На этот раз я села с края, у окна. Меня слишком волновала близость Рэя, а сидя глухим ухом к нему было проще не обращать на него внимания. Иногда мне казалось, что мира слева от меня вообще не существует. Ведь если чего-то не слышишь – этого для тебя как бы и нет.

Сэму наше молчание, судя по всему, не показалось странным. Наверное, он решил, что мы устали после жаркого дня. По пути сюда я уже задремывала и видела тот сон…

Рэй взял меня за руку.

Наши пальцы встретились, переплелись в тесном промежутке между нами на сиденье. Я тут же забыла о своем сне и о раскаленном красном небе. Потом Рэй положил наши сплетенные руки себе на колени, где Сэму их было прекрасно видно.

Дорогая Элли,

Ты не поверишь, что произошло. Я наконец-то целовалась. Он мне нравится, и я ему верю, а больше ничего не надо. Этого, кажется, достаточно.

Дорогая Тея,

Расскажи мне все.

Мы с Рэем встречались в библиотеке. Мы встречались в кафе, и Луиза угощала нас бутербродами и холодными напитками. Мы садились за садовый столик, ели, смахивали крошки, и Рэй начинал учить меня языку глухонемых.

«Начнем с самого главного», – сказал он. – «Меня зовут…» «Прижимаем на каждой руке указательный палец к среднему и складываем перед собой крест из этих сдвоенных пальцев». Буквы алфавита, по словам Рэя, запомнить легко, но используются они не слишком часто – только в именах или словах, которые ты не умеешь передать одним жестом. Буква А – рука сжата в кулак. В – прямая ладонь, большой палец согнут и прижат к ладони. С – рука сложена чашечкой, как ее прикладывают к уху, не расслышав слова.

Рэй был терпеливым учителем, но я расстраивалась из-за каждой ошибки.

– Можешь найти хорошие видеоролики в Интернете, – начал он и тут же осознал свою ошибку.

У меня нет телефона. Наша ферма – мертвая зона. Наш темный дом, который Рэй никогда не видел и, очень надеюсь, никогда не увидит.

– В смысле в библиотеке, – поправился он. – Для тренировки можно посмотреть видео.

Я не стала говорить Рэю, что

Лучшей частью наших занятий были моменты, когда я уставала или Луиза выходила к задней двери кафе и кричала: «Дай мне знать, когда закончишь, дорогая. Не торопись». Что означало: «Пора возвращаться к работе» – я была ей нужна, просто хозяйка не хотела меня беспокоить.

Я поняла это про Луизу. Она отдавала все, что у нее было, и даже больше. В конце дня она вручала мне выпечку для моей семьи, а утро я проводила с Рэем и Сэмом за едой и кофе. Кроме того, она относила на почту большие пакеты для своих далеких племянниц и племянников.

Но окончание урока было лучшей его частью не потому, что я получала возможность отдохнуть. Оно было лучшим, потому что напоследок мы с Рэем несколько минут просто сидели за столиком и целовались.

Я изучала сразу два новых языка: один – руками, второй – сердцем. Кроме того, в библиотеке я изучала историю и естественные науки, восполняя пробелы за последние годы, когда не ходила в школу. Мама никогда бы меня не научила этим предметам, потому что сама их не знала. Например, как образуется буря. Что такое парниковые газы и как они усиливают жару. И как наша страна отреагировала на год первых черных метелей.

Не очень удачно.

После первых пылевых бурь в 1930-х годах появились движения за изменение методов ведения сельского хозяйства, за чередование посевов, за сохранение степных трав с глубокими корнями и сокращение расчистки лесов под пастбища – чтобы почве было за что держаться и ее не сдувало ветром.

Но эти инициативы не получили развития. Никаких изменений не произошло. Они казались слишком дорогими и нерентабельными. Правительство не предприняло никаких шагов: не оказало помощи фермерам, не создало им стимулов для выращивания чего-нибудь, кроме приносившей доход пшеницы. Нужно было делать что-то еще, кроме как уничтожать и сажать, уничтожать и сажать, не чередуя культуры, не давая почве отдохнуть. Земля уставала.

А мы так ничему и не научились.

Нынешнее сельское хозяйство – и то, как занимался им мой отец, – мало отличалось от того, как им занимались тогда. Отец вырывал и выбрасывал все бесполезные травы. Он сажал растения, которые не очень-то хотели расти в земле, больше похожей на пыль, чем на плодородную почву. «Снесите свои заборы» – прочла я в одной из библиотечных книг призыв министра сельского хозяйства, с которым он обратился тогда к фермерам. «Засевайте свои поля от края до края».

И фермеры послушались, посеяв урожай на участках земли, служивших раньше разделительными полосами, где росли местные растения, полевые цветы. Места для полевых цветов не осталось. А после Первой мировой войны подступил голод. Нужда, или страх нужды. Теперь на этой земле, как и повсюду, росли зерновые. Ими засевались все пригодные для этой цели клочки, вытесняя прерии.

Погода в Долине тоже напоминала ту, о которой я прочла в этих исторических книгах. Регулярные пылевые бури. Нашествие саранчи. Жара здесь была еще более изнуряющей, чем та, которая описывалась в книгах. Ведь теперь у нас появились кондиционеры, фабрики, автомобили – и поэтому температура была выше, чем в прошлом. Периоды сильной жары продолжались дольше. Колодцы пересыхали.

По словам Сэма, снежный покров гор питал реку: снег накапливался, таял весной и летом и стекал в долину, как жидкость в капельнице. Но снега выпадало все меньше. Не стало обильных паводков, вырывавшихся из предгорий и заполнявших устья. Река обмелела. Казалось странным, что после мягкой, малоснежной зимы приходило суровое лето, но так оно и было.

Каждый день я читала.

Каждый день я писала Элли письма по электронной почте, и она мне отвечала.

Почти каждый день мы с Рэем и Сэмом ездили по долине. Автомобиль подпрыгивал на пыльных дорогах, усеянных камнями. Под ногтями у меня скапливалась грязь, каждый вечер я чувствовала себя измотанной, но по утрам больше не жаловалась. Мне не терпелось поскорее сесть с мамой в нашу машину и добраться до кафе.

Поначалу, когда я садилась в кабину бодрая и возбужденная, какой мама еще не видела меня на рассвете, она бросала на меня странные взгляды.

Но моя мама не из тех, кто задает вопросы.

Вместе с Рэем и Сэмом я навещала Элмера и Хелен, Мисти и Гаса и других. Я издалека наблюдала за соседом Гаса. Человек без имени. Человек с табличками.

Я больше не пыталась установить с ним контакт.

Я начала замечать кое-какие детали, маленькие проблески в пейзаже, например кустарник с тремя листьями, который, как сказал Сэм, называется сумах, а за кислые ягоды его еще зовут «лимонад». Я видела желтые подсолнухи на фоне бурой почвы; они были меньше тех, что мы посадили возле дома, но такие же яркие. Я не слышала песен горной сиалии – той синей птицы, которая часто попадалась нам на заборах и телефонных столбах, но Рэй сказал, что это пугливая птица и он тоже не слышал ее пения. Я немного не застала песчаных журавлей, которые прилетали в Долину весной. Рэй уверял, что их трубные крики похожи на оркестровый марш и я обязательно увижу их в следующем году.

«В следующем году?» – эхом отзывалась мысль в моем сознании.

Мы навестили несколько семей, таких как Мисти, но в основном объезжали одиночек, людей, полагавшихся только на себя. Большинство из них были старше моих родителей. Некоторые, как Луиза, остались жить в Долине после того, как кто-нибудь из близких уехал или умер. Другие хлебнули городской жизни – в делах, в суете, в толпе, – а теперь пытались заняться чем-нибудь другим: наедине с пустыней, но в основном наедине с собой.

– Ты можешь себе это представить? – как-то спросил у меня Рэй.

Мы сидели в машине и ждали, пока его двоюродный дедушка закончит разговор с очередным жителем. Мы помогли этому человеку наладить Интернет, и Сэм записал его на прием. Теперь Сэм напоминал ему, что может заехать за ним и отвезти к врачу.

Мы с Рэем воспользовались этой паузой в своих целях. Он притянул меня к себе, его губы коснулись моих, его рука, обхватив меня за шею, зарылась в моих

– Сэм идет? – Я оглянулась в сторону дома.

– Нет. – Оказалось, Рэй отстранился лишь для того, чтобы задать мне вопрос – так я лучше видела его губы. – Просто… Ты можешь себе это представить: жить вот так в полном одиночестве? Иногда бывает грустно об этом думать.

Несколько окон в доме хозяина были заделаны картоном. Под оконными отливами виднелись черные отметины, как будто дом пережил пожар. А окрестности были усеяны мусором: старые шины, консервные банки, застрявшие в кустах белые пластиковые пакеты, похожие на остатки залежавшегося снега.

Я никогда не видела дом Сэма, в котором жил Рэй, пока его мама-художница водила туристов в горы и по выходным рисовала картины. Рэй показал мне несколько небольших акварелей ее работы – красочные пейзажи, долины с дикими цветами и каменистыми ручьями. Она вырывала листы из своего альбома и отсылала сыну. Рэй хранил их между страницами книг.

Рэй говорил, что у него есть своя комната в доме Сэма. Дом был оштукатуренный, глиняный, с красной черепичной крышей. Кухня выкрашена в желтый цвет. Комната Рэя тоже была желтой. Сэм спрашивал у него, в какой цвет выкрасить стены, – и выкрасил бы в любой, лишь бы внучатому племяннику было уютно, – но Рэй знал, что у Сэма еще осталась неиспользованная желтая краска. Он не хотел обременять двоюродного деда. Комната Рэя находилась на первом этаже, и застекленные двери выходили во внутренний дворик, обсаженный осинами. По его словам, полы внутри были выложены прохладной плиткой. Дом стоял в тени, скрытый от прямых солнечных лучей. Сэм знал, где покупать жилье.

Мне оставалось надеяться, что Рэй никогда не увидит, где живу я. Иначе он сразу поймет, насколько мы бедны. Уже по висящим на бельевой веревке платьям все станет ясно. Это символы другой жизни. От постоянной стирки у меня покраснели пальцы. От возни с дровяной печью в кожу въелась зола. У нашего дома не было тенистых осин, а у меня – ни чистой личной комнаты с желтыми стенами, ни понимающих родственников.

– Ты сам мог бы жить здесь в одиночестве? – слегка отстранившись от него, в свою очередь спросила я.

– В полном одиночестве – нет, не смог бы. У этого парня даже Интернет и телефоны не работали.

«У моей семьи тоже нет Интернета», – могла бы напомнить я Рэю. Но поневоле задумалась над его словами о полном одиночестве. Когда не можешь расслышать большие фрагменты разговора, ты в нем не участвуешь, даже если твои друзья, такие как Элли, пытаются тебя разговорить. Они не всегда замечают твое молчание.

И нет никого, кто замечал бы его каждый раз.

«В каком-то смысле, – думала я, – жить одному, может быть, даже легче, чем в одиночестве моего типа». По крайней мере, когда ты один, понимаешь, с чем имеешь дело: одиночество накатывает на тебя, как шоссе в лобовом стекле. Но одиночество среди людей коварно; никогда не знаешь, когда оно подкрадется и разлучит тебя с семьей или друзьями – потому что ты не поняла сказанного и ответила невпопад, или неуместно рассмеялась, или улыбнулась вместо ответа, когда улыбаться не следовало. Я никогда не знала, когда одиночество в очередной раз изолирует меня от людей, но оно всегда было рядом.

– Я предпочел бы жить в городе, – говорил Рэй. – Мне нравится Денвер, хотя там много проблем. Но все-таки кажется _ _ _ _, мне там легче.

– Город тебе знаком. Ты там вырос.

– Да. Но дело еще в том, по-моему, что в городе больше таких, как я.

– В смысле… как ты?

– Как мы с тобой. В городе мы могли бы устраивать вечеринки, ходить на концерты. Просто быть самими собой вместе.

Я не сразу поняла, что Рэй, вероятно, хотел бы проводить время с другими глухими людьми, а не только со мной. Я поспешила выбросить из головы заманчивую картину: мы с Рэем гуляем по городу, в котором я еще никогда не была. Можно подумать, мои родители позволили бы мне пойти с парнем на концерт или куда-нибудь еще. Можно подумать, я могла бы выбраться в Денвер.

– Ты думаешь, что здесь не можешь быть самим собой? – спросила я.

– Не всегда получается. Сэм, Луиза и другие люди изо всех сил стараются мне помочь. Да и большинство окружающих тоже. Мне повезло. Но все-таки они не до конца меня понимают. С ними я не чувствую себя вполне _ _ _ _.

Вполне самим собой?«А я сама – являюсь ли вполне собой?» – задумалась я. Как я могу быть в этом уверена, если до сих пор не знаю, что из себя представляю?

Мне пришли на память черно-белые фотографии в библиотечных книгах: люди ненамного старше меня, пережившие так много. Я тоже кое-что познала, напомнила я себе. Как те люди из прошлого, я могу заштопать носок, пришить пуговицы, сбить сливочное масло в крем при помощи простой банки… но все это не я.

Это роль, которую вынудила меня играть мечта моего отца, но роль – это не я сама. Своей мечты у меня не было. До сих пор. Мои пальцы прошлись по ладони Рэя над его большим пальцем. Я сама не осознавала, что делаю, пока не посмотрела вниз и не увидела. Казалось таким естественным – быть вместе. И я менялась с той же скоростью, с какой мы с Рэем превратились из незнакомых людей в друзей и в… нечто большее. Моя судьба казалась такой же непредсказуемой, как всходы на наших полях. Я могла зачахнуть. А могла и вырасти. Но мне предстояло измениться – это единственное, что можно было сказать наверняка.

– Сэм возвращается, – произнес Рэй, посмотрев мне через плечо, а потом добавил. – Он хочет пригласить вас на ужин.

– Что?

– Тебя и всю вашу семью.

– Ну нет, ничего не получится.

– Да ладно тебе. – Рэй снова стиснул мои руки. – Я хочу показать тебе свою комнату, все мои камни. У нас в доме висят мамины картины. Большие картины. Можно сходить к ручью _ _ _ _, когда он наполнится. А когда пересохнет, там можно отыскать что-нибудь _ _ _ _ из кварца и гранита.

– Звучит очень заманчиво.

– Что? – не понял Рэй.

Я повторила свои слова.

– Это здорово. И, Тея, – он сжал мою руку, – это часть моей жизни. Я хочу, чтобы ты узнала, как я живу.

– Я тоже этого хочу. Просто…

Как я могла это объяснить? По воле отца моя жизнь

Амелия любит животных; Хелен любит рисовать натюрморты. Как она научилась так хорошо рисовать? Как она добилась такой возможности? Может, моя мама тоже могла бы заниматься чем-то другим, если бы ей не приходилось каждую неделю тратить целый день на стирку.

– Ну что, ребятки, поехали? – спросил Сэм, забираясь в кабину.

Я прятала уже несколько предметов. Призму Хелен, которой играла Амелия. Библиотечную книгу, которую скоро нужно было возвращать, и записку для моей сестры от Пейшенс Мисти.

Мне было трудно просто отдать записку Амелии. Беспокоило не то, как объяснить, ведь сестренка уже знала про Хелен, Рэя и Сэма, а то, что ей придется из-за меня лгать – уже не в первый раз. Амелия тайком хранила призму в своей наволочке. В темноте призма не могла пропускать через себя свет – а ведь она была для этого предназначена. Новая тайна жгла бы мою сестру изнутри, разъедая ей душу так же, как мои тайны пожирали меня.

Мне хотелось поговорить с мамой о Рэе, расспросить ее. Как понять наверняка, что любишь человека? Когда ему сказать об этом? Мне хотелось это знать. Хотелось научиться языку глухонемых и научить ему своих близких.

К тому же я знала, что Амелия не умеет лгать. Я уже научилась, а она – нет. У нее это очень плохо получалось, недоставало опыта. Она еще не писала писем по электронной почте в библиотеке, куда ей запрещали ходить. Она не встречалась украдкой с парнем, не держалась с ним за руки. И даже более того.

Я не стала раскрывать записку, которую Пейшенс несколько раз сложила и крепко сжала, как делают маленькие дети; это был уже не листок, а скорее кирпичик. Но и сестре я его не отдавала, прятала у себя.

А потом она нашла эту записку.

На выходных мы занимались домашними делами: уборкой и стиркой. Жаркий день тянулся медленно. Я проклинала наше самодельное моющее средство: оно раздражало кожу, а едкие пары щелочи щипали глаза. Отжав мокрые простыни, я развесила их на веревке во дворе. Пока я искала прищепки, тяжелая мокрая ткань хлестала по моему телу. Простыни сохли почти мгновенно. В этих местах все сохло.

Повернувшись к корзине за очередной простыней, я заметила Амелию: та стояла в дверях дома и держала в руке что-то белое.

– Что такое «пей-шен-с»? – В свои девять лет она читала медленно, по слогам, потому что мы плохо ее учили. Шагнув к сестре, я увидела у нее в руках измятый листок бумаги.

– Что там _ _ _ _? – Из-за угла дома появилась мама; лицо у нее было красным от жара плиты. Она относила теплый свежеиспеченный хлеб отцу.

Я поняла, что сейчас будет, в тот момент, когда мамина рука коснулась бумаги.

Меня охватило чувство страха – оно было похоже на тошноту и жар одновременно. Записку я прятала у себя под матрасом, но утром разобрала постели, чтобы постирать белье. Сестра, видимо, нашла ее, когда стелила свежие простыни.

– Амелия, это ты нарисовала? – спросила мама.

Я бросилась к ним, отбиваясь по дороге от норовившего схватить меня мокрого белья. Казалось, ноги налились свинцом и хотят развернуться и унести меня прочь, подальше отсюда. Мама встряхнула записку, чтобы рассмотреть ее получше.

Пейшенс Мисти нарисовала двух девочек. Одна была подписана «Пейшенс», вторая – «Амелия». Рядом стояли какие-то здания – может быть, вагончики на их ферме, а может, и дом нашей семьи. Вдалеке виднелись горы. А еще дальше – клубящееся облако пыли. Даже маленькая девочка изобразила на рисунке, полном надежд на дружбу, ужасную пылевую бурю.

– Тея, это же не ты…? – Мамин голос дрогнул, и незаконченный вопрос повис над двором, как тяжелые простыни.

– Это не я писала.

– А кто же тогда?

Тут Амелия поняла, что дело плохо, что она меня подставила, хотя и не знала, в чем именно.

– Прости, – быстро сказала она.

– Почему ты извиняешься? – осведомилась мама, продолжая разглядывать рисунок. – Это Амелия и Терпение[3]. С Терпением и правда нужно дружить. Верно, Амелия?

– Не знаю. Простите меня.

– Что скажешь, Тея? – Мама подняла глаза на меня.

– Там было написано мое имя… – Амелия, казалось, вот-вот расплачется. – Я думала, это для меня!

– Кто-нибудь может мне это объяснить?

Сестренку нужно было спасать.

– Я познакомилась с одной семьей, – призналась я. – Дети у них так же, как мы, на домашнем обучении. У них есть девочка, ровесница Амелии. Ее зовут Пейшенс. Я рассказала ей о тебе, Амелия. Она сказала, что хотела бы подружиться. Я думаю, она нарисовала тебя.

Амелия улыбнулась, но глаза ее блестели от слез.

– Как ты с ними познакомилась? Они заходили в кафе?

– Помнишь того сотрудника из администрации? Сэма? Я тебе о нем рассказывала.

Моя мама отрицательно покачала головой.

– Ну тот, с которым я колола дрова? Вообще-то, он часто приходит в кафе. И его внучатый племянник. Они очень добрые, и они брали… меня с собой, я знакомилась с местными жителями на фермах и ранчо, помогала по хозяйству.

– В каком смысле – брали тебя с собой? – насторожилась мама.

– Сэм ездит по долине, проверяет, как живут люди. Я тоже иногда с ним езжу.

– Больше чем один раз _ _ _ _ нарубить дров? Как ты это успевала это делать?

– Иногда Луиза меня отпускает…

– Ты уходила с работы? И не один раз? С незнакомым мужчиной?

– Сэм уже знакомый. Он хочет познакомиться с вами. С тобой и с папой. Пригласить нас всех на ужин… – Тут я поняла, что наговорила слишком много. Я выпалила все это в спешке, и по маминому лицу было видно, как сумбурно и ужасно все это прозвучало.

Но дело в том, что и это было далеко не все. Это была лишь часть того, что я делала, чему училась вопреки воле родителей. Мне казалось, что это не страшные, добрые тайны, что я совершаю хорошие поступки: читаю, учусь, завожу новых друзей. Но я поняла, что моя мама, очевидно, другого мнения. А уж отец точно не одобрит.

Он не хотел, чтобы мы с Амелией познавали мир. Для него домашнее обучение не было связано с фермерством.

Все газеты, все энциклопедии, все научные сайты были единодушны. Планета нагревается, времена года смешиваются и искажаются, как бумага в огне: лето становится жарче, наводнения мощнее, засухи суровей, а зимние бури сильнее.

И поднимается пыль.

Мама забрала записку у Амелии – детский рисунок в ее руках выглядел таким неуклюжим – и спросила:

– Где ты это нашла?

Амелия потрясенно молчала.

– Ладно, скажи, – кивнула я.

– Под кроватью Теи.

С этого момента для меня все было кончено.

Мы все вместе зашли в дом. Мама энергично обыскала мою постель и нашла под матрасом библиотечную книгу о Пылевом котле. Потом на всякий случай обыскала всю комнату и нашла призму в наволочке у Амелии.

– Это для колдовства? – Призму она держала подальше от себя, как будто могла обжечься.

– Нет, это наука, – объяснила я. – Если положить ее на солнце, она создает радугу.

Мать подняла на меня глаза: в них была паника, какой я раньше не видела.

– Тея, твоему отцу это не понравится. То, что это для науки, – даже хуже, гораздо хуже. Нам нужно…

– Что нам нужно? – В комнате появился отец.

Голос его звучал ровно, но глаза побелели, а зрачки сузились. С того самого дня у пересохшего колодца вид у него был затравленный, как будто он ждал новых бед и никакое несчастье уже не могло его удивить.

Оно только подлило бы масла в огонь.

– Что это? – Он взял призму из маминых рук и, не дожидаясь ответа, – мама хотела что-то сказать, но не могла подобрать слов, – он задал вопрос, который звучал скорее как утверждение: – Ты лгала нам, Тея?

Он окинул взглядом комнату: библиотечная книга, развернутая записка, завернутый на кровати матрас.

Амелия повернулась и выбежала из комнаты. Кажется, она заплакала. Не знаю, что ее больше расстроило: то, что у нее уже никогда не будет подруги по имени Пейшенс, или то, что у меня явно будут неприятности.

Мои наказания всегда были связаны с лишениями; это казалось особенно тяжелым, потому что мы с сестрой и так были лишены многого, что имели большинство сверстников. Когда я забыла закрыть курятник на задвижку и нам пришлось повторно загонять кур, мне на неделю запретили есть яйца. «Уж лучше бы меня заставили почистить курятник», – думала я, чувствуя, как у меня урчит в животе.

Отец любил повторять, что все дали нам родители; поэтому он мог это все у нас отнять и охотно этим пользовался. Бывает и хуже, всегда говорил он.

Я никогда не интересовалась, как именно.

Когда он усадил меня за кухонный стол, мне подумалось, что сейчас я, кажется, это узнаю. Раз уж меня понадобилось усадить, дело плохо. Отцу явно нужно было собраться с мыслями.

Мне тоже.

– Я не понимаю, что с тобой происходит. – Он говорил тихо, и мне приходилось напрягаться, чтобы его расслышать. У меня снова начал болеть затылок. – Что толкнуло тебя на путь лжи, утаивания от нас _ _ _ _.

– Я не делаю ничего плохого. Я знакомлюсь с людьми. Я хожу в библиотеку. Большинство родителей обрадовались бы, если бы их дети читали книги.

– Мы не большинство родителей. А вы не _ _ _ _.

– А почему вы не такие, как большинство родителей?

– Мы считаем, что вас нужно растить по-другому, проще, – произнес отец снисходительным тоном, словно разговаривал с маленьким ребенком.

Таскать воду в дом вручную и мучиться у большой древней кухонной плиты, пытаясь приготовить еду, чтобы она при этом не подгорела, было совсем не просто. Но я спросила о другом:

– Вы думаете, в библиотеке мне грозит какая-то опасность?

Я украдкой взглянула на маму – та чуть заметно качнула головой в сторону и пожала плечами.

Я помнила о тех скромных успехах, которых, казалось, добилась в отношениях с ней, – например, она словно не замечала, какой грязной и уставшей я была в конце дня после поездок с Сэмом и Рэем. Когда в нашу комнату влетел отец, я была готова объяснить ей, почему меня так интересует наука и климат, и я была уверена, что мама поняла бы меня. Ну, хоть выслушала бы.

Это почти незаметное движение головой было молчаливым предупреждением: я зашла слишком далеко в разговоре с отцом. Но приходилось идти еще дальше.

– Почему вы думаете, что мне грозит опасность? – спросила я.

Отец придал лицу такое выражение, которое означало, что у него и в мыслях такого не было.

– Мы не думаем, что тебе угрожает физическая опасность, Тея. Мы думаем, что на вас могут влиять силы, которые мы не одобряем, и вы сами не заметите, как _ _ _ _.

– Только не вы, а ты. Это не то, во что вы оба верите. Это всегда только твое мнение, а мама вынуждена соглашаться. Это твоя фантазия – поселиться здесь. Вовсе не обязательно было создавать себе такие трудности. Для нас такая жизнь гораздо тяжелее, чем для тебя. – Эти слова вылетали из меня, как луч света из призмы. Я не могла их остановить. – И ты знать ничего не желаешь о моей глухоте. Ты никогда не думаешь обо мне, о том, каково мне! Что я, может быть, не такая, как ты.

– Все, что мы делаем, мы делаем для вас, – произнес отец.

– Нет. Не для нас. Вы делаете это для себя… сэр.

С минуту мы сидели молча. Я думала, что отец вот-вот взорвется, но я свой гнев выплеснула, а он просто ждал и понемногу вскипал от злости. Потом он продолжал еще более холодно и отстраненно, и от этого было только хуже, потому что говорил он тихо и вкрадчиво, а у меня от напряженного внимания и так раскалывалась голова.

– Ну хорошо, Тея. Тогда расскажи.

Я взглянула на маму, но ее лицо ничего не выражало.

– Не понимаю, – сказала я.

– Я не думаю о том, каково тебе? Ну расскажи мне, каково это.

Я помолчала, вслушиваясь в тишину. Изо всех сил напрягая слух, я слышала в основном биение пульса у себя в ушах.

Я не слышала плач Амелии – хотя она, наверное, плакала. Я не слышала собак во дворе, хотя они, возможно, скулили или царапали дверь, надеясь попасть в дом. Я слышала шум моторов на трассе неподалеку, но не могла определить, грузовики это или мотоциклы,

– Мне очень одиноко, – только и сказала я.

Может быть, я надеялась, что отец прислушается; в конце концов, он сам спросил. Но тут же стало ясно, что спрашивал он не всерьез. Не хотел он ничего знать.

Отец резко поднялся из-за стола; стул упал с таким грохотом, что мы с мамой вздрогнули.

– Если тебе так тяжело, если ты так одинока, тебе нужно проводить больше времени со своей сестрой, – произнес он с сарказмом.

Мама не отрывала глаз от лежащего на полу стула.

– Мне было одиноко, – начала я. – Но потом я стала ходить в библиотеку и помогать Сэму, и…

– Что бы это ни было, теперь этому конец.

– По-моему, если бы вы познакомились с Сэмом, Капитаном и всеми людьми, которых я встретила в городе…

– Не буду я ни с кем встречаться. И ты тоже. Ни тайком, никак. Хватит _ _ _ _.

– Хорошо… Буду ходить только на работу и домой, и все…

– Нет. Это уже пройденный этап. – Отец, продолжая стоять, отрицательно покачал головой. – Этот план не _ _ _ _. Работать ты больше не будешь.

– Что ты хочешь сказать? – спросила я, надеясь, что ослышалась.

– Хватит. С работы ты уволишься.

– Я не могу. Разве нам не нужны деньги? – обратилась я к маме.

А как же Хелен и другие мои замечательные новые знакомые? Мама, кажется, собиралась что-то для нас придумать? Но теперь я поняла, что это была лишь мечта: когда мы вместе работали на кухне, мама поделилась со мной всего лишь мечтой. Тогда это было можно. Но не сейчас, не при папочке, который позаботится о том, чтобы ничьи мечты не сбылись.

Ничьи, кроме его собственных.

– Нам нужно, чтобы ты была дома, в безопасности, с сестрой. Вот что нам нужно. – Отец, который стоял, опершись о стол кулаками, резко от него оттолкнулся.

– Я не могу просто так бросить Луизу. Она на меня рассчитывает.

– Мама ей скажет.

– Но я должна в понедельник с ней поговорить.

– Понедельник ты проведешь здесь. Ты больше не будешь _ _ _. Никогда.

– Папа…

– Я больше не верю тебе. Пока тебя нет дома, мы понятия не имеем, где ты находишься и что с тобой может случиться… Поэтому ты должна оставаться здесь. Скажи себе спасибо, Тея. Ты сама себе это устроила. – Отец повернулся ко мне спиной, и дальше я уже плохо слышала: кажется, мне поручалось учить Амелию, чтобы мама была посвободней. Пытаясь унять боль в висках, я кое-как восстановила смысл сказанного.

– Папа, я не учитель. Мне всего шестнадцать лет.

– А ты постарайся.

Затем он вышел из дома, так хлопнув сетчатой дверью, что она загудела.

Мама нагнулась, чтобы поднять стул.

– Тея… – начала она.

Но я вышла из комнаты.

Амелия лежала ничком на кровати в нашей комнате. Когда я вошла и тихо прикрыла за собой дверь, она подняла голову с подушки. Лицо у нее покраснело и опухло.

– У тебя неприятности из-за меня? – спросила она.

– Нет. – Я села на свою койку.

Теперь это моя тюрьма. Эта комната, этот дом, эта ферма, которая, по обещаниям моих родителей, должна была стать большой и просторной, – и вот я уже уперлась в ее границы. Мне нужно было больше пространства, больше людей, больше времени. Больше, еще больше. Мне нужно было еще что-нибудь. Я думала о Рэе и его камнях, об Элмере и его книгах. А мне чем заняться в жизни? Как мне это выяснить, сидя здесь взаперти?

Прижав к лицу подушку, я закричала в нее.

– Что с тобой? – испугалась Амелия.

Я отбросила подушку. Тяжесть утраты потрясла меня. Мне было отказано в общении с внешним миром, в уроках с Рэем, в новых друзьях.

– Я все запорола, – ответила я сестре. – И нет никакой возможности все это вернуть, рассказать ему…

– Кому рассказать?

– Я потеряла свою работу, друзей, Рэя…

– Кто такой этот Рэй? – Амелия была вся внимание: уселась на кровати, скрестив ноги, и заговорщицки положила подушку себе на колени.

– Парень, с которым я познакомилась, – сказала я. – Он меня многому научил.

– Чему научил?

Меня раздирали противоречивые чувства: опасение, что я и так уже слишком много наговорила, боролось с желанием поделиться своей тайной, выложить все. Информация жгла меня изнутри, желая вырваться на свободу и стать достоянием общественности.

– Например, языку глухонемых.

Амелия не стала спрашивать, зачем мне это понадобилось. Не принялась уверять меня, что я прекрасно или вполне приемлемо слышу и одного языка мне достаточно. Ничего подобного. Я успела представить себе всякие вопросы, протесты и обвинения, которые могла бы услышать от сестры. Они канули в небытие, так и не прозвучав. Амелия все поняла.

– Научи меня, – попросила она.

– Я очень мало знаю.

– Но больше, чем я.

– Я только начинала учиться.

– Ну и пусть. – Амелия устроилась на кровати поудобнее, словно готова была провести так всю ночь. – Мы можем учиться вместе.

У меня сохранилась еще одна библиотечная книга, которую мама не нашла. Она была спрятана под домом, в углублении между внешней стеной и землей. Видимо, грунт там частично выветрился, а может, фундамент дома изначально не был сплошным. В нем образовалась небольшая щель, и за стеной получился защищенный от дождя карман. Хотя никакого дождя и не было.

Обнаружив этот прогал и спрятав в нем вторую библиотечную книгу – пособие по языку глухонемых, – я мысленно поблагодарила Катберта за его криворукость.

Рэй говорил, что я не смогу научиться по книге всему. Можно научиться только у другого человека. Но не у слышащего, конечно, уточнил он. Слышащие не живут с этим.Они не являются частью культуры.

А с чем живу я? В какой культуре? Мне казалось, что я разделилась на две половины. Не вполне слышащая, не до конца глухая. Я существовала как бы в дверном проеме. Рэй предложил мне способ проникнуть с ним в комнату. Но теперь Рэя со мной не было, и я вновь оказалась на улице.

Я знала, что одной книги недостаточно, но больше у меня ничего не было.

Наступил понедельник. Небо было затянуто желтой дымкой. Но облака не предвещали дождя. Как всегда, впрочем.

Амелия проснулась раньше меня, оделась в полумраке и, как полагается хорошей девочке, заправила постель. Она торжественно расчесала волосы двадцатью пятью движениями, как будто нам было куда идти и кто-нибудь мог нас увидеть. Затем

– Подъем, скоро завтрак!

Мне и так было тошно, а от жизнерадостного тона сестры стало еще противней. Захотелось прикрикнуть на нее: «Не будет никакого завтрака, если мы с мамой его не приготовим!»

Застонав, я вылезла из постели. Не глядя натянула одежду. Выйдя на кухню, даже не посмотрела на мать. Механически потыкала кочергой в печные угли и высыпала овсяные хлопья в большую кастрюлю, которую мама уже наполнила водой. Драгоценной водой. Я вспомнила те времена, когда она была повсюду – когда она затопила наш город. Вспомнилось, как я гуляла по лесам Огайо, как капли дождя и росы падали с веток деревьев, если их задеть, как ботинки вязли в весенней грязи. Тогда я и не подозревала, что буду скучать по всему этому. Так много простой и доступной воды.

Мама заваривала кофе. Я повернулась в ее сторону, чтобы взять деревянную ложку, и мы с ней столкнулись в тесной полутьме.

Я пробормотала извинения, а мама протянула руку и ласково придержала меня за плечо.

– Прости меня, – сказала она.

Взгляд у нее был усталый; по этой или по какой-то другой причине она не смотрела мне в глаза.

– За что простить?

– Я не знала… что ты познакомилась со столькими людьми. Что у тебя появились друзья. Жаль, что ты не можешь быть с ними.

– А почему не могу?

– Тея… – Она отпустила мою руку. – Твоему отцу нужно, чтобы ты его слушалась. Он должен знать, что вы с сестрой дома, в безопасности.

– Есть и другие безопасные места… мэм.

Думаю, она услышала последнее слово – так я обращалась к ней только в состоянии крайнего раздражения. Интонацию она, должно быть, тоже уловила; у нее-то со слухом все в порядке. Но она уже занялась чем-то другим. Ведь на ферме полно дел. Ими можно заниматься бесконечно и прикрываться ими, как щитом.

Так я и сделала. Я приготовила завтрак, старательно не обращая внимания на отца, когда он пришел поесть. Это было довольно легко, поскольку он старательно не обращал внимания на меня. Потом я убрала со стола. Когда все было прибрано, мама уехала на работу, а мне пора было помочь Амелии с учебой.

– Давай ты поучишь меня языку глухонемых, – попросила она.

Отец был в поле. Мама на работе; что она скажет Луизе? Что скажут Рэй и Сэм, когда придут в кафе и увидят, что меня там нет? И никаких объяснений или извинений с моей стороны, никакой возможности поговорить с ними, связаться и объяснить ситуацию. В сотый раз я пожалела, что у меня нет телефона.

– Я не знаю языка глухонемых, – ответила я Амелии.

– Немножко же знаешь…

– Вообще-то, мы должны заниматься уроками… – Я заглянула в оставленное мамой пособие:«Приключения в домашнем обучении!»В названии был восклицательный знак, как будто кому-нибудь могло быть интересно читать эту тонкую, серую, выцветшую книгу. Я посмотрела год издания: 1992.

В таких же пособиях я хранила свои письма друзьям, зная, что не смогу их отправить, да и писала я их главным образом самой себе. Я перестала это делать, возобновив переписку с Элли по электронной почте. Но теперь я вновь не могла ей ответить.

– Научи меня чему-нибудь, что может мне пригодиться, – не отставала Амелия.

– Тебе могут пригодиться дроби, – ответила я. – В кулинарии язык глухонемых тебе не пригодится.

– Пригодится.

– Чтобы общаться со мной?

– Например, с тобой.

Было раннее утро. Мама уехала на весь день, а отец раньше, чем через час, в дом не вернется. Я достала книгу из тайника.

Знаки, которые казались важными мне:любовь, парень, подруга, сестра.

Знаки, которые заинтересовали Амелию:собака, сестра, конфета, курица.

– Не понимаю, почему мама с папой скрывали это от тебя, – сказала Амелия, когда я, наконец, уговорила ее закрыть книгу, и мы спрятали ее обратно под дом.

– Не знаю… – Я отступила на шаг, проверяя, не торчит ли краешек книги из тайника. – Может быть, они сами не знали, как лучше. Они думали, что это правильно – заставлять меня внимательно слушать, читать по губам и стараться быть такой, как все остальные.

– Но ты не такая, как все.

В школьном автобусе я иногда слышала, как мое имя произносят за спиной громким шепотом и смеются. Задолго до того, как Эмили, Фрэнки, Джун и Изабель бросили меня, учителя перестали вызывать меня читать что-нибудь вслух в классе, а в группы и команды меня брали в последнюю очередь.

Проходя по коридору, я часто слышала странный шум: видимо, кто-то за моей спиной передразнивал меня, изображал мое замешательство и то, как я постоянно переспрашиваю: «Что?». Вряд ли Амелия помнила те времена, она была еще маленькой.

– Да, в школе было не очень приятно.

– Дети – отстой, – сказала Амелия, которая сама еще не вышла из детского возраста. Я невольно улыбнулась.

– Чем теперь займемся? Математикой?

– Думаю, надо сделать перерыв.

Я старалась не показывать ей своего огорчения из-за того, что меня оставили дома. Я старалась не расстраивать сестру, превратить все это в игру. Но досада переполняла меня, и из-за этого я делала все медленно, притворялась, подыгрывала маленькой сестренке, уступив ей инициативу. Мысленно я была далеко от дома – с Рэем, мы ехали по грунтовой дороге, держась за руки. Я беседовала с Хелен о свете, а с Гасом – о погоде. Я ела сэндвич, сидя в кузове пикапа.

Я должна была присутствовать, участвовать, составлять компанию Амелии, которая бегала по ферме с намерением показать мне, что нового случилось в жизни кур. Но в душе я чувствовала себя покинутой и одинокой. Сэм, наверное, уже отправился объезжать Долину. Интересно, Элмер сейчас спит в библиотеке или дописывает очередную главу? Что почувствовала Луиза, узнав, что я не смогу ей больше помогать? Я представила, как она бродит одна по пустому кафе, словно привидение. Семья ее оставила. А теперь и я.

«Я сама во всем виновата», – подумала я. Я была слишком неосторожна, почти каждый день встречалась с Рэем и Сэмом, таила слишком многое и думала, что секреты никогда не раскроют.

Как могла, я изображала интерес к тем небольшим усовершенствованиям, которые произвела в курятнике Амелия: соорудила для его обитателей пандусы и огородила участок территории для защиты от ястребов. Но тут сестра посмотрела на меня с подозрением, так плотно сжав свои тонкие губы, что их стало почти не видно. Я заставила себя слушать, что она

Хотелось надеяться, что с Луизой все в порядке, что она не слишком много работает. Может быть, и Капитан не обиделся, что я больше не появляюсь. Он как-то быстро перестал говорить о новых поступлениях, с которыми ему нужно было помочь разобраться. Может быть, никаких новых книг в библиотеку и не поступало, а вся эта история – просто предлог, чтобы привести меня и дать мне шанс завести друзей.

Амелия показывала, как открывается дверь курятника, чтобы куры могли свободно входить и выходить за пределы огороженной территории. Она поводила дверцей туда-сюда, затем замолчала и тихонько вздохнула.

Мне показалось, она обиделась на меня за то, что я ее не слушаю. Я уже собиралась как-нибудь ее похвалить за усердие и изобретательность, когда она сказала:

– Папа всегда считает, что все делает правильно.

– Что?

Она вылезла из курятника. Пернатые питомцы вились вокруг нее, как облачка высотой по щиколотку.

– Ты говорила _ _ _ _ правильней заставлять тебя читать по губам, а не учить язык глухонемых? Он всегда так делает. Он считает, что забрать нас из школы – это правильное решение. Он думает, что переехать сюда – правильное решение. – Одна курица приблизилась к Амелии, та взяла ее на руки и прижала к груди. Курица перестала кудахтать, словно успокоилась в ее руках. – А вдруг все это неправильно?

Мы с сестрой уже давно так не разговаривали – наедине, спокойно, не отвлекаясь на родительские поручения. Амелия оказалась более вдумчивой, чем мне казалось. А может быть, она изменилась. За то время, что я ездила на работу и занималась своей жизнью, сестра успела вырасти.

– Папа одержим идеей правильных решений, – продолжала Амелия. – Может быть, переезд сюда был правильным решением, а может, и нет. Правильно для _ _ _ _? Для нас? Или для него? Как понять, что это было правильно? Мы узнаем это только в самом конце.

Как мы это узнаем?

Я проследила за взглядом Амелии. Она смотрела в никуда, на поля и проходившую за ними дорогу. Она переняла этот взгляд у мамы.

– Может быть, все дело в том, что надо адаптироваться. – Я придержала проволочную дверцу, чтобы Амелия могла вылезти из вольера с курицей в руках. – Да, переезд сюда пошел не так, как планировалось. И что дальше? Попробовать что-нибудь другое?

– Похоже, у мамы с папой это не очень-то получается…

– Ага, – кивнула я.

Амелия выпустила курицу, и та убежала, хлопая крыльями.

«А получится ли у меня?» – подумала я.

Одиночество давило на меня, как зной. Как могла, я составляла компанию Амелии. Была вежлива с отцом. Готовила ему обед, когда он возвращался с поля, убирала за ним посуду. Он то появлялся, то исчезал из дома, как стрекоза. Его тоже не привлекало наше общество. А еще он не хотел разговаривать со мной, своей полуглухой дочерью.

Когда мама ближе к вечеру вернулась домой, мне стало совсем грустно. Это я должна была приехать сейчас на машине. Может быть, так все это время чувствовала себя Амелия, когда меня целыми днями не было дома?

Мама припарковала автомобиль и улыбнулась, глядя на нас и сбежавшихся собак. Потом перегнулась на заднее сиденье и достала пирожные и печенье.

– От Луизы.

– Она что-нибудь сказала? – спросила я. – Про то, что я уволилась?

Мама покачала головой, на ее лице появилось странное выражение.

– Она все поняла. Она будет скучать по тебе, но она _ _ _ _. Семья важнее всего.

Если важнее всего семья, не должно ли это хотя бы иногда распространяться накаждогочлена семьи, включая меня?

Когда меня забрали из школы в Огайо, я почувствовала себя отрезанной от мира. Но вскоре у нас появилась группа домашнего обучения, Элли и Энджи, а также подруги моей сестры. Тогда это были короткие поездки в город, настолько маленький, что невозможно было куда-нибудь пойти, не наткнувшись на кого-то из знакомых. Мама часто шутила, что ей приходится наряжаться каждый раз, выходя из дома. Потому что никогда не знаешь, с кем столкнешься, но с кем-нибудь – обязательно.

В Колорадо дорога в «город» – состоявший из библиотеки, заведения Луизы, магазина и почты – была намного длиннее. Время здесь текло медленно, как вода в ручье – вроде того, что протекал за домом Рэя, а сейчас пересох и превратился в пустое русло с запекшимся и потрескавшимся дном.

В этой долине случайных встреч не бывало. Не было причин наряжаться. Никто здесь даже не знал папиного номера телефона.

А у меня не было номера Рэя.

Я отнесла корзинку от Луизы в дом. Мама задержалась во дворе: Амелия взялась рассказывать ей, как мы провели день. Я не сомневалась, что про язык глухонемых сестра умолчит. Она, как и я, понемногу училась скрытности. Нам приходилось умалчивать о том, что могло рассердить родителей, особенно отца, и вызвать неприятности.

Но в ее голосе звучала такая радость, что это меня почему-то еще больше расстроило. Конечно, Амелия довольна, что я наконец-то весь день просидела дома. Она единственная, кто выиграл в этой ситуации.

Зайдя на кухню, я распаковала корзинку. Кексы с шоколадной крошкой, булочки с черникой, большие, мягкие, пахнущие корицей печенья. «Возможно, Луиза испекла их специально для Амелии, – подумала я. – А может быть, даже – это уж совсем фантазия – печенья испек Элмер».

На дне корзины мои пальцы нащупали что-то еще.

Это был крошечный свиток, листочек бумаги, свернутый в трубочку, как карта сокровищ. Это мог быть случайно оставленный в корзине чек кассового аппарата, скрутившийся на конце ленты в рулончик. Но нет. Я знала, что это не так.

Мама и Амелия продолжали разговаривать во дворе, но для меня это было лишь тихое неразборчивое бормотание – вероятно, так должен шуметь океан. Стоя над кухонной раковиной, я развернула свиток.

Я узнала почерк Луизы, который помнила по этикеткам сэндвичей в кафе.Салат с курятиной. Индейка по-швейцарски.Иногда она писала этикетки на стаканчиках, делая ошибки в именах, в том числе и моем. Тея. Это сокращение от «Амальтея».

Когда появилась на свет моя сестра, мне стало трудно отличить собственное имя от ее.Амальтея, Амелия.Я не слышала разницы. Не могла понять, кого из нас зовут родители. Так что мне пришлось измениться, приспособиться. Пришлось взять новое имя.

Скрученная в крохотный свиток записка была написана почерком моей начальницы. Она не указала адресата, но я знала, что это послание для меня.

«Не сдавайся», – писала Луиза.

Утром мама

«Не удивительно, что в этом доме даже сны про пыль», – подумала я, когда Амелия начала расчесывать волосы и вновь раскашлялась. Когда ее тело содрогнулось от особенно сильного приступа, она отложила расческу. Я отвела взгляд. При воспоминании о Рэе и Сэме мне стало грустно, и совсем тяжело было слушать, как моя сестра с трудом переводит дыхание. Все это вызывало во мне чувство бессилия.

На кухне мама встретила меня улыбкой. Сегодня она была не такой напряженной, как обычно, когда торопливо готовила кофе.

– Какие-то новости? – поинтересовалась я.

– Сестренка проснулась?

– Сейчас придет.

– У меня выходной. – Маме явно не терпелось сообщить нам радостную весть. – Так что, девочки, я приглашаю вас на экскурсию.

«В библиотеку?»У меня сердце прямо к горлу подскочило. В прошлом, до того, как отец решил, что компьютеры нам не нужны, потому что учат плохому, такие экскурсии часто означали поход в библиотеку. Мы проводили там по полдня, листая книги, а Амелия играла в детском отделе. Можно было заняться рукоделием, посидеть на лекции или встретиться с другими детьми на домашнем обучении.

Конечно, в этот раз мама имела в виду не библиотеку. Туда она нас, конечно, не повезет.

– И куда мы направимся? – произнесла я как можно равнодушней, насыпая овсяные хлопья в стоявшую на плите большую кастрюлю.

– Это сюрприз.

– Мам, та книга, которую ты нашла… – начала я без особой надежды.

– Та, которую ты прятала?

– Та, по истории… – сдержанно уточнила я. – Это библиотечная книга, и ее скоро нужно будет вернуть.

– Не беспокойся. Я уже сдала ее в библиотеку.

Все мои надежды рухнули, я осталась ни с чем.

– Знаешь, мы бы сами могли брать там _ _ _ _. Можно было не делать этого тайком.

– Но вы не брали.

– Если тебя так интересует история, можешь почитать «Героев свободы». – Это была старинная книга для домашнего обучения, потрепанная и устаревшая.

Мне сразу вспомнились пособия, по которым я должна была учить Амелию: затертые обложки, картинки с героями мультфильмов и устаревшие сведения. У нас все вещи были старыми – от кухонной плиты до наших учебных материалов. Ну плита хотя бы более-менее работала, а учебники – нет. Я не могла учить Амелию устаревшим идеям, теориям, которые оказались ложными. В этих книгах многое пропускалось или игнорировалось: права женщин и людей с ограниченными возможностями, таких как я, климатические изменения…

– Меня беспокоит не просто история, а то, что происходит сейчас.

– И что же это?

– Жара. Пылевые облака. Все это…

– Я что-то слышала об экскурсии? – ворвавшись на кухню, нетерпеливо перебила меня Амелия.

Как все-таки легко жить слышащим, насколько им проще понимать, догадываться и предвидеть. И не чувствовать себя обделенными. Они участвуют в любой беседе, даже если она их не касается напрямую. Они – шпионы, которые из-за угла подслушивают чужие разговоры и догадываются о том, чего недослышали.

Если я и смогла добиться от мамы какого-то внимания, то оно сразу полностью переключилось на Амелию.

– Ты не ослышалась, – весело ответила мама.

– Куда мы поедем? В библиотеку?

Тут мамина улыбка немного померкла, на лице отразилось напряжение. Но она не утратила самообладания; она не собиралась спорить с нами на кухне; еще овсянка не сварилась, солнце не взошло, собаки не кормлены… Да и отец тоже. Если бы я могла слышать, как мама и сестра, то, наверное, уловила бы, как он ворочается в спальне, как скрипят пружины матраса, как отец стучит ботинками, обуваясь. Видимо, он просыпался, и поэтому мама так спешила.

Может быть, она даже не сказала ему, что мы сегодня куда-то поедем.

Ее голос подрагивал от волнения, и я с трудом разбирала слова.

– Девочки, я знаю, что вы интересуетесь погодой – здесь, в долине, она очень необычная. И мы с папой хотим поощрить _ _ _ _, чтобы вы исследовали окружающий мир. Это одна из причин, по которой мы учим вас как _ _ _ _. Поэтому вы можете смело продолжать заниматься тем, что вас интересует.

«Да-да, „смело продолжайте заниматься тем, что интересует нас с папой“», – подумала я. Кухня, работа в поле и прочий неоплачиваемый труд.

– Меня интересуют животные, – заявила Амелия.

– Я знаю, дорогая, но сегодня мы займемся тем, что понравится и твоей сестре. Сегодня… – Она сделала паузу, глядя на меня. Я видела в ее глазах предвкушение и надежду и ненавидела ее за это. Она пыталась заставить меня забыть то, что у меня отняли, хотела выторговать у меня прощение – но это было не так-то легко. Я отвернулась, и тогда она обратила свой оптимизм на Амелию. – …мы отправимся на башню!

Событие действительно оказалось большим, но Амелия скорее растерялась, чем обрадовалась. Я тоже.

– На башню?

– На какую башню? – спросила я.

– Ну… это может показаться странным, но я слышала, что недалеко от трассы есть какая-то башня. Что-то вроде _ _ _ _.

– Что это за музей? – тут же спросила Амелия.

– Самодеятельный, любительский музей. Люди там оставляют всякие вещи, а хозяин их хранит.

– Какие вещи?

– Это Сторожевая Башня Пришельцев, – догадалась я. – Да?

Этот указатель мы видели много раз со времени переезда в Колорадо. Деревянный указатель в виде фигуры с большой круглой головой и огромными глазами насекомого, когда-то зеленый, но посеревший от пыли и солнца. Длинным узловатым пальцем пришелец указывал, куда свернуть, но мы никогда не пользовались его приглашением.

– Почему вы вдруг решили нас туда свозить? – осведомилась я.

– Ну, говорят, что оттуда очень хороший обзор, на много миль вокруг. Я подумала, что тебе может понравиться.

Нас с сестрой просто распирало от вопросов, вероятно излишних. Мама и так шла на риск, взявшись сводить нас в Сторожевую Башню, даже просто заговорив об этом. А мне вообще-то хотелось там побывать. Хоть куда-то вырваться из этого дома.

– Звучит заманчиво, – поспешно сказала я.

– Спасибо, мам, прекрасная идея, – согласилась Амелия.

Почувствовав пар, я обернулась и увидела, что овсянка собирается убежать из кастрюли. Амелия принялась обуваться, чтобы покормить собак.

– Девочки, – проговорила мама, прежде чем Амелия вышла из дома. – Не говорите об этом папе, вот про этих _ _ _ _? Просто башня так называется. Такое странное название – я не хочу, чтобы он волновался.

– Конечно не скажем, – пообещала я.

– Конечно, мам! – подтвердила Амелия и выбежала на улицу.

Я помешивала овсянку; пар окутывал мне лицо.

– Почему ты

– Ой, не знаю, – пожала плечами мама. – Мы каждый раз мимо нее проезжаем.

– Да, я помню этот знак.

– Вообще-то, это Луиза предложила. Ей захотелось как-нибудь тебя подбодрить.

Я опустила голову, чтобы мама не увидела, что я улыбаюсь.

Мы забрались в машину, как в старые добрые времена. Амелия не покидала ферму уже несколько дней – с тех пор, как мы пытались раздобыть воду. Я понимала, что подобная изоляция не идет на пользу сестре. Это ненормально. Детям, как и растениям, нужны свет и энергия.

Амелия сидела на маленьком заднем сиденье; там было тесновато, но она, кажется, не обращала на это внимания. Наклонившись к нам, она улыбалась ветру, который с шумом врывался в окна и теребил ей волосы.

Не доезжая до кафе, мы свернули с трассы туда, куда указывал «пришелец». Боковая дорога была гравийной, с камнями и выбоинами.

Вскоре вдали показалась Сторожевая Башня Пришельцев: небольшое одноэтажное здание с высоко поднятой смотровой площадкой, больше похожей на балкон. Земля вокруг была усыпана мусором. Я разглядела старые шины, какие-то бумаги, трепыхавшиеся на ветру. Возле башни никого не было.

– Круто, – сказала Амелия. Как только мама остановила автомобиль, сестра выскочила и побежала по лестнице прямо на смотровую площадку.

Мама задержалась у входа. Там была маленькая книга отзывов, в которой можно было отметиться, и стеклянная банка с надписью «Пожертвования». Мама положила в банку сложенную пятидолларовую купюру. Для нас это были большие деньги. На них можно было купить новый комплект нижнего белья или два фунта сушеных бобов. Или воды.

Мама быстро отвела взгляд от банки, словно боялась передумать, и пошла за Амелией. Она не расписалась и даже не заглянула в книгу отзывов. Я взяла привязанную на цепочке ручку и написала: «Кэролайн, Тея, Амелия». Потом просмотрела имена тех, кто до нас посетил Башню.

Несколькими строками выше было написано: «Рэй».

Он был здесь. Он заезжал сюда. Совсем недавно.

Когда я поднялась на площадку к маме и сестре, его имя звучало во мне, как песня, и пронизывало все вокруг. С площадки действительно можно было увидеть бесконечность. И бесконечность эта была плоской, коричневой снизу и голубой сверху, но вдали еще мерцали горы, туманные, как обещание. Зачем Рэй приезжал сюда? Знал ли он, что я буду здесь? Может быть, он через Луизу пытается устроить нам свидание? По равнине носился ветер; он поднимал пыль, но вместе с ней взлетали какие-то записки и другие предметы, валявшиеся вокруг башни: искусственные и засушенные цветы, кресты, венки – все они оживали и начинали пританцовывать.

– Что все это значит? – спросила Амелия.

– Люди оставляют эти вещи для инопланетян. – Мама читала брошюру, которую захватила на входе. – Хозяин некоторое время их не убирает, потому что они бывают очень личными.

– Что бы ты оставила инопланетянину?

– Не знаю, – сказала мама. – Может быть, записку?

– С просьбой? О чем?

– Может, о помощи?

Вдоль настила были установлены стационарные бинокли. Но пользование таким устройством стоило четверть доллара, а мне не хотелось спрашивать маму, остались ли у нее деньги. Внизу кто-то аккуратно разложил на земле камни, так что они образовывали вокруг башни всякие спирали и дорожки.

Амелия залезла на ограждение площадки. Встав на среднюю перекладину и прижавшись к перилам животом, она посмотрела вдаль.

– Вон там бензоколонка и кафе Луизы. Вот это библиотека. А вот и почта. Рядом с ней стоит грузовик. А там…

Она замолчала, не договорив, а мне показалось, что я ее не расслышала.

– Что там?

– Неважно. – Амелия спрыгнула с перил, бросилась к маме и схватила ее за руку. – Мам, ты веришь в инопланетян?

– Даже не знаю.

– А что об этом написано в брошюре? – Амелия потащила маму прочь, при этом состроив мне многозначительную гримасу. Хитрить моя сестренка никогда не умела. Она не просто так уводила маму, а пыталась помешать ей увидеть что-то, что должна была увидеть я.

– Ты идешь, Тея? – позвала мама.

– Сейчас, только посмотрю на кафе. Хочу увидеть, как оно выглядит отсюда.

– Я хочу посмотреть музей, – заявила Амелия.

Я подошла к одному из биноклей и крутила ручки настройки, пока мама и сестра не скрылись из виду. Тогда я перешла к той части ограждения, где раньше стояла Амелия, и посмотрела в ту же сторону. Вдалеке виднелись стоявшие вдоль дороги здания. А вблизи, под площадкой, лежали на земле оставленные людьми предметы: ракушки, бетонные фигурки, бусы. И камни, ряды камней. Они лежали в определенном порядке, явно с каким-то намерением.

Камни образовывали буквы, которые складывались в слово.

Тея.

Кто-то выложил камнями мое имя.

Когда я спустилась со смотровой площадки, Амелия с мамой уже вошли в здание музея. Я последовала за ними. Внутри стояли макеты инопланетян, как в диораме, которую я делала в школе много лет назад. Там была пластмассовая фигура инопланетянина в натуральную величину (вернее, в человеческий рост) – зеленая, каким был когда-то и дорожный указатель. На стенах в рамках висели газетные статьи с заголовками о встречах с НЛО и прочих необычных явлениях. В музее продавались футболки.

Мама разговаривала с какой-то женщиной. Она представила нас друг другу.

– Это Стиви. Она управляет этим заведением.

У Стиви были подернутые сединой вьющиеся волосы до плеч и ярко-зеленые глаза. Эти блестящие глаза делали ее моложе, чем она, вероятно, была на самом деле. Как и радужные носки, которые она носила под босоножками. Она с радостью показывала свои экспонаты, уделяя особое внимание Амелии: для той в детском уголке имелись игрушки, в том числе фигурки инопланетян и зеленые куклы.

– У нас есть программы по наблюдению за звездами, – рассказывала Стиви. – К нам приезжает астроном по _ _ _ _. Эти занятия посещают другие семьи с детьми на домашнем обучении. Вы с ними уже познакомились?

– Мы еще ни с кем не познакомились, – вставила Амелия, оторвавшись от куклы, которую заставляла танцевать на столешнице.

– Да? – На лице Стиви отразилась целая гамма эмоций. Очевидно, она тоже считала, что такой маленький ребенок, как Амелия, не должен расти в одиночестве. Но, как и моя мама, она не собиралась высказываться по этому поводу. – Что ж, если бы вы пришли на наш астрономический вечер, то непременно со всеми бы познакомились.

– Мы очень заняты, – объяснила мама. – На ферме. Пытаемся наладить работу.

– О, не сомневаюсь. Заниматься фермерством тяжело.

– Особенно так, какмыэто делаем, – снова высказалась Амелия.

Мама притворилась, что не слышала этих слов. Здоровые могут себе это позволить: пропустить сказанное мимо ушей, если не

– Что еще можно наблюдать с башни? – поинтересовалась я. – В смысле кроме звезд. Например, какая будет погода?

– О, безусловно, – откликнулась Стиви. – Отсюда за много миль видно, как надвигаются бури.

– Вы видели саранчу?

– Видела. Это было ужасно.

– Они съели нашу картошку, – мрачно сообщила Амелия.

– От всей души сочувствую, дорогуша.

– А пыль вы видели? – спросила я.

– Да. Она была как огромное одеяло. Я не знала, что приближаются _ _ _ _ бури, думала, что-то не так с телескопами. Пыль окутала все вокруг.

– Вы знаете, даже статуя Свободы когда-то была покрыта пылью.

Мама внимательно посмотрела на меня.

– Я читала об этом, – объяснила я.

– Охотно верю, – сказала Стиви. – Мне самой казалось, что она меня вот-вот поглотит.

– Как вы думаете, она может вернуться?

– Ладно, девочки, – вмешалась мама. – По-моему, мы уже достаточно надоели этой милой женщине.

– О, нисколько, – ответила та. – Приходите еще. Скучноватое это занятие – искать инопланетян, – пошутила она вдогонку, пока мама выпроваживала нас на улицу.

По дороге домой Амелия задремала. Дождавшись, когда она закроет глаза и перестанет убирать волосы с лица, мама спросила у меня:

– Что это ты там говорила про статую Свободы?

– Я читала об этом в книге.

– Почему ты вдруг так заинтересовалась _ _ _ _?

– Не то чтобы особенно интересовалась, мам. Я просто беспокоюсь. Здесь все какое-то не такое.

– И в чем же разница?

– Разве это просто так скажешь?

– Ну, да, – согласилась мама. – Здесь жарко и сухо.

– Слишком жарко. Слишком сухо. Я думаю, будет еще что-то очень серьезное.

– Что, например?

– Еще одна буря. Такая, что дойдет до статуи Свободы.

– Тея… – начала мама. – Я рада, что ты _ _ _ _ интерес к этим местам. Я рада, что ты, наконец, начинаешь считать их своим домом…

– Я этого не говорила.

– Но ты должна перестать все эти _ _ _ _ бурю. Ты пугаешь сестренку.

Я оглянулась на Амелию. Та дремала, положив голову на руки, и улыбалась во сне.

– Не думаю, что Амелия напугана. По-моему, ты о ней слишком невысокого мнения. И обо мне тоже.

– Хорошо, но ты же расстроишь своего отца, если будешь все время говорить о бурях, засухе и _ _ _ _. Он и так сильно беспокоится. Ему это не нужно.

«Если тебе чего-то не нужно, это еще не значит, что этого в твоей жизни не будет», – подумала я. Мне много чего не нужно. Всей этой каторжной работы, которая началась с перехода на «простое фермерство». Не нужно ручной стирки, ручного помола зерна вместо школьных занятий… Мне надоело быть пешкой в планах отца.

Я отвернулась к окну и промолчала. Не хотелось ссориться с мамой. Мне вообще не хотелось ни с кем ссориться. Я просто мечтала, чтобы мне поверили. Я стала думать о том, кто выложил камнями мое имя возле Башни.

Записка от Луизы и каменная весточка от Рэя придали мне сил, на которых я продержалась еще какое-то время. Я думала об этих людях, вставая ранним утром и ложась спать вскоре после захода солнца. Я думала о них, когда не могла уснуть, и представляла, как вернусь к своим новым друзьям. Они не забыли меня. Но долго ли они будут обо мне помнить?

Однажды утром я вышла полить подсолнухи на грядке у дома и обнаружила, что они погибли, засохли. Всего за день до этого они были в полном порядке. Один-единственный день убил их.

Это был день беспощадного зноя. Растения не выдержали иссушающего, невыносимого пекла. Листья у них свернулись и стали хрупкими, как старая бумага или выгоревшие на солнце банкноты, придавленные камнями у Сторожевой Башни Пришельцев. Стебли превратились в сухие трубочки. Но самый жалкий вид был у головок. Их лепестки, бледные и сморщенные, сжались вовнутрь, как цветок-ловушка хищного растения.

Когда созревают семена, подсолнухи опускают отяжелевшие головки. Это их способ защититься, уберечь семена от птиц. Растения не приспособлены к тому, чтобы уберечь семена от нас, людей, самых жестоких хищников. Мы безжалостны, мы забираем все. Хотя мы же и сеем новые семена, сажаем растения заново и помогаем им вырасти.

Но в этот раз не получилось. Цветы у нашего дома погибли раньше, чем их семена успели созреть. Сердцевина подсолнухов стала твердой и черной. Семена сгорели, поджарились на солнце.

Я поставила тяжелый кувшин с водой на землю. За водой нам теперь приходилось ездить к другому колодцу. Я пошла искать отца. Он пропалывал то, что осталось от грядки с зеленью.

– Подсолнухи погибли, – произнесла я без всякого выражения.

– Что-нибудь можно спасти? – прервав работу, спросил отец.

– По-моему, нет.

– Ладно, это не основная _ _ _ _.

Так оно и было. Подсолнечник несложно растить. У него красивые цветы. Мама и сестра всегда радовались, глядя на ряды качавшихся возле дома подсолнухов. Амелия говорила, что они похожи на девочек в желтых шляпках, которые машут нам руками. Из семян можно делать масло и продавать его. Или продавать жареные подсоленные семечки. Мама пекла из семян хлеб, который она называла «хлеб из птичьего корма» и который мы с Амелией втайне ненавидели – настолько он был жесткий.

Отец не рассчитывал на подсолнечник как на источник дохода. Но другие культуры, на которые мои родители возлагали надежды, выглядели ненамного лучше. Эти растения были слишком маленькими, их тонкие стебли согнулись, как при увядании. Саранча уничтожила их целыми участками; поля после нее выглядели как обглоданный молью свитер.

Утро еще не кончилось, а по спине у меня уже струился пот, и голова болела. Из экономии мы все пили мало воды. Возможно, из-за жары, я не выдержала и вдруг выпалила:

– В какой момент ты наконец сдашься?

Отец, вернувшийся было к прополке, снова остановился.

– О чем ты говоришь, Тея?

– Когда вы с мамой скажете «хватит» и перейдете к «плану Б»?

Отец немного помолчал, не вставая с колен. Выдернутые и успевшие подсохнуть сорняки лежали рядом кучкой.

Я знала, что Колорадо изменит нас. Любое место влияет на тебя – порой незаметно, – пока ты не переедешь куда-нибудь еще. Только тогда становится понятно, что оставил ты и какой отпечаток это оставило на тебе. Жизнь в Долине быстрее и очевиднее всего изменила Амелию: у нее появились хрипы в легких. По ночам я просыпалась от ее кашля. Днем мне было слышно, как сестра приближается по коридору.

Но череда разочарований – пересохший

До нас доносилось слабое блеяние коз. Я знала, что в первую очередь мы продадим их, а не кур. Козы дают молоко. Куры несут яйца. Но без молока обойтись легче.

– Тея… – произнес, наконец, отец, сев на корточки. – Это и есть «план Б».

– Я не понимаю, – сказала я, морщась от солнца.

– Переезд из Огайо. Покупка фермы в Колорадо. Это был наш «план Б».

– А Огайо был «планом А»? Что с ним оказалось не так?

– Он не сработал. У нас не было ничего своего, семейного. Мы ничего не могли добиться. Одного _ _ _ _ большого наводнения хватило бы, чтобы смыть нас всех, и нам некуда было пойти и не на что претендовать. У нас даже земля была не в собственности.

– Не все ли равно, в собственности земля или нет? – Я махнула рукой в сторону засохших подсолнухов и других едва живых, изрядно поредевших растений.

– Мне не все равно. И вашей маме тоже. Нам хочется почувствовать, что мы что-то создали сами или хотя бы работаем над _ _ _ _. Чтобы вы были в безопасности, что бы там ни творилось в мире. Мы хотим хоть что-нибудь оставить вам, девочки.

– То есть вы оставите нам пыль?

– Та жизнь, что была у нас раньше – ходить на работу, в школу, – это была не очень хорошая жизнь, не настоящая. Я устал от этих крысиных бегов, и твоя мама тоже. Потом я увидел сон, в котором мы жили здесь, счастливо и в безопасности.

Мне тоже приснился сон. Уже по крайней мере дважды на моей памяти.

Сон о красном небе.

Почему его сны важнее моих? Мы все послушались, собрали пожитки и уехали, потому что ему что-то открылось. А может быть, мне тоже что-нибудь откроется? Ему это не приходит в голову?

Подул ветер. С трассы поднялось огромное коричневое облако и поползло по дороге в нашу сторону. Собаки по всей ферме вскочили со своих мест, где они дремали в тени дома или присматривали за курами. Две собаки начали рычать – эти негромкие звуки отдавались у меня в груди.

По подъездной дорожке приближался автомобиль.

Такого раньше никогда не случалось. У нас никогда не было гостей.

Я окликнула отца, но он уже стоял, отряхивая руки. Джинсы его были в грязи, на коленях – оранжевые пятна. С недостроенной стороны дома хлопал на ветру пластик. Не было возможности подготовиться к встрече с незнакомыми людьми, причесаться, привести себя в порядок. Не оставалось времени хотя бы собрать собак, чтобы они не бежали к машине, или предупредить сестру: «Притворись, что занимаешься уроками».

– Что происходит? – В дверях дома появилась мама.

– Не знаю, – коротко ответил отец.

Автомобиль, направляющийся к нам по подъездной дорожке, был чрезвычайным событием. Он заехал уже слишком далеко, чтобы взять и повернуть обратно. Наша подъездная дорожка была слишком длинной, с выбоинами и норками луговых собачек. Он явно не случайно к нам свернул.

И пикап этот мне был знаком.

Когда мы жили в Огайо, вдоль посыпанной гравием подъездной дорожки, что вела к нашему дому, протекал лесной ручей. Зимой мы с сестрой катались там по льду; коньков у нас не было, но ботинки легко скользили по замерзшей белой поверхности. Весной ручей становился питомником для головастиков; там сновали гребляки, а стрекозы слетались на водопой.

Летом вода была для нас всем. Мы ходили по колено в воде. После дождя – даже выше. Мы вытаскивали камни со дна, и грязная вода кружилась вокруг наших щиколоток маленькими, но бурными потоками. Перекладывая камни с места на место, мы запруживали отдельные участки ручья, а затем несколько дней наблюдали, как прибывает вода. Ручей набухал, как рука после укуса насекомого, а потом мы разрушали плотину, позволяя воде течь свободно.

Мы находили водяной кресс, который мама на ужин клала в салат. Мы наблюдали за маленькими прозрачными рыбками, которых никогда не удавалось поймать ни на удочку, ни в сети. Попадались жирные лягушки, но мы их всегда отпускали. Случайно коснувшись земноводного, Амелия всякий раз взвизгивала, но спокойно позволяла лохматым паукам-волкам ползать по своим рукам.

В те времена с нами часто играла Элли. Ее привозила к нам ее мама, снабдив контейнером с завтраком и свитером. Иногда наша мама отвозила нас к ней или к Энджи. Но и Элли, и Энджи жили в городе. А у нас с Амелией был ручей. Нам казалось, что вокруг на много миль простирается дикая необжитая природа: вода, леса, скалы и холм, на котором стоял наш дом, откуда открывался вид на другие холмы и долины. Весь наш мир умещался на нескольких акрах. Но только переехав в Колорадо, я поняла, что такое необжитое пространство.

В гостях у Элли или Энджи мы проводили время на кухне вместе с их мамами и пекли печенье. Или ездили наперегонки до школы на велосипедах, которые нам с Амелией давали подруги. Мы выписывали круги по асфальтированной детской площадке, на которой не могли играть в школьные часы.

Она была похожа на призрачную игровую площадку – исключительно нашу, – и это было весело, пока не задумаешься над этим. Нам приходилось по очереди качать друг друга на качелях. Нас было маловато для игры в догонялки или чтобы как следует разогнаться на карусели. У нас за спиной все время маячило здание школы, отзывавшееся гулким эхом. Оно следило с тревогой и грустью, как мы бегаем по игровой площадке, но так и не заходим в школьные двери.

У ручья было лучше. Подальше от воспоминаний о школе, от чувства утраты. Лучше создавать новые воспоминания, чем предаваться старым.

Так мы провели целое лето. Перекусывали у ручья хлебом, сыром и яблоками. Молоко в серебряном термосе можно было поставить в тень, и оно оставалось холодным.

Конечно, мы падали в воду. Много раз падали. Но за нами всегда присматривала мама. Папа или работал в саду или в столярной мастерской, или трудился в своем

С отцом все было иначе. Он наказывал даже за нечаянную оплошность.

В тот последний раз сначала упала Амелия.

Трудно сказать, случайно или специально. Ей очень хотелось общаться с рыбками; кроме того, она хотела привлечь к себе внимание и втянуть нас в эту забаву.

Так вот, она упала в ручей, подняв фонтан брызг, и Элли честно попыталась помочь ей выбраться на берег. Но Амелия и ее затащила в воду. Тогда я притворилась, что хочу помочь им вылезти из ручья. Я знала, что они и меня туда затянут; что они и сделали, весело смеясь.

Ручей в этом месте был широким: мы застроили его плотиной, чтобы сделать поглубже. Я погрузилась по колено в воду, увязнув в грязи. Вода была удивительно холодной, как при утреннем умывании, и свежей, как первый весенний дождь. Но я быстро привыкла.

Мы немного поплескались. Ручей был слишком мелким и по-настоящему поплавать было невозможно, поэтому мы просто постояли в воде. А когда надоело, вылезли на берег. По подъездной дорожке к дому приближался грузовик.

Мы помахали руками, и грузовик остановился. Отец опустил стекло машины. Мы подошли к грузовику. Наши длинные платья промокли насквозь и прилипли к ногам, как панталоны. Элли и Амелия хохотали так, что держались друг за друга, чтобы не упасть.

– Что здесь происходит? – спросил отец.

Я первой добралась до окна со стороны водителя и заглянула в кабину. Только тогда я поняла, что в грузовике есть еще один человек, незнакомый.

– Мы упали в ручей, – объяснила я.

– Вам следовало быть осторожней, – сказал отец.

– Это просто весело.

– Здравствуйте, мистер Тейлор, – сказала Элли.

– Не ожидал от тебя, Тея, – с упреком продолжал отец. – Да еще с подругами _ _ _ _. Какой пример ты подаешь своей сестре?

Амелия первой шлепнулась в воду. Но я пробормотала только:

– Да, сэр.

Я знала, что не стоит вступать в спор при посторонних.

Мужчина на переднем сиденье был соседом; он приехал посмотреть грузовик, который продавал мой отец. Но на самом деле не имело значения, кто это был. Я поставила в неудобное положение себя и, соответственно, всю семью, как позже объявил мне отец. Он сказал мне об этом перед ужином, который я должна была съесть в одиночестве в своей комнате. Ну, хоть поесть в тот раз дали.

– Но почему я? – спросила я, когда отец огласил свой приговор.

– Ты старшая, и ты это знаешь.

Дело было не только в этом, и это я тоже знала.

– Первое впечатление ты должна производить очень хорошее, – говорил он. – Люди всегда будут ожидать от тебя оплошности, конфуза. Ты должна быть лучше, чем они от тебя _ _ _ _.

– Почему? – Я знала, но хотела, чтобы он произнес это вслух. Но он увернулся.

– Ты сама знаешь.

Мой отец не мог заставить себя произнести слово – хотя бы одно из существующих. Слабослышащая. Глухая. Почему он не мог просто сказать «инвалидка», прямо называть вещи своими именами? Мои родители все время уклонялись от этого. Из-за этого мне казалось, что в моем теле есть что-то постыдное.

Почему я должна была стать лучше?

– В любом случае ты уже слишком большая, чтобы играть в этом ручье, – решил отец.

И мне запретили там играть.

У меня постепенно отнимали все, что можно: играть в ручье, ездить на велосипеде на детскую площадку, просто играть – все это заменялось работой, обучением домашним делам, которое ложилось бременем на мою маму, как ребенок, привязанный к спине. Поначалу это делалось медленно, так медленно, что я даже не сразу заметила, что ограничений становится все больше.

Сначала было запрещено играть в ручье. Затем, через неделю-другую, мне было запрещено надевать джинсы, даже для работы во дворе или прогулки в лесу. То, что отец вычитывал в своих брошюрах и книгах, западало ему в душу и прорастало, как семя. Он решил, что мама, сестра и я должны всегда носить платья или юбки. Так приличней. Так делали первопоселенцы.

Все эти книги были о возвращении к земле, но для него дело этим не ограничивалось. Он тянул нас в прошлое, в те времена, когда женщинам и девочкам ничего не позволялось, особенно свобода.

Все наше время уходило на работу. Отец тоже работал, но по-другому. Он не готовил еду, не накрывал на стол и не убирал со стола, вообще ничего не убирал. Насколько я поняла, самостоятельное ведение хозяйства неразрывно связано с женским мучением. Дни проходили в тяжелой работе, перемалывании пшеницы, изготовлении сальных свечей; вообще-то, домашний труд не должен отнимать так много времени, но мы занимались им так, как делали наши предки.

Кроме того, мой отец сам постепенно становился другим человеком, которого я все меньше знала. Его правила организации моей жизни были намного строже, чем школьное расписание, которому мы никогда не следовали. Расписание можно было переделать. Изменения в моем отце казались необратимыми. И они углублялись.

После того случая на ручье нам с Амелией практически запретили покидать ферму в Огайо. В то же самое время отец начал собирать предметы домашнего хозяйства. Эти вещи должны были составить основу нашей новой жизни, он их увидел во сне, но тогда мы с Амелией еще про это не знали.

Каждый раз, когда он возвращался из города на своем грузовике, он что-нибудь привозил. Еще один поддон с консервами или огромный серебристый водоочиститель. Родители складывали продукты в подвал, но полки там вскоре заполнились. Некоторые банки были слишком тяжелыми, чтобы хранить их на полке; их приходилось ставить на пол. Я и не знала, что фасоль продают в таких больших контейнерах, какой Амелия едва могла обхватить руками. Оставалось только догадываться, сколько времени нам понадобится, чтобы съесть столько фасоли.

Но отец сказал, что еда в подвале – только на черный день. Неприкосновенный запас.

Подвал вскоре забился под завязку. Меня это устраивало. В подвале было темно, сыро и пахло кладбищем, и мы с Амелией побаивались туда спускаться. Несмотря на то что сестра любила пауков, некоторые из них, такие как коричневые пауки-отшельники, любившие прятаться в хворосте, могли укусить.

Отец складировал банки с консервированными помидорами, большие, как бочки. Мама сушила кукурузные коржи,

– Я же вообще не люблю кукурузу! – жаловалась Амелия.

Однажды мы увидели, как отец выгружает из машины баллоны с пропаном. Мы было обрадовались, вообразив, что скоро отправимся в поход, но этого не случилось. Потом он выгружал канистры с водой. Когда отец нес все это на плече в подвал, он был похож на Санта-Клауса с мешком игрушек.

Потом я вспоминала эту картину в Колорадо, когда мы использовали весь запас воды. И съели всю еду. Хуже всего были большие банки – продукты в них нужно было израсходовать побыстрей, так что нам приходилось целую неделю есть помидорные блюда или приторно-сладкие печеные бобы. Мы сожгли все заготовленные на крайний случай свечи, а потом наделали новых.

Мне было интересно, что отец делал там, в подвале, что еще он прятал в темноте. Однажды утром, когда мама пекла булочки к завтраку и у нее закончился джем, я вызвалась спуститься в подвал.

Через крошечные оконца на уровне земли туда не проникал свет. Подвал освещался единственной лампочкой внизу лестницы. Чтобы добраться до выключателя, приходилось спускаться в темноте, цепляясь за потолочные балки. Быстро спускаться было невозможно, потому что ступеньки скрипели, шатались и находились на разном расстоянии друг от друга.

В нашем доме вообще многие вещи скрипели. Это был старый фермерский дом, стоявший на прогалине между деревьями на вершине холма. Зимой по нему гуляли сквозняки, и мои родители закрывали самые плохие окна пластиковой пленкой. Когда приходил зимний ветер, пластик надувался от воздуха, становясь твердым, как замок-батут. Стекла в незаклеенных окнах дребезжали. Зимний ветер печально ныл, как человек, у которого что-то болит. Как не похож на него жаркий летний ветер, с которым я познакомилась в Колорадо! Здесь он похож на хищника, который тихо подкрадывается, а затем с ревом набрасывается.

Когда я вызвалась спуститься в подвал, мама не стала возражать. Отец натаскал туда много разных вещей: маленькую серебристую мельницу с ручным приводом, стеклянную лампу, очень хрупкую на вид. Трудно было понять, зачем ему это все, при том что лишних денег у нас, насколько мне было известно, не водилось. Мама в то время не работала, а отец работал только в хозяйственном магазине. По выходным мы продавали овощи, джемы и приправы на фермерском рынке, но доход это приносило небольшой, особенно в холодную погоду.

А он закупал семена и мешки с зерном.

Спустившись в подвал, я дотянулась до выключателя, и лампочка, как луч прожектора, выхватила из темноты круг. Дальняя часть подвала осталась неосвещенной. Я подошла к ближайшей полке, где хранились разрешенные к использованию продукты, и отыскала джем. Мы с мамой и сестрой приготовили его прошлым летом из собранной в лесу ежевики. Затем я шагнула из освещенного круга в полумрак. Там отец хранил свои таинственные покупки.

В сумраке подвала я разглядела кусок брезента, а рядом – большой квадратный предмет с кнопками и регуляторами. Он был на двух колесиках, чтобы его легче было передвигать с места на место. Позже я узнала, что это электрогенератор. В Колорадо я познакомилась с ним поближе, изучила его причуды и неприятные перебои в работе. Мы с Амелией даже дали этой машине имя: Дженни. Свет часто отключался, и нам, вероятно, было легче жаловаться на капризную машину так, словно это был человек.

«Вот вредина эта Дженни».

«Дженни опять строит из себя примадонну».

О других покупках, которые отец сделал во время своего медленного погружения в заботы и подготовку, я могла вообще никогда не узнать.

Например, об оружии.

За генератором у стены стояло вертикально что-то длинное, прикрытое брезентом. «Может быть, это удочки для нас с Амелией», – подумала я. Папа все время обещал купить нам настоящие удочки. Как и большинство его обещаний, они не сбылись.

Приподняв край брезента, я увидела там два длинных ружья.

Даже стоя безмолвно в углу, они, казалось, излучали опасность. Их стволы были похожи на морды диких животных. Почему они стояли так, почти в открытом доступе? Ведь Амелия еще любопытнее, чем я, – что, если бы она на них наткнулась? Просто буквально споткнулась бы о них или ее любопытство не ограничилось бы простым осмотром?

Мне трудно было все это представить. Рука у меня задрожала, и я чуть не уронила джем. Поставив банку на пол, я снова накрыла ружья брезентом. Я попыталась привести его в прежний вид, но не смогла вспомнить, как он лежал, а оставаться рядом с ружьями в подвале мне не хотелось. Я взяла банку с джемом, выключила свет и стала подниматься по лестнице.

В Огайо мы не занимались охотой. Кое-что из еды – овощи, картофель, чеснок – мы выращивали сами, но в основном продукты приходилось покупать; без этого мы не смогли бы прожить. Летом мы собирали ягоды, а осенью яблоки. Мы собирали крапиву для чая и супа. Мама готовила сладкий напиток из жимолости. Мы собирали календулу и лаванду и выращивали алоэ, чтобы использовать его в мазях и лосьонах, которые разливали по баночкам и продавали на рынке.

Но мясо мы ели редко. Оно было слишком дорогим. Родители говорили, что в нем полно антибиотиков и гормонов, и утверждали, что антибиотики – это плохо. Мой отец называл их плохими лекарствами, и в его представлении все больше вещей становились плохими.

В Огайо у нас было электричество. Мы оплачивали счета, с каждым месяцем все больше и больше, и это тоже стало плохим – финансировать темные делишки этой индустрии, отдавать деньги «дяде», который их «крутит», как выражался папа.

Отец рассказывал, что в детстве он часто прогуливал уроки. Бродил в одиночку по холмам и лесам, чувствуя себя совершенно свободным, занимался чем попало: собирал грибы, обстругивал ножом палочки, приносил домой головастиков и наблюдал, как они растут в аквариуме. Но потом, как большинство людей, остепенился и окончил среднюю школу. Немного поучился в колледже, затем бросил учебу и устроился на работу. По его словам, плата за обучение была ему не по средствам, но, если не учишься в колледже, надо работать. Так положено.

А что, если снова отказаться от участия в крысиных бегах, от этой изнурительной, бесполезной жизни, которая, по ощущениям, становилась только хуже? Что, если сделать это всей семьей?

Но я не такая, как он, и Амелия тоже. Я не хотела тратить свою жизнь, обстругивая палочки и проводя ее в одиночестве. Амелия была маленькой и верила отцу.

И мама тоже ему верила.

Как-то раз

Мне потребовалось несколько дней, чтобы собраться с духом. Однажды утром на фермерском рынке, когда торговля шла плохо из-за дождя, мама расставляла банки для продажи, а я, наконец, решилась:

– Я видела, что папа хранит в подвале.

Мамина рука застыла на банке с ежевичным джемом, похожим на тот, за которым я в тот день спускалась.

– Генератор?

– Оружие.

Мама повернулась ко мне. Амелия возилась в луже возле машины. Вокруг ходили люди, разглядывали товары, здоровались друг с другом. Перед этим рынок очень долго был закрыт из-за пандемии, и люди не торопились расходиться по домам.

Но теперь, когда фермеры, наконец, начали возвращаться на рынок, погода всю весну стояла ужасная. Вместе с нами под дождем мокли лишь несколько киосков, с яркими, как грибы, брезентовыми навесами. Мы продавали фруктовый джем, баночки с кремом для рук с ароматом лаванды и мазь от ожогов по восемь долларов за штуку; деньги капали, как мелкий дождь на брезент у нас над головами, только медленнее. Их всегда было мало. Нам постоянно всего не хватало.

Отца с нами не было. Он никогда не ходил на рынок, не занимался ни производством товаров, ни продажей.

– Папа решил стать охотником? – поинтересовалась я.

– Это для защиты, – ответила мама.

– Для защиты от чего?

– Спроси у отца.

Но я не могла найти для этого нужных слов.

Впоследствии дождь только усилился. Он шел и шел, с каждой ночью становясь все сильнее и сильнее, пока река не вышла из берегов. Вода хлынула в город, как песок заполняет нижнюю часть песочных часов. И только потом, после наводнения, отец сказал нам с Амелией, что он предвидел это, у него было предчувствие. Вот почему он начал готовиться, запасся всем необходимым.

По словам мамы, отец испытывал чувство вины из-за того, что не предупредил людей. Но кто верит в сны? Людям все время что-нибудь снится.

Меня начало раздражать, что мама беспрекословно его слушалась, исполняла его указания, даже если они казались неправильными. Она должна была готовить и убирать. Она одна отвечала за наше образование и присмотр. Она никогда не отдыхала. После ужина, вымыв посуду и убрав со стола, мама садилась штопать изношенную одежду, а отец читал свои информационные бюллетени.

Как раз в один из таких вечеров он заглянул в раздел объявлений. Там был список выставленных на продажу кур и тракторов, объявления об аукционах и прочих событиях: сдаче в аренду или присмотре за домом, организации совместных поселений в любом конце страны.

Отец перевернул страницу, и одно из объявлений привлекло его внимание.

Ферма в Колорадо. Дешево.

Пикап мчался к нашему дому. Ехал быстро, целеустремленно. Желтые борта его были помяты в многодневных трудах. Загорелые руки сжимали руль, над ними виднелась ковбойская шляпа, а стекло со стороны пассажира было опущено, и из него струились по ветру прямые темные волосы.

Именно на это я и надеялась. Вернуться к своим друзьям, вернуться к своей жизни, которую я едва начала строить. Правда, в мечтах я не представала перед друзьями такой потной и измученной, с прилипшими к лицу волосами. Вдобавок, прямо за моей спиной стояли родители, а на мне было то, что мама называла «рабочим платьем» – одеяние из выцветшей джинсовой ткани, слишком тяжелое для такой жары. Когда-то это было мамино платье.

Пикап остановился перед домом. Прошло еще какое-то время; поднявшаяся пыль постепенно оседала, а машину окружили собаки. Я изо всех сил пыталась разглядеть хоть что-нибудь сквозь пелену пыли. Дверцы машины то открывались, то закрывались.

Сэм и Рэй со смехом пытались погладить круживших вокруг них собак. От их жизнерадостного вида у меня заныло в груди.

– Эй, эй! – Сэм с улыбкой подошел к нам. – Ваши сторожевые собачки соскучились по работе.

Мои родители не улыбнулись в ответ.

– Чем могу помочь? – спросил отец.

– Меня зовут Сэм. Тея вам обо мне не _ _ _ _? Я сотрудник местной администрации.

– Нет, она почти ничего не рассказывала.

Рэй стоял возле машины, взбудораженные собаки не пускали его дальше.

– Просто оттолкни их! – крикнула я.

Кажется, он меня не услышал. Он не смотрел на меня. А я не знала, как дать ему знать.

Я не знала, как это будет на языке глухонемых.

Да и не могла пользоваться этим языком при родителях.

Они смотрели на меня, словно ожидали ответа, какого-то объяснения появлению незнакомцев в нашем дворе. Тогда я поняла, что у меня теперь два мира. Один маленький, другой большой. Но каким бы маленьким ни был мир моей семьи, он грозил поглотить мой другой, лучший мир – тот, в котором я чувствовала себя в безопасности и на своем месте, где я была нужна, могла помочь другим людям.

Как можно было объяснить родителям, чем занимался Сэм? И чем я пыталась заниматься в меру своих скромных сил? Налаживать контакт с другими людьми, с обществом. Проблема состояла в том, что я делала это тайком, отлучалась с работы, лгала. Дело же было не только в моих отношениях с Рэем.

«Хотя и в них тоже», – подумала я, глядя как Рэй знакомится с нашими собаками: наклонился погладить Среду, мягко оттолкнув голову Воскресенья (тот его цапнул). При взгляде на него во мне зарождалась надежда. Вот человек, с которым можно говорить открыто. Который может говорить со мной без осуждения. Некто с прядью темных волос, ножом рассекающей подбородок.

– Моя работа состоит в том, чтобы объезжать таких поселенцев, как вы, и помогать, – объяснял Сэм моим родителям. – Прошу прощения, что не _ _ _ _ раньше. Саранча и пылевые бури немного _ _ _ _.

– Не нужно извиняться, – ответил отец. – И помощь нам не нужна.

– Это мой внучатый племянник. – Сэм жестом указал на Рэя, и тот шагнул вперед, вступая в напряженное пространство между мной, моими родителями и Сэмом.

Рэй взглянул на меня, а затем быстро отвел глаза, словно мы могли выдать себя, просто встретившись взглядом. Он нервничал. Неловко помахал рукой, а потом помялся, не зная, куда деть руки и как встать. Наверное, он готов был пожать руку моему отцу.

Но мой отец не подал ему руки.

– Это бесплатно, – продолжал Сэм. – Услуги предоставляются округом.

– Какие услуги?

– Мы с Рэем можем нарубить дров, помочь с ремонтом дома. Иногда возникают проблемы с телефонными линиями. Я слышал, у вас нет Интернета, так что, если хотите, можем организовать…

– Нам это не нужно.

– Можно записаться на прием _ _ _ _.

– В этом нет необходимости.

Я ждала, что отец обратит внимание на слово «дочери». Было очевидно, что Сэму что-то известно о нашей семье, о том, как мы живем. Он знал, что у меня есть сестра. Было ясно, что мы с ним хорошо знакомы. Отец скоро поймет, что я знакома и с Рэем, очень хорошо знакома.

Я не могла заставить себя взглянуть на Рэя, хотя буквально осязала его присутствие. Клянусь, я чувствовала его тепло, оно было даже сильнее, чем опалявшие мою спину солнечные лучи; я ощущала каждое его движение: когда он менял позу, когда откидывал волосы с глаз. Я боялась встретиться с ним взглядом дольше, чем на секунду. Как бы родители не подумали что-нибудь… Мы ведь целовались с ним в машине, у сарая, за садовым столиком для пикника.

– Я знаю, кто вы. Мне не нравится, что вы морочите голову моей дочери. – Отец всегда холодно общался с незнакомыми людьми. Он повел бы себя так с любым, кто подъехал бы к нашему дому без предупреждения, но сейчас его тон был не просто недружелюбным, а почти враждебным. – Мы фермерствуем по-своему, не так, как _ _ _ _. Мы хотим жить проще. И чтобы к нам никто не совался.

Сэм не смутился или хорошо умел скрывать эмоции. Его встречали и с дробовиком в руках. А еще Рэй рассказывал, что один фермер вышел на порог своего дома совершенно голым. Сэм многое повидал и, несмотря на гнев моего отца, сохранял спокойствие.

Он заговорил легко и непринужденно, как будто уже успел подружиться с моим отцом.

– Вашу дочь очень ценят в нашем сообществе. Луиза очень хорошо о ней отзывается, да и Капитан из _ _ _ _ тоже. И с Рэем они подружились.

Никто еще не называл меня ценным сотрудником. Не удержавшись, я посмотрела на Рэя, и наши глаза встретились. Мы наконец обменялись долгим теплым взглядом. Слишком долгим. Его глаза были ласковыми и глубокими, как каньоны. Он улыбнулся, и в них вспыхнул огонек. Но потом он сделал то, чего ни в коем случае нельзя было делать на глазах у моих родителей.

Он обратился ко мне на языке глухонемых.

Два знака, две буквы, изображенные пальцами.

ОК?

Это быстрый и понятный знак. Я его хорошо помнила. Но Рэй не знал, что мы с Амелией потихоньку практиковались в языке жестов. Он показывал знаки медленно, чтобы я могла проследить за движениями его руки.

Но и родители это тоже увидели.

Поняли ли они смысл этого жеста? Одно несомненно: они догадались, что у нас с Рэем есть способ общения, который их не касается.

Брови отца поднялись, и на лбу обозначились морщинки, а зрачки его еще больше сузились.

– Что это за _ _ _ _? – обратился он ко всем сразу и ни к кому конкретно. – Мы знали, что Тея отлучается с _ _ _ _. Это чтобы с мальчиком встречаться?

– Нет, сэр, все не так! – воскликнула я.

Из-за угла дома выбежала Амелия.

В дальнейшем мой отец обращался исключительно к Сэму. Казалось, что для него существует только другой взрослый мужчина, а меня рядом и вовсе нет. Возможно, меня и не было.

– Ты зачем сюда приехал?

– Если честно, Луиза попросила, – ответил Сэм. – Она хочет, чтобы Тея вернулась на работу. Если можно. Луизе нужна помощница в кафе. Да и нам в городе Тея нужна.

– Здесь нет никакого города, – усмехнулся отец. – Это одна из причин, по которой мы сюда переехали. Пожить одним.

– Не обязательно жить в одиночестве.

– Ты не понимаешь. И, по-моему, вам пора.

– Ты не обязан принимать помощь, это нормально, – вздохнул Сэм. – Но подумай о дочери, пожалуйста. Об обеих дочерях подумай.

Амелия стояла, прислонившись к дому. Она отвыкла видеть незнакомых людей и, растерявшись, стала вести себя как маленькая: взяла прядь волос в рот и принялась сосать ее кончик.

Мне вспомнилась фотография из библиотечной книги о Пылевом котле – о тех, кто выжил в катастрофе почти сто лет назад. Если сейчас сфотографировать Амелию, найдет ли какая-нибудь девушка ее снимок через сто лет и увидит ли в ней свою сестру?

– Мне нужно работать, – произнес отец. – И обеим моим дочерям тоже. А вам нужно вернуться в машину и _ _ _ _.

– Ну хорошо. – Сэм повернулся к машине.

Это все? Он так легко сдался? Сэм уходил, опустив голову и придерживая рукой шляпу, чтобы ее не сдуло. Он даже не посмотрел в мою сторону напоследок.

Рэй не сдвинулся с места.

– Тея… – начал он.

– Рэй, нам пора идти, малыш, – позвал Сэм и добавил, обращаясь к моему отцу: – Я надеюсь, обе ваши дочери осенью пойдут в школу в _ _ _ _?

Знал ли Сэм, имел ли он хоть какое-то представление, как эти слова разозлят моего отца?

– Мы живем по-своему, – ответил отец. – Я надеюсь, что вы отнесетесь к этому с уважением.

Сэм и Рэй не могли, не имели права просто так уйти. Уйти и бросить меня здесь!

Время вдруг словно замедлилось и при этом ускорилось, как тогда, когда я упала с лестницы в амбаре в Огайо. Тогда мне казалось, что земля со страшной скоростью метнулась мне навстречу, но все же полет к твердой земле, устланной соломой, показался бесконечно долгим. Я тогда сломала себе запястье, хотя мы несколько дней не знали об этом, потому что отец не хотел везти меня в больницу, чтобы не выслушивать лишних вопросов («Почему ваша дочь оказалась на лестнице, а не в школе?»).

Ту старую боль в немного неправильно зажившей кости я вновь ощутила, когда Рэй протянул мне руку. То было воспоминание о боли, а теперь – новая боль.

– Тея! – предостерегающе сказала мама.

– Вот как со мной можно связаться, – произнес Рэй и крепко сжал мою руку.

Сэм еще раз окликнул его. В последний раз взглянув на меня, Рэй отпустил мою руку и вернулся к машине. Дверцы кабины захлопнулись, Сэм завел двигатель и дал задний ход, собаки снова залаяли. Пикап развернулся и уехал. Если Рэй и помахал мне на прощание, я этого не видела: пыльные стекла были закрыты. Впрочем, я и так ничего не увидела бы из-за пыли.

Или из-за слез. Я плакала, не замечая этого, пока не почувствовала, как маленькие пальчики тянут меня за руку. Это была Амелия. Тут я осознала, что все лицо у

Рэй успел вложить мне в ладонь крошечный листок бумаги.

Амелия подняла на меня глаза. Мама ничего не заметила. Отец тоже. Они стояли поодаль, возле дома. Моя сестра прикрыла листок рукой, чтобы его не было видно. Этот ее жест, попытка помочь вызвала у меня новый приступ плача.

Амелия все держала меня за руку, а родители зашли в дом. Они то ли спорили, то ли решали, как меня наказать. Как будто это я была виновата в том, что Сэм и Рэй сюда приехали. Как будто это я навлекла на нас все беды: засуху, нашествие саранчи, а теперь еще и осуждение местных жителей. Едва мы успели здесь появиться, люди уже знали, кто мы такие: переселенцы с причудами, мигранты-опрощенцы, недружелюбные, отсталые и странные. Гнев моего отца прилип к нам, как грязь, которую никогда не смыть.

Когда мы остались одни, Амелия выпустила мою руку. На ладони у меня лежала записка, крошечная и белая, как бумажные кораблики, которые мы когда-то складывали и отправляли обреченно плыть вниз по течению. От волнения я не могла пошевелиться. Заметив это, Амелия сама развернула записку.

Там был телефонный номер.

Я шла по полю вдоль рядка, поливая картофель. Когда мы приехали в Бескровную Долину, отец обработал землю арендованной техникой. Оборудование постоянно ломалось, и на расчистку земли ушло больше времени, чем он планировал.

Здесь все занимало больше времени и давалось с большим трудом.

Мы с Амелией тогда ходили по рядам, помогая подготовить поля к посадке, подбирали и отбрасывали камни и разбивали большие комья земли руками. В Огайо мы собирали камни у ручья. Но в Колорадо камни были пыльными и сухими. Они очень давно не видели воды.

«Это не самый лучший способ полива», – думала я, осторожно шагая вдоль ряда, наклоняясь к каждому растению, давая ему напиться воды и стараясь ее не расплескать.

Я знала, что этого недостаточно.

Большую часть работ на ферме мы выполняли не самым лучшим способом. Не самым быстрым и уж точно не самым легким. Подметали мы метлами. Ночью снова появлялась пыль, и утром все начиналось сначала. Здесь эльфы не шили нам обувь, и Румпельштильцхен не превращал солому во что пожелаешь – местным неиссякаемым ресурсом была пыль, которая появлялась, как по волшебству, постоянно и где угодно.

Длинные стебли картофеля, покрытые листвой, возвышались над землей. На каждом растении под землей росла только одна картофелина. Многовато ботвы для такого количества крахмала, думалось мне. Но я делала то, что велел отец. Поливала и шла дальше.

За работой я мысленно повторяла цифры телефонного номера с той бумажки, которую дал мне Рэй. Это был, наверное, его номер или, может быть, Сэма.

Однажды я решила ему позвонить. Утром мама уехала на работу, а отец допил кофе и ушел, оставив кружку в грязном кружочке на кухонном столе. Я стала ждать, пока Амелия выйдет покормить животных. Услышав, как хлопнула задняя дверь, я бросилась в спальню родителей.

Раньше я сюда не заходила. Кровать была аккуратно застелена стегаными одеялами. Перед уходом на работу мама идеально ее застелила. Шторы были все еще задернуты, в комнате царил полумрак. На ночном столике я не увидела того, что искала; там лежали отцовские книги по сельскому хозяйству и стояла керосиновая лампа.

Я подошла к высокому старинному комоду из светлого дуба. Мама накрыла его вышитой цветами льняной скатертью с фестонами по краям. На комоде стояла наша с Амелией фотография в рамочке.

Снимок был сделан несколько лет назад; мы стояли у ручья в Огайо, весело смеялись и понятия не имели, как вскоре изменится наш мир. На комоде лежали отцовские карманные часы; цепочка обвивалась вокруг них, как хвост дракона. Если перед уходом в поле он оставил их, то оставил и то, что я искала.

Но я нигде не могла это найти. Я заглянула за фотографию, пошарила за зеркалом, стоявшим на комоде. Ничего.

Тогда я открыла первый ящик комода. Он застрял и заскрипел, и я оглянулась на открытую дверь спальни. Никого. Амелия и отец еще во дворе. Рыться в ящиках приходилось, стоя спиной к двери, но нужно было проверить их все. В этом ящике лежали ряды заштопанных мамой носков. Я уже сбиралась перейти к следующему ящику, когда вдруг нащупала в глубине что-то твердое. Оно было размером с ладонь, прохладное на ощупь.

Это был телефон моего отца, засунутый под носки в ящике, как что-то запретное.

Я достала его из ящика. Номер Рэя я помнила наизусть. Правда, я понятия не имела, что ему сказать. Но это не имело значения. Мне нужно было всего лишь дозвониться, дотянуться до него. Просто набрать номер.

Я попыталась включить телефон.

Но экран остался черным.

Я снова нажала кнопку, подождала. Нажала сильнее.

Телефон не включался. Оставался темным, мертвым. Я еще раз пошарила в глубине ящика, но зарядного устройства там не оказалось. Если бы оно нашлось, мне пришлось бы незаметно подключить его, когда отец включит генератор. Я оглядела всю комнату. Кресло-качалка с висящей на спинке отцовской одеждой. Шкаф, дверца которого слегка приоткрыта, а за ней виднеется ряд маминых длинных платьев. Зарядное устройство выделялось бы на общем фоне, как пришелец из будущего в прошлом. Никакого шнура нигде не было видно.

– Тея? – донесся откуда-то голос Амелии. Где-то хлопнула дверь.

Я бросила бесполезный телефон обратно и задвинула ящик.

Иногда, занимаясь домашними делами, я вспоминала язык глухонемых. После того как Сэм и Рэй побывали на нашей ферме, мы с Амелией не доставали из тайника пособие по этому языку, даже когда оставались одни после маминого ухода на работу. У меня все время было такое ощущение, что за мной наблюдают. Что отец каким-нибудь образом обязательно все узнает. Продолжать занятия с Амелией я не могла – а больше было не с кем.

Но я помнила эти жесты и их значения. Опустив на землю кувшин с водой, я повторяла их, шевеля пальцами. Я практиковалась по ночам, лежа в темноте. Я очень уставала, помогая сестре по утрам и отцу после обеда; время до вечера тянулось бесконечно. Я быстро засыпала, а утро наступало слишком рано. Просыпалась я на восходе, как после дурного сна.

Интересно, какой жест означает «пшеница»? А каким обозначают «облако»? Как показать

– Это еще что такое? – Отец поднялся на ноги, оторвавшись от прополки.

На мгновение меня охватил страх. Неужели он заметил, как я шевелила пальцами? Но он обращался не ко мне и смотрел куда-то в сторону, на дорогу.

Еще одно облако пыли. Оно двигалось быстро – наверняка транспортное средство.

Отец взглянул на меня, в его глазах сверкнул гнев.

– Я не знаю, кто это, – пожала я плечами.

– Поди, твой друг возвращается?

Мое сердце забилось учащенно.

– Не знаю, зачем бы ему это понадобилось. Я ему ничего не говорила. Да и как бы я могла с ним поговорить? – произнесла я, стараясь не выдать вспыхнувшую в душе искорку надежды, и на всякий случай добавила: – И вообще с кем-нибудь…

Но отец уже отвернулся и направился к подъездной дорожке. Я пошла за ним. К тому времени, как мы с выбрались с поля, машина уже остановилась. Пыль оседала вокруг нее, как праздничные блестки. Машина была мне незнакома. Это был заляпанный грязью минивэн, а не полноприводный грузовой автомобиль. Не самый лучший вариант для поездок по неровным сельским дорогам.

Задняя дверца открылась, и из машины вышла девушка.

– Элли! – вскрикнула я и побежала к ней, забыв про отца.

Мы обнялись. Элли за это время выросла.

– Прости, я вся в пыли, – улыбнулась она.

– Да и я тоже. Здесь все в пыли. Как ты тут оказалась?

– Путешествуем всей семьей.

Вышедший из-за машины чернобородый мужчина во фланелевой рубашке, слишком теплой для такой погоды, протянул руку моему отцу. Это был отец Элли; за это время борода у него стала гуще и темнее, а у моего отца – поредела и поседела. Наши отцы пожали друг другу руки.

– Какой сюрприз, – произнес папа.

– Семейная поездка в Моаб[4].

– На этой тачке?

– Зато приключение! – парировал отец Элли.

Мама Элли выходила из машины, приглаживая волосы. Теперь она была чуть выше Элли. Напрасно она делала укладку. В здешнем зное прическа пересохла, помялась и потеряла форму.

– Здесь всегда так жарко? Я думала, машина перегреется, пока мы доберемся до этого маленького городка. Как он называется? – Она посмотрела на мужа, но тот тоже не знал. – К счастью, на заправке нам помог какой-то пожилой мужчина. У них милейшее маленькое кафе. Вы там _ _ _ _?

Она говорила быстро и негромко. Головой я еще пыталась осмыслить ее слова, а сердце уже колотилось где-то в горле. Семья Элли познакомилась с Сэмом? Это кафе, должно быть,моекафе – то место, которое я теперь считала своим. Меня распирало от любопытства.

– Кэролайн работает там в магазине, – только и сказал папа.

– Кэролайн теперь работает? – переспросил отец Элли.

Мой отец положил ему руку на плечо и повел его в сторону полей. Я знала, что он не расскажет семье Элли о том, что мы хорошо знаем это кафе и что я там работала. Уже то, что жена моего отца где-то работает, должно быть, само по себе шокирующая новость, что уж говорить о дочери. В конце концов, родители Элли прекрасно знали, что мы ехали сюда, чтобы сбежать от всего этого – от жерновов капитализма, как выражался мой отец. И вот, на тебе, мы в них оказались.

– Она вернется вечером, – говорил отец. – Она бы вас там встретила, но мы не знали, что вы едете.

– Мы пытались дозвониться, – вставила мама Элли. – Много раз. Вы сменили номер?

Я внимательно посмотрела на отца.

– Эта штуковина уже давно не работает, – отмахнулся он. – Ох уж эти технологии…

– И с ними жизни нет, и без них не _ _ _ _, – покивал отец Элли.

– А они вот пытаются обойтись, милый, – вставила мама Элли.

«Не работает?» – думала я, пытаясь поймать взгляд отца. Оказывается, у него сломался телефон? У нас нет ни домашнего телефона, ни Интернета, а из транспорта только один пикап. Телефон был нашим спасательным кругом, единственным способом связаться с кем-нибудь в случае чрезвычайной ситуации и получить помощь. Неудивительно, что я не смогла его включить. Он не просто разрядился. Он был неисправен.

– Давайте я покажу вам нашу ферму, – предложил папа. – Тея, девочки, принесите всем лимонада.

У нас что, есть лимоны? Как это похоже на моего отца – не знать, какие продукты у нас в кладовой. Он ведь не отвечал за это, ему не приходилось выкраивать продукты на день, не приходилось готовить. Это была не его обязанность.

Еще не придя в себя от известия про телефон, я рассеянно взяла Элли под руку. Ее мама пошла вместе с мужчинами к полю. Папе уже нечем было похвастаться, но это невозможно было сказать, глядя на его лицо. Оно сияло от гордости.

Хотя… может быть, оно просто блестело от пота? У него что, всегда были такие сутулые плечи? Я смотрела вслед уходившим взрослым. Рядом с отцом Элли папа казался каким-то маленьким. Словно высох.

– Ну, рассказывай, – потребовала Элли.

– О чем я тебе писала в последнем письме?

– Это уже давно было. Я на него ответила и _ _ _ _, что мы приедем, но ты не ответила.

– Ну, я не могла попасть в библиотеку. Возникли проблемы.

– Что случилось? – Элли схватила меня за руку.

– Отец узнал, что я встречаюсь с Рэем.

– С тем парнем? – Ее пальцы сжались крепче.

– Да, но это не то, что ты думаешь.

– Ой, я думаю, что это именно то, что я думаю!

– Расскажи лучше, как там Огайо, – попросила я. – Как я скучаю по дому!

– Нет, сначала расскажи, как у тебя дела!

В общем, до того, как Амелия прибежала из загона для коз, я успела рассказать Элли про Рэя все. Или почти все. Я вдруг поняла, что стесняюсь говорить об одной вещи.

– Рэй – он как я… – попыталась я объяснить.

– На домашнем обучении? – не поняла Элли.

– Нет, по слуху. Он тоже плохо слышит, – решилась я.

На ее лице отразилось понимание. Она поняла, что это значит.

– Ух ты… А ты раньше когда-нибудь встречала кого-нибудь такого, как ты?

– Нет. И он не совсем такой, как я. Он знает язык жестов и ходит в какую-то специальную школу – там у них свое сообщество.

В это время Амелия уже бежала к нам по дорожке: косички, выцветшее платье в цветочек и свора собак. Она бросилась обнимать Элли. Собаки окружили нас, радостно лая и махая хвостами. Все это ошеломило мою подругу, и мы на время отвлеклись от разговора про Рэя.

Мне пришлось прервать свой рассказ, но я старалась не расстраиваться из-за этого и подавить вспышку раздражения на свою сестру. Все равно не время было откровенничать о своих чувствах. «Не впервой, я привыкла», – сказала я себе. Они продолжали разговаривать, но я все равно не могла разобрать, о чем.

Мы пошли в дом; отец, должно быть, еще надеялся на лимонад. Мне было стыдно перед Элли за этот дом. Сумрак, пол и столы, покрытые пылью, похожей на мел. Сколько бы раз мы ни мыли и ни подметали, пыль никуда не девалась.

«Как ты думаешь, откуда берется эта пыль?» – устав от учебы, спросила меня как-то раз Амелия во время одного из наших долгих утренних занятий. Родители все равно не интересовались нашими успехами. Учебники были очень старыми, исторические факты – противоречивыми, а математика – выше моего понимания.

Взгляд у Амелии при этом затуманился – как всегда, когда она задавала подобные вопросы, – как будто она пыталась заглянуть в будущее, в наше с ней будущее, за эту длинную подъездную дорожку и еще более длинную трассу.

«Не знаю», – ответила я тогда.

«Я думаю, она прилетает издалека. Ее приносит сюда ветер. Ты вроде бы говорила, что ветер переносил пыль отсюда в Нью-Йорк?»

«Может быть. Но это было очень давно».

Тогда я не сказала, что все это может повториться. Прочитанное в книгах было похоже на то, что я видела из окна этого дома. Мир был похож на ролик на механическом пианино, который играет одну и ту же мелодию. Одну и ту же. Мне вспомнился сон, про который я не рассказывала ни Амелии, ни вообще кому-либо.

Красное небо.

«Ты знаешь, что кальций в наших костях зарождался в звездах? – продолжала Амелия. – Мы с мамой об этом прочитали. Он образуется при взрыве звезд».

«Сверхновых?»

«Да, точно. Сверхновые. – Амелия с удовольствием повторила это слово, смакуя его, пробуя еще раз на языке и на зубах – зубах, которые она получила от звезд. – Так что наша пыль, может быть, прилетела из Мексики. Или Вашингтона».

«Лучше бы они забрали ее обратно», – пошутила я.

«Никогда не была в Мексике. И Вашингтоне. Только с их грязью познакомилась».

Эти слова сестры эхом звучали у меня в голове, когда я показывала Элли наш дом. Амелия будет знакома только с грязью из других мест, но никогда не побывает там сама. Если не выйдет из-под родительской опеки.

В доме было темно и неуютно. Но Элли не высказала по этому поводу никакого негатива. Она была не из таких. Она даже не поморщилась, когда увидела на потолке пятна плесени – он протек когда-то давно, задолго до нашего приезда. Панели из искусственного дерева в гостиной были тускло-коричневыми. Они не сочетались друг с другом по цвету: видимо, остатки распродавались по дешевке.

«Ох уж этот Катберт!» – подумала я.

– Дом еще недостроен, – попыталась оправдаться я. – Но папа сейчас слишком занят другими делами.

– Покажи мне свою комнату.

Обычные слова, сказанные подругой без цели обидеть или унизить. Но когда мы прошли по узкому коридору в нашу с Амелией комнату, Элли слегка переменилась в лице. Сестра плюхнулась на свою кровать. В Огайо у каждой из нас была собственная комната.

– Вам приходится жить вдвоем? – сочувственно спросила Элли.

– Это не так уж плохо.

– Если не считать, что ты храпишь, – закатила глаза моя сестрица.

– Неправда!

– Это, наверное, какая-нибудь из тех собак, которых ты тайком сюда приводишь, – предположила Элли.

– Откуда ты знаешь? – удивилась Амелия.

– А то я тебя не знаю! – Элли запустила подушкой в мою сестру, Амелия бросила ее обратно.

Все как в старые добрые времена. Потом Элли стала расспрашивать про собак: кого как зовут и какие у них характеры. Сестра принялась подробно рассказывать, и мы отвлеклись от обсуждения унылой комнаты.

Единственное окошко, с серыми от въевшейся грязи углами. Не то чтобы я не видела этот дом раньше, не то чтобы не знала его. Но, поглядев на него глазами Элли, я снова расстроилась. Можно же было сделать так, чтобы дом выглядел светлее. Покрасить стены в желтый цвет, как у Рэя и Сэма. Повесить картины, как в доме Хелен. Но у нас постоянно ни на что не хватало времени.

Потом мы пошли на кухню и приготовили лимонад из фруктов. Правда, фрукты засохли и дали мало сока, так что получилась скорее подслащенная водичка. Сахара-то у нас было достаточно, это воды постоянно не хватало.

Мой отец и родители Элли вынесли стулья во двор, сели и стали пить лимонад из запотевших на жаре стаканов. Мы втроем играли с собаками. В памяти всплыли светлячки из Огайо, которые светили и гонялись друг за другом в темноте. Как я могла их забыть? Но забыла. В Колорадо светлячков не было. И комаров тоже, как любил напоминать отец. Они не любят такую жару.

Но птицы здесь были: большие длиннохвостые сороки, напоминавшие в полете крутящиеся бело-голубые вертушки, какие-то шумные птицы, похожие на синих ворон, и более яркие, но меньшего размера синие птички, которые часто садились на столбы ограды. В доме Луизы у красных кормушек с жужжанием летали крохотные колибри. Если сидеть за садовым столиком достаточно долго, например за обедом, обязательно их увидишь.

«Все уже, больше не увидишь», – напомнила я себе. В кафе мне теперь путь закрыт.

Амелии надоело гоняться за собаками.

– А слабо пробежаться по козьему загону? – предложила она.

– Не соглашайся, – предупредила я Элли. – Это ловушка. Они кусаются.

– Даже кудрявая белая козочка? – удивилась Элли.

– Особенно кудрявая белая козочка.

Вдруг налетел сильный порыв ветра. Он нес с собой мусор, грязь и песчинки, такие крупные, что они больно били в лицо. Мы закрыли глаза и отвернулись. Разговаривать стало невозможно. Когда ветер утих, я открыла глаза и увидела, что Амелия вытряхивает песок из волос.

– Ничего себе, Абрахам, – произнес отец Элли. – Какой здесь сильный ветер. Тебе нужно поставить ветряную электростанцию. И солнечную.

– Ну, не знаю… – ответил мой отец. – Не люблю я все эти _ _ _ _.

– Говорят, это экологично, – сказала мама Элли.

– Это дорогая технология. Не тот способ, которым мы пытаемся вести хозяйство.

– Но ведь не помешает, – продолжал отец Элли. – Можно же использовать хоть часть всей этой энергии, чтобы дать электросети немного отдохнуть.

– Мы не подключены к сети, – гордо отвечал отец. – _ _ _ _ независимы.

Родители Элли пробормотали что-то с интересом и одобрением. Ее отец

Я все меньше понимала отца. Как можно перевезти свою семью в захолустье и отказываться о ней заботиться? Не желать сохранить то, от чего ты зависишь? Солнечные батареи для него – «слишком мудреная технология», а гидропоника – «слишком дорогая». Они не вписывались в его планы.

Он был одержим идеей самодостаточности. Он справится со всем в одиночку. Он знает, что как делается, или может самостоятельно научиться этому через книги и информационные бюллетени. Ему не нужны ни советы, ни помощь. А может быть, еще хуже. Может быть, он думал, что достоин всего этого. Заслужил все, что может предложить земля. Это было его право – брать дары земли и неба, брать все, что есть в лесу.

Вскоре после того, как я увидела ружье в подвале в Огайо, отец начал брать его с собой на прогулки. Он исчезал среди деревьев и почти всегда возвращался сердитый и с пустыми руками. Иногда он приносил белок или кроликов. Оленя он так и не смог подстрелить. Но мама научилась свежевать и жарить мелких животных, которых он убивал, а мы с сестрой научились притворяться, что они нам нравятся.

Я почти привыкла к резким звукам, похожим на хлопки попкорна, доносившимся из леса, когда папа бродил по нему. Это была его земля, как он утверждал. Он мог брать от нее все, что хотел. Нам всем нужно было научиться жить за ее счет.

Эти его охотничьи часы я терпеть не могла. Выстрел мог раздаться в любой момент, и я никогда не понимала, откуда он донесся: стрелял ли отец рядом с домом, где были мы с мамой и сестрой, или далеко, на каком-нибудь холме. Когда он этим занимался, я боялась выйти на улицу. Кто знает, куда прилетит его пуля.

Тогда, на фермерском рынке, мама сказала, что оружие нужно для защиты. Но от чего нам здесь защищаться?

Однажды, когда отец уехал в город то ли за продуктами, то ли на работу, мы с Амелией отправились в лес по грибы – за ярко-оранжевыми трутовиками, растущими на сухих деревьях. На вкус они солоноватые и пикантные, и их легко искать; даже Амелии это было под силу.

На поляне мы наткнулись на большое срубленное бревно. На его корявой, покрытой толстым слоем лишайника поверхности стояли в ряд бутылки и банки. Поблизости в траве лежало еще несколько банок, помятых и пробитых насквозь. Пробитых пулями. Под моими подошвами хрустнуло битое стекло; я остановилась и сказала Амелии, чтобы она не ходила дальше.

«Что здесь произошло?» – полюбопытствовала сестра.

Кажется, я тогда объяснила, что это папа тренируется. Попросила ее не волноваться.

«Для чего тренируется?» – спросила она.

У меня не выходил из головы этот вопрос.

Я долго искала на него ответ. Чувствовала, что наш подвал в Огайо, набитый запасными продуктами, емкостями с водой и огнестрельным оружием, – это подготовка к чему-то грандиозному. Но к чему? Чего ждал мой отец?

Я надеялась, что родители расскажут об этом. Несколько месяцев я волновалась и страшилась того дня, когда они, наконец, случайно проговорятся или решат, что мы с Амелией готовы к этому известию. Приближается очередная пандемия, и нам нужно запастись продуктами. Или скоро начнется война, и мы должны будем сами заботиться о себе. В соседнем городе взорвалась ядерная бомба. Надвигается второе наводнение.

Мир переполняли катаклизмы, и с каждым днем их становилось все больше и больше. Нельзя ведь продолжать жить по-прежнему и думать о стирке, когда в реке в любой момент может подняться вода. К тому времени мы с сестрой уже не ходили в школу. У нас был ограниченный доступ к реальным новостям и к внешнему миру: только то, что просачивалось через цензуру наших родителей. Я мысленно готовилась к самому худшему из возможных событий.

И вот, наконец, это произошло: однажды вечером, после того как мы убрали посуду после ужина, родители позвали нас обратно на кухню. Сестра уже успела переодеться в ночную рубашку и приготовилась ко сну.

Я понимала: сейчас что что-то будет, я услышу новость, которой так боялась. У меня внутри все сжалось от тревоги, а Амелия совершенно не беспокоилась. Я защищала ее как могла от… чего бы то ни было. Болезнь. Война. Что-то плохое.

Оказалось, это земельный участок.

Дешевый участок земли.

Отец увидел объявление в одном из своих информационных бюллетеней. Банк выставил на продажу фермерский дом. В Колорадо нужны фермеры, уверял отец. Стране нужно больше продовольствия. Там много гектаров зерновых. А Огайо нас выживает, хочет утопить. Папе приснился еще один сон, похожий на его сон о наводнении, но, как он объяснил, это было нечто большее. Это было пророчество.

Он увидел дом в окружении широких желтых полей и голубые горы вдалеке. Вокруг царили покой и тишина. И было сухо. Этот сон сильно отличался от того сна о потопе, который в конце концов сбылся. Может быть, и это видение тоже сбудется.

– Я проснулся счастливым, – говорил он. – Такого удовлетворения я давно не испытывал. Я знаю, что на западе мы будем в безопасности.

Родители не стали продлевать аренду нашего дома в Огайо. Нам предстояло расстаться с лесом и ручьем. С раздельными спальнями. С подругами. Мы теряли Огайо, покидали его. Переезжали в другой конец страны.

– Так вот почему ты запасался продуктами? – спросила я растерянно.

Мои родители переглянулись, и мне чуть дрожащим голосом ответила мама.

– Мы просто хотим иметь свой собственный дом. Хотим по-настоящему жить на земле.

– Мы устали от того, что нас беспокоят, – добавил отец.

– Никто вас не беспокоит, – возразила я.

Но кто-то все же беспокоил. Кто-то пожаловался на стрельбу по мишеням в лесу, где мог ходить любой желающий. Земля с поваленным бревном даже не принадлежала нам. Она находилась за границей собственности. Домовладельцу это не понравилось, как позже рассказала мама.

Мне стрельба тоже не нравилась, но я не имела права голоса.

Одни вопросы повлекли за собой другие. Расспросы привели к открытиям. Домовладелец стал интересоваться, почему мы с Амелией не ходим в школу. Наверное, папин ответ, что это не его дело, ему не понравился. Домовладелец поднял арендную плату, чтобы нас выселить, сообщил отец.

Это сработало.

– Мы хотим жить проще, – твердил отец. – Вернуться к той жизни, какой она была раньше.

Наша жизнь никогда не была такой, какой стала в Колорадо: ни водопровода, ни

– В моем сне у нас все получилось, – повторял отец.

Но мне не снился этот сон.

Мне снилось кроваво-красное небо.

У меня вновь возникло желание рассказать кому-нибудь об этом сне. Вдруг это нечто большее, чем обычный ночной кошмар, этот странный образ, отпечатавшийся на сетчатке, и то ощущение, с которым я с тех пор просыпалась, – что надвигается страшное?

Но остаться наедине с Элли у меня не было возможности.

Когда пришла с работы мама, папа потребовал, чтобы гости остались на ужин. Я заметила, как у мамы расширились глаза и побледнело лицо, и сама постаралась не выдать себя. Я знала, о чем она думает: еды может не хватить на всех.

Я успокоилась, только когда отец Элли отказался.

– Спасибо за предложение, но нам нужно добраться до нашего лагеря засветло.

– Вы будете жить в палатке? – Амелия не скрывала своего интереса.

– Не жарковато ли? – спросил мой отец.

– Мы нашли тенистое местечко. В кемпинге у реки. Но мы бы _ _ _ _, если ваши девочки завтра покажут Элли окрестности и городок.

– Здесь мало интересного.

– Я с удовольствием посмотрю все, что вы мне покажете, – сказала Элли.

Я знала, что это правда.

– Тут есть Башня, – вспомнила я и тут же поняла, что сказала лишнее.

– Что за башня? – насторожился отец.

Тут вмешалась мама; удивительно спокойно она прикрыла меня, исправила мою оплошность, как будто уже делала это много раз.

– Мы сто раз проезжали мимо этого места. Недалеко от шоссе есть смотровая площадка. Возможно, просто для привлечения туристов, но что-то _ _ _ _. Можно посмотреть _ _ _ _.

– А что, интересно, – откликнулась мама Элли.

Пока взрослые строили планы, я обняла подругу на прощанье. Без телефона им пришлось договариваться о времени и месте встречи. Услышав слово «кафе», я постаралась не слишком обнадеживаться.

Тяжело было смотреть, как Элли уезжает. Сразу вспомнился наш переезд из Огайо и отъезд Рэя. После этой семейной поездки Элли вернется в родные места. К Энджи, к лесам, улочкам маленького городка и моим любимым ручьям. У меня было такое ощущение, что я больше никогда всего этого не увижу.

Отвернувшись от дороги, я стала отмахиваться от поднятой машиной пыли. Пыль полетела над полями, как облако пестицидов. «Завтра я снова увижу Элли», – сказала я себе. Может быть, тогда я смогу рассказать ей про свой сон.

Ночь выдалась тяжелая. Было очень душно, ни малейшего ветерка; занавеска в нашей комнате висела в открытом окне неподвижно, как тяжелая тряпичная кукла. В этом невыносимом зное, стоявшем даже после захода солнца, и мертвой тишине было что-то зловещее. И что-то окончательное – как будто дверь захлопнулась.

Ветер налетел, когда мы с Амелией уже легли спать. Но из-за духоты сон не шел. Я ворочалась, простыня липла к телу. Одеяла мы почти сразу сбросили.

А потом начался этот вой.

Поначалу он был тихим, как легкий свист. Раньше я, может быть, и приняла бы этот звук за свист. Но теперь я уже понимала, что он означает.

Наводнение там, дома, в Огайо, началось неожиданно. Для нас. Предупреждение передавали по телевизору, который мы не смотрели, и через Интернет, которого у нас не было, и по радио, которое родители не разрешали нам слушать.

А для нас в нашем тихом лесочке единственным предупреждением стала сама вода на подъездной дорожке – темная, тихая, она надвигалась, как наступающая армия. Она остановилась на полпути от шоссе до крыльца, заполнив русло нашего любимого ручья, про который мы с сестрой думали, что он всегда будет спокойным и мелководным. Несколько дней мы не могли выехать с фермы. Мы сидели в ловушке, пока вода не отступила, отползла, как туман. Никогда еще я не чувствовала себя настолько отрезанной от мира. Вода проникала в дом, она растекалась по плиткам, как зараза. Она капала из оконца на кухне и стекала в раковину.

В городе было еще хуже. Хуже было тем, кто жил в низинах. Наш дом стоял высоко на холме, и оттуда было видно, как изменилась местность вокруг. За одну ночь поля превратились в озера, деревья – в острова. Отец все время повторял, что он все это уже видел.

Разбудив нас в ночь наводнения, он сказал: «Началось».

Начал сбываться его сон.

А теперь, в долине, предупреждением служил ветер. Я поднялась с постели. Амелия лежала у противоположной стены, испуганно застыв. Глаза ее были открыты: они блестели в темноте. Она тоже не спала.

– Нужно закрыть окна в доме, – сказала я.

– Здесь очень жарко.

– Ничего не поделаешь. Если пыль полетит в дом, будет еще хуже.

Она встала и подошла к окну. Я бросилась в прихожую, проверяя каждую раму. Входная дверь пошатывалась на петлях: ветер ломился в дом, как грабитель.

Оглянувшись, я увидела, что Амелия бежит к черному ходу. Она впустила собак в дом. Она пересчитала их, когда те проносились мимо, загнала на кухню и загородила выход старым детским барьерчиком. Мы уже знали, что в прачечной им тесновато. Мы постепенно приобретали опыт подготовки к бурям.

Ветер разбудил родителей. Мы перешли в гостиную, где были самые надежные задвижки на окнах и мы все могли разместиться на полу.

Я беспокоилась за Элли. Они сейчас в кемпинге у реки. Где они заночевали – в палатке или в домике? Зная отца Элли и его склонность к экономии, я представляла что-нибудь простенькое. Может быть, они спрятались в своей машине? Знают ли они, что нужно закрыть вентиляционные отверстия? А потом сидеть и ждать…

Я читала о людях, переживших Черное воскресенье. Они повязывали на лицо платки и несколько дней дышали через них. Есть ли у семьи Элли маски? Она рассказывала, что в начале пандемии их стратегия заключалась в том, чтобы держаться как можно дальше от окружающих.

Но с пылью это не работает. Пыль – повсюду.

Она доберется до вас где угодно.

Пора было уже рассказать кому-нибудь про свой сон. Например, родителям. Отец, может быть, поверит, что в этом сне есть какой-то смысл. У него свои сны, и он верит им, как фактам. Небо за окном не было красным. Оно было землистого цвета, но это не значит, что оно не может в любой момент поменять цвет.

– Папа, – начала я. – У меня такое чувство, что…

Мы с Амелией переглянулись, она явно встревожилась. Мы обе знали, что отец может передумать и выгнать собак из дома. Его настроение в худшую сторону менялось очень резко. Мне вспомнился штормовой указатель в доме Гаса – те кристаллы в верхней части шара, похожего на мир, наполненный льдом. Я не стала продолжать.

Мы провели целую ночь, словно в таком снежном шаре, где метель, завывая и кружась, грозила обрушить наш дом. Она продолжалась несколько часов, до утра. Я не могла уснуть: боялась, что увижу еще какой-нибудь кошмар.

Утром мы вытряхивали пыль из чашек на кухне. Проведя тряпкой по столу, Амелия закашлялась, а потом посмотрела на почерневшую тряпку. В последнее время она так часто кашляла, что я почти перестала обращать на это внимание. Теперь он стал частью ее жизни – кашель, которого раньше не было.

Как я ни прикрывала окна, ветер все равно проникал в помещение, протискивался через любые щели. Маленькие дырочки он расширял, использовал каждую возможность. А с ветром прилетала пыль.

– На этот раз она темнее, – сказала Амелия. – Вы заметили?

– Грязь как грязь, – ответила мама, продолжая подметать.

Это было наше постоянное занятие.

Когда подошло время ехать на встречу с Элли, я забеспокоилась. Не имея возможности ни позвонить, ни написать сообщение, я не знала, все ли с ней в порядке и придет ли она в назначенное время.

– Жаль, что мы не могли вчера связаться с Элли и предупредить ее.

– Да, жаль. Но мы ничего не могли поделать, – ответила мама.

– Если бы у нас не сломался телефон, мы могли бы сообщить им о буре.

Мама промолчала. Она сосредоточенно работала метлой, пытаясь выгрести песок из углов; он любил там скапливаться. Я думала, что она просто ушла в себя, но потом мама ударилась об угол кухонной плиты и с отвращением отшвырнула в сторону метлу. Та со стуком упал на пол.

– Телефон не сломался.

– Он работает? – удивилась я. – А почему мы не можем им пользоваться?

– Мы просрочили платеж.

Амелия перестала вытирать стол и посмотрела на меня. Так вот оно что. Значит, я не смогла бы воспользоваться телефоном отца, даже если бы батарея была заряжена. Он был не подключен к сети.

– Извини, я не знала.

– Нам пришлось на это пойти. Приходится выбирать, что важнее.

– Разве телефон не самое важное?

– Вода важнее. – Мама снова взялась за метлу.

Я задумалась над тем, что собиралась сказать дальше. Мне все время приходилось думать, прежде чем говорить: прежде чем отвечать, нужно было убедиться, что я правильно расслышала сказанное. А родители часто этого не делали. Просто говорили, не задумываясь. Им не нужно было готовиться, как мне. Поэтому у них всегда было преимущество в споре.

– Мне кажется, Сэм мог бы нам помочь.

– Подачки? Твой отец не согласится.

– Нет, не подачки. Но Сэм знает, как получить грант для фермеров. Он знаком с этими программами. Проблемы ведь не у нас одних.

– Твой отец хочет все делать по-своему. Он хочет справиться с этим в одиночку.

«А сама ты чего-нибудь хочешь?» – могла бы я спросить. Но вместо этого сказала:

– Мы здесь не одни. Здесь есть сообщество. Просто его трудно найти.

– Но ты нашла.

– Да, нашла, с помощью Сэма и Рэя. И ты тоже могла бы найти.

Мама на миг остановилась, потом продолжила мести: с усилием, словно отмахиваясь от меня.

– Девочки, вы и ваш папа – это все, что мне нужно.

– Каждому человеку нужно что-то еще. Есть же у тебя какие-то интересы.

– А что тебя интересует, Тея?

– Не знаю. – Мне вспомнились фотографии в книгах по истории. Я часто о них думала. То, как на снимках запечатлелись выражения лиц, свет и тени – и все это сохранилось во времени. Создавать нечто такое, что было бы одновременно искусством и документом; это напоминало путешествие во времени. – Но я хочу это выяснить.

Пора было выезжать. После того разговора, который у нас только что состоялся, я начала опасаться, что мы вообще никуда не поедем. Но мама прислонила метлу к стене, пригладила волосы и сняла фартук.

– Пора идти, девочки. Амелия, поправь косы.

В машине мы не разговаривали.

Мне так было даже легче. Мало того, что я ничего не слышала из-за шума двигателя, я даже не знала, что сказать. С мамой я всегда могла поговорить так, как не могла с отцом. Но необходимость постоянно напрягаться меня выматывала. После разговора на кухне у меня уже болела голова. И теперь я не знала, что и думать. Мама сказала мне правду про телефон, но потом уперлась, что ей не нужно никакое общество.

Достучаться до мамы было все равно что выстроить замок из песка. Только-только у меня что-то начинало получаться, но все построения, все мои аргументы тут же рушились, опора уходила из-под ног. Маме приходилось во всем следовать за папой; она так долго шла по этому пути, что ей уже трудно было свернуть. Она не могла пойти своей дорогой, да еще с нами на руках. А нас с Амелией она бы никогда не бросила, никогда. Это я точно знала.

Обочины шоссе были засыпаны пылью. На дороге валялся мусор, упавшие ветки, которые приходилось объезжать, и кусты перекати-поля. Чем ближе мы подъезжали к кафе, тем больше я нервничала. Встречу ли я там свою подругу, все ли с ней в порядке? Захочет ли Луиза со мной разговаривать или она рассердилась на меня за уход?

Кафе и заправочная станция выглядели по-прежнему – и в то же время по-другому. Они были покрыты толстым слоем пыли. Здания из-за этого казались еще меньше, как будто спрятались под тяжелыми плащами. А может быть, я просто долго здесь не была. Я успела забыть, каким убогим выглядит кафе снаружи: написанные Луизой от руки объявления, пожелтевшие витрины.

– Может, зайдем? – попросила сидевшая сзади Амелия.

– Я не вижу их машины, так что давайте зайдем, наверное, – согласилась мама. – Но только на минутку. Не будем ничего покупать.

В этом не было необходимости. Стоило Амелии войти в кафе, колокольчики на входе прозвенели знакомой трелью и Луиза выбежала к нам с распростертыми объятиями. Амелия даже немного отпрянула. Она, как обычно, вдруг потерялась при незнакомом человеке. Она могла быть очень смелой в привычной обстановке и отважно общалась с животными, но робела с теми людьми, к которым еще не успела привыкнуть.

Луиза обняла меня своими теплыми

– Я по тебе скучала, – сказала она. – Ты как, держишься?

– Да. – Я помнила, что мама, вошедшая в кафе после нас с Амелией, стоит рядом и все видит и слышит. – Как кафе, в порядке?

– Да, не беспокойся. Но нам… то есть мне… мне тебя не хватает. – Луиза выпустила меня из объятий и повернулась к Амелии. – Это твоя милая сестричка?

– Думаю, да. Это Амелия.

– Приятно познакомиться, мэм, – проговорила сестра.

– Девочки, хотите перекусить?

Мы с Амелией замолчали, не зная, что сказать, и не осмеливаясь взглянуть на маму.

Луиза не стала дожидаться ответа.

– Идите к витрине и выбирайте, что вам нравится. За мой счет. А еще у меня есть для вас печенье. Ты ведь любишь печенье, правда?

Амелия молча кивнула. Они с мамой пошли к витрине, и я на минутку осталась наедине с Луизой. Моя начальница, воспользовавшись этим, коснулась моей руки. Она так привлекала мое внимание, помня, что мне нужно смотреть на губы собеседника.

– Как у тебя дела, только честно?

– Нормально. Но я по всем скучаю.

– Смогла дозвониться до Рэя?

– У нас теперь нет телефона.

– Могу передать ему _ _ _ _, хочешь?

Не успела я ответить, как вновь зазвенели колокольчики и в кафе появились Элли и ее мама. Подруга бросилась ко мне обниматься. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как мы виделись в прошлый раз, хотя минула всего одна ночь. Это все пыль. Она нас измотала.

– Это было очень странно, – рассказывала мама Элли. – Пыль появилась из ниоткуда. Словно гигантская стена накрыла равнину.

– Раздался страшный рев, небо потемнело… – подхватила Элли.

– И что вы сделали? – спросила я.

– Мы перешли в душевую в кемпинге. Это такое бетонное здание без окон. А от нашей палатки почти ничего не осталось. Ветер просто порвал ее _ _ _ _.

– Какой ужас…

– Ничего, – сказала мама Элли. – Мы все равно сегодня вечером уезжаем и на этот раз остановимся в гостинице.

Сегодня вечером?А я-то думала, что у нас будет больше времени пообщаться.

– Но вы же только что приехали!

– У нас график. Автопробег по всей стране. Вы же знаете эти мужские планы.

Мамы понимающе улыбнулись друг другу.

– Да ладно, у нас еще целый день впереди, – сказала Элли.

Перекусив в кафе, наши мамы обсудили план на остаток дня. Мы хотели пойти на Сторожевую Башню Пришельцев (моя мама старалась не называть ее так, говорила: «смотровая площадка»), но маме Элли нужно было вернуться в кемпинг и помочь мужу собрать вещи. Договорились, что моя мама свозит нас с Элли на Башню. Луиза пригласила всех посмотреть на ее садик (то, что осталось от нашествия саранчи), и момент показался мне удобным, чтобы отпроситься.

– Можно я покажу Элли библиотеку?

Предложение было, конечно, с подвохом. Неужели мама откажет мне в присутствии моей подруги и ее мамы? Да еще при Луизе?

Отец ни капельки не стеснялся высказывать свое мнение перед знакомыми и незнакомыми. Ему было все равно, что подумают люди. Он был убежден в своей правоте. Но мама была не такой. Это его, а не ее сны повели нас в пустыню. И хотя мама прислушивалась к нему настолько, что доверила ему наши жизни, она начала поддаваться, как стены старой фермы: там и сям появлялись трещинки. В одну из них я и надеялась проскочить.

Мама поджала губы. Все замолчали в ожидании. Я не смотрела ни на Элли, которая понятия не имела, что происходит, ни на Луизу, ни на свою сестру, которая все понимала.

– Будьте осторожны при переходе улицы.

Мы были осторожны. Хоть сестра и выражала недовольство, я держала ее за руку. Сердце колотилось у меня в груди так же гулко и сильно, как ветер, что ночью бился в дверь. Может быть, в библиотеке окажется Рэй? Хотя пикапа Сэма я на парковке не увидела.

Правда, я могла и не заметить его: вся площадка перед библиотекой сегодня была забита машинами. Я еще не видела столько легковых и грузовых автомобилей на этой маленькой, покрытой гравием стоянке. Машины парковались даже на обочине шоссе. Стоянка возле почты тоже была переполнена.

– Что это? – спросила Элли.

– Вообще-то, обычно это место не так популярно, – озадаченно проговорила я.

– Наверное, там какое-нибудь мероприятие.

Я даже представить не могла, что в этой библиотеке может быть какое-то мероприятие. Где угодно, только не здесь. Я была уверена, что в эту библиотеку почти никто не заходит… пока не открыла дверь. Помещение было заполнено людьми, их голоса сливались в ровный низкий гул. Все компьютеры были заняты, на каждом низеньком потертом стуле кто-нибудь сидел. Люди спали лежа на полу, сидя на стульях или прислонившись спиной к стеллажу.

– Ого! – воскликнула Элли. – Похоже, тут интересно.

– Это что-то необычное, – пробормотала я.

– Очень круто, – высказалась Амелия и поторопилась в отдел молодежной литературы. Помявшись для виду, она наконец взяла комикс в отделе новинок. Уж не знаю, притворялась она, что интересуется книгой, чтобы скрыть свою растерянность, или действительно погрузилась в чтение.

– Теперь я понимаю, почему тебе здесь нравится, – продолжала удивляться Элли.

– Говорю тебе, тут что-то странное творится…

Наконец я увидела знакомое лицо. Капитан выглядел очень уставшим и бледнее обычного. Пряди волос у него на макушке дрожали, словно готовились взлететь.

– А-а, слава богу! Говорят, тебя держат взаперти, – обрадовался он, заметив меня у стойки регистрации.

– Взаперти? – переспросила Элли.

– Я же говорила, у меня неприятности… – ответила я ей, а затем Капитану: – Все не так уж плохо.

– Родители не разрешают тебе сюда ходить?

– Папа не разрешает.

– Наверное, они единственные, кого сейчас здесь нет.

– Что происходит? Почему так много людей?

– Потому что очень жарко, а у нас тут одно из немногих мест, где есть кондиционер.

Я еще раз осмотрелась. Никого из знакомых не было. Один мужчина качал на руках ребенка. В кресле Элмера, свернувшись калачиком и закрыв лицо руками, сидела какая-то женщина. Я и не подозревала, что в Долине так много людей. Обычно ее обитатели прятались, как кролики.

– Люди здесь спят?

– Просто прикорнули, но из-за сильной жары мы всю ночь будем держать библиотеку открытой – в качестве убежища на случай непредвиденных обстоятельств. Для этого нам нужны кровати. _ _ _ _. Сэм за ними поехал. И Рэй с ним. – Капитан посмотрел на меня озабоченно, видимо, опасаясь, что это известие меня расстроит. – Он спрашивал о тебе каждый _ _ _ _. Видел ли я тебя, все ли с тобой

Элли демонстративно ткнула меня локтем. Я поняла это как предложение представить ее.

– Это моя подруга Элли из Огайо. А вон там моя младшая сестра Амелия.

Капитан со щелчком выдвинул ящик стола.

– Давайте оформим читательские билеты.

– Ой, нет, – смутилась Элли. – Я здесь просто в гостях.

Они продолжили о чем-то разговаривать, а я отвлеклась, улавливая лишь отдельные слова. Я вспомнила, как люди в прошлом веке спали в парках, как проводили знойные летние дни перед пылевой бурей в кинотеатрах с кондиционерами. Но кинотеатров здесь не было. Библиотека была, видимо, самым большим зданием на много миль вокруг.

– Капитан, – спросила я, – у вас здесь на всех хватит места?

– На этом этаже – нет. – Капитан указал на серую металлическую дверь, на которую я раньше не обращала внимания. – Но внизу есть подвал. Там хорошо, прохладно и просторно, хотя и немного пыльно.

На двери за его спиной виднелась эмблема – желтый квадрат с черно-желтым кругом и развернутыми к центру треугольниками. Я уже дважды ее видела. Один раз у входа в библиотеку. И один раз в учебниках истории.

Это было убежище на случай ядерной войны.

Держа в руках стопку книг, Амелия подошла к раздаточному столу.

– Я хочу все это посмотреть.

– Всегда пожалуйста, – с готовностью ответил Капитан.

– Не знаю, не знаю… – вздохнула я. – Папе это не понравится.

– Если хочешь, могу оставить их для тебя здесь. _ _ _ _ на столе. Сможешь читать в любое время.

Я понимала, что Капитан просто старается нам помочь, но это было так сложно, для этого нам нужно было так исхитриться… Чтобы просто почитать книги. Просто повидаться с Рэем. А что бывает, когда родители раскрывают мои тайны, я уже знала. Они еще больше ограничат мою свободу.

Пора было возвращаться, в кафе нас ждала мама.

– Капитан, – торопливо произнесла я. – Вот эта жара, пылевые бури… Вам не кажется, что приближается что-то большее?

– Почему?

– Этой ночью буря продолжалась дольше.

– Нам разнесло палатку, – сообщила Элли.

– _ _ _ _ окон у нас на почте тоже, – ответил Капитан сочувственно.

– Сегодня один из самых жарких июльских дней в Долине за всю историю наблюдений, – объявила Амелия и в ответ на мой вопросительный взгляд указала на включенный компьютер. – Я прочитала вон там.

– А пшеница на полях? – продолжала я. – Отец рассказывал, что в прошлом году многие выращивали здесь пшеницу.

– Практически вся долина, – подтвердил Капитан. – Собрали небывалый урожай, но знаете, как это бывает с небывалыми урожаями… они заканчиваются.

– Эти поля мертвы, – сказала я. – Их съела саранча. И корни растений больше не держат почву. Ее может запросто унести ветром. А ветер дует уже постоянно. Как вы думаете, не значит ли это, что приближается еще более сильная буря?

– В смысле, еще более _ _ _ _?

– Как Черное воскресенье.

– Еще одно Черное воскресенье? – Капитан поправил очки.

– Что такое Черное воскресенье? – поинтересовалась Элли.

– Что мы будем делать, если такая буря повторится?

– Точно не могу сказать, – задумался Капитан. – Что делали люди сто лет назад? Они прятались.

У меня не выходил из головы тот сон про тучи зловещего цвета, заполнившие весь мир. Я вспоминала снимки из библиотечной книги, которые казались мне такими знакомыми, как будто были сделаны вчера. Словно время не двигалось, а мы застыли на месте и продолжали делать те же ошибки.

– Мы с тех пор не изменили способ ведения сельского хозяйства и использования воды. Мы не прислушались.

Прислушиваться.Это было самое трудное для слышащих людей.

Тут я вспомнила свой вопрос, с которого следовало бы начать разговор.

– Капитан, от вас нельзя позвонить? – отчаянно выпалила я.

Но было уже поздно. В библиотеку вошла мама; при виде толпы людей глаза ее удивленно расширились:

– Какое популярное место!

– Спасибо, – откликнулся Капитан.

– Нам пора.

– Ну, мам… – запротестовала Амелия.

– Если ты хочешь увидеть смотровую площадку, пользуйся возможностью. Элли и ее родители сегодня _ _ _ _.

Сестренка отвернулась от стопки книг, дожидавшихся ее на столе. Они были яркими, интересными – и вдруг стали казаться такими маленькими. Глаза Амелии стали похожи на глаза нашего отца, и не только цветом. В них появилось разочарование. Не так уж много книг ей нужно было, на самом-то деле. Ведь совсем немного.

– Подождите, – воскликнул нам вслед Капитан. – Вы ведь, кажется, хотели _ _ _ _?

Сторожевая Башня Пришельцев, подобно библиотеке и кафе с заправочной станцией, тоже успела сильно измениться. Оставленные людьми вещи, все эти письма и плюшевые мишки и даже камни были сдвинуты с места. Их раскидал ветер.

– Их просто унесло, – объяснила Стиви. – Некоторые аж на несколько миль.

Действительно, по дороге к Башне мы видели какую-то одежду, зацепившуюся за перекати-поле. А на трассе валялась пластмассовая кукла. Вдоль дороги лежали ветки, словно какой-то великан прокладывал себе путь, разбрасывая деревья в разные стороны. Ветер, наигравшись, ронял предметы где попало. И повсюду виднелись оранжевые сугробы пыли.

– Словно получаешь способность видеть ветер, – произнесла Амелия, глядя, как очередной порыв несет и разбрасывает по дороге мелкую пыль.

Это было первое, что она сказала, выйдя из библиотеки. Разлука с оставленной для нее стопкой книг что-то с ней сделала. Опустошила, что ли.

Глаза у отца, казалось, выцвели добела, когда в том колодце не оказалось воды. Мама побледнела, поняв, что у нас не хватит еды, чтобы угостить семью Элли ужином. Нашу семью преследовали разочарования, эти маленькие открытия, которые, возможно, были не такими уж маленькими. Амелия даже не стала спрашивать маму, можно ли ей взять почитать эти книги. Она знала, что услышит «нет». Для ребенка это большое открытие – понять, что родители не хотят, чтобы она читала. Вот эти книги – нельзя!

Мы оказались единственными посетителями Сторожевой Башни. Когда мы приехали, Стиви пылесосила. Она оторвалась от работы, чтобы поговорить с мамой, а тем временем мы – Амелия, Элли и я – поднялись на смотровую площадку.

На высоте ветер дул сильнее. Мы держались за перила, как будто стояли на носу корабля. Ветер отбрасывал волосы за спину и непрерывно трепал их. Если бы я носила слуховой аппарат, на таком ветру его невозможно было бы спрятать. Интересно, каково это – не иметь возможности скрыть глухоту? Если бы люди узнавали о ней, просто взглянув на меня, мне было бы легче или труднее?

Возможно, они начали бы задавать мне вопросы. Не знаю,

С высоты было еще лучше видно, что натворила пылевая буря, как она переделала местность. Это было похоже на игрушку «Волшебный экран». Можно нарисовать все что угодно, но стоит встряхнуть или уронить игрушку, и картинка исчезнет навсегда. Местность вокруг Сторожевой Башни сильно изменилась. Лежавшие на земле автомобильные покрышки скрылись под кучами пыли. Повсюду валялись выпавшие из растрепанных букетиков цветы. Ветер вел себя, как беспечный шалун или собака, которая хватает предметы зубами и трясет их из стороны в сторону.

Конечно, какое ему дело до нас? У ветра нет ни характера, ни желаний, ни цели. Он просто есть. Он вредит нам, но не нарочно. Тем не менее ни вода, затопившая наш прежний дом, ни ветер, ни пыль просто так не остановятся.

– Что это за штука вон там? – Амелия показала пальцем вдаль.

Там лежало что-то, засыпанное огромной кучей песка. Я разглядела две черные дуги, серебристый диск, блестящий бампер…

– По-моему, это легковая машина.

– Пыль засыпала целую машину?

– В прошлом целые дома заносило.

– Когда это было? – начала было Амелия, но голос ее пресекся, она закашлялась, отцепилась от перилл и прикрыла рот рукой.

Элли спросила меня о чем-то. Я повернулась к ней лицом.

– Тебе тут хорошо? – повторила она.

– Ох… – Я снова повернулась к перилам и стала смотреть на бескрайние пыльные просторы. Так, наверное, выглядит поверхность Марса. Какая-то новорожденная планета.

– Хорошо ли мне здесь? Ты знаешь, неплохо. Поначалу было трудно, но я постепенно привыкаю. Только папа все усложняет. Заставляет нас все время сидеть дома. Не знаю, чего он так боится.

– Тебя не обижают? – Элли знала, как надо мной издевались бывшие подружки.

– Меня всю жизнь обижали. Не знаю, почему мой отец так зациклен на том, чтобы ограждать меня от всего, а сам боится признать, кто я такая. Слабослышащая. Глухая. – Мне было даже приятно произнести это вслух и громко. Ветер унес мои слова, чтобы их услышал кто-нибудь другой – если он не глухой, конечно. – Здесь нечего стыдиться.

– Может быть, он пытается как-то улучшить ситуацию? Чтобы тебе было проще?

– Не надо мне ничего улучшать. Меня все равно нельзя улучшить. Никто же не пытается улучшить веснушки Амелии.

Амелия бросила на меня недовольный взгляд.

– Ну, или никто не говорит мне, что у меня неправильный цвет волос. Что-то в этом роде.

– Ты не пыталась поговорить с ним _ _ _ _? – спросила Элли, помолчав.

– Он не хочет об этом говорить. Он вообще не любит разговаривать.

– Особенно с нами, – вмешалась Амелия, сердито сверкнув глазами.

– А ты чего хочешь? – обратилась к ней Элли.

– Я хочу поговорить.

– Ну, уж мне-то не рассказывай, – сказала Элли. – Мне это не нужно объяснять.

Амелия повисла на перилах веранды.

– Я хочу поговорить! – закричала она, и ветер унес ее слова вдаль.

Мы с Элли расхохотались.

– А это здорово, – заметила Амелия. – Попробуйте. – Она встала на среднюю перекладину, прижавшись животом к перилам, и снова крикнула: – Я хочу встретиться с Пейшенс!

– Кто такая Пейшенс? – удивилась Элли.

– Да вы попробуйте! – потребовала Амелия.

– Ладно, – Элли подошла к ограждению и крикнула, словно в каньон: – Я хочу научиться водить машину!

– Громче!

– Я хочу водить машину! Я хочу ходить в школу!

– Да-а! И я тоже! Я хочу ходить в школу!

– Я хочу познакомиться с парнем! Или типа того!

Амелия от смеха перегнулась через перила, и тут они с Элли вспомнили про меня.

– Теперь ты, Тея.

– Нет, спасибо.

– Давай, крикни, – настаивала Элли. – Там никого нет.

– Никого, кроме мамы.

– Она внизу. Здесь нас никто не услышит.

Меня и так никто никогда не слышал. Никого не интересовало, что я хочу сказать. Чего я хочу, в чем нуждаюсь. Я подошла ближе к Элли и сестре. За перилами простирался мир, выметенный и занесенный, как после сильного снегопада.

– Я хочу ходить в школу, – проговорила я.

– Громче! – крикнули Элли с Амелией.

– Я хочу ходить в школу! Я хочу знакомиться с людьми!

– Я тоже хочу знакомиться с людьми! – заорала Амелия.

– Я хочу гулять с Рэем!

– Я хочу еще одну собаку! – не отставала сестра.

– Я хочу научиться языку глухонемых!

Амелия забавлялась, Элли над нами хихикала. Но тут они обе посерьезнели.

– Вот как? – удивилась Элли.

– Да, и я хочу учиться вместе с тобой!

– Хочешь _ _ _ _? – донесся сзади мамин голос.

Я оторвалась от пейзажа, простиравшегося за перилами. На него было почти приятно смотреть: под слоем мягкой мелкой светло-оранжевой пыли все выглядело таким чистым… Она скрыла мусор, садик с подношениями вокруг Сторожевой Башни, который моя мама во время нашего первого визита назвала «неприглядным». Пыль покрывалом легла сверху. Она все покрывала и скрывала.

Но некоторые вещи не нужно скрывать.

– Чему вы там хотите _ _ _ _? – спросила мама, стоя на верхней ступеньке лестницы.

Амелия сразу перестала дурачиться, спрыгнула с перил и бросилась к ней.

– А, неважно. Мы просто шутили.

Но я не хотела, чтобы сестра снова покрывала меня. Не ее это дело – защищать меня. И я не сказала ничего такого, чтобы нуждаться в защите.

– Я хочу выучить язык глухонемых.

– Вот как? – удивилась мама.

– Рэй его знает. У него тоже проблемы со слухом. Но его в детстве друзья научили общаться жестами. Некоторые члены его семьи тоже знают этот язык.

– А ты здесь при чем?

– Рэй немного научил меня этому, и я хочу продолжать учиться. Есть сообщество, частью которого я могла бы стать, а я сижу в сторонке одна. Я хочу быть с людьми.

Мама смотрела на меня и ничего не говорила. Кажется, она не рассердилась, а просто растерялась. Она молча стояла на верхней ступеньке лестницы с таким видом, будто ее разом покинули все силы.

– Я не знала, что все так плохо, – произнесла она наконец.

– Но ведь не все потеряно. В наших силах все исправить.

– И я хочу ходить в школу! – тут же повторила Амелия.

– Что-что? – переспросила мама.

– Мне надоело заниматься с Теей.

– Я тоже с тобой занималась, – напомнила ей мама.

По ступенькам за ее спиной уже поднималась мама Элли.

– Вещи собраны, и твой папка рвется в дорогу, – весело обратилась она к дочери, не подозревая о напряженной атмосфере на смотровой площадке. – Ты готова?

Она не представляла, что только что произошло между мной и моей мамой. Да и сама я не очень-то понимала. В кои-то веки я высказалась прямо, заявила о своих потребностях. И моя мама… прислушалась? По крайней мере, не отказала с ходу. Она вообще

Но тут наступил самый плохой момент – когда подруга, с которой я только что встретилась после долгой разлуки, снова должна была уехать. Пески вокруг Сторожевой Башни усиливали ощущение, что я остаюсь на Марсе, а Элли возвращается на Землю. Нас вот-вот должен был разделить бескрайний космос.

– Нет, я не готова, – ответила Элли.

– Да что вы, девочки! – сказала ее мама. – Вы же можете писать друг другу по электронной почте.

Ответом ей было грустное молчание, и тогда она неуверенно произнесла:

– Они ведь могут переписываться по электронной почте? Я помню, что у вас дома нет _ _ _ _, но в библиотеке же есть?

– Конечно, – выдавила мама. – Можно переписываться. По электронной почте.

Это она всерьез или просто так сказала, чтобы не позориться? Элли тоже не ходила в школу, а ее родители выращивали часть продуктов самостоятельно. Но Интернет у них был. И телевизор Элли разрешали смотреть. И у них не было такого большого подвала, как у моего отца. У ее папы не бывало вещих снов – во всяком случае, он о них не рассказывал. И их семья не пыталась воплотить сны в жизнь.

Однажды я спросила у Элли, не хранит ли ее папа дома оружие. Про своего я не рассказывала – мне было слишком неловко.

«Ой, нет», – ответила она.

«А вы не делаете на всякий случай запасы еды в кладовой? Ну, или где-нибудь еще, например в подвале?»

«Нет, что ты. Мой папа тут же все съел бы. Мама даже боится покупать для меня много печенья за один раз».

Итак, мои родители перешли некую черту, которую не решались переступать даже другие нонконформисты. Мы, как тот песок, отправились в странствие по миру, в чужие земли. Слишком далеко. Мы зашли слишком далеко. Сможем ли мы когда-нибудь вернуться?

Элли повернулась ко мне лицом.

– Я буду писать тебе каждый день. Я знаю, что ты вряд ли сможешь каждый день отвечать мне, но я надеюсь хотя бы на раз в неделю.

– Хорошо, постараюсь, – ответила я, бросив взгляд на маму.

– Ну, когда вас ждать теперь всей семьей в гости _ _ _ _? – весело спросила мама Элли. – Вы теперь должны _ _ _ _. Поживете у нас. Или можете отправить Тею к нам в Огайо, мы будем ей рады. – Тут Амелия, кажется, издала какой-то звук, потому что мама Элли поправилась: – Пусть обе приезжают. Мы обеим будем рады.

– Это далеко, – ответила моя мама.

– Конечно. Но детям нужно общаться.

«Нужно, очень нужно». Я повторяла эти слова про себя, когда мы с Элли обнялись.

– Не перегрейся там в пустыне, – напутствовала я ее с напускной небрежностью.

– Не упусти того парня, – подмигнула мне Элли.

Еще несколько прощальных объятий – и они стали спускаться по лестнице. Затем моя подруга исчезла, как будто ее унесло ветром. Мы остались втроем – сестра, мама и я. Мне казалось, что мама заговорит о том мимолетном замечании Элли про парня, но я ошиблась. Не заговорила она и о наших с Амелией просьбах насчет языка глухонемых и посещении школы.

– Вчерашней бурей в музее разбило несколько окон, – устало произнесла мама. – В помещение нанесло много пыли и мусора, а Стиви здесь совсем одна.

– Надо ей помочь, – откликнулась я.

Будем работать – значит, разговоры отменяются. А работа оказалась настолько тяжелой, что и думать было некогда. Я постаралась выбросить из головы все то, что мы кричали ветру на смотровой площадке. Это были просто пожелания, не более того.

Стиви сказала, что пыль лучше убрать пылесосом, а не вениками, чтобы она не рассеивалась по воздуху и не попадала в легкие.

Она ничего не сказала – и никто ничего не сказал – про кашель Амелии.

Не помню, сколько мы занимались уборкой. Я потеряла счет времени. Солнце светило в окна и припекало все сильнее, и я сосредоточилась на том, чтобы как можно аккуратнее оттереть от грязи столы, подоконники и дверные косяки. В любом случае на ферме меня ждало лишь одиночество и еще больше работы. «Не буду думать ни об Элли, ни о Рэе», – сказала я себе. Я настолько ушла в себя, что, когда в магазине сувениров зазвонил телефон, я решила, что это снова ветер.

Стиви пошла к телефону, а вернувшись – мы в это время протирали игрушки, – направилась прямиком ко мне.

– Это тебя, – сказала она.

– Что меня?

– К телефону.

Мама и Амелия смотрели на меня с таким же недоумением.

– Телефон в магазине сувениров, – напомнила Стиви.

– Кому понадобилось звонить Тее? – спросила мама. – Кто может знать, что она сейчас здесь?

«Рэй»,– сразу же пришло мне в голову. Глупости. Он добрый, заботливый, но не волшебник же. Он не может знать, что я сейчас в Башне. Даже те камешки, которыми он выложил буквы моего имени, раскидало ветром; они не устояли под натиском бури.

– Это та девушка, которая сюда приходила, твоя подруга, – объяснила Стиви. – Она брала брошюру о Сторожевой Башне. Там есть наши _ _ _ _. Она очень интересовалась инопланетянами.

– А почему она звонит?

– Не знаю. Но, кажется, она чем-то расстроена.

Отложив почерневшую от грязи тряпку, я поспешила в магазин сувениров. На прилавке рядом с кассовым аппаратом и вращающейся полкой с брелками в форме НЛО лежала снятая с рычага трубка стационарного телефона. На аппарате мигала красная кнопка.

Я взяла трубку.

– Алло?

– Тея? – Голос Элли был едва слышен.

– Что случилось?

Из-за помех и шумов ее слова почти невозможно было разобрать. Доносились лишь обрывки, как из телевизора с приглушенным звуком.

– На дороге… облако…

– Что? Элли, я тебя не слышу!

– Связь… безопасности… но…

– Но – что? Что происходит?

Голос Элли вдруг стал слышен четко, словно она вышла из тоннеля или на секунду подошла ближе к телефону.

– Надвигается буря. Гигантская туча. – Связь прервалась так же внезапно, как и восстанавливалась. Дальше все потонуло в треске помех. – Укрытие… надежное… но…

– Элли, вы в безопасности? Что происходит?

– …движется в вашу сторону…

Из того, что она сказала дальше, я почти ничего не смогла разобрать. Только одно слово раздалось из трубки отчетливо, чистым, как вода, звуком.

Это было слово «пыль».

Связь прервалась окончательно, голос Элли затих. Я еще какое-то время слушала громкий, до боли в ухе, треск в трубке. Я надеялась, что голос Элли пробьется через помехи и я услышу, что она в безопасности. Но этого не произошло, и я повесила трубку.

Амелия, Стиви

Это был ветер.

Я бросила взгляд в окно. Разбитые окна мы закрыли картоном. В уцелевших же через запыленные стекла виднелось чистое небо. По нему плыли невысокие белые облака. Было жарко. Но жара стояла уже много дней.

И было очень, очень тихо.

– Мам…

Она подняла голову.

– Что хотела Элли?

– Мам, а в каком направлении они поехали?

Она вытерла лицо, оставив на лбу полоску грязи, немного подумала.

– В Моаб.

– Это далеко, – сказала Стиви.

– Вряд ли они успеют на _ _ _ _. Наверное, остановятся где-нибудь.

– Когда они выехали? – спросила я.

– Не знаю. Может быть, пару часов назад.

– Да, вы уже давно тут работаете, – подтвердила Стиви.

Мама вроде бы задала какой-то вопрос, но я уже не смотрела на нее.

На стене в рамке висела карта штата Колорадо. Подойдя к ней, я провела пальцем от Бескровной долины до города Моаб в штате Юта. Дорога шла через национальный заповедник, там была только одна большая трасса. С какой скоростью они ехали? Далеко ли они сейчас? Наверное, где-то неподалеку от резервации Южных ютов.

– Тея? – Мама положила руку мне на плечо; я вздрогнула, и она извинилась. Раньше она не извинялась за то, что подходила незаметно. Все время забывала. – С Элли что-нибудь случилось?

– Они попали в бурю. Вроде бы они нашли, где спрятаться. Было плохо слышно. Но она движется в нашу сторону.

– Кто движется?

– Пылевая буря? – догадалась Стиви.

Я кивнула.

Не дожидаясь продолжения, Стиви открыла стенной шкафчик с хозяйственными принадлежностями: рулонами коричневых бумажных полотенец, скотчем и бумагой для принтера.

– Не поможешь мне заклеить окна? – обратилась она к Амелии.

– Что происходит? – осведомилась мама.

– Похоже, буря очень сильная, – ответила я. – Мне так показалось. Элли была напугана. И ветер в телефоне очень громко выл.

– Заклей окна и дверные рамы скотчем, милая, – попросила Стиви. – А полотенцами давайте _ _ _ _ под дверями.

– Мы что, должны сидеть здесь? – спросила мама.

– Можно переждать в подвале, – предложила Стиви. – Там нет окон. И там безопасно.

– Элли говорит, что пылевая буря движется сюда, – напомнила я.

– А как же папа? Он сейчас в поле, – сказала Амелия, прижимая к груди рулон скотча. – Он даже радио не слушает. Он ничего не знает.

– Мы поможем все здесь опечатать, а потом поедем домой и поможем ему, – сказала мама.

– Вы уверены? – засомневалась Стиви.

– Я уверена. Мы не уедем, пока не убедимся, что вы в безопасности.

Тут я поняла, что нужно сделать, и бросилась в магазин сувениров. Мама что-то крикнула мне вслед, но я не остановилась. В магазине я сняла трубку телефона и набрала номер, который помнила наизусть. Нажимая кнопки в нужной последовательности, я чувствовала себя так, словно набирала секретный код тайника.

Раздался всего один гудок.

И в трубке сразу же послышался знакомый голос.

– Рэй! – выдохнула я.

– Ты все-таки позвонила…

– Конечно.

– Ты запомнила номер…

– Я не могла его забыть.

– Я пытался послать тебе весточку…

– Я видела эти камни. Я сейчас в Сторожевой Башне.

– Что?

– Рэй, идет буря. – Я не поняла, услышал он меня или нет, но на другом конце линии было тихо.

– Надвигается буря, – повторила я. – Пылевая буря. Она очень сильная и идет в нашу сторону.

– Подожди секундочку.

Из трубки послышались непонятные звуки, затем телефон взял Сэм.

– Тея, что случилось?

– Моя подруга сейчас в нескольких часах езды отсюда, она только что позвонила и сказала, что на нас надвигается пылевая буря.

– Где ты _ _ _ _?

– В Сторожевой Башне.

– Ладно. Мы едем к тебе.

Он повесил трубку, прежде чем я успела ответить или попрощаться с Рэем. Какое-то время я стояла, осмысливая разговор – как часто делала после каждой беседы, – невольно слушая монотонные гудки в трубке.

Они едут ко мне. Рэй и Сэм, мои друзья, скоро сюда приедут.

Мы успели проклеить окна скотчем и затыкали щели тряпками, когда раздался стук в дверь, да такой громкий, что мы вздрогнули.

Я стояла ближе всех. Иначе бы, наверное, не услышала. К тому времени мы заклеили окна картоном, закрыв вид на улицу. Так что я уже не могла разглядеть, что творится снаружи, какого цвета небо и что там за облака. И не заметила, как желтый пикап Сэма подкатил к Башне.

Я открыла входную дверь, которую мы не стали запечатывать, чтобы оставить себе путь к отступлению. В комнату влетели два человека, словно чья-то рука втолкнула их внутрь вместе с порывом горячего ветра пополам с песком. Небо за их спинами еще было чистым, хотя облака спустились ниже к земле и стало душно.

Но передо мной уже стоял, улыбаясь и стряхивая пыль с волос, Рэй. Потом он опустил руки по бокам. Я тоже, хотя при виде друг друга мы сдерживались из последних сил. Так хотелось обняться… но разве это можно делать на глазах у моей мамы? Сэм закрыл дверь и потопал ботинками по коврику у входа.

– Тея… – произнес Рэй.

И тогда мне стало безразлично, что неподалеку стоит мама, на нас смотрит Амелия, а по коридору приближается Стиви. Я бросилась к Рэю в объятья. Моя голова поместилась у него под подбородком, а его волосы коснулись моего лба. Он обнял меня.

– Стиви, похоже, ты уже приготовилась. – Сэм оглядывался по сторонам, оценивая наши труды.

– Старались как могли, – ответила Стиви. – Спасибо за помощь.

– Это я придумала использовать футболки! – Амелия махнула рукой в сторону подвального окошка, забитого футболками из сувенирного магазина. Большинство из них были ярко-зелеными. Стиви говорила, что они светятся в темноте.

– Какая прекрасная идея. – Сэм приподнял шляпу в знак приветствия, потом встретился взглядом с моей мамой. – Миссис Тейлор, надеюсь, вы не возражаете, что мы вот так заявились?

– Кэролайн, – представилась мама. – Я рада, что вы здесь. Очень жаль, что я не могла сразу _ _ _ _. Я знаю, что вы хороший человек и друг Теи. Вы оба. Мой муж…

– Не нужно извинений, – остановил ее Сэм.

– Буря очень сильная? – спросила я.

– Пока не очень. Солнце еще _ _ _ _. Но твоя подруга права. Что-то готовится…

– Облака очень быстро летят, – добавил Рэй. Он отстранился, и когда заговорил снова, мне стало видно его губы. – И очень низко. И они какого-то странного цвета.

– _ _ _ _ устраиваем укрытие в библиотеке.

– Кроватей на

– Сейчас некогда этим заниматься, – покачал головой Сэм. – Придется обойтись спальными мешками и одеялами. Но у нас есть телефонная связь. Те, у кого нет надежного укрытия, могут прийти в библиотеку.

– Это ведь убежище на случай войны?

– Совершенно верно.

– Я могу помочь, – сказала Стиви. – Дай мне список людей, которых нужно обзвонить. Пока городской телефон работает, я это сделаю.

– Ты точно не хочешь поехать в библиотеку, уверена? – спросил ее Сэм.

– Я останусь здесь. Это все, что у меня есть. Здесь есть подвал, где я могу спрятаться. Да и дом теперь вполне герметичный.

– У нас нет телефона, мы никому не можем позвонить, – огорченно произнесла мама. – Извините.

– Не переживайте. – Сэм успокаивающе поднял руку. – А как вы сами? У вас на ферме нет телефона? Ваш муж сейчас дома?

– Да, – ответила за маму Амелия. – Он там совсем один!

– Я хочу отвезти детей туда, – сказала мама. – У нас есть надежный подвал.

Тут я поняла, что мама собирается разлучить меня с Рэем. Моя рука непроизвольно шевельнулась в сторону Рэя, и наши пальцы встретились. Мы не могли так сразу расстаться.

– Можно вас попросить? – обратился Сэм к моей маме. – Вы не могли бы взять с собой Рэя? Пусть он побудет у вас, в безопасности. Вы – не единственная семья без телефона. У некоторых нет даже радио, кто-то не слушает важные новости. Я должен предупредить их о буре, а то и _ _ _ _ их в город.

– Ни за что! – воскликнул Рэй. – Я поеду с тобой.

– Я тоже, – сказала я.

Его пальцы еще крепче стиснули мои.

– Тея! – предостерегающе сказала мама.

– Я же могу помочь. Кто-то может не захотеть ехать в убежище, а я могу поговорить с ними. Я уже знакома с некоторыми людьми. Помните соседа Гаса, того, с табличками? – обратилась я к Сэму. – Я с ним общалась.

– Правда? – удивился Сэм.

– Ну, вроде того. Я написала ему табличку. Он меня видел. Это может сработать.

– Я не _ _ _ _, – строго произнесла мама.

– Я могу помочь. Пожалуйста. Я хочу поехать с ними. Мы отвезем кого-нибудь в убежище, а потом вернемся домой.

Я чувствовала, что мама готова уступить. Суровые морщинки вокруг глаз и рта разгладились – когда только у моей мамы успели появиться морщины? Это все палящее солнце? Переживания от переезда или что-то еще?

Мама теперь знала очень много: про меня, Рэя и язык глухонемых. Про Амелию и школу. Многое из того, во что она верила, рушилось, как прогнившая ступенька старой лестницы – она уже не могла служить опорой. Эта ступенька лишь создавала видимость опоры, но рассыпалась при проверке на прочность. Я проверила ее, Амелия тоже. Та лестница, по которой мама шла все эти годы, вела в никуда.

– Я могу и хочу помочь, – твердо сказала я.

– Ладно, – ответила мама. – Но будь осторожна. А потом сразу возвращайся на ферму.

– Я присмотрю за ними, – пообещал Сэм. – Верну вашу малышку домой в целости и сохранности.

Сэм дал Стиви список телефонов тех людей, которых нужно предупредить о приближающейся буре. Увидев список, я удивилась, как много народа, оказывается, живет в Долине.

Стиви и Сэм напутствовали маму. «Позаботьтесь о животных на ферме. Если успеете, проклейте двери и окна скотчем. Главное – сами спрячьтесь в укрытие без окон с плотно закрывающейся дверью».

Я вспомнила, как однажды, когда мы еще только переехали, отец взялся отлаживать скрипучие ржавые двери в подвал, чтобы они плотно закрывались и легко открывались. Увидев, что он этим занимается, я забеспокоилась. Опять подвал, еще одно темное место, где он будет прятать оружие и еду, скрывая свои не самые лучшие, параноидальные стороны.

«Это для запасов?» – осведомилась я.

Вопрос был достаточно неопределенным, чтобы отец не догадался, что я в курсе про ружья, хранившиеся среди прочих припасов. К тому моменту мы уже многое пережили в Колорадо и успели израсходовать всю запасенную воду. Готовность к чрезвычайным ситуациям становилась образом жизни.

«Нет, – ответил отец. – Это укрытие на случай торнадо».

«Великолепно», – подумала я тогда. Еще одна напасть на нашу голову.

К чему нас жизнь не подготовила, так это к пыли. Пыль подкрадывалась без предупреждения. На нее можно было наступить, чихнуть, стряхнуть с обуви. Но огромные облака, массы пыли, поднимающиеся с земли и падающие с неба, были чем-то похожи на пули. Даже маленькая вещица может обрести огромную мощь, если соединить ее с чем-то еще.

«Такое моему отцу почему-то не приснилось», – думала я, сидя в кабине пикапа бок о бок с Рэем. Не было никаких предупреждений о том, что, сбежав от воды, мы будем застигнуты другой волной, такой же мощной и гибельной. Оставалось только гадать, изменит ли что-нибудь надвигающаяся буря, в отличие от предыдущих.

Ее поступь ощущалась иначе. Воздух налился свинцовой тяжестью, небо словно застыло в ожидании: оно было еще голубым, но что-то в нем явно накапливалось. В облаках росло напряжение. Они извивались и бурлили, не в силах сдержать беспокойство.

У меня на душе тоже было неспокойно. Последний раз я так волновалась, наверное, когда не успевала вернуться в кафе, где меня ждала мама. Казалось, что с того дня, когда я нервничала из-за самых обычных вещей, прошло много лет. Теперь я просто молилась, чтобы машина прибавила скорость. Чтобы она летела по дороге быстрее, чем надвигавшаяся сзади буря.

Сторожевая Башня осталась далеко позади. Смотровая площадка в зеркале заднего вида становилась все меньше, потом исчезла совсем. На трассе нам встретились несколько машин. Возможно, эти люди узнали о буре и направлялись в укрытие.

Довольно скоро я поняла, куда мы едем.

Сэм мчался к дому Элмера, не сбавляя скорость на подъездной дорожке. Мы никогда раньше так быстро не ездили по грунтовой дороге с выбоинами. В конце пикап резко свернул и остановился. Элмер сидел на пне от поваленного дерева и что-то строгал перочинным ножом. Он спокойно и слегка удивленно посмотрел на пикап.

– Элмер, что ты делаешь? – спросил Сэм, не выходя из машины. Мы с Рэем тоже остались в кабине.

– Отлыниваю от работы.

– Тебе нужно провести Интернет.

– Нет. Интернет – самый плохой способ прятаться от написания книги. Там можно спрятаться навсегда. – Не прекращая строгать, Элмер кивнул на пикап: – На пожар спешите?

– Какой пожар, старый дурак! Пылевая буря! Приближается очень сильная буря. Народ собирается в библиотеке, в бомбоубежище.

– Вот черт, – задумчиво произнес Элмер. – Неужели все так плохо?

– Довольно плохо.

– Все признаки налицо, – сказала я.

Элмер ткнул заостренной палочкой в мою сторону:

– Тогда залезай в машину, – сказал Сэм. – Мы отвезем тебя в город.

– Ах, премного _ _ _ _.

– Элмер, давай быстрей.

– До чего же я дожил…

– Да, – согласилась я. – И не мешало бы продолжить.

Наконец Элмер сдался и поспешил в свою хижину. Я боялась, что нам придется потратить много времени впустую, дожидаясь, пока он соберется в дорогу и приготовит дом к отъезду. Но буквально через несколько секунд он появился на пороге с портфелем, висящим на лямке через плечо. Вид у него был еще тот: выцветшая клетчатая рубашка, поношенные синие джинсы, ботинки, словно пошитые из грязи, остатки завтрака в бороде. И дорогой кожаный портфель с поцарапанными золотыми застежками. Когда Элмер забрасывал его в кузов пикапа, я заметила тисненые инициалы: EGL.

– Что там? – поинтересовалась я.

– Моя следующая книга. – Элмер начал открывать кузов. – И немного вяленой говядины.

– Элмер, не лезь _ _ _ _, – сказал Сэм. – В кабине есть заднее сиденье. Дети там вполне поместятся.

– Ну, ладно. – Элмер посмотрел на меня. – Хоть я, вообще-то, неприхотлив.

Когда мы выбрались на ровную пустынную трассу, Сэм погнал машину еще быстрее, чем по ухабистой подъездной дорожке, и я порадовалась, что Элмер сидит не в кузове, а в кабине. Рэй включил радио: передавали штормовое предупреждение. Правда, сквозь помехи пробивались лишь отдельные слова: «Видимость менее четверти мили… Опасность: поднятая ветром пыль… опасно для жизни… укрытие».

Рэй попытался настроить приемник, но ничего не добился и выключил его. Хотя не знаю, что было хуже: невнятное зловещее предупреждение или такое же гнетущее молчание. Окна ферм, мимо которых мы проезжали, были заколочены фанерой. На пастбищах не было животных, только дикая осока безмолвно колыхалась на ветру.

Мы с Рэем сидели на заднем сиденье, прижавшись друг к другу. Пикап мчался галопом, за окошками мелькали поля, под колеса бросился куст перекати-поля и разлетелся на кусочки. В небе непрерывно клубились облака.

Теперь они начали менять цвет.

Еще в Сторожевой Башне Рэй сказал, что облака приобрели странный оттенок, и теперь я тоже это заметила. В некоторых местах они были коричневыми, в других – оранжевыми и даже фиолетово-синими. Небо словно покрылось синяками. Но облака двигались так быстро, что их было трудно разглядеть. Едва я успевала решить, какого цвета то или иное облако, как оно менялось или его закрывала мутная масса другого облака, плотного и серебристого.

Ближе к библиотеке мы увидели еще несколько автомобилей. Мимо нас, набирая скорость, проехало несколько грузовиков, груженых чемоданами, канистрами с бензином и цистернами с водой.

– Куда это они направляются? – удивился Рэй.

– Люди думают, что могут убежать от бури, – сказал Сэм. – Но в конце концов бежать становится некуда.

Я вспомнила наводнение в Огайо; как сильно это событие подействовало на моего отца, пробудив в нем мечту о противоположном – сухом, жарком Колорадо с желтыми полями. Здесь никогда не будет наводнения, но земля будет покрыта пылью. Катастрофа неотступно следовала за нами. Она просто меняла облик.

Стоянка у библиотеки была переполнена, поэтому Сэм остановился на шоссе неподалеку, и мы все вышли из машины. Какая-то светловолосая женщина в сарафане вела в библиотеку другую, пожилую, обнимая и поддерживая ее.

– Хелен? – окликнула я, узнав ее.

Она обернулась и увидела нас.

– Дети! Хорошо, что с вами все в порядке.

– А мы тут занимаемся доставкой важных персон, – пошутил Сэм.

– Должен же кто-то храпеть в убежище, – добавил Рэй.

– Ага, ага. Вы все такие остроумные, – проворчал Элмер. – Но куда-то пропадаете, когда мне нужно писать диалоги!

– Как дом, все _ _ _ _? – спросил Сэм у Хелен.

– Да, все хорошо. Это моя соседка Ана. – Пожилая женщина попыталась приветливо улыбнуться, но вид у нее был измученный: красные пятна на влажном лице, запотевшие очки. – Сегодня очень жарко. Мы подумали, что здесь будет безопаснее.

– Заходите. Кондиционер работает.

– Позвольте, помогу. – Элмер шагнул к ним, и они с Хелен осторожно повели Ану к зданию библиотеки. Там кто-то придержал для них дверь. Это оказалась Луиза. Как только все трое оказались внутри, она подошла к нам.

– Много там народу? – спросил Сэм.

– Да. Капитан пытается выписать всем читательские билеты, но в остальном все нормально. Я отнесла еду и кофе. Одеял и _ _ _ _ на ночь хватает, правда, некоторым _ _ _ _, наверное, придется спать на полу.

– Долго продлится буря? – спросила я.

– Кто знает…

– А долго продолжалось Черное воскресенье?

– Это когда был полный мрак? – Сэм приподнял шляпу и почесал лоб. – По-моему, около часа. Но в этот раз может быть и дольше.

– Полный мрак?

– В это время нельзя находиться на улице, – сказала Луиза. – Вообще ничего не видно.

Большинство пылевых бурь, которые я здесь видела, налетали вечером, когда небо уже темнело, а солнце начинало садиться. Но чтобы облака стали совсем черными и среди бела дня полностью затмили солнце? Неужели повторится то, что описано в книгах?

– Пора отвезти тебя домой, – обратился ко мне Сэм. – Мы же обещали твоей маме.

– А как же Гас?

– С Гасом ничего не случится. У него есть Интернет, и он точно знает, чего ждать.

– А сосед Гаса? У него наверняка нет ни вайфая, ни телефона. Его домик не выдержит бури.

Элмер жил недалеко от города, но мне с самого начала хотелось поехать именно к соседу Гаса. Этот человек жил на отшибе, в самом безлюдном месте, и его наверняка никто не предупредил.

– Я позвоню. – Сэм достал свой сотовый и отвернулся.

– Все будет окей, – заверил меня Рэй, продублировав последнее слово жестом.

А я подумала, для скольких людей это не кончится ничем хорошим. Во время Пылевого котла были погибшие. Пыль засыпала дома и машины, и люди умирали от удушья. Но многие умерли впоследствии. Это была, пожалуй, самая худшая, подлая, темная сторона дела. Не все умерли в тот день. Пыль, как плесень, осталась в людях и вокруг них. Она дала знать о себе позже – болезнями в легких и сердце.

Сэм вернулся к нам, в его взгляде читалось беспокойство.

– Гас не отвечает. Что-то неладно. Когда я звоню, он всегда берет трубку.

– Может быть, он уехал _ _ _ _? – предположила Луиза.

Рэй проговорил что-то в том смысле, что Гас, может быть, как раз помогает соседу, но Сэм отрицательно покачал головой.

– Что-то тут не так. У меня такое чувство. Я проработал в этой долине всю жизнь и научился полагаться на свои ощущения… Как ты, примерно, – добавил он, взглянув на меня.

– Я?

– Ты ведь позвонила

Никто мне раньше такого не говорил. Что я могу полагаться на свои чувства, доверять им. Мой отец мог строить жизнь на своих снах – так почему я не могу опереться на что-то большее, основанное на опыте и знаниях?

«И на сон», – произнес тихий голос у меня в голове.

– Я поеду к _ _ _ _, – решил Сэм. – Ребята, останьтесь с Луизой.

– Я должна поговорить с тем соседом, – возразила я. – Так мне подсказывает интуиция.

Сэм помолчал, принимая решение. Вид у него был усталый. Люди потоком устремлялись в убежище. Должно быть, он чувствовал ответственность за каждого из нас. Ветер швырнул ему на ботинок обрывок газеты. Порывы горячего сухого ветра были пока не очень сильными, они лишь намекали на то, что будет потом. От них уже сейчас перехватывало дыхание.

– Ладно. Хорошо. – Сэм махнул рукой в сторону пикапа. – Полезайте, оба. Я же обещал за вами присматривать.

– Будь осторожна, – напутствовала меня Луиза. Кажется, она сказала что-то еще, но Сэм завел мотор, и дальше я не расслышала. Она помахала мне. Образ Луизы, стоявшей перед библиотекой с пустой корзиной в руке, надолго мне запомнился. Она осталась одна, когда все ее близкие разъехались. Теперь уезжали мы. Напоследок я еще раз оглянулась: ее черные волосы отчетливо выделялись на фоне темнеющих облаков.

Перемена погоды застала нас в пути. В боковом зеркальце машины виднелись сгущавшиеся облака, они заполнили его, и зеркало стало похоже на лужу грязной воды. Поначалу тихий, вой ветра становился все слышнее. Он словно приближался откуда-то издалека.

Дома, в Огайо, я умела определять приближение грозы. Я наблюдала за деревьями. Когда листья на них начинали переворачиваться светлой, обратной стороной, словно подставляя небу свои животики, я знала: скоро будет дождь.

Тогда мне казалось, что деревья переворачивают листья, чтобы получше впитать дождевую воду. Хотя это чепуха. Деревья пьют воду из земли корнями. Наверное, такое движение листьев связано с особенным движением воздуха. Как ветер шевелил листья, так он подталкивал и нас, заставляя поскорее уйти с улицы.

Здешний ветер явно гнал нас прочь отсюда.

А почему бы и нет? Видно же, что мы – наша семья и все остальные – причиняем вред земле. Все те люди, которые стали приезжать начиная с тридцатых годов прошлого века, а то и раньше. Они строили дома, расчищали прерии и сажали культуры, которые тут же уничтожали, едва те успевали созреть – если только до этого доходило. Мы вспахивали и рыли землю. Возможно, ветер пытался нам что-то сообщить. Но мы его не слушали, и он решил вытолкать нас вон.

Мне самой хотелось уехать. Почти все то время, что мы прожили в Колорадо, я была готова ответить ветру: «Очень хорошо. Мы уезжаем». Я была бы в восторге.

Но теперь во мне что-то изменилось. Что-то в меня проникло, как летящая по воздуху песчинка. Но, в отличие от песчинки, оно меня не раздражало. Как ни странно, оно даже успокаивало. В моем сознании то и дело всплывал вопрос: «Смогла бы я построить здесь свою жизнь»? Но как мне и моей семье сделать это, не навредив всему тому, что живет здесь уже давно?

Я думала, что в Долине ничего не растет. Вообще, даже трава. Желто-коричневая земля всегда казалась совершенно голой. Мне представлялось, что это цвета смерти. Жизни иссушенной, умирающей от жажды. Но даже среди пустой земли и блеклых сорняков виднелись проблески зелени: кактусы, собиравшие воду в свои распухшие кулачки. Они были маленькие, но они были. А присмотревшись, можно было разглядеть полевые цветы: темно-фиолетовые, бледно-желтые, розовые.

Чем дольше я всматривалась, тем больше различала жизнь в этой пустыне. В осоке прятались кролики. По земле пробегали бурундуки с пухлыми животиками того же цвета, что и земля. В воздухе кружили стрекозы, а время от времени с жужжанием, похожим на звонок в дверь, пролетали колибри. Или сорока проносилась по небу. Мир природы раскрывался передо мной, как сжатая в кулак ладонь. Если моему отцу не удается растить на этой земле свеклу и помидоры, то, может быть, есть другие растения, которым нравится здесь расти? Может быть, есть способ выращивать их, не затрачивая большого количества воды?

На горизонте показался серебристый, сверкающий, как фольга, купол. Небо в зеркалах пикапа затянуло облаками; выйдя из машины возле дома Гаса, я уловила усилившийся вой ветра.

С Элмером нам повезло, он сидел прямо перед своей хижиной. А Гаса нигде не было видно.

Мы позвали его; Сэм подошел к двери и позвонил. Мы с Рэем стали обходить купол с разных сторон, направляясь к заднему двору. Не удержавшись, я заглянула на соседний участок: еще одной сильной бури маленький обветшалый домик точно не выдержит. Он и прошлую еле пережил. Крыша грозилась сползти, несколько окон были разбиты.

Я заметила на том участке новые таблички, хотя большинство из них не могла разобрать с такого расстояния. Но одна была огромная, с кричащими красными буквами:

НЕБО ОБРУШИВАЕТСЯ.

Ты прав, незнакомец. Так и есть. И нам нужно поскорей отвести всех в укрытие.

Тут я услышала крики с заднего двора. Кричал Рэй.

Я бросилась туда через заросли сорняков. Рэй стоял возле приборной площадки Гаса. Устройства работали вовсю: вращались и собирали данные о состоянии атмосферы. Гас лихорадочно метался от прибора к прибору, делая пометки в блокноте. Увидев меня, он от волнения выронил ручку.

– Тея! Ты знаешь, что грядет? Буря. Сильнейшая буря. По-моему, даже историческая.

– Причем грядет в ближайшее время, – сказал Рэй, подходя к нам. – Подруга Теи попала _ _ _ _. Она предупредила, что буря движется в нашу сторону.

– Да! Похоже, так и есть!

– Гас, вы приготовили свой дом? – вмешалась я. – Он выдержит эту бурю? Все запечатано?

– Дом! – У Гаса отвисла челюсть. – Я совсем забыл подготовить дом!

Мы с Рэем переглянулись. Жаль, что я еще плохо знала язык глухонемых – мне так хотелось поделиться с ним впечатлениями. Но мы и так поняли друг друга: огромные глаза Рэя излучали тревогу.

– А ваш сосед? – напомнила я.

Пьянящий восторг Гаса от приближения уникальной бури выветрился. Как выветривался энтузиазм Амелии после того, как она съедала всю глазурь с праздничного торта. Он поник, разглядев наконец за показаниями приборов грозную реальность, которая не сулила ничего хорошего.

– Про него я тоже забыл, – потерянно произнес Гас.

Сэм не разрешил нам с Рэем идти на участок соседа.

– У

– Может, я схожу? – предложил Гас.

– Тебя я тоже не пущу, это опасно.

– Времени мало, надо что-то делать.

– Вон он, вышел из дома. – Рэй стоял на границе участка, глядя в бинокль Гаса.

– Дай посмотреть. – Я похлопала Рэя по плечу, и он отдал мне бинокль.

Сосед неторопливо прохаживался возле дома и, кажется, ни о чем не беспокоился. Вот он наклонился, порылся в земле, отбросил что-то в сторону, затем заметил что-то еще, наклонился… «Очевидно, пропалывает сорняки», – догадалась я. Работает в своем огородике, как в самый обычный день.

– Он ничего не знает, – произнесла я.

Конечно, он не стал бы спокойно заниматься будничными делами, если бы знал о пылевой буре. Ведь этот человек каждым своим посланием предупреждал мир о конце света. Теперь конец приближался, а он не готов. Как и никто из нас.

Я опустила бинокль. Недалеко от меня в траве лежала табличка, которую я когда-то написала этому человеку: «Я ТЕБЕ ВЕРЮ». Я взяла в руки картонку и перевернула другой стороной. Дождя за все это время не было, картонка не покоробилась, и обратная сторона была чистой.

– У вас есть фломастер? – обратилась я к Гасу.

Самым трудным было привлечь внимание этого человека. Для чего Рэй, Сэм и Гас некоторое время кричали и подпрыгивали. А я стояла, подняв высоко над головой табличку, на которой написала сообщение о приближающейся буре.

Наконец наши крики возымели действие. Сосед поднял голову. Рэй, наблюдавший за ним в бинокль, махнул мне свободной рукой. Я поднял свой плакат еще выше и помахала им.

– Что там происходит? – Чтобы привлечь внимание Рэя, мне достаточно было коснуться его рукой. Второй я продолжала держать табличку.

– Он ушел, – констатировал Рэй. – Вернулся в дом.

Но буквально через несколько секунд мужчина вернулся с большим куском фанеры и своим биноклем на шее. Он сел на бетонное крыльцо перед домом, положил фанеру себе на колени и, по словам Рэя, принялся что-то писать на ней. Затем встал и поднял свою табличку.

Там было написано: «КОГДА?»

Я взяла фломастер и написала: «СКОРО».

Зачеркнув предыдущую надпись, мужчина написал: «ЧТО ДЕЛАТЬ?»

– Поверить не могу – мой сосед спрашивает у меня совета! – воскликнул Гас. – Я даже не знаю, как его зовут. Я боялся знакомиться.

– Что ему ответить? – спросила я. – У вас есть еще большой кусок картона?

Гас пошел в дом искать.

На моей табличке осталось мало места. Я написала: «УКРЫТИЕ».

Последовал вопрос: «ГДЕ?».

Рэй наблюдал за происходящим в бинокль. Он сказал, что мужчина некоторое время держал в руках свой плакат. А когда мы не ответили, бросил его на землю и принялся расхаживать взад-вперед, сокрушенно качая головой.

– Похоже, он нервничает, – сообщил Рэй.

– Скорей! – крикнула я Гасу в открытую дверь.

– Ничего подходящего не _ _ _ _! – крикнул он в ответ.

Я перечеркнула все слова на своей табличке.

– Здесь нет места, чтобы объяснить ему про библиотеку. Может, просто пойти туда и поговорить с ним?

– Дети, время на исходе, – вмешался Сэм. – Нужно срочно найти безопасное место, с ним или без него.

– Нельзя же его бросать, – возразила я.

Рэй посмотрел в бинокль и сказал, что сосед снова поднял свой плакат.

«ГДЕ?»

– Дай-ка мне картонку. – Гас вернулся из своего дома с пустыми руками. Он взял у меня картонку и написал: «ЗДЕСЬ».

Как выяснилось, укрытие от непогоды у Гаса было, и он хотел, чтобы все мы остались у него. Сосед – его звали Хьюго – оказался человеком застенчивым и молча стоял в сторонке, чувствуя себя неловко в чужом доме. Он принес с собой в рюкзаке рыжего полосатого кота по имени Кетчуп.

Но я беспокоилась о маме и Амелии. Связаться с ними и узнать, добрались ли они до укрытия, не было никакой возможности.

– Надо было оставить твоей маме мой номер телефона, – досадовал Сэм.

– Это не помогло бы, – ответила я. – У них больше нет телефона.

Сэм и бровью не повел.

– Когда все это закончится, мы поможем вам решить _ _ _ _, обещаю.

– Надо просто поехать к ним на ферму, – предложил Рэй. – Это же рядом.

Гас велел нам подождать, сбегал куда-то и принес три комплекта защитных очков и масок.

– На всякий случай, – объяснил он. – Чтобы не дышать пылью. Постарайтесь не попасть в самую бурю. Небо будет менять цвет. Сперва оно станет оранжевым, потом кроваво-красным, а затем черным, как ночь.

Кроваво-красным?

– Ничего не будет видно, – добавил Гас. – Полный мрак может продлиться час. Или дольше.

Гас, его сосед и кот смотрели нам вслед, стоя в дверях дома-купола. За то недолгое время, что мы пробыли в помещении, ветер переменился. Он усилился, но еще – и это ощущение трудно передать словами – он стал более целенаправленным, как перед проливным дождем. Весь воздух словно стремился куда-то и попутно захватывал с собой с земли все, что мог. Вскоре все это должно было обрушиться на нас.

Мы забрались в кабину. Сэм поднял стекла, а я закрыла вентиляционные отверстия. Сэм раздал маски и защитные очки, и мы с Рэем повесили их себе на шею.

Наша ферма находилась недалеко от дома Гаса. Но не прошло и нескольких минут, как облака приняли вызов. Мир изменил цвет. Словно огромная капля акварельной краски, сорвавшаяся с толстой кисти, расплылась – нет, взорвалась в небе. Ярко-оранжевый цвет растекся по всему пространству вокруг нас, позади и по обе стороны от пикапа. Сэм ехал так быстро, что машину начало трясти. Я старалась не смотреть на спидометр, мне страшно было видеть, как колотятся вцепившиеся в руль руки Сэма.

Рэй крепко держал меня за руку. Другой рукой я приложила ко рту маску и закрепила ее ремешками на голове. Защитные очки позвякивали у меня на шее.

Свет вокруг стал чайного, пыльного цвета.

– Прости, – пробормотала я в маску.

Рэй повернулся ко мне. Он тоже был в маске. Я знала, что он не слышит меня: он снял свой слуховой аппарат, чтобы защитить его от пыли и чтобы удобнее было надевать маску. Рэй выпустил мою руку и показал на языке жестов: «Я люблю тебя».

Он отвернулся, не дожидаясь ответа. Но я уже могла бы ответить. Я знала как.

Мы с Амелией изучали эти знаки.

Меня зовут…

Сестра.

Собака.

Любовь.

Никогда не думала, что мне это пригодится.

Рэй снова взял меня за руку. По обе стороны шоссе быстро приближались стены облаков. Цвет у них был такой, что мне

Это небо наглоталось земли. Оно поглотило ее и теперь собиралось поглотить нас. Облака двигались быстрее, чем мы. Они накатывались, бурля и вспениваясь, как океанская волна. Нижняя кромка облачного прибоя втягивала все в себя, а вершины закручивались в спираль, в крутящийся пылевой вихрь.

Мне почему-то вспомнился фильм, который я так любила в детстве. «Последний единорог». Я наткнулась на эту старую видеокассету на гаражной распродаже. В Огайо у нас еще был видеомагнитофон; мои родители подолгу держались за старые технологии. Сюжет был мне знаком, потому что я прочла книгу. Родители разрешали мне смотреть этот фильм. От частых просмотров изображение начало портиться. Я смотрела кассету одна или с сестрой. А потом, как-то во время эпизода с гарпией, когда этот гротескный крылатый персонаж с человеческой грудью пролетел по небу и напал на ведьму Полуночного карнавала, в комнату вошел отец. И вскоре нам запретили самим смотреть телевизор и видео.

Но мне вспомнился единорог в обличье девушки. Когда скрывавшие ее волшебные чары рассеялись, за ней погнался Красный Бык, который в конце концов исчез в волнах прибоя.

Теперь и к нам приближался Красный Бык, злой, оранжевый. Но не было океана, в котором мы могли бы спастись. Не было героя, который бросился бы на помощь. Только мы в маленьком желтом автомобиле.

– Держитесь, ребята! – крикнул Сэм.

Рэй стиснул мои пальцы.

Красный Бык выскочил на дорогу. Он оказался прямо перед нами; он несся низко над землей, как туман, темный и непроглядный. На нас упала его тень.

А потом мы оказались внутри него.

Послышался треск; камешки и мусор застучали по бортам и крыше машины. Видимость впереди сократилась до пары метров. Это было похоже на снежную бурю, но со снегом земляного цвета. Пыль кружилась вокруг нас и над нами; ревел ветер. Небо, едва видневшееся в лобовом стекле, через каждые несколько секунд проглядывало сквозь клубящиеся облака пыли голубой вспышкой. Как неисправная неоновая вывеска. А облака напоминали языки пламени.

Я зажмурилась. Ладонью я ощущала, как бьется пульс в руке Рея. Я представила себе, что это его сердце. И что я посылаю ему свое сердцебиение, напоминая: вот так продолжай биться, вот так продолжай жить. Продолжайте жить, продолжайте ехать, мысленно повторяла я Рэю и Сэму, в тревоге стискивая пальцы.

Сэм вскрикнул.

Он резко свернул вправо, пикап съехал с дороги, и я невольно раскрыла глаза. Что-то очень большое вынырнуло из пыли в нашу сторону.

Легковой автомобиль.

– Кто-то бросил посреди дороги _ _ _ _. – Сэм крутанул руль в обратную сторону, так что мы с Рэем стукнулись друг о друга, и машина с трудом выехала обратно на трассу.

Проблески голубого неба, которые мне удавалось заметить, становились все реже. Телефонные столбы поочередно мелькали из коричневых облаков, как мачты затонувших кораблей. Сэм вел машину по ним, как по ориентирам.

Но расстояние между ними все увеличивалось.

Нет. Это пылевая буря становилась все гуще, скрывая и столбы. Скоро мы вообще ничего не сможем разглядеть.

– Придется остановиться, – сказал Сэм. – Переждать где-нибудь на обочине.

– Нет, пожалуйста! – взмолилась я. – Мы уже почти приехали!

В ясную погоду с нашей фермы было видно, как сверкает на горизонте дом Гаса. Иногда я представляла, как иду туда. Представляла, как с моим приближением купол приветственно поднимается над полями. Круглая крыша казалась мне похожей на двух обнимающихся людей. Но теперь из кабины пикапа я не могла разглядеть ничего, даже ставшего таким знакомым купола. Как вдруг…

– Это флюгер на крыше нашего дома! – Подавшись на самый край сиденья, я указала пальцем направление.

Облака пыли на миг расступились, и мы увидели возле дороги какой-то предмет, прикрепленный к верхушке покосившегося столба.

– Почтовый ящик! Это наш почтовый ящик. Сверните здесь направо.

Сэм вывернул руль, и мы нырнули в темноту. Только по хрусту гравия под колесами можно было понять, что мы съехали с асфальта на подъездную дорожку.

Все вокруг было оранжевым, как будто наша ферма перенеслась на незнакомую планету. Из облаков вырисовывались знакомые очертания: наспех припаркованный в сторонке автомобиль (значит, мама и Амелия добрались до дома), ограда загона. Но все это стало оранжевым.

Солнца не было. Неба не было.

Сбросив скорость, Сэм продолжал медленно ехать вперед, выбирая, где остановить машину. Казалось, что мы движемся в подводной лодке. Или на космическом корабле. Мы медленно ползли вперед, словно плыли по течению или двигались по инерции.

В оранжевой мгле еще что-то двигалось в нашу сторону.

Оно подходило все ближе, и мы двигались навстречу.

Это была моя мама.

– Стоп! – крикнула я.

Сэм нажал на тормоз и припарковал машину. Мама подошла вплотную к пикапу и, опираясь на него рукой, чтобы не упасть, приблизилась к моей дверце. Нос и рот у нее были повязаны платком. Слишком слабая защита от пыли; это я хорошо знала.

– Она отведет нас к дому, – сказала я, хотя сама не была в этом уверена. Сможет ли кто-нибудь найти дом в окружавшей нас оранжевой мгле? Я потянулась к дверной ручке.

– Погоди! – крикнул Сэм.

Он сделал какой-то жест, которого я не поняла, но Рэй кивнул, надел свои защитные очки и похлопал по моим, висевшим у меня на шее. Я тоже надела очки.

Мы открыли двери пикапа.

Там стоял вой, который можно назвать только «голодным». Ветер страдал, и поэтому он обрушился на нас. Он резал кожу: каждый его порыв нес с собой песчинки. Стоило нам открыть дверцу машины, как ветер вцепился в нее, пытаясь оторвать от кузова.

Рэй, моя мама и я общими усилиями закрыли дверь, потом мама схватила меня за руку. Ее плохо было видно, но даже сквозь защитные очки я заметила, что глаза у нее воспалены и слезятся. Она зажмурилась, пытаясь защититься от пронизывающего ветра. Ее губы шевельнулись под платком.

Я ее не слышала.

Я ее не слышала!

Ветер бил мне в спину, пытаясь сорвать рубашку. Собственные волосы больно хлестали по лицу. Из-за машины показалась еще одна фигура: к нам подошел Сэм. Он взял мою маму за плечо, и она прижалась к нему. Они что-то кричали друг другу, но мне их все равно не было слышно. Ветер мгновенно уносил слова прочь. Ощущение было такое, словно мы очутились в оранжевой пасти тигра, внутри Красного Быка.

Сэм подался вперед и дотронулся до моего плеча. Мы с Рэем посмотрели на него.

Он сделал знак «сестра».

Потом – знак «собака».

Там были еще какие-то знаки, но

Моей сестре. Которая пропала в оранжевой мгле.

Когда отправилась искать одну из собак. Или всех собак.

Я не все поняла, но было ясно, что дело плохо. Настолько, что наши родители не сидели в безопасном укрытии, а искали Амелию в кошмарной буре. А воздух вокруг нас все менялся. Пока мы стояли возле машины, буря усилилась и облака пыли поменяли цвет.

Мне вспомнились слова Гаса.

Небо будет менять цвета. Сперва оно станет оранжевым, потом кроваво-красным, а затем черным, как ночь.

Воздух стал красным, будто облака наполнились кровью. В точности как в моем сне. Если это та самая буря, которую имел в виду Гас – и если это сбывался мой ночной кошмар, – то до ее высшей точки оставался всего один шаг. Всего один этап до того момента, когда на нас обрушится полный мрак. И к этому моменту всем нужно укрыться в убежище.

При мысли о том, что моя сестренка осталась одна в этом небытии, у меня сдавило грудь, сердце учащенно забилось. Где любила играть Амелия, где она могла бы спрятаться? Курятник. Разрушенный сарай…

«Я знаю, где она!», – крикнула я Рэю.

Он не услышал меня. Я сама себя не слышала из-за воя ветра. Даже под маской губы успели пересохнуть. Но Рэй что-то понял по моему взгляду.

Все вокруг плыло, словно буря стирала нас с лица земли. Ветер бушевал, пытаясь оторвать нас друг от друга. Сэм повел мою маму к дому. Он выставил вперед плечо, прокладывая дорогу и прикрывая маму и себя от режущего ветра, а она шла, спрятав лицо у него на груди.

Они думали, что мы идем следом. Я понимала, что они ожидают от нас этого и будут в ужасе, когда обернутся и обнаружат, что нас нет.

Но нам с Рэем нужно было пойти в другую сторону. Я должна была найти сестру.

Я повела Рэя вдоль противоположной стороны дома. Я шла первой, потому что знала, где находится Амелия; во всяком случае, была уверена, что знаю. Но как туда добраться? Уже в трех футах ничего не было видно. Все плыло перед глазами. Не видно было ни дома, ни полей, ни машин.

Поле!

Поля у нас были огорожены. Иначе их вытаптывали собаки. За одну руку меня крепко держал Рэй, а второй я шарила перед собой в воздухе. Вскоре мои пальцы уперлись во что-то твердое на уровне груди. Поверхность у этого предмета была жесткая и потрескавшаяся.

Это был столбик ограды.

Так же я нащупывала лампочку в темном подвале в Огайо. Примерно так же искала камни на дне ручья – оттуда поднималась муть, а рука уходила под воду по самое плечо. Я крепко ухватилась за столбик ограды и подтянулась к нему, преодолевая сопротивление ветра.

Цепляясь за забор, я пошла вдоль него, ведя за собой Рэя. Мы пробирались вперед, хватаясь за столбы и подтягиваясь к ним, словно карабкаясь вверх по склону горы вопреки силе, тянущей нас назад. Что мы будем делать, когда забор закончится, за что мы тогда будем держаться – я не представляла.

И вот этот момент наступил. Протянув руку к следующему столбику, я ничего не нащупала – впереди была пустота. Забор здесь резко сворачивал вправо – там проходила граница поля. Но нам нужно было идти налево, к дому. Разглядеть дом в этом темно-красном мире я не могла. Шаг вперед – и мы сами исчезнем во мгле.

Совершенно машинально я вытянула руку и пальцы вперед, как будто могла найти там что-то знакомое. Вытянула так, что заболело плечо. Ветер хлестал меня колючим и жгучим песком со всех сторон – то в спину, то в лицо. Мне снова вспомнился подвал в Огайо. Почему я все время мысленно возвращаюсь в ту тьму, к тогдашним поискам света?

Свет?

Но его не нужно искать впереди. Нужно тянуться вверх.

Я вскинула руку к небу, и пальцы нащупали что-то тонкое и упругое. Бельевая веревка. Она пружиной рвалась вверх, и я крепко схватила ее, чтобы не упустить.

Сколько раз я проклинала этот дом, проклинала все, что было связано с жизнью здесь, в том числе и необходимость сушить одежду на улице на веревке. На то, чтобы расправить простыни, разгладить их, закрепить прищепками все платья и рубашки, а потом дождаться, пока они высохнут, уходила целая вечность. Потом начинался следующий этап работы: снять все белье, погладить, сложить, разложить по местам…

Раньше я ненавидела эту бельевую веревку. Теперь я цеплялась за нее, как за спасительную соломинку. Я точно знала, куда она ведет. От забора она тянулась метров на пятнадцать до самого дома. А прямо перед домом – остатки старого сарая.

Вытянув руку вверх, я медленно шла вперед, ведя за собой Рэя. Ветер налетал и раскачивал бельевую веревку, свирепо дергал ее из стороны в сторону, но я держала ее крепко, до боли в запястье. Рэй не выпускал моей руки.

Мы почти дошли до дома. Из янтарного тумана уже проступал его угол. Но где же сарай? Чтобы найти его, мне нужно было выпустить из рук бельевую веревку – и оказаться в положении, когда не за что держаться и не на что ориентироваться. Я не могла позвать Амелию. Я пыталась выкрикнуть ее имя, но ветер заглушал мой голос. Сестры нигде не было видно. Смутно виднелась только стена дома.

Пришлось отпустить веревку. Она взметнулась вверх и исчезла. Рэй продолжал держаться одной рукой за нее, а другой – за меня. Если я не смогу найти Амелию на расстоянии вытянутой руки, мне придётся выпустить руку Рэя или ему отпустить веревку, нашу единственную путеводную нить. Я шагнула вперед, в неизвестность, шаря вытянутыми пальцами в пронизывающем горячем воздухе.

И вдруг мои пальцы уткнулись в мех.

В спутанную мягкую шерсть.

Из темноты появились маленькие ручки и обхватили меня. Это была Амелия. Она держала в руках маленькую собачку, белая шерстка которой светилась в пылевой буре. Раньше я эту собачку не видела. Амелия уворачивалась от ветра и вся дрожала, но с ней все было в порядке. Все в порядке.

Я сорвала с себя маску – резинка хлестнула меня по лицу – и надела ее на Амелию. Дышать стало очень трудно: ветер пытался забиться мне в рот и нос. Прижав к себе Амелию и держась за Рэя, я пыталась понять, куда теперь идти. Рэй, видимо, догадался,

Он был красным. Как он мог быть таким красным? Красным, как кровь. Красным, как в моем сне.

Красным, как Красный Бык.

Он выл, как раненый зверь. И причинял боль. Дикие звери способны на все. Ветер набрасывался на нас, впиваясь в кожу острыми зубами, как попавший в капкан койот. Я пыталась вызвать в памяти план фермы и мысленно разобраться, где что расположено на этих акрах бывших владений старины Катберта и куда теперь идти.

Сначала я представила сетчатую дверь на входе. Заднее окно со ставнями. А справа от входной двери – утопленная в землю двустворчатая стальная дверь.

Вход в подземное укрытие.

Я потянула Рэя за собой. Он обернулся, и я указала рукой направление. Вряд ли он мог что-нибудь разглядеть сквозь красную пыль, даже мою руку прямо перед собой, но я еще раз энергично помахала рукой, куда нужно идти. Рэй, наверное, уловил движения моего тела и понял, что я на что-то решилась.

Выпустить из рук бельевую веревку было очень трудно. Шаг в красную метель казался роковой ошибкой – ведь мы остались без последнего ориентира. Пустившись навстречу буре, мы шли, борясь с ветром, спотыкаясь, хватаясь друг за друга. Свирепые порывы грозили сбить нас с пути, унести прочь навсегда.

Мы двигались в том направлении, где, как мне казалось, было подземное укрытие, но куда мы идем на самом деле, я не представляла. Наверное, так утопающий не может понять, где верх, где низ, где воздух, а где смертельная глубина. Все мои мысли занимал ветер. Потом я больно ударилась ногой обо что-то очень твердое.

Выпустив руку Рэя, я присела на корточки, чтобы сориентироваться. Рэй не отпустил меня, он держался за мою спину. Пальцы наткнулись на край чего-то жесткого, выступавшего из земли. Это была нижняя часть металлической двери. Свободной рукой я провела вверх и нащупала шов между закрытыми створками. Выше, еще выше – и вот она, ручка.

Я потянула за нее.

Ничего не произошло.

Я потянула изо всех сил.

Рэй, отпустив меня, тоже стал дергать за ручку обеими руками.

Дверь и не думала поддаваться.

Она была заперта.

Мы оказались в ловушке. В ловушке на улице, у самого укрытия, во власти разъяренной бури. А мир вокруг переставал быть красным. Он менялся – так же как ветер, уже много раз сменивший направление. Тьма сгущалась, становясь непроглядно-черной.

Небо станет черным, как ночь.

Черное воскресенье.

Ветер завывал все громче и брал все более высокие ноты. Иногда бессонными ночами мне чудился такой же звук – вой из ниоткуда. Мне ведь знакома была не только тишина. Иногда мне мерещились какие-то звонкие, пронзительные звуки; нельзя сказать, что я их слышала – они просто возникали в голове. Но сейчас этот злой ужасный звук был повсюду, и мы все были внутри него.

Я крепко прижала к себе Амелию. Рэй обнял меня за плечи, и мы уткнулись друг в друга лбами, стараясь спрятать лица от непогоды. Вдруг мою руку, которой я продолжала держаться за дверь, отбросило в сторону – дверь распахнулась изнутри. Мы отпрянули.

Перед нами на лестнице, уходившей в подвал, стоял Сэм и придерживал дверь открытой.

Первой спустилась Амелия с собачкой в обнимку. Мы с Рэем задержались у входа и помогли Сэму закрыть дверь.

Когда она, наконец, с лязгом закрылась, в подвале воцарилась странная тишина. Рев ветра был еще слышен, но глухо, как будто мы (наконец-то!) действительно оказались под водой. И наблюдали за бурей через толстый иллюминатор. Казалось странным видеть все вокруг не в красном цвете.

Хотя мы сами теперь были в красном. Когда мы сняли защитные очки, лицо Рэя оказалось покрыто оранжевой пылью, за исключением мест, закрытых очками и маской. Я улыбнулась, глядя на него, а он посмеялся надо мной. Должно быть, мы выглядели одинаково. Ветер закрутил ему волосы в жесткие вихры, пересыпанные песком. Потрогав собственные волосы, я убедилась, что и в них набился песок.

Уши болели. Как и все тело. Как будто меня долго било прибойной волной о скалы. Спускаясь по лестнице, Амелия сняла маску и закашлялась. Кашель эхом разнесся по подвалу, а в ответ вдруг раздалось блеяние.

Когда она спустилась по ступенькам, белая собачка спрыгнула с ее рук и стала бегать вокруг. Приветствуя Амелию, из разных углов повыскакивали животные. Это помещение было меньше подвала в Огайо, но в нем укрылось множество животных: собак, коз и кур. Со всех сторон звучало кудахтанье, блеяние коз, беспокойный лай собак. На стенах этого подвала не было полок. Не было видно ни консервов, ни походных принадлежностей, ни оружия. Только несколько сложенных одеял.

Наши родители были здесь. Мама бросилась к Амелии и заключила ее в объятия. Вид у всех нас был одинаковый: оранжевая пыль облепила нас с головы до ног и больше всего ее было в волосах. На мамином лице отчетливо виднелись дорожки от слез.

– Спасибо, спасибо, – повторяла мама.

В глубине подвала шевельнулась тень. Сегодня я видела так много всего, выплывающего из мутной мглы: телефонные столбы, почтовый ящик, сарай, машины – а теперь из темноты передо мной появился отец. Борода у него была с оранжевым оттенком, а из глаз текли слезы. Мой отец – и плачет?

– Вы целы… – произнес он. – Мы думали… я думал… мы потеряли Амелию. Потеряли вас обеих. Это я во всем виноват.

Я спустилась по оставшимся ступенькам вниз. Мне было трудно дышать, словно я долго брела по руслу пересохшей реки, усеянному валунами. Говорить тоже было нелегко. В горле жгло, как после долгого крика, и слова давались с трудом.

– Ты не виноват, папа… Это просто буря.

– Я привез вас сюда… Оторвал от дома… Я все разрушил.

– Не все, – сказала Амелия. – Мы нашли еще одну собаку. – Она погладила маленькую белую собачку, которая бегала среди других, высунув язык. У собачки была кривая челюсть и легкое косоглазие. Шерсть у нее была так же спутана, как наши волосы. – Я решила назвать ее Субботой.

– Твой любимый день, – сказала я.

– Простите меня, – произнес папа. Слышать от него эти слова было так же странно, как видеть его усыпанным оранжевой пылью. Я даже подумала, что ослышалась и придумала эти слова, но он продолжал: – Мама рассказала, что вы хотите

– И что ты об этом думаешь?

– Думаю, это стоит обсудить.

Сэм спустился по лестнице и тяжело сел на нижнюю ступеньку. Он каким-то чудом ухитрился не потерять свою шляпу. Сэм снял ее и потряс, как башмак, в который затекла вода. Из шляпы посыпалась пыль и легла на землю аккуратной кучкой.

Здесь она выглядела даже забавно. Просто песок, всего лишь маленькая безобидная кучка мягкой пыли. Можно протянуть руку и рассыпать ее, развеять так, что ничего не останется. Да она уже рассыпалась. Сэм мог бы вдавить ее в пол сапогом.

Но я знала, что через месяцы или даже годы после первого Пылевого котла люди умирали от пылевой пневмонии и от рака. Пыль оседала в легких, вызывая медленные и необратимые разрушения, разъедая человека изнутри.

Амелия, возможно, надышалась пылью и может серьезно заболеть. Пыль может навредить любому из нас. Скопившись в больших количествах и влившись в бурю, она может уничтожить нас, похоронить наши фермы. Вот вам и кучка пыли. За дверями подвала ветер выл от обиды, что его не пускают в укрытие.

– Что теперь? – спросила мама.

– Теперь будем ждать, – ответил Сэм.

Держа за руку Рэя, я обратилась к отцу:

– Давай сейчас поговорим.

Капитан подровнял шеренгу книг, разложенных стопками на отдельном столе возле его конторки. «Интересно, – подумала я, – когда он говорил Элмеру принести все написанные им книги, знал ли библиотекарь, что их окажется так много?» Я насчитала как минимум тринадцать штук – в основном в мягких обложках. У них были названия типа «Джентльмены предпочитают пули», «Смерть с комплиментами» и «Мама, можно я буду убивать?» Я сфотографировала выставку для веб-сайта Элмера.

Амелия взяла один экземпляр из последней стопки и восхищенно присвистнула, глядя на обложку: на глянцевом тиснении девушка в голубом платье стояла в дверном проеме, держа в руке длинный блестящий поварской нож.

– Да, красиво, – согласилась мама, вынула книгу из рук Амелии и уложила обратно в стопку.

– Имя Элмера написано крупнее, чем название, – заметила сестра.

– Думаю, это значит, что он знаменит. – Посмотрев на экран старого цифрового фотоаппарата, который подарила мне Хелен, я проверила, хороший ли получился снимок. Стопка книг была в фокусе, но освещение подкачало. Вышло не так эффектно, как мне бы хотелось. Я сделала еще один снимок.

– У нас знаменитый сосед? – В голосе Амелии звучало благоговение.

– Амелия, помоги Пейшенс и Луизе расставить закуски, – попросила мама.

Амелия отправилась в другой конец зала, где ее подружка помогала моей начальнице расставлять подносы с печеньем и графины с лимонадом. Все-таки они встретились. Девочки были почти одного роста, только у Пейшенс волосы были светлые и распущенные, а у Амелии заплетены в тугие рыжеватые косички. Еще одно отличие: моя сестра сжимала в руках новый спасательный ингалятор, с которым теперь не расставалась.

Через несколько недель им предстояло вместе ездить в школу на автобусе. Моя мама волновалась по этому поводу больше, чем Амелия, но для общего спокойствия уже было обговорено, что Пейшенс, которая будет садиться в автобус на одну остановку раньше, займет место для моей сестры.

Мой автобус придет позже, автобус до старшей школы.

Рэя в нем не будет.

Я поеду одна, одна зайду в новую школу, где никого пока не знаю. Пока. Но узнаю со временем. Мы с Амелией уговорили отца разрешить нам попробовать. Вместе легче делать что-то новое. В конце концов, Пейшенс тоже впервые пойдет в школу.

Здесь многое происходило впервые.

Фермеры Бескровной Долины решили больше не сеять пшеницу и кукурузу. Этим культурам требовалось очень много воды, а для этого должен был выпасть обильный снег. А он больше не выпадал. Возможно, никогда больше не выпадет – такой, каким бывал раньше. Теперь часть земель отведут под пастбища, они зарастут травой, корни которой будут удерживать почву. Будут сажать черноплодную рябину, сумах.

Но все это – семейные хозяйства, мелкие фермеры, как мой отец и Мисти. Им было нетрудно договориться о некоторых вещах, хотя на это ушло много совещаний в Грейндже и много горячего кофе Луизы. Договариваться проще, когда есть общий враг: крупные компании и хозяйства, которые были скорее корпорациями, чем фермами.

Думаю, мой отец и такие люди, как он, долгое время считали землю своим врагом, с которым нужно бороться, придавать земле тот вид, который они считали правильным. По-моему, он так же относился к нам с Амелией. Но мы сами по себе, мы растем и развиваемся по-своему, и земля тоже. Она развивалась до нас. А после нас она, возможно, будет развиваться еще лучше. Нам приходится к ней прислушиваться, особенно теперь, когда она обрушивает на нас мощные стены пыли в тысячу футов высотой и яростный штормовой ветер со скоростью шестьдесят миль в час. Мы больше не можем игнорировать то, что говорит нам земля: мы причинили ей боль.

Она причиняет нам боль в ответ.

У меня из головы не выходил образ животного в ловушке. Мы создали самую большую в мире ловушку. Превратили весь мир в ловушку и сами в ней застряли. Мы пытаемся вырваться из клетки, которую сами же и построили. Оказались в одной ловушке вместе с Красным Быком.

На расчистку Долины ушла не одна неделя. Со всей страны съехались электрические грузовики и большие строительные машины, чтобы починить линии электропередач и помочь раскопать здания. Машины фермеров засыпало пылью. Были засыпаны и дома, но жители успели укрыться в безопасных местах.

Ветер забрасывал пыль на верхние этажи домов; он намел целые дюны. Эти пологие красивые холмы напоминали горки для катания на санках. Казалось, что буря, нанеся людям огромный ущерб, решила оставить после себя в качестве компенсации красивую картинку. Амбары выглядели так, словно их укутали в одеяло; крыши домов покрылись шелковистым слоем пыли. Ветви деревьев были покрыты ею до самых кончиков, но перед этим ветер оборвал с них все листья. Пыль заставила замереть даже перекати-поле, поймав в ловушку этих неутомимых путников.

Некоторые люди бросили свои машины – как ту, в которую мы чуть не врезались на трассе. Крыши и капоты многих автомобилей были задраны к небу, как кости динозавров, о которых так любила фантазировать Амелия. Когда ветер впоследствии раскапывал какой-нибудь автомобиль на обочине или у кого-нибудь во дворе, эти стихшие великаны напоминали окаменелости.

Ветер еще долго носил пыль, песок и мусор. Перед выходом на улицу мы каждый раз надевали маски. Сэм помог

Но жить где бы то ни было теперь будет нелегко.

– Мы выполнили то, что ты хотел, – сказала я отцу в подвале в тот вечер, когда снаружи, словно живая, завывала буря. – Ты хотел, чтобы мы жили здесь, и теперь мы живем здесь. Теперь надо выполнить что-нибудь из того, чего хотим мы. Мы же семья.

– Вы – дети, – ответил папа. – Вы еще не знаете, чего хотите.

– Кое-что я знаю. Знаю, что хочу ходить в школу. Я хочу иметь друзей. Амелия тоже. Я хочу научиться языку глухонемых.

– Мы уже отдавали вас в школу, ничего хорошего не вышло.

– Ну, давай еще раз попробуем. На новом месте. С новыми людьми.

– Я просто хотел, чтобы у вас было безопасное детство. Я хочу жить простой жизнью, вместе _ _ _ _. Я хотел, чтобы ты не чувствовала себя инвалидом.

– Но я инвалид, – ответила я. – Может быть, не так уж это и страшно, что я иногда это чувствую. Может быть, не стоит игнорировать этот факт.

– Да и не простая она, наша жизнь здесь, – вмешалась вдруг мама. – Нам очень непросто. И мы усложняем ее без необходимости. – Она помолчала, потом добавила: – Ты мне жизнь усложняешь.

Одна из коз отчаянно заблеяла. Амелия подошла к ней; новая собачонка двигалась следом, как тень. Амелия опустилась на колени и обхватила молочно-белую шею козы. Коза замолчала и лизнула ей голову своим длинным языком.

Все долго молчали, потом папа снова, запинаясь, произнес слова, которые в его устах звучали удивительно непривычно:

– Простите меня.

Я не смогла вспомнить, когда в последний раз слышала от него извинения. Ни когда он забирал нас из школы, ни когда мы переехали. Он был таким уверенным, таким убежденным. Его мечты сбывались. Он был на верном пути.

– Папа… Не у одного тебя есть мечты, – вздохнула я. – Сидя на ферме, конечно, ты можешь делать вид, что все в порядке и ничего не происходит. Что ты отделился от мира. Но мир меняется.

Буря завывала так сильно, что эти звуки слышала даже я.

– Мы живем не только на ферме, – согласилась мама. – Мы живем и в остальном мире.

Я вспомнила, как Хелен и Элмер помогали пожилой женщине дойти до библиотеки. Вспомнила о Гасе и его соседе Хьюго. Вспомнила о корзинах с едой от Луизы и книгах от Капитана. И как мы ездили с Сэмом по долине. Рэй, сидя рядом, держал меня за руку, как будто мы с ним все еще пробивались сквозь бурю – оранжевую, затем красную, затем черную, как ночь. Мой отец не знал никого из этих людей. Он проводил дни в одиночестве, среди полей; его одолевали мрачные мысли, и не у кого было спросить совета.

– Мы живем в обществе, – продолжала я. – Общество может нам помочь.

– Никаких подачек. Ты ведь знаешь, Тея. Я не отступлю от этого _ _ _ _.

– Если ты сам кому-нибудь помогаешь, то это уже не подачка. Наверное, ты это упускаешь. – Мне вспомнилось, как мама вызвалась прибраться в музее у Стиви, и им обеим стало легче. – Ты забываешь, что можно помогать другим.

– Я не успеваю разобраться с делами на нашей _ _ _ _.

– Ну, после этой бури времени будет много, – ответила я.

Было уже понятно, что поливать будет нечего. Ничего не вырастет. Не в этом году. На полях не осталось ничего живого. Как по команде, ветер на улице задул с новой силой и забарабанил в двери погреба.

– Может быть, пришло время попробовать другой способ, – предположила мама.

У папы заканчивались аргументы. Казалось, он сам хотел, чтобы мы опровергли их, показали, насколько они на самом деле неубедительны, чтобы ему было легче от них отказаться.

– Ты же знаешь, мне не нравятся новые способы, – проворчал он.

– Не новые, – ответила я. – Просто другие.

Итак, многое изменилось: фермерский рынок, где продавались яйца, козье молоко, сыр и мыло, перенесли в библиотеку, временно, пока не уляжется пыль. В новинку было продавать свечи и другие товары собственного изготовления онлайн; Капитан помог нам с созданием веб-сайта. Папа стал посещать собрания фермеров в Грейндже, а мама частенько встречалась со Стиви, Хелен и Луизой за чашечкой кофе. Но еще чаще она после работы занималась учебой; мама наконец-то решила доучиться в колледже. А в кафе и обратно ее возила я – у меня наконец-то появились ученические права, и родители разрешали мне иногда подменять их на длинных, ровных участках шоссе.

А осенью, когда Рэй уедет, все снова переменится.

Одна из книг Элмера свалилась на край стола, и я ее поправила. У нее была обложка с голографическим изображением. Если наклонить книгу в одну сторону – перед вами лицо блондинки; повернув в другую – увидишь пылающий череп.

– Ого! – воскликнул Рэй, подходя ко мне. – Горящий череп?

Я отложила книгу и поцеловала его. Отстранившись, чтобы Рэй видел мои губы, я сказала: – Поверить не могу, что свой последний день в Долине ты проводишь в библиотеке.

– Больше пойти некуда. В любом случае у нас впереди еще целый вечер. Мама приедет завтра утром.

Мы договорились переписываться по электронной почте. Теперь, когда папин телефон работал, мы могли это делать; к тому же родители обещали, что скоро у меня наконец-то будет свой собственный. А еще мы собирались ездить друг к другу в гости.

– Уже через несколько недель ты будешь в Денвере, – сказал Рэй. – А на День благодарения мы приедем в Долину.

– Может быть, к тому времени я уже буду знать, как показать «Передай мне индейку».

– Может быть, – сказал Рэй. – Но если нет, ничего страшного. Ты и без того классная.

– Ты тоже в полном порядке.

В пылевой буре, в опасной мгле все нервы у нас были напряжены. В такой ситуации привязываешься к человеку. Да и вообще, впервые встретив человека с такой же проблемой, как у тебя, конечно, поневоле к нему потянешься. Я боялась, что эта связь оборвется, когда мы перестанем встречаться каждый день, когда Рэй вернется в школу к своим «по-настоящему глухим» друзьям, вернется в Денвер к своей маме. Может быть, в Долине ему было просто удобно со мной общаться. Вроде как на безрыбье.

Но, может быть, и нет? Когда мы уселись рядом на складные стулья перед подиумом

Капитан поднялся на трибуну. Собравшиеся похлопали. Кто-то выкрикнул: «Здравия желаем, господин Капитан!» – и все рассмеялись.

– Минутку внимания, – произнес Капитан. – Наш сегодняшний гость не нуждается в представлении. Но я все равно его представлю. Элмер Лак – давний житель Долины и частый гость вон в том кресле. – Он сделал жест в сторону входа, и собравшиеся снова рассмеялись. – А когда он не дрыхнет в библиотеке, он пишет. Элмер – автор двадцати пяти художественных произведений, _ _ _ _ из которых экранизированы, а одно выпущено ограниченным _ _ _ _. Он является автором национальных бестселлеров. Газета «Нью-Йорк таймс» в своей рецензии назвала его творчество «убедительным до жути».

– _ _ _ _ меня, – пробормотал Элмер откуда-то из зала.

– Нам повезло, что в нашем сообществе так много творческих людей, и для нас большая честь, что Элмер – один из великих. И что он согласился поделиться своей последней работой _ _ _ _.

– Не смог отвертеться, – снова вставил Элмер.

– Давайте поприветствуем Элмера Лака!

Раздались аплодисменты и приветственные возгласы, Капитан указал на трибуну, и Элмер занял свое место. Я его сфотографировала.

– Ладно, ладно – отреагировал Элмер с трибуны. – Попридержите аплодисменты, пока мы не убедимся, что у меня действительно что-то получилось. Сейчас эта книжка выходит в _ _ _ __. Она называется «Частная смерть». Главная героиня – женщина-детектив, которая бросает службу и начинает вершить самосуд, убивать серийных убийц.

– Прекрасно, – громко сказал Рэй.

Я подавила смешок.

– Глава первая. – Элмер откашлялся и начал читать. К счастью, читал он совсем не так, как разговаривал – голос его звучал громко и чисто, резонируя, как дерево, по которому он любил вырезать.

– «Детектив Кармайкл внимательно осмотрела распростертое на полу тело. – Элмер, хоть и скромничал, но относился к своему делу серьезно. – Обнаженная фигура была забрызгана кровью, как на абстракционистской картине, которую какой-нибудь богатый равнодушный коллекционер, купив за огромную цену на аукционе, повесил у себя в ванной и больше ни разу не удостоил взглядом – признаться, именно такие мужчины привлекали детектива Кармайкл больше всего…»

– Мама, наверное, уже пожалела, что мы взяли Амелию с собой, – сказала я Рэю.

Он улыбнулся. Вряд ли он меня услышал, но в таком случае я повторю ему сказанное потом, после чтения. У нас уже установился свой способ общения. Нужно просто быть внимательным. Нужно уметь чувствовать себя комфортно, даже когда это не так.

– Просто прислушайся, – объясняла я своему отцу тогда, в подвале, под завывание ветра. И кажется, папа, наконец, услышал меня. Там, под землей, мы чувствовали себя будто в эпицентре бури, где царит полный штиль, и это, возможно, помогло папе услышать. По крайней мере, ему пришлось набраться терпения и попытаться.

После чтения Сэм, Луиза и Рэй заехали к нам на ферму отужинать. Пейшенс снова осталась у нас с ночевкой, и после того, как мужчины убрали со стола (это было наше новое правило: кто не готовил, тот убирает), взрослые удалились на веранду выпить холодного чая с мятой из нашего нового садика. Луиза поделилась с нами выжившими травами, и их уже можно было собирать. Сэм сидел очень близко к Луизе, и я заметила, как он тихонько стиснул ее ладонь и она ответила на пожатие.

Амелия и Пейшенс пошли кормить своих любимых коз, а мы с Рэем побрели за дом, мимо спасшего нас укрытия, мимо разрушенного сарая, который мы не собирались восстанавливать. Нам это было ни к чему, а кроме того, Амелия сказала, что теперь сарай действительно стал похож на археологические раскопки. Деревянные доски торчали из песка, как флаги пропавшей экспедиции.

Обитатели долины многого лишились. Наша семья тоже.

В частности, погибли посевы, за которыми мой отец так усердно ухаживал, уделяя растениям столько времени, сколько не уделял нам. Пыль уничтожила все, кроме нескольких грядок картофеля. Урожая с них должно было хватить на еду, но на продажу ничего не осталось.

Но у мамы была работа, и у меня тоже, и я почти все дни после школы проводила в кафе. У нас открылся фермерский рынок, появился свой веб-сайт, и вообще в Долине многое менялось. За время обедов вскладчину, благотворительных ужинов и других совместных трапез мы все стали другими.

Элли, предупредив меня, вместе с родителями благополучно пережила бурю и вернулась в Огайо. Хотя мы регулярно переписываемся и созваниваемся, не знаю, когда я смогу посетить родные места.

Хотя понятие «родные места» для меня стало постепенно терять смысл, я уже не могла сказать точно, где мой дом.

Мне всегда казалось, что это нечто прочное, надежное, как скала. «Домой» – значит «по дороге, которая ведет обратно». Эта дорога всегда вела во влажный зеленый Огайо, где я родилась, на ту черную землю, куда я вернусь. Эта земля была затоплена, исчезала под водой, но потом вода отступила. Я все еще любила Огайо.

Но теперь земля мне все чаще представлялась красной. А небо почти всегда – широким, безоблачным и голубым. Кроме тех случаев, когда оно тоже становилось красным. Но даже тогда, во время бури, мне не хотелось отсюда бежать. Мне хотелось остаться и защитить близких. Хотелось научиться жить здесь вместе со своими друзьями.

Может быть, дом – это не одно место и даже не место вообще. Может быть, это просто ощущение, и оно, возможно, всегда было временным. В Огайо я чувствовала себя дома, плескалась в ручье со своей сестрой и подругами; цикады пели нам вечерние песни, а со всех сторон взлетали зимородки. Но теперь я порой чувствовала себя дома и в Долине, где земля ровная и сухая, где растут кактусы и цветы, где каждый полевой цветок, над которым вьются пчелы, похож на раскрывающееся яйцо с сюрпризом.

Держась за руки, мы с Рэем остановились у ограды на границе наших семейных владений. Мы стояли рядом и смотрели на горы и закатное солнце. Во время пылевой бури мир менял цвет. Но он менял цвета каждый вечер. Сегодня он был лавандовым, как сахарная вата на ярмарке. Последние лучи солнца грели мне плечи. Завтра Рэй уедет

Обернувшись, я увидела, что Рэй внимательно на меня смотрит.

– Что смотришь?

Он улыбнулся и пригладил волосы.

– Просто ты классная.

Я показала пальцами слова, которые выучила: «Ты тоже классный. И я люблю тебя». Как показать «люблю тебя», я тоже знала.

– Я тоже люблю тебя, Тея, – произнес Рэй. – Ты знаешь, что есть много знаков, обозначающих любовь?

– Как узнать, какой из них использовать?

– Это зависит от контекста.

– По-моему, и слов, обозначающих любовь, тоже много.

– Да, можно по-разному ее выразить, и сказать, и показать, – согласился Рэй.

– Каким жестом показать «дом»?

Мы повернулись лицом друг к другу. Солнце опускалось за далекие горы. Я внимательно смотрела на Рэя. Закат освещал его сбоку. Отставив большой палец, он провел ладонью по дуге от уха ко рту.

– Ухом ко рту, – усмехнулась я.

– Что тут смешного?

– Ничего. Просто… это то, что я всю жизнь пыталась делать. Слышать людей, добиваться, чтобы они меня услышали…

– Я слушаю тебя, – сказал Рэй.

– Я знаю. Я тебя тоже слушаю.

– Знаю. – Он опустил руки. – А теперь ты покажи, как будет «дом».

Я обняла его за плечи, повернула лицом к закату, положила ему голову на плечо, и мы стали смотреть, как прячется за горами солнце.

Я похожа на Тею. От рождения я наполовину глухая, но родилась в семье слышащих. Мне очень долго было трудно называть вслух эту свою особенность, да и вообще как-то определиться. Какие-то слова мне удается расслышать, что-то я читаю по губам, но многое не улавливаю. Пропуски в тех местах, когда Тея чего-то не слышит, – это попытка передать мои собственные ощущения. В отличие от Теи, я начала изучать язык глухонемых уже совсем взрослой.

Когда я была подростком, сурдопереводчица – слышащая – сказала мне: «Ты не принадлежишь ни к одному миру: ни к слышащим, ни к глухим». Она сказала это с грустью. Наверное, именно тогда у меня зародился замысел «Черной метели». Потому что я знала: не мне одной доводится слышать, что для них нет места в мире.

Но несколько лет спустя другой преподаватель языка глухонемых – глухой – оценил меня совершенно иначе: «Ты и то и другое. И ни то ни другое. И это прекрасная история».

Как и Тею, история моей семьи привела меня в начале пандемии в штат Колорадо, заставив покинуть свой дом в глубинке Огайо. Бескровная Долина в реальности не существует, но нехватка воды – самая настоящая проблема. Книга опирается на несколько правдивых историй, в том числе о выселении цветных фермеров в Колорадо и о Пылевом котле 1930-х годов – серии сильных пылевых бурь, нанесших огромный ущерб западным штатам. Самую страшную из них в Колорадо называли Черным воскресеньем, и статуя Свободы действительно была покрыта пылью.

«Черная метель» относится к жанру альтернативной истории в том смысле, что в книге после пылевых бурь 1930-х годов разрушительные методы ведения сельского хозяйства не изменились. В реальной жизни они изменились. Но, как и в других моих фантастических произведениях на тему климата, описанные явления не выдуманы. Большинство ученых считают, что из-за изменения климата нас ожидают новые ужасные пылевые бури. Это лишь вопрос времени.

Надеюсь, вы почерпнете в этой книге желание и силы защищать Землю и всех ее обитателей, а также осознание того, что ваша жизнь, какой бы она ни была, имеет значение. Иногда трудно быть и тем и другим и ни тем ни другим, но в этом есть и много радости. И вы все классные – такие, какие есть.

Благодарности

Любая книга – плод коллективного труда, и коллектив создателей «Черной метели» был огромным, как буря. Как всегда, благодарю моего агента и защитника Эрика Смита. Спасибо Ванессе Агирре, Лизе Бонвисутто и Алексу Брауну, которые компетентно и неустанно проводили эту историю через множество этапов. Бесконечно благодарна за поддержку Саре Гудман и Эйлин Ротшильд.

Спасибо Ривке Холлер, Бранту Джейнвею, Алиссе Гаммелло, Ане Ариан, Керри Резник, Эрику Майеру, Крису Леоновичу и Кэсси Гутман за их творческий подход и находчивость. Благодарю за мудрые слова К. Анкрум, Оливию Чадха и Лилли Лайнофф. Спасибо Эндрю Вильегасу и его семье. Спасибо моим друзьям из сообщества глухих и инвалидов, особенно Стейси Джейн Гровер, Ларе Амин и Мэг Дэй, а также Дженне Биком за прочтение первого варианта. Элли Ахтен – всегда первая и лучшая читательница моих сочинений.

Больше всего я благодарна своей семье, особенно Генри, лучшему писательскому сыну на свете, который вместе со мной учился языку глухонемых и прислушивается ко всем моим мечтам.

Примечания

Грызуны из семейства беличьих, живущие в прериях Северной Америки.

Кличка собаки – Уэнздей (Среда) – очевидно, в честь героини известного и экранизированного комикса, но поскольку все собаки названы по дням недели, их клички даны в переводе. (Прим. переводчика.)

Patience – «терпение» (англ.).

Город на востоке штата Юта.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге