Елена Нещерет

Байки книготорговца

Елена Нещерет

Байки книготорговца

КоЛибри®

* * *

Once upon a time…

– Можно я здесь побуду, пока дождь?

– Можно.

– Можно телефон на зарядку поставлю?

– Можно.

– А здесь есть ваши книги? Которые вы сами написали?

– Нет.

– А почему?

– Потому что не написала.

– А почему?

– Не хочу.

– Как же вы работаете в книжном магазине тогда?

– С удовольствием.

– Но ведь нужна же книга!

– Послушайте, вы любите есть?

– Да.

– А готовить?

– Не особо умею.

– Ну вот и я люблю книжки читать и продавать, а сама не пишу.

– Тогда назовите самых крутых писателей здесь, сейчас. Где они?

– На ближайшей полке Водолазкин.

– А что у него есть?

– «Лавр». Откройте, почитайте.

– Это что, роман?

– Да.

– Неужели я не могу с ним познакомиться?! Чтобы познакомиться, нужны короткие рассказы.

– Водолазкин не пишет рассказов.

– Да бросьте! Еще как пишет. Просто стыдится их и не издает.

– Ну ладно, берите вот рассказы Крусанова.

– А это кто?

– Писатель, который не стесняется рассказов.

Посетитель раскрывает книгу и читает вслух, спотыкаясь на каждом слове. Начинает казаться, что он нетрезв и ему очень сложно концентрировать внимание.

– Господи… не нужно писать так. Тут же слова больше трех слогов, как так можно, где ударение ставить…

Так и ушел в удивлении.

…А спустя два с лишним года после этого диалога я таки написала книгу и пытаюсь придумать к ней нормальное предисловие.

Меня зовут Лена Нещерет. В детстве одноклассники достали перевирать фамилию, а сейчас я ее полюбила за то, что она хорошо гуглится. А еще один мой коллега утверждает, что Нещерет – это что-то из Лавкрафта, как Шаб-Ниггурат, к примеру.

Я живу в Петербурге уже девять лет и очень этому рада, хотя никогда не мечтала здесь жить. Само получилось. И тоже как-то само так вышло, что семь лет назад я пришла в книжный магазин искать работу, и теперь мне есть что о ней рассказать.

Чтение с детства значило для меня очень много, но никогда не было центром жизни. Правда, лет в шестнадцать я написала серию стихов с основной мыслью, что бытие – это текст, но тогда я учила два живых иностранных языка и один мертвый одновременно, да еще и каждый день пользовалась четвертым, неродным, языком – синтетическим. В такой ситуации легко впасть в преувеличения.

Сейчас я много и с удовольствием работаю с книгами, но каждый раз, когда мне кто-то говорит, дескать, «Вы, девушка, на своем месте, книги, девушка, – явно ваше призвание», я хочу дать говорящему тапкой в глаз. Из чистого чувства противоречия.

Я знаю очень много истинных, достойных книжников: тех, кто тщательно собирает библиотеки, тех, кто разбирается в специальных терминах и в устройстве рынка, тех, кто очень внимателен и по-хорошему педантичен, тонких подлинных интеллектуалов с гигантским кругозором и изысканным чувством стиля. Со многими из них мы даже вместе работали и продолжаем работать.

У меня, в отличие от них, нет ни особенной глубокой увлеченности книгами, ни широты кругозора, ни даже нормального гуманитарного образования. Просто однажды утром, проснувшись после беспокойного сна, я отправилась в книжный магазин и обнаружила, что могу там немного задержаться, потому что хорошо выполняю простейшие прикладные задачи.

Через три года я поняла, что больше не хочу оставаться в сетевом книжном, который к тому времени не слишком красиво, на мой взгляд, повзрослел, и сбежала варить эстетски-выпендрежный кофе, а позже – работать курьером. Если бы не мой бывший начальник – как раз один из моих идеалов книжного человека, – я бы больше в книги не пошла. Но он убедил меня попробовать еще разок, и этот эксперимент затянулся еще на четыре года. За это время я с интересом поняла, что успела поработать с книгами в магазинах трех разных типов и даже – параллельно – в нескольких издательствах. Иными словами, у меня накопился опыт в профессии и сформировался кругозор внутри книжной индустрии. Значит, надо срочно делиться, пока не увял этот энтузиазм: «Ребят, смотрите, что я только что узнал».

В день, когда мне исполнилось двадцать шесть, заканчивалась ярмарка «Красная площадь». Я приехала на нее из питерского магазина «Во весь голос», где и сейчас работаю, чтобы поторговать книгами на стенде издательства «Городец». Коллеги притащили мне кучу сладкого, которым я немедленно поделилась со всеми, кто был рядом на стенде. Светило солнышко. Шумела ярмарка. Меня нашла критикесса Маша Тухто, которая уже год как основала свое маленькое книжное медиа «НАТЕ», и мы в шутку поспорили на ящик вина, что через семь лет у меня будет свой книжный магазин.

Это было совершенно несбыточно тогда и остается таковым сейчас, потому что у меня совсем нет никакого стартового капитала и при этом отсутствуют иллюзии, что я знаю и умею достаточно, чтобы запустить такой проект в кредит и удержать его на плаву. Естественно, если я вдруг откуда-нибудь получу внезапный огромный подарок, первое, что я попытаюсь сделать, – это открыть книжный. Просто потому, что это совершенно безумная затея. Люблю безумие. Да, книжный – штука невероятно трудозатратная и заведомо обреченная на короткую жизнь, потому что я знаю себя и знаю, что не высижу на одном месте дольше пяти лет, но меня не оставляет мечта хотя бы попробовать, хотя бы получить этими великими граблями по лбу и превратить синяк в восхитительную историю.

Но пока счетчик работает, и час расплаты неуклонно приближается. Через пять лет Маша может получить свое вино, потому что у меня нет ни малейшего понятия, какая схема развития поможет мне выжить. Возможно, для начала стоит развивать свою лавочку онлайн, но это кажется каким-то не совсем честным, чересчур осторожным и неромантичным ходом. Слишком похоже на не просто тяжкий труд, а унылый тяжкий труд, без отдачи, с ничтожными результатами. Или меня просто пугает перспектива бесконечно писать карточки товаров, потому что я не очень люблю писать. Зато просто счастлива говорить вслух.

Эта книжка и задумана как бесконечный разговор ночью на кухне, когда одна идея цепляется за другую,

Вообще говорить за всех мне никто не позволял, и самой забирать право говорить «мы, “Во весь голос”» вообще-то нечестно, потому что мы тут внутри все очень разные и на восемь человек команды у нас восемь мотиваций не уволиться сей же час к чертям собачьим. Я не голос команды, эта книга не отражает официальную позицию всех нас ни по одному вопросу. Все фактические ошибки, перевирание фактуры, фальшивые ноты и прочие несостыковки – на моей совести. И, кстати, я не знаю, что мне в итоге за этот текст будет. В первые месяцы работы я иногда открывала файл с мыслью «Меня сразу после публикации уволят». Спустя время внутри возник короткий заклинательный диалог:

– Ох, меня точно уволят!

– И к лучшему: можно будет немедленно пройти путь Сантьяго. Или хотя бы пешком из Петербурга в Карелию.

Команда у нас прекрасная, опасения мои не имеют никакой реальной почвы, но что за большое дело без единого панического сценария? А? Ну вот и у меня он есть, наконец-то я делаю что-то серьезное.

Тут же поспешно замечу, что серьезность этой книги только в том, что я до этого просто не писала ничего длиннее одной журнальной статьи, следовательно, строчка в договоре, где был указан ожидаемый объем рукописи, меня дико испугала, потому что выглядела как предложение выпить залив.

А вообще, это слепок личного опыта, сборник баек и наблюдений. Я не проводила масштабных исследований о том, как сложно попасть продавцом в книжный магазин и как сильно средняя зарплата книжника отличается от средней зарплаты бариста. У меня есть только моя вилка зарплат и собственный опыт. Другим может повезти и больше моего, и меньше. Я не объективный источник, я просто рассказываю, что было, так, как запомнила.

– Ой, вы, наверное, все тут прочли! – частенько говорят мне посетители.

– Нет, я не умею читать, мне коллеги пересказывают, – отвечаю я.

Это ответ номер семь из Наборадевяти неправильных ответов. И он не так уж далек от истины, как может показаться на первый взгляд. Адевять неправильных ответовзвучат так.

1. Читаю только за деньги, пока заплатили только за половину того, что здесь есть.

2. Да, все прочла еще год назад, вот забыть пытаюсь.

3. Нет, это же не для меня, а на продажу, как можно!

4. Нам на работе можно только расставлять книги, так что в отпуске все прочту.

5. Это страшная тайна, за разглашение которой меня уволят.

6. Нет, только экранизации смотрю.

7. Я не умею читать, мне коллеги пересказывают.

8. Да, но за двадцать лет многое позабыла.

9. Читала не все, но обо всех могу рассказать.

Дело в том, что понятие «читающая семья» весьма относительно. Мы были очень читающими по меркам Краснодарского края и Адыгеи, но когда я переехала в Питер, то немедленно поняла, что по сравнению с почти любым своим местным знакомым читала две книжки – другую и синенькую. Когда народ начинает говорить, что я, дескать, начитанная, у меня начинает дергаться ухо. Я для книготорговца и для книжного обозревателя читаю катастрофически медленно и недостаточно. Нет, это не кокетство. Три-четыре книги в месяц – пугающе мало для человека из этой среды.

Так что да, я вполне себе тупой кассир. И как у всякого уважающего себя дурака, у меня, конечно же, есть свое ценное мнение. Ух, как же я сейчас выскажусь!

У писателя Байтелла есть книга «Семь типов людей, которых можно встретить в книжном магазине». У любого крупного издательства обязательно имеется литература об уютных книжных. Даже у нас в магазине «Во весь голос», где я в минуты затишья придумываю эту книгу, есть уютная литература о маленьких книжных лавочках. Нам даже периодически говорят, что у нас самих уютно.

А я расскажу о вопросах, которые слышу на работе каждый день. Опять-таки, я не опрашивала коллег и не проверяла, меньше или больше мне повезло повстречать сумасшедших. Могу заверить только в том, что не ищу и не провоцирую их специально. Подозреваю, что в этом не будет ничего уютного, но все равно ведь найдется обозреватель, который напишет что-нибудь вроде «какая теплая и вдохновляющая книга!».

И тогда я запомню его (или ее) лицо, поставлю фотку на кассе на подставочку рядом с портретом Гейне, которому наши мальчишки показывают свои стихи, написанные на смене, и попрошу коллег не делать скидок, если этот человек у нас покажется.

Итак, эта книга не будет ни исчерпывающим исследованием, ни уютным чтением. Но она, возможно, покажет, как мы, книжные продавцы, живем и почему некоторые из нас (конкретно я) такие глумливые и туповатые.

А что, разве кто-то в наше время еще читает не с телефона?

Что интересно, этот вопрос задают обычно не центровые технократы, обвешанные навороченной техникой. Нет, это вопрос таксистов (которые почти всегда неместные). И еще этот вопрос очень любят туристы из глубинки, которые спрашивают Достоевского и бестселлеры десятилетней давности. А москвичи, да и питерцы уже, видимо, привыкли к ренессансу винила, начали воспринимать бумажные книги как очень дорогие предметы гордости, коллекционирования и подкрепления статуса и перестали удивляться.

Иногда я отвечаю прямо: нет, никто больше не покупает бумажные книги. Это магазин-призрак. Он поднимается со дна Финского залива раз в десять лет на один день. Купи хоть наклейку, Нильс Хольгерссон, избавь нас от векового проклятия.

Но давайте я достану свой дедовский пояс из собачьей шерсти, бахну любимой кактусовой настойки и расскажу, как оно бывало давеча и почему давеча – не то, что нонеча, а заодно и какая бывает бумага и почему, на мой взгляд, не перевелись еще любители этого безнадежно устаревшего формата.

Для ребенка из деревни, который пал на колени с воплем восторга при виде «Читай-города» на окраине города Орла, потому что это был первый в его жизни книжный магазин, особой разницы между книгами не было. Большие и малые, на мелованной бумаге и на газетной в переплетах и обложках, они несли информацию и уже потому были прекрасны.

А еще как-то так само собой вышло, что ни у кого из нас не было ужаса перед пометками

Сейчас у нас в магазине есть три итальянские книжки, где просто можно рисовать прямо на страницах, прямо на оригинальных иллюстрациях. Естественно, я очень часто слышу вопли ужаса: «Как, рисовать?! Как, прямо в книжке?! Но ведь если ребенок поймет, что в книжках можно рисовать, его будет не остановить!» Дальше предлагается представить звуки обрушения мира под обстрелом сил хаоса в лице трехлетки с фломастером.

Наемному работнику в магазине следует помнить, что он здесь не для проповедей, а для продаж, и ужас – не самая удобная в торговле эмоция, хотя и далеко не бесполезная, так что до «ну и что такого, пусть разрисовывает» я почти никогда не дохожу: затыкаюсь, то есть перевожу разговор на другое. В конце концов, творческая свобода – тоже привилегия, и расстраивать людей, которые таковой лишены, даже как-то жестоко. Но иногда все же хочется прокрутить перед их глазами кое-какие кадры из моего прошлого и посмотреть на реакцию.

Вот братец с восторгом заучивает наизусть «Песнь о Вещем Олеге», где некоторые слова очень ловко карандашиком заменены на нецензурщину. Ему повезло с библиотечной хрестоматией по литературе – до него ею владел настоящий поэт из народа. Вот мама натыкается на очередные художества мелких в сборнике сказок на ночь – и забирает разодранную и изрисованную страницу с собой в мастерскую, потому что увидела в их каракулях какое-то удачное композиционное решение и собирается применить его в своей взрослой работе. А вот я на клиросе учу младшего братца церковному чтению и совершенно прозаически проставляю дополнительные пометки карандашом… в осмогласнике конца XIX века. Его форзац, кстати, был заполнен надписями: разные руки, разные чернила. Следы перемещений – собрание такого-то, передан в дар такому-то, потом от такого-то – приходу, потом другому приходу. Кто-то, как и мы, оставлял внутри облегчающие чтение пометки. Кто-то дописывал слова на заплатках, где страницы истлели от перелистывания. Кто-то просто случайно капал свечками. Читая вслух повторяющиеся каждые восемь недель формулы, я была кусочком этой огромной череды экклесиархов – большей частью безымянных, с судьбами, которые никогда не будут мне известны, тоже стоявших здесь, в храме Архангела Михаила, тоже совершавших эти усилия – голоса, натруженных коленей, слегка обожженных воском пальцев. Потом мы почти случайно найдем в лесу, под слоем просевшей земли, одного из тех, кто тоже этой книги касался, пока его не расстреляли. Есть связь между мной, первопечатником Иваном Федоровым и этим расстрелянным сельским попом, который в свое время наверняка, как позже мой отец, показывал по этой книге хористам обрядовые тонкости. Сельского попа тоже звали Иван Федоров.

Так что я могу пафосно обосновать свое внутреннее право портить книжки, но на работе пока помалкиваю, чтобы особо рьяные блюстители святости книг меня не записали в Геростраты.

Но что там, однако, с бумагой?

А вот что.

Когда я наконец-то со второго раза устроилась в «Буквоед», там было внутреннее обучение. И на лекции с самым скучным на свете названием «Тренинг по продажам» нас ждало настоящее сокровище. Оно явилось нам в виде потрепанного мужичка в разбитых кедах, который начал с фразы, четко поделившей мою жизнь на до и после. Фраза была такая: «Вы, наверное, думаете, что книги стоят слишком дорого и человек обеднеет, если купит их слишком много. Но книги – это роскошь. Любой, кто зашел в книжный магазин, богаче вас. Если он пришел сюда, он уже готов потратить немного денег просто так – не на еду и не на одежду. Значит, они у него лишние».

Как же мне в этот момент хотелось вскочить и заорать что-нибудь вроде «Дядя, ты неправ!», но я решила подумать две минуты над его словами и нашла внутри себя вот что: каждый раз, когда мне действительно нужна была книга, я находила способ ее добыть бесплатно. Так что платить имело смысл действительно скорее за радость обладания, чем за информацию. И это я, ребенок из деревни, явно страдающий от отсутствия навыков пользования поисковиками.

Позже я поняла, что мужичок в кедах действительно был не вполне прав, и поспорить с ним в принципе было можно, но не очень-то и нужно. Главное, что дали мне его слова, – установку: сейчас бумажная книга – это роскошь. А значит, мало представить продукт, нужно дать к нему историю, пообещать эмоции. И еще: объективные критерии качества книги, конечно, существуют, но привязываться к ним глупо. Тем более что представления о качественном дизайне и материалах у всех настолько разные, что аж оторопь берет.

В незапамятные времена, году в девятнадцатом, был случай. Зашла дама в эдакой взрослой шубе и спрашивает:

– Где у вас книги, которые сейчас читают все подростки? Только чтобы они были не переводные.

– Ну вот, например, наша книга месяца – «Часодеи». Суперпопулярная серия. Как раз первый том со скидкой. Это приключенческое фэнтези.

– Вы меня обманываете!

– Какой мне смысл?

– Если бы книга была популярная, она не была бы напечатана на такой… – тут она взяла книгу за угол, как грязную тряпку или дохлую крысу, так, что та повисла в воздухе, раскрывшись, и тут же с отвращением отбросила обратно на выкладку, – …туалетной бумаге.

Когда я сильно злюсь, у меня делаются жизнерадостные интонации токсично-позитивного диснеевского персонажа. Тогда я так разозлилась, что моя улыбка начала материализовывать из воздуха шарики, конфетти и фейерверки.

– Давайте я вам расскажу про разницу между туалетной бумагой и газетной! – И голос у меня такой делается тоже рекламный. – Вы, наверное, нечасто пользуетесь туалетной бумагой. Дело в том, что на ней очень сложно печатать именно книги! Туалетная бумага с «приколами» – технически совершенно другая история, тогда как газетная (кстати, ее можно использовать вместо туалетной, если так, знаете, смять и потереть), тоже довольно дешевая, и уж на ней…

Тут дама поняла, что над ней издеваются, и ускакала, едва не лопаясь от гнева. А я призадумалась и продолжила наблюдение.

Ладно ненависть к газетке, под которой люди, пишущие отзывы на маркетплейсах, разумеют все виды сероватой бумаги. Интереснее всего с кремовой. То ли у меня в маленьком книжном сбились настройки, то ли явная ненависть к ней действительно постепенно уходит – но раньше дорогущую бумагу lux cream, у которой был

Или вот недавно был противоположный случай, речь шла как раз о меловке. Пришла постоянная покупательница А., которая училась во Франции, лет двадцать работает в модной индустрии и в силу этого имеет обостренный нюх на стильные вещи. И вот с ней диалог:

– Какая приятная книга, но почему, блин, опять на меловке? Сколько можно, это же портит впечатление!

– Потому что здесь графика с кучей мелких-премелких деталек. Нужна четкость, поэтому меловка. На ней очень хорошо печатать тонкие четкие линии, очертания не искажаются.

– Но ведь есть плотный матовый картон? Вот как хорошие альбомы печатают, скажем, во Франции, в Италии – тоже полиграфия на высоте, но нет этого идиотского глянца.

– А теперь представьте питерскую бабушку, которая покупает внуку Шерлока Холмса за пятьдесят евро.

– А!

– И вдобавок представьте, как вы ей объясняете, что такая цена именно потому, что бумага не блестит, когда для нее всю жизнь меловка была показателем хорошего издания.

– Но что делать?

Дальше я заикнулась было про «потихоньку терпеливо объяснять, что…», да так и заткнулась, потому что вспомнила все случаи, когда покупатели отказывались от сказок с иллюстрациями Билибина из-за того, что, цитирую, «тусклые цвета какие-то и непонятные контуры» – не круто, внуки не поймут.

Я же не понимаю двух вещей: зачем ребенку от года до трех русские народные сказки и что после трех может быть непонятного в плакатно-декоративном, нарочито ясном Билибине. Но говорить это вслух бессмысленно, потому что не за тем люди приходят в книжный.

А за чем?

За мечтой, за ностальгией, за удобством, из любопытства. При этом любопытный тоже может быть упертым и закрытым, и устраивать ему тотальную переоценку ценностей и слом парадигмы не дело продавца. По крайней мере, пока человек сам об этом не попросит.

Так что там с бумагой? Какая нужна бумага? Да всякая. Пару раз у меня не купили Atlas Obscura в подарок боссу, потому что всем был хорош атлас – и темой, и обложкой, и картинками, но, зараза такая, не блестел. А однажды пришел дяденька возраста моего отца, в пиджаке и при галстуке ценой в полмагазина.

– Как думаете, что подарить начальнику? Он примерно как я, только еще старше и серьезнее.

– У любого мальчика, не важно, сколько ему лет и сколько у него денег, в жизни должны быть моря и дальние страны.

Снимаю на этих словах ему пресловутый атлас, а он с огромным энтузиазмом:

– Дайте два! Второй мне!

В моей фразе про мальчика было много чего так себе, начиная с фамильярности, но она внезапно выстрелила человеку прямо в мечту и попала. Я эти фразы сочиняю вслепую и произношу случайно – потому что за недостатком времени и сил еще не выучилась на рекламщика и даже не заняла кресло в тайном мировом конгрессе рептилоидов. И уже, кажется, не займу, потому что в последнее время, скорее, боюсь видеть очередные доказательства того, как люди легко управляемы.

Приходят вот две дамы:

– Нам Чуковского. Только, пожалуйста, не с этими дурацкими новыми картинками.

– Вот, Майофис, к примеру.

– Ну что я говорила! Опять этот ужас. Современным детям после хагги-вагги, может, и нравится, но я своему ребенку такое показывать не буду!

И тут я решаю, что обеденный перерыв был слишком давно, а значит, я уже достаточно голодна и зла, чтобы побыть бульдозером, и ласково так говорю:

– Вы, наверное, просто сами в детстве читали мало. Или слишком поздно родились. Потому что очень сложно не узнать классические (тут главное было не увлечься и не выпустить раздвоенный язык: слово-то очень шипящее) иллюстрации конца шестидесятых годов.

– Ой, – спохватывается вторая дама, хотя тоже явно в первый раз видит Майофиса, который, конечно, велик и известен, но и критики в эти шестидесятые получил предостаточно. – Что-то такое и правда было! Давай возьмем? – И они уходят с этим несчастным «Лимпопо», прихватив заодно (возможно, с перепугу) парочку недешевых репринтов детских стихов тридцатых годов.

А я остаюсь размышлять, почему до сих пор так хорошо работает манипуляция стыдом. В следующий раз надо будет поставить будильник на обед, потому что избиение младенцев, пусть они в два раза старше тебя и в три раза лучше одеты, – недостойное занятие.

Но вернемся к бумаге, а точнее – ко всему, из чего книга состоит.

Качественная верстка, продуманный дизайн, само устройство книги, которое влияет на удобство чтения куда больше, чем хорошая или плохая бумага, – это все очень незаметные штуки. Нужна насмотренность, чтобы отличать хорошие решения от плохих, нужен какой-то базовый вкус. Да где ж его взять, когда в советское время не было разнообразия.

В итоге действительно двигают рынок потребители Young Adult, уверенные пользователи интернета, насмотревшиеся на то, что предлагают Tumbler, Pinterest и TikTok, а самое главное – способные покупать то, что им понравится. Ради них издатели экспериментируют со всяческими кармашками, лаками, обрезами и прочей необязательной роскошью. Но «в полях» обычно встречается публика куда более консервативная, потому что маленькому книжному не угнаться за маркетплейсами, на которых быстрая книжная мода как раз живет. В маленьком книжном приходится говорить обо всяких малотиражных штуковинах с бабушками всех возрастов. Мне вот как раз повезло работать в книжном, который пытается усидеть на двух стульях. Вызвавшись продвигать современных российских писателей, мы не отказываемся от авторов фэнтези и прочей «низкой», непремиальной беллетристики, но и снобские радости тоже имеем в некотором количестве. Поэтому иногда кажется, что вся наша жизнь состоит из пинков с разных сторон. Так, однажды со мной натурально отказалась говорить девица с книжицей Рескина под мышкой после того, как я в ответ на запрос «хороший университетский роман» предложила «Зайку» Моны Авад, Vita Nostra Дяченок и «Словно мы злодеи» Рио. Обложки. Ее буквально оскорбили яркие, чересчур развлекательные обложки. Она даже решила не покупать Рескина в этом интеллектуально сомнительном месте.

А уж за напоминание, что книга – это не сияющая неприкосновенная святыня, а физический объект, точно так же, как

Вы что, одна здесь?

…И прочие «позовите второго кассира» и «клиент всегда прав».

Спустя почти десять лет я внезапно поняла, почему не могу узнать себя в «Книжном магазине Блэка». Дело в том, что Блэк – скучающий джентльмен, мелкий феодал в своем праве. Он может отказаться продавать книгу неприятному человеку, может творить все свои показательные чудачества потому, что всё, чем он рискует, – недополученная прибыль. Некоторым более благодушным коллегам этот факт не мешал смотреть и веселиться, а вот во мне всегда рождал что-то подозрительно похожее на классовую ненависть. Дело даже не в том, что в жизни такие финты для наемного работника кончаются быстрым увольнением, а скорее в том, что сериал подсвечивает стереотипы, которые имелись и без него. Подсвечивает, подкармливает, закрепляет – а они, зараза, действительно мешают работать.

Начать хотя бы с того, что практически каждый, кто приходит работать в книжный, на собеседовании говорит и в резюме пишет: «Я люблю книги, чтение – это моя жизнь». И хоть бы один сказал с порога: «Я люблю людей: выяснять их потребности, находить слабые места да просто их исследовать».

А еще из-за образа книготорговца как высоколобого сноба-мизантропа люди боятся задавать вопросы, которые кажутся им глупыми, боятся признаваться, что читают развлекательную литературу и, самое ужасное, искренне считают, что главное занятие продавца в книжном – читать.

В общем, меня бесит мир, где все это так далеко от истины, что приходится сдерживаться и находить другие, более изобретательные пути взаимодействия с двуногими, чем прямое открытое хамство. Воистину, эта реальность несправедлива, хочу жить в ситкоме, попивать вино и закрывать магазин, когда душе будет угодно.

А если вернуться к более низким материям, то есть к вопросу, где второй кассир, открывается поистине интересная картина.

Дело в том, что по закону открытая дверь под надписью «Книжный магазин» – это разновидность публичной оферты. Даже сам хозяин лавочки не может отказать в обслуживании хаму, потому что рискует нарваться на иск о необоснованном отказе от оказания услуг. Выгнать можно только того, кто начал представлять угрозу для окружающих. То есть противный старикашка, который воняет мочой и слишком близко над вами нависает, причиняя вам лютый дискомфорт, может теоретически оказаться сутяжником, который изрядно попортит вам нервы и причинит реальные убытки, если вы его выгоните. Нет законодательной защиты от любителей сальных комплиментов и грязных намеков, пока они явным образом не распускают руки.

А уж выслушивать любителей конспирологических теорий, которым не перед кем излить душу… О, это может быть одним из входных тестов для продавцов. Не убил никого на третий час беседы? Годен работать в книжном.

Вообще невозможность симметрично ответить – проблема всех рядовых из сферы обслуживания. Знаменитый перформанс Марины Абрамович, когда она стояла неподвижно около предметов, которыми можно было на нее воздействовать, поджидает людей из сервиса в течение каждого рабочего дня. Я утрирую? Не особо. Еще в бытность поваром-кассиром в «Теремке» я однажды наблюдала деда, который почему-то решил, что я иммигрантка, и минут десять распространялся, как же сильно я порчу воздух культурной столицы своим присутствием. Логичная в любой другой ситуации ответная реплика вроде: «Мой прадед – полный георгиевский кавалер, а ты с какой каторги вылез, морда?» – стоила бы мне рабочего места, потому что камера над кассой, к сожалению, записывала звук, а обслуживающий персонал обязан создавать в заведении приятную атмосферу и своевременно гасить конфликты.

А в «Буквоеде» в новогодней запаре однажды была ситуация буквально восточная, рабовладельческая. Я сидела на полу и перебирала номерные упаковки для ручек «Паркер». Нужно было найти определенную, от ручки за тридцать тысяч. И в это время меня ощутимо пихнули по почкам носком зимнего сапога.

– Что вы себе позволяете? – вскинулась я, и в ответ получила обиженное:

– Вы меня уже несколько минут игнорируете, это неприемлемо, дайте жалобную книгу.

«Я работник зала, обратитесь к кассиру и к управляющему. Ваша жалоба будет рассмотрена. Я напишу объяснительную и обязательно приложу к ней запись с камеры, где вы грубо нарушаете мои личные границы. Если мне повезет, вам навсегда откажут в обслуживании по всей торговой сети», – могла бы ответить я, но прекрасно осознавала, что раз на раз не приходится и эта пламенная тирада скорее будет стоить мне много безрезультатной нервотрепки, если не выговора от начальства за излишнюю вспыльчивость. Поэтому я ответила так:

– Пожалуйста, подождите еще немного. Я обслуживаю покупателя, который уже потратил у нас тридцать тысяч. Через минуту я к вам вернусь, но, если нужно быстрее, поищите, пожалуйста, в зале свободного сотрудника.

В маленьких книжных магазинах ситуация не лучше. Да, выговор от начальства не получишь, потому что отношения ближе и человечнее, но и охранник у дверей не стоит. Так что жаждущие проспаться, поговорить, поскандалить на ровном месте и поупражняться в остроумии могут идти нескончаемым потоком. Обычно именно сотрудники книжных и библиотек знают в лицо всех блаженных, пьяниц и бомжей в районе. Если бы Николай Семенович Лесков жил в наше время, он бы работал в книжном магазине, потому что сложно пройти мимо столь богатой череды характеров. А так придется, видимо, нам, грешным, пополнять начатый Шоном Байтеллом в «Дневнике книготорговца» список покупательских типажей, которые можно встретить в книжных магазинах. В конце концов, это прекрасная идея для маленького стартапа: продавать современным писателям готовых персонажей. Возможно, мне сейчас уже стоит обратиться с этим в отечественные школы креативного письма. Это даже можно обосновать литературоведчески! Бунин учился психологизму в Орловской городской библиотеке, а его старший друг и наставник Чехов – в отцовской бакалейной лавке. Вот нам и мощная традиция в русской классике. Все, решено. Иду штурмовать писательские курсы.

Да и кино можно заодно охватить.

Вот, допустим, скетч где-то между Джармушем и Каурисмяки.

Утро середины января выдалось такое тихое и безлюдное, что мы разобрали елку и новогоднюю выкладку. Оказалось, что хлопушек с серпантином осталось ровно двенадцать. По хлопушке на час. Я их все купила и честно выходила каждый час взрывать. А мир наш (или по крайней мере город) идиотов любит и им подыгрывает, так что очень скоро на пороге явился синий дяденька. Ввалился, снес стенд с документами, снес то, что еще оставалось от новогодней

Я позвонила в скорую, которая ехала десять минут. К ее приезду дяденька сел, в процессе разговора встал, и они с врачами разошлись в метель: медики налево, дяденька направо.

И да, от такой прекрасной жизни книжники и сами становятся персонажами повышенной фактурности и концентрированной свирепости.

Вот, например, однажды девочка Н., увидев, как мужик тырит с полки канцелярию, подошла и тихо попросила его вернуть все на место. А он решил не возвращать, а рвануть к выходу. Пробежал он два шага, потому что его очень больно пнули под коленку и одновременно скрутили руку болевым приемом.

Насколько я знаю, из школ единоборств Н. была в своей жизни знакома только с купчинской.

Или вот М.

Хрупкая и белокурая М. слушает языческий металл и вне работы ходит в черной байкерской коже, феньках и тяжелых кольцах, похожих на кастеты.

Однажды очень большой мужик (тоже в коже) зашел в наш маленький магазинчик на Невском, где кроме книг было много сувенирки, набил карманы шоколадками и начал несколько вальяжно выходить. М. догнала его у выхода и с криком «Стой, пидор!» вцепилась ему в рукав. Пидор подумал, что может просто М. от себя оторвать, но просто не получилось, а получилось вместе с рукавом. Может быть, кожа была не такая брутальная, как казалась. После этого он попытался убежать через переход на красный, и его сбила машина. По ощущениям, М. в итоге помяла его даже чуть больше, чем белый «киа» на скорости 40 км/ч. Ободранного и злющего скорее от череды унижений, чем от ссадин, мужика забрали в больницу двое полицейских, а М. пришлось вернуться к работе. Заявление о краже писал в ближайшем полицейском участке наш управляющий потом отдельно.

Маленькая и чахлая на вид О., любительница корейцев, бабл-чая и блесточек, в ответ на попытку схватить ее за попу автоматически выбила пытавшемуся (пьяному лосю под два метра) челюсть ударом снизу.

Наш тогдашний управляющий, о котором я еще расскажу подробно, написал руководству сети по поводу ее подвига коротко и осторожно: «Проведена беседа, излишняя агрессия больше не повторится, но я же говорил – нам нужен охранник». А потом бегал показывал видеозапись этого подвига друзьям с восторженным «Вот наша О. дает-то!». К нему самому, хмурому с недосыпа ботанику в очках сложной конфигурации, однажды вечером пришли два тела, чтобы заступиться за то тело, которое пыталось стырить шоколадки и получило порванную куртку от М. и штраф от полиции. Они сказали, что «подождут его после закрытия и отпиздят».

Управляющий вздохнул и после закрытия вышел через служебный вход во двор.

Часа в два ночи пишет нашей общей подруге и коллеге:

«Слушай, стоит ли обращаться в полицию, если мне разбили очки?»

«Ох, да, конечно. Какой ужас. Это те уроды? Подстерегли?»

«Да, они. Вот боюсь идти в полицию чёт. Я одному, похоже, челюсть сломал, а другому точно два ребра. Вдруг они тоже пойдут в полицию? У меня-то травм нет, только очки треснули».

Под Новый год прибегает к нам встревоженная В. из соседнего магазинчика и говорит:

– Ой, к вам, наверное, моя охрана приехала. А то я ждала-ждала… Ко мне зашел какой-то тип, пытался выпросить денег. Я сказала, что не дам, и тогда он попытался перевернуть журнальный столик. Я очень испугалась, столкнула его с лестницы (десять крутых ступенек, метра два лететь) и нажала тревожную кнопку, а наряд все не едет. Мужик там внизу поднялся, пнул пару раз рекламный штендер, но внутрь опять заходить не стал. Страшно было.

А ее охрана действительно приехала к нам, как раз успела к моменту, когда мы мужика этого довели до двери магазина и хотели нечаянно уронить в клумбу со свежим снегом. Повезло, в общем, чуваку.

Кстати, повод уронить его в клумбу он нам дал только тогда, когда начал внутри магазина громко орать матом при несовершеннолетних. А пока он нас пытался убедить, что мы ему без накладных и актов должны немедленно налички за якобы вывезенный мусор, мы могли ему только вежливо отказывать.

Да, на входе в разные заведения иногда стоят таблички «Мы можем отказать вам в обслуживании без объяснения причин», но они, к сожалению, могут исключительно попугать. На самом деле отказать в обслуживании человеку можно, только если он представляет опасность для сотрудников и других посетителей. Хорошо сотрудникам метрополитена, на территории которого запрещено находиться в зловонной одежде. Магазинам этого дополнительного правила не положено. И вот, к примеру, однажды прихожу я с обеда, а коллега Сережа и говорит:

– Хочешь на смертную казнь поглядеть? – И кивает на лекторий.

Я туда иду, а зайти не могу – запах останавливает. Такой прям могучий дух стоит густой стеной, не пробиться. А источает его мужик, листающий действительно «Смертную казнь» Монестье. Весь из себя в радужной хипповой шапочке и с рюкзаком за плечами. И в естественных дредах, валянных в полевых условиях, постепенно. Редкая работа.

И мало того, через некоторое время ему понадобилась не только «Казнь», но и компания: он пришел на кассу, чтобы поинтересоваться, знаем ли мы, как писать хокку. И поведал, что ходил было за этим знанием в соседний «Желтый Двор», но он был закрыт на переучет. (Ага, спасибо, коллеги, подсказка гениальная, в следующий раз действительно закроемся ровно перед носом у кого-то из таких типов. Действительно один из полностью законных и худо-бедно работающих методов.) Но нам как-то поздно и подозрительно было закрываться именно на переучет. Задним умом понимаю, что лучше было закрыться на санобработку.

Не выдержала я через десять минут, когда дядя подошел лично ко мне спросить, который час.

– Воняете, – говорю. – Уходите, пожалуйста.

И тут он забулькал. Нам всем троим в начале и в конце фразы слышалось разное, точно разобрали мы только середину:«…кеды вместе со шнурками». Коллега Свят говорит, что чел был просто из той расы, для которой вид кед оскорбителен, и, назвав меня кедами, он немного приглушил свою боль от того, что я пыталась его выгнать.

И кстати, если бы он решил сказать мне в ответ: «Погодите, я еще книжку не выбрал», мне крыть было бы, к сожалению, совсем нечем.

А еще иногда потрясает и обескураживает замечательное человеческое простодушие. Они ведь даже не понимают, что хамят. Просто не считают консультантов полноценными людьми, наверное, и

– Девушка, вы знаете, с такой грудью, как у вас, работать в продажах… неприлично.

Это сказано было таким тоном, будто я уже сотни правоверных совратила своим неподобающим видом. При этом на мне была форменная красная футболка на три размера больше, и даже не мокрая. Я растерялась и ответила вопросом на вопрос:

– А как давно вы поняли, мадам, что вас возбуждает женская грудь?

Она поджала губы и решила не отвечать. Мне бы тоже стоило пропустить сам вопрос мимо ушей, но спокойствие в таких ситуациях приходит с опытом, которого у меня тогда было маловато.

Однажды к нам начал ходить Дед. Устраивал такое паломничество раз примерно в полторы-две недели. Иногда появлялся в 9:59, ровно к открытию магазина, иногда ближе к полудню. Сначала мне казалось, что у Деда отвратительное чувство юмора, но он, разумеется, считал, что отличное. Или кто его знает – может, специально был противным, чтобы поразвлечься на пенсии.

Когда я впервые его заметила, это было целое представление.

Ввалился в магазин, шумно фыркая. Посмотрел на нас с коллегой Максом от входа. Молча.

– Здравствуйте, – говорю.

Он в ответ молчит. Потом проходит два шага к кассе и невероятно громко и внезапно гаркает, глядя в упор на Макса через пластиковую антиковидную перегородку:

– Привет, девчата!

– Привет, – говорю (в эту игру можно играть вдвоем).

Макс прилежно делает вид, что невероятно занят статьей на «Горьком» и вообще совсем не может говорить.

– Детективы у вас хорошие появились?

– Появились. Даже, можно сказать, всегда были, – отвечаю я.

– А почему вы еще не показываете?

– А вот уже и показываю. Вот английские, вот скандинавские.

Взял в руки «Водоворот» Гранхуса, держит эдак с опаской, как дохлую ящерицу:

– А это что?

– А это наша, – говорю, – гордость. Норвежский писатель, классно закручивает интриги, и язык перевода хороший, и мрачная атмосфера что надо.

– А кто это вообще сказал, что он хороший?

– Я сказала. – Готовлюсь защищаться, приводить какие-то аргументы… Но Дед просто молча топает к кассе, кидает на прилавок Гранхуса и деньги за него, молча забирает сдачу, молча скрывается.

Как-то раз он взял тяжеленную двухтомную энциклопедию преступлений и просто идиотских деяний человечества за авторством Монестье, заплатил за нее пять с лишним тысяч рублей и очень ругался, что у нас все дорого, да еще и нести тяжело.

А потом, придя, ругался, что хрень редкостная, и он до президента дойдет, расскажет, как мы людей обманываем.

Я, понятное дело, в ответ с огромным удовольствием повторяла: «Да, пожалуйста, отправляйтесь прямо к президенту».

Когда я сделала короткую стрижку и это впервые увидел Дед, он даже не сказал свое обычное «Привет, девчата». Кстати, «девчата» он говорил, только если на смене была я и кто-то из ребят. Если мы были вдвоем с Ирой или Настей, он говорил просто «Здравствуйте» или даже «Здравствуйте! Кто здесь?!». Но когда я впервые явилась с короткой стрижкой, о… Это было шоу.

– Привет! А вы кто? Девушка? Нет, вы не девушка. Или девушка? – Он подошел совсем близко, уперся в пластиковый карантинный экран носом, немного поизучал сквозь него мое лицо.

– Я – это я, – уточнила я.

– А по стрижке и непонятно, девушка или парень. Может, все-таки парень? Вы точно не парень?

– Да не знаю. Просто я – и все, – ответила я и приготовилась дальше слушать вопросы о природе вещей и выдавать на них до смешного очевидные ответы, но Дед легко сдался:

– Ладно. А есть книга «Птицы Ленинградской области»?

– Есть у букинистов. У нас нет, – ответила я, радуясь вопросу по делу.

– А будет?

– Пока не будет. Не переиздают. Идите в магазины старой книги.

Дед купил биографию Веры Фигнер, изданную, кстати, коллегой Максом, и ушел.

Дней через пять он почтил нас присутствием лишь на две минуты. Но они были очень информативны.

– Привет, – говорит.

– Здравствуйте.

Он помолчал, потом спросил с сомнением, но как бы с надеждой:

– Девушка?

Топ-топ, топ-топ – он этими своими тяжелыми, но как бы загребающими землю шагами часто сбивал в комок тяжелый прорезиненный ковер у двери – подполз поближе к экрану, прищурился и с радостным узнаванием наконец завопил:

– Девушка! – С удовольствием понаблюдал, как я от резкого вопля подпрыгнула, и уже нормальным голосом попросил: – Посмотрите в компьютере И-ви-на. Я про одну его книгу в «Литературной газете» прочитал.

– У нас нет, – ответила я, удивленно подумав что-то вроде «Ого, фигашеньки, так вот кто выписывает “Литературную газету”».

– Как это вы сразу знаете?

– Я тут все знаю.

– Эх, ладно. А вот тогда английский автор, про шпионов пишет… Ле Карре? Не, вроде не он. Вылетело. А вы знаете?

– У нас пока английских шпионских детективов нет, так что и я не вспомню, эх. А хотите русского? У нас недавно вышел Мухин, «Годы грядущие». Он как раз про дипломатические игры всякие.

Сначала Дед вроде как слушал мою мини-презентацию, но на словах «дипломатические игры» вдруг подпрыгнул и нервно указал на лекторий:

– А?! У вас там кто-то есть! Там звуки! Кто-то чужой!

– Не, это свои, это коллега музыку пытается включить.

– А пароль у него есть, раз он свой?

– Какой пароль? Не, нету.

– А позывной?

– Господи, да зачем? Какой позывной? Я в лицо его знаю.

– Ну у вас хоть оружие есть?

– Мы мирные книжники, мы и книжкой убить можем. Ну так надо Мухина?

– Из головы пишет? Не-е, не надо.

– Да нет, он как раз сам служил во внешней разведке много лет.

– А почему тогда его не расстреляли? Нормально писал бы

Кстати, он был прав, «английский про шпионов» был действительно Ле Карре.

И где-то в этот момент, после этой сюрреалистической беседы, я вдруг осознала, что таки обрадовалась визиту Деда. И как только до меня это дошло, так сразу я поймала себя на мысли, что вот уже и схожу с ума.

Потом мальчики рассказали, что он заходил разок не в мою смену, сказал свое обычное «Привет» и, вместо того чтобы начать приставать к кассиру со своими обычными букинистически-детективными запросами, уверенно потопал в зал с историей и биографиями, а минут через пятнадцать тишины, когда мальчики уже отвлеклись и забыли, что он там вообще есть, очень хрипло и драматично заорал:

– Помогите!

Перепуганные мальчики, предположив, что Деда, судя по голосу, прищемило стеллажом ну или просто хватил удар, кинулись к нему, и тут оказалось, что его ничем не убило, просто надо было достать с верхней полки толстенную биографию Диккенса. Вообще Дед всегда с огромной нежностью смотрит на невероятно толстые книги. Чем толще, тем лучше.

В следующий раз я набралась смелости и сразу, как только он пришел и сказал: «Привет, девчата», сама спросила:

– Как ваши дела?

Он помолчал, посмотрел тяжелым взглядом и таким тоном, будто сообщает огромный секрет, выдал:

– Рука болит… Оттого что Диккенса читал. Теперь болит. А биография подпольных разведчиков из Аргентины есть?

Разведчиков я ему не смогла найти, но мы как-то около биографического стеллажа разговорились, и оказалось, что у него есть практически вся серия «Неприкосновенный запас» издательства НЛО и нашумевшее «Неудобное прошлое» Эппле – в самом первом издании.

Я посмотрела на него просто другими глазами.

В следующий раз он пришел со своею старухой. Позже я вывела что-то вроде закономерности: они примерно каждый пятый раз приходят вместе и каждый раз он торжественно ее нам представляет, всегда одними и теми же словами: «Вот это моя супруга, моя левая рука». У нее тоже реплика при входе в книжный уже отработана: «Что, опять покупаешь книги? Зачем тебе книги?!»

Но в этот раз, отняв у Деда всю стопку книг про искусственный интеллект, которые он быстро успел понабрать вместо всего, что обычно спрашивает в одиночные визиты, она вдруг спросила:

– А есть ли у вас книга «Птицы Ленинградской области»? Редкая, сейчас не издают… Я запомнила авторов – Мальчевский и Пукинский.

Я было обреченно повторила:

– Нет у нас, поищите в старой кни…

Но Дед высунулся из-за спины супруги и начал причитать жалобно-ехидно:

– Мы не спим нормально, не едим, гулять нормально не можем…

Супруга подхватила на той же ноте:

– К нам такая птичка прилетала, мы не можем понять, кто она. Чуть меньше голубя, клюв такой желтый…

Вступил Дед:

– Нет. Она больше голубя.

Супруга твердо возразила:

– А мне кажется, меньше… И ешь ты нормально. Короче, мы не можем найти, что это за птичка.

И тут я сломалась. Зашла на Alib и заказала. Переписывалась по e-mail, чувствуя себя очень по-коллекционерски и немного по-спекулянтски, с деловым видом сбегала на встречу с продавцом к метро и, держа в руках этих «Птиц», которые оказались еще и в двух томах, внезапно испугалась. Вдруг Дед с Супругой, однажды получив книжку, снова решат добывать через нас букинистику?

Когда я позвонила по телефону, который выдала для связи Супруга, она сначала не поняла, что к чему, что за книжный магазин «Во весь голос», подумала, что ей звонят какие-то мошенники, начала меня ругать на чем свет стоит, и тут я сообразила рявкнуть:

– Так! Стойте! Помните, куда ваш муж всю пенсию спускает? Помните, откуда он таскает свои книжки про разведчиков и всякую гадость? Ну?

Супруга немедленно вспомнила и пообещала явиться прямо на следующий день. У меня должен был быть выходной, но тут с учетом их привычек пришлось пилить в магазин к открытию. На этом месте я перестала терзаться, что пять сотен рублей – большая наценка за поиск букинистики. Наоборот, задумалась: как же мы, книжные люди, неправильно назначаем цены. Надо, как сантехники: открыл дверь в квартиру – пятьсот рублей, надел бахилы – триста, разложил инструменты – бесценно, посмотрел на кран и сказал: «Пу-пу-пу-пу, как все запущено-то» – тысяча, разобрал все по частям, за то, что подержал в руках каждую часть, еще по пять сотен, за все про все – сто тысяч рублей и печень младшего члена семьи.

Нет, вот если серьезно – поиск книг, закупка, сортировка, каталогизация, очистка от пыли – все стоит букинистам сил и времени, а значит, по-хорошему должно оплачиваться. Однако у нас и новые-то книги стоят так, что не могут прокормить команду, которая их выпускает.

Дед с Супругой явились даже раньше открытия, ждали меня с четверть часа и, кроме денег, принесли печенье к чаю. Во мне опять проснулась совесть и сказала, что брать с них не пятьсот рублей, за которые я нашла этот двухтомник, а целую тысячу – бесчеловечно. Но они явно были рады книге и явно были готовы заплатить и больше, так что я напомнила своей совести, что мы с ней рано встали и долго ехали.

А на вырученные деньги я немедленно купила сказки Гримм в мрачных и вычурных картинках Буркхарда Найе, которого нежно люблю.

Через неделю они пришли опять вдвоем и рассказали, что нашли птичку по добытой мною книге. Им не давал спать и есть обычнейший дрозд-рябинник.

Дед, выцепляя из выкладки индивидуумовский «Сам секс», говорит Супруге:

– Ну что, как думаешь, возьмем?

Супруга, чопорно, но и немного хитро:

– Лично меня в моем возрасте такие вещи уже не слишком интересуют, да и ты в свои девяносто, сдается мне, немного лукавишь.

На что Дед благодушно промолвил «ладно» и купил биографию Одри Хепберн.

Потом они исчезли месяца на два, и я уж начала волноваться, но тут начался ежегодный Книжный салон на Дворцовой, во время которого мы неделю разрываемся между стендом и магазином, скачем в мыле туда-сюда без выходных. Я как раз приехала в «Голос», чтобы взять там добавку книжек и всякой нужной мелочи вроде чековой ленты и пакетов, проскакала по залу, швыряя в две клеенчатые ашановские сумки все, без чего невозможно было обойтись, и уже было села в такси со своей горой добычи, как вдруг за спиной раздался драматичный хриплый вопль:

–

Пришлось вылезать из машины и объяснять в двух словах, что такое Салон и что теперь Дед может несколько дней туда ходить и всех там терроризировать в свое удовольствие.

Подкрадываться со спины и внезапно вопить – в принципе его любимая фишка. Коллега Ира чуть не задохнулась, когда курила под аркой, стоя боком к тротуару, а Дед подполз так близко, что почти положил подбородок ей на плечо, и гаркнул в самое ухо:

– Что?! Накурилась?

После Салона зашел в какой-то тихий вторник, окинул взглядом пустой магазин:

– М-да. Мертвое царство. А вы, получается, здесь все еще трудитесь?

Как будто я за месяц, что мы не виделись, должна была куда-то исчезнуть.

– Нет, – говорю. – Пока не тружусь. Щас вот ноут достану – и как начну всерьез трудиться!

– А сколько стоил ваш ноут?

– Семнадцать. Ну так я еще в карантин его брала.

Повертел ноут, наклеечками полюбовался. Даже похвалил. Представила, как он находит какие-нибудь стикеры в шпионской эстетике и клеит на читалку. Вообще на что угодно ставлю, что у него читалка есть, и даже какая-нибудь навороченная.

Рада была, на самом деле, как родному. В перерыве между командировками не видела – уж боялась, что помер.

В следующий его визит случилось немыслимое: он признался, что подустал читать про шпионов. Впрочем, любовь-то гаснет, но угасла не совсем, и сейчас он все еще ищет что-то шпионское. Также вздыхал, что книги дорожают, и впервые ничего не купил.

В следующий раз явился опять с Супругой. Взглянул на постоянного посетителя Никиту, который старше нас с коллегой Сережей обоих, и выдал:

– О, а это ваш младший братик, да? Как у вас тут всё по-семейному! Дайте Казиника – и все-таки что-нибудь про шпионов!

Супруга бродила за ним, причитала, что книг у нас очень уж много, и поэтому нельзя было с Дедом сюда заходить, потакать его слабостям, и тут сделала внезапнейшую паузу, наткнувшись на наш зеленый диван, который до этого точно видела раз пятьдесят:

– О, диван поставили. Классно!

Видимо, приятно однажды порадоваться и давно знакомым вещам.

Тем временем Дед купил своего противного Казиника и «Друга государства» Яковлева, которая совсем не про шпионов, скорее про чудаков и первооткрывателей типа Шлимана, Нансена или там Жюля Верна. Еще раз (наверное, пятый) спросил мое имя. Очень заинтересовался «Частной армией Попски», которую Супруга, недослышав, сразу назвала «Черной армией», невзлюбила и причитала, дескать, не надо нам дома никакой черной армии. Ну и Дед украдкой пообещал зайти попозже, без Супруги.

Через пару дней действительно зашел и взял.

Удивительно, как примерно за полтора года, что я его вижу и одного, и с Супругой, у меня сгладилось раздражение от их шумных манер, не всегда уместных вопросов, шуток и всего остального, что может в людях бесить. Все потому, что они действительно покупают книги и даже, что еще более удивительно, честно читают все купленное. Диалога тоже вроде как не выходит – они никогда ничего не спрашивают о книгах, кроме того, есть ли они в наличии. Но если о чем-то рассказываю я, они могут это купить, без дополнительных вопросов ко мне, просто рассказала – взял – унес. Долгосрочные деловые отношения, близкие к идеальным.

А вы всё здесь прочитали?

Честный ответ, конечно же, очевиден: нет, не всё.

Но этот честный ответ ничего не объясняет, к сожалению. И даже хуже того – иногда подрывает доверие к продавцу. Мол, продает, а сам не читал. Как можно?

У меня почти никогда не хватало времени на то, чтобы объяснить, в чем дело, людям в живой непосредственной коммуникации, поэтому попробую рассказать здесь.

И начну, пожалуй, из глубины веков.

В детстве нам сильно не хватало книжек. Это были конец девяностых и ранние двухтысячные, вдобавок не город, а станица среди полей кукурузы и рисовых чеков. Спасибо, что есть аптека и хозмаг. Кто такой этот ваш литература? Поезжайте в Краснодар, там всё есть.

Поэтому маленькой мне на ночь читали то, что было дома, с картинками. Дома у команды иконописцев-реставраторов были альбомы с референсами (два моих любимых – «Русская икона от Андрея Рублева до Симона Ушакова» и «Иероним Босх»), да еще иллюстрированная «Песнь о Роланде». То, что ребенку может быть нужна отдельная литература, родителям не приходило в голову, и я их, кстати, хорошо понимаю. Сама детям читаю все подряд. В итоге… «Я Роланд!» – пугала полуторагодовалая Аленка бабушек в местной церкви. А бабушки всего лишь хотели знать, как зовут такую милую малышку.

Учиться читать по тому же Роланду было еще веселее:

Почуял граф, что смерть его близка,

Что мозг ушами начал вытекать.

Что за прелесть эти сказки! Я до сих пор считаю, что адаптация мифов и прочей древней эпической поэзии для детей не особо нужна. Что как раз эту другую логику повествования дети могут понять лучше взрослых. У меня в три года как раз не возникало вопросов, почему Роланд не мог уйти с поля боя навстречу Карлу и почему решил сломать Дюрандаль, лишь бы тот не достался маврам. Почему не спрятал. Спрятанное может найти не тот, кому надо, например. Абсолютно логично же. А почему рыцарь не ушел с поля, поймет любой, кто при падении с качельки сильно бился головой. Да и вообще мне одно время эпические герои были ближе современных знакомых. Как отец выдержал перечитывание Роланда вслух в течение четырех лет хотя бы раз в неделю, не знаю. Хотя я могла и заучить несколько больших кусков, чтобы читать их себе наизусть, причиняя мелкие и крупные домашние разрушения, пока взрослые занимались своей скучной работой. Не помню. Даже не помню, читали ли мне что-то еще. Все мое воображение занимали только Роланд, его верный друг Оливье, коварный Ганелон, Марсилий Сарагосский, который был близок кубанскому ребенку хотя бы тем, что тоже искал, где бы спрятаться от невыносимой жары, король Карл и прочие занятные персонажи вроде мавра Бланкандрена. Дикий хохот родителей, сопровождавший, кажется, все разы, когда я оплакивала смерть Оливье, меня тогда бесил, а сейчас я рада, что могу их понять. Хотя сама бы попыталась ржать не при ребенке.

Потом бабушка и дедушка как-то спохватились и привезли шестилетней мне однотомник Киплинга с черно-белыми иллюстрациями. Это было абсолютное счастье. Самый

– А вы зна-аете, почему в торфе все так хорошо хранится? Вот лес все перерабатывает, а болото, наоборот, собирает сувенирчики на память.

Завязывается разговор, как бы подсвеченный изнутри этим детским интересом – посмотреть, что останется от человеческих следов в среде-без-человека, и вот завороженный примат уже идет на кассу с книжкой. Ну или испуганно кивает, садится в свое такси и уезжает, чтобы еще неделю видеть кошмары, похожие на сон героя из «Легенды о Зеленом рыцаре». Или он такой же чокнутый, и такси отменяется ради мини-конгресса рептилоидов, то есть получасовой беседы о разнообразном умирании и экологичной переработке останков.

К моим шести годам в семье было три ребенка, поэтому после Киплинга как-то сами собой завелись Андерсен, Пушкин, «Эмиль из Леннеберги» (даже раньше «Карлсона») и прочие радости позднесоветского ребенка. Какого позднесоветского, когда двухтысячные на дворе? А все просто. Детская литература до жути консервативна. И практика чтения детям вслух в не слишком обеспеченных семьях одна и та же: какой-нибудь необходимый минимум типа Чуковского и Барто на все четыре новогодних утренника от трех до семи лет, «Буратино», «Колобок», «Три поросенка» и «Карлсон», если повезет. А дальше читай сам, а лучше мультики смотри. Потому что родители работают, им некогда и не на что искать и читать разное и сложное.

Но это лишь общая тенденция, нестрогое правило большинства, из которого бывают занятные исключения. О них потом.

Главное – мне не хватало книг, а телевизора в доме не было принципиально. В школе, естественно, я стала «девочкой, которая прочла всю библиотеку». Проблема в том, что и школьные, и сельские библиотеки мне попадались бедные. Если не сказать отвратительные.

Сейчас я понимаю, что выросла бы человеком, попадись мне на пути хоть один осмысленный книжный консультант. Но ни учителя литературы, ни библиотекаря, который попытался бы поговорить и выяснить, что этому угрюмому зверенышу надо, не нашлось. Поэтому меня мотало от «Литпамятников» до Толкина, которого я в тринадцать лет любила, но стыдной, под-одеяльной любовью, потому что считала литературой низкой, развлекательной. Сейчас пишу – и аж тошно. Как же хорошо, что я сожгла свои дневники тех лет и не смогу перечитать. Так бы и пристукнула это мелкое снобское создание.

Был ли у меня при этом какой-то аппарат анализа, попытки разобраться, почему текст именно такой, что-то осмысленное в практиках чтения? Не-а. Неоткуда было взять.

Да и потребности не возникало. Казалось, нужно всего лишь прочесть насквозь всю классику и вуаля – станешь культурным человеком.

К пятнадцати годам прошло. Меня как-то незаметно развернуло от всего, что престижно, к тому, что нравится, и в результате к шестнадцати у меня уже был первый в жизни собеседник не из членов семьи, с которым можно было поговорить о литературе, и первая подработка рецензенткой, неоплачиваемая и абсолютно богопротивная. Я читала графоманскую сетевую поэзию и подробно, вежливо разбирала, почему она плоха. Это отнимало время, которое нужно было на Гессе, «Гарри Поттера» и современную поэзию, не доставлявшую мучений: Бахыта Кенжеева, Дану Сидерос, Сергея Калугина и Высоцкого, которого я записала в современники по той причине, что он умер, когда мама уже ходила в школу. Считай, вчера. Считай, немного разминулись.

А презирала я тогда местных графоманов за графоманство и неумение выдерживать даже простые стихотворные ритмы, а Полозкову и Бродского – за попсовость. Как видите, все еще никакой системы чтения, никакого понимания, что любое художественное произведение существует в контексте, никогда не само по себе. Ну и, конечно же, изрядная доза высокомерия. Сейчас снобизм собеседника для меня работает как своего рода лакмусовая бумажка: если я от него прихожу в ярость – пора перекусить. Заработалась. Если не прихожу – что ж, все в порядке, я сыта и благодушна, не будем говорить о российском фэнтези, поговорим о Хайдеггере, не вопрос.

Поступила я в итоге на филфак, который мне не был нужен, потому что – следите за мыслью – истинная поэзия не поддается переводу, а читать и говорить на родном языке может каждый. Так что филолог – человек бесполезный, переводчик лучше. Когда я не прошла на японский перевод (три бюджетных места), но прошла на отечественную филологию (сорок мест), то окончательно уверилась, что все квесты провалены, а будущее меня ждет самое склизкое и занюханное, ибо я пошла по пути наименьшего сопротивления и выбрала то, что не потребует больших усилий. Дети из деревни без репетиторов обычно не попадают в СПбГУ, но я тогда этого не знала и не могла даже порадоваться тому, что мне повезло. Некоторое время я оплакивала свою неслучившуюся блестящую будущность переводчика-синхрониста и в итоге пришла к спасительной мысли, что амбиции не главное. Пока есть красота мира вокруг и какая-никакая крыша над головой, жизнь продолжается. Можно существовать без особой цели, тихо радуясь свету через облака и красоте города вокруг. А если вдруг красота иссякнет, всегда можно прыгнуть с моста. Не будьте невротичными отличниками, короче.

Тем временем жить на стипендию оказалось невозможно, profi.ru требовал от репетиторов закончить первый курс и предоставить документы, а объявлений «требуется уборщица» поблизости от общаги не висело. Почему я, дитя компьютерного века, не умела гуглить вакансии? Потому что дома не было компьютера, а смартфон у меня появился в середине десятого класса. И да, я корила себя разом за то, что не умею быстро печатать, и за то, что в принципе не особенно разбираюсь во всех этих компьютерных делах. Короче, я оказалась даже не способна

Что ж, на пять тысяч рублей в месяц в 2016 году оказалось вполне можно выжить, если выполнять мелкие поручения для соседей по общаге и переводить английские статьи. Со мной жили магистры энтомологии, так что я еще пару лет после той зимы могла поддержать на английском разговор о достоинствах тлей и бабочек-со́вок. И все еще считала себя глупой и бесполезной.

Тем временем в университете шли два интересных параллельных процесса. Один – заваливание информацией. Чтобы прочесть необходимый минимум к семинарам, я сидела после пар часов по восемь, потому что навыка проглядывать по верхам, выделяя главное, у меня не было. Точнее, я не могла себя заставить им воспользоваться, потому что это казалось ненаучным жульничеством. Второй процесс был куда приятнее. Мы наконец-то учились разбирать текст вне зависимости от его качества: находить значимые повторы и умолчания, складывать из ошибок и штампов речевой портрет, ловить особенности стиля. Я купила себе дешевого Бродского на газетке и черную ручку, потому что быстро обнаружила, как соскальзывает внимание с его сложных конструкций. Я перечитывала строфу и думала, как ее проиллюстрировать, а когда цеплялась за какой-нибудь образ и начинала рисовать, стихотворение от многократного повторения распускалось на ниточки и становилось чуть понятнее.

А вот читательский кругозор шире не становился. Филфак не открыл мне новую литературу: он дал инструменты для анализа уже знакомой. Ничего нового, невероятно интересного и восхитительного не появилось. Зато волшебным образом закончилось время на неученое чтение типа современного фэнтези, на котором я плотно сидела с десятого класса.

Обычно люди, читающие «только серьезную литературу», «только научные труды», «только признанную классику», относятся к развлекательному чтению как к сладкому посреди диеты. Малые количества – ну, иногда можно. Большие – о господи, где моя сила воли, я становлюсь частью примитивной массы, мозг разлагается, помогите. Почему же я с одинаковым энтузиазмом ныряла в манновского «Фаустуса» и в «Отблески Этерны»? Потому что само чтение как практика было для меня видом эскапизма. Не важно, что именно читать, – само это занятие чуточку маргинальное. Вот бабушки иногда думают, что внучки целый день за компом сидят для развлечения и гоняют их «заняться настоящим делом». А есть еще более древний вид того же самого поведенческого механизма: «Хватит читать, займись делом». В нашей деревне быть книгочеем – значит быть странным. Ты ничего материального, ничего зримого не производишь – стало быть, маешься дурью. Пойди вон сено повороши, курям корму задай. Шевелись, как все шевелятся.

Поэтому главное было – отстоять само свое право читать. Я его отстояла, когда начала занимать всякие места на школьных олимпиадах и восхищать этим учителей. Так человек из бесполезных дурачков становится «наш умненький, далеко пойдет». От него после окончания учебы ждут, чтобы он либо уехал далеко и попал в телевизор, либо вернулся учителем. А сам он тем временем с важным видом может почитывать романы про попаданцев. Или зазубривать школьную программу в надежде сдать ЕГЭ на сто баллов.

Людей, которые бы ощутимо влияли на изменение читательских практик, вокруг не было. Я не утрирую: за годы переездов из школы в школу мне попалась одна учительница литературы, которая действительно читала не только методические рекомендации к урокам и действительно имела силы обсуждать прочитанное со всякими вредными подростками вроде меня. Что? Да, оказывается, учитель литературы, который не читает ничего, кроме школьной программы, работ своих учеников и всяких обязательных документов, – скорее правило, чем исключение. В конце концов, за дверями школы у них есть мужья, дети и скотина.

В своей деревне мне очень легко было быть начитанной. А в городе я пришла в ужас: сверстники читали, допустим, книги по философии, а я остановилась на Аристотеле. Какой Мамардашвили, какая Ханна Арендт? Помилуйте! Один огромный пробел. Второй пробел – Довлатов, Ерофеев, Соколов, Лимонов и прочие почти современники, которых решительно все уже прочли, обсудили и уложили в свой опыт, а я только вчера узнала по именам. Третий пробел – нормальное искусствоведение. Тут уж вообще можно за голову схватиться и помереть: ничего не знаю. И четвертое, самое безумное. Увлеченному читателю фэнтези я тоже ничего нового не посоветую, потому что, пока он следил за актуальными новинками, я лихорадочно пыталась понять каких-то заумников и упустила кучу трендов и даже кучу книг, которые стали классикой жанра.

Где бы найти время и, самое главное, наставника, который вправил бы мне кругозор, как вывихнутую конечность, укрепил бы самые жуткие пробелы какими-нибудь обязательными штырями и в целом сформировал из меня что-то гармоничное? Кажется, таких мест сейчас особо нет, надо как-то интуитивно искать какой-нибудь филфак, а уже попав внутрь, строить там подходящую среду из всего сразу: однокурсников, преподавателей, местной библиотеки и дополнительных активностей. Почему это не получается в магазине? Потому что коллеги – взрослые люди со своим кругозором и своими вызовами, которые заняты собственными делами и не могут быть ни наставниками, ни даже соучениками, а контакты с посетителями, пусть и с постоянными, непредсказуемы и эпизодичны. Хорошим выходом было бы купить место в каком-нибудь пафосном книжном клубе у хорошего литкритика, но на это нужно иметь деньги. Решительно все мешает взять себя в руки и составить осмысленный план чтения.

И вот наконец-то можно начать отвечать на вопрос: «А вы всё здесь прочитали?»

Нет. Чтобы продавать книги, не обязательно их читать. Непосредственное восприятие текста дает меньше, чем принято думать. Больше всего мне помогают хорошо сделанные карточки товаров на маркетплейсах и любые формы литературной критики – от комментариев в тех же карточках до статей в толстых журналах. Все необходимое мне-продавцу я могу узнать до выхода книги. Чтение иногда даже опасно для продажи: иной раз после знакомства с книгой, наоборот, перестаешь ее рекомендовать, потому что не в силах справиться с отвращением. Кроме того, о прочитанном часто рассказываешь так долго, что человек пугается и убегает. Лучше всего утащить из чьего-нибудь отзыва пару-тройку броских фраз и завлекать ими.

Но это работало бы

Здесь мне становится стыдно перед коллегами. Многие из них – да все! – читают больше и быстрее, делают заметки, делятся прочитанным… В общем, ведут себя как нормальные книжники, влюбленные в свое занятие.

Но в книжном главное – люди. Вот парадокс, правда? Сколько ни прочтешь, это может оказаться бесполезным, если не умеешь общаться.

«Вы всё здесь прочитали?» – хороший вопрос. Он приковывает к продавцу внимание. Здесь главное – удержать эту ниточку интереса и завести туда, куда вам обоим выгодно.

– Вы всё здесь прочитали?

– Да, и лучшая книга – вот эта.

– Почему?

– Потому что я люблю неординарных персонажей с интересными занятиями. А тут главный герой – слепец с синестезией.

– Ой, только не инвалиды. Мне «Дома, в котором» хватило!

– Ладно. А как вам девица – дизайнер-типограф? Одержимая совершенством формы, мечтающая создать идеальный шрифт? Хотите знать, почему она отказалась набирать свою книгу на компьютере и пишет ручкой покойной бабушки?

– О, люблю семейные саги. А кто автор?

– Норвежский богослов. Делает магический реализм из своих религиоведческих знаний, отлично и глубоко получается.

– Не куплю.

– А что купите?

– Все, о чем вы рассказали, на «Озоне» со скидками.

Но не все так мрачно и безысходно, иначе откуда бы мы брали силы продолжать работу? Бывает и ровно наоборот.

В восемь вечера звонит рабочий телефон. Голос мужской, смутно знакомый:

– Добрый вечер, а есть книга Демишкевич… «Под водой» или как-то так?..

– Да, есть, «Под рекой»!

– Я еду из Москвы поездом, въехал в область уже, на Московском вокзале сразу прыгну в такси и буду у вас ну без нескольких минут десять. Отложите, пожалуйста!

Вбежал без десяти десять, встрепанный и вымотанный одновременно. Наша Наденька, знаток человеков, в прошлом мастер чайной церемонии, немедленно предложила ему кофе и передышку, а он и не отказался. Режиссер-документалист, уже не в первый раз у нас закупавшийся современной прозой, по моей же рекомендации в прошлый приезд зацепил первую книгу Демишкевич и в поезде настолько проникся, что немедленно захотел вторую.

Срочно дайте идеальную книгу!

К сожалению, Бог умер и Библия перестала быть главным источником ответов на все вопросы. Вдобавок, уже лично к моему величайшему горю, главных и обязательных книг сейчас еще и больше сотни. Это приводит к жуткому постоянному недопониманию, особенно в мире детского чтения. Со взрослым еще можно договориться, найти компромисс. С ребенком сложнее, но тоже можно. С кем нельзя – так это со взрослым, который ищет книгу для ребенка, не взяв при этом самого ребенка с собой.

Да, я продажник. Да, моя задача – торговать, и торговать как можно шире и успешнее. И да, мне выгодно сладкими песнями завлекать детей в свои сети, из которых они вырвутся через двадцать лет постоянных чудовищных трат со стопкой фэнтези, и то лишь для того, например, чтобы основать свое издательство. Конечно, мне выгодно, чтобы люди читали больше. Но мне также выгодно, чтобы их выбор был здоровым и осознанным, потому что жертва рекламы как покупатель любого товара обычно живет куда меньше здорового осознанного потребителя. А быстрая прибыль в книжном деле – штука почти мифическая, так что всегда нужны здоровые, крепкие вассалы, которые приносят тебе ежемесячную дань сами, с радостными улыбками на лицах. Или, если образ выше слишком устарел (как? уже?), можно выразиться иначе: нужен постоянный круг единомышленников, которые станут двигать тебя вперед, ради которых ты будешь готов добыть книгу хоть с края света. И которые взамен дадут тебе скопить на аренду, новые книжки и говяжий дошик.

Короче говоря, нужно сообщество, и поэтому нужно откуда-то взять, как-то воспитать родителей и прочих старших, которые будут ребенка брать с собой за книжными покупками. Традиционно считается, что детей нужно водить на всяческие мастер-классы и дополнительные некнижные и не совсем книжные активности в книжных магазинах: как только дитя окажется в этом царстве знаний, уникальной атмосферы и ярких страничек, оно поймет, и немедленно сделается читающим, и…

Нет. Дети приходят на мастер-классы только ради мастер-классов, никакого дополнительного шевеления в сторону заинтересованности чтением у них не происходит. Почему? Потому что нет ощущения, что без книг ты упускаешь что-то невероятно важное, что-то самое интересное. Да и сама по себе покупка бумажных книг – тоже ритуал. Так что стоило бы обращать внимание именно на него и устанавливать его в каждой конкретной семье, но это, увы, возможно только в каком-нибудь совсем идеальном мире, в котором уставшие взрослые не пытаются запереть своих отпрысков где и с чем угодно, лишь бы отделаться от них.

Итак, когда взрослый приходит покупать книжки для ребенка без этого самого ребенка – чего он хочет? В лучшем случае – сделать ему сюрприз и принести новую книжку знакомого автора или той серии, которую ребенок уже знает и запоем читает. В общем, взрослый знает запросы и может в них попасть.

Но таких очень немного. Гораздо больше усталых родителей, которые в последний момент перед отправкой чада на дачу собирают ему обязательное летнее школьное чтение, не думая, какие объемы за оставшееся время чадо реально осилит, что из списка уже может быть у бабушки в шкафу, а что можно нахально стырить в интернете. И, естественно, тяжко вздыхает, какие нынче книжки стали дорогие и как мало классики нынче в магазинах. Понимаю и не осуждаю: очень часто сама покупаю что-то раньше, чем успеваю подумать. Но как же хорошо эти мелочи показывают, что человек в принципе сам не привык читать! Иначе примерно знал бы, что библиотеки еще не вымерли, а даже модернизировались, что книжки дорожали довольно плавно последние десять лет (а не книжники за одну ночь всей компанией охренели), ну и что электронные и аудиокниги тоже существуют, и иногда даже лучше ребенку скормить аудиокнигу по программе – например, на прогулке.

Но всю эту информацию очень

Вот кого я действительно почти ненавижу, так это идейных бабушек любого возраста и пола. Самую яркую видела на Книжном салоне.

– Моему внуку восемь дней, и он вырастет воином! Срочно дайте что-то про победы и сражения! Детский Суворов есть? Почему нет?! Я такой скандал учиню!

Да, это крайняя степень шизы, но она очень ярко показывает пугающую тенденцию – замариновать ребенка в некой стерильной идеологии с обязательным пристегиванием ненависти к инакомыслящим.

Идейная бабушка будет читать внуку только правильные книжки: освященных веками авторов, с правильными картинками. Как ни парадоксально, они практически идеальные покупатели, самые беспроблемные. Во-первых, детей с ними нет, потому что они берегут детей от дурных влияний и никогда не покажут им книжек, которые не рассмотрели на предмет крамолы. Во-вторых, они очень быстро и в самых ярких красках расскажут, чего хотят, а что нужно немедленно сжечь. В-третьих, знакомый с их идеологией человек может продвинуть им что угодно, если найдет правильный набор пропагандистских формул. И в-четвертых, их легче всего задавить авторитетом, потому что против аргументов ad hominem они почти бессильны.

Как пример вспоминается одно утро в книжном на Восстания. В огромный «Буквоед» входит женщина. Она совсем не старая, зато мне девятнадцать, так что я немедленно начинаю считать ее жутко взрослой. Итак, Взрослая Тетя оглядывает полки и ощутимо морщится от кричащего разнообразия всех этих современных новинок и бестселлеров. Она подходит ко мне и повелевает: «Найдите хорошую детскую книжку!» Именно хорошую, а не весь этот современный шлак вроде «Хроник Нарнии».

А у меня бабушка – классический нарцисс-абьюзер. Тон «ты понимаешь ли, с кем говоришь, червяк» я освоила раньше, чем выучила «Верую» наизусть. И стоило, конечно, сначала выяснить идеологию Взрослой Тети получше, но я была тогда все-таки очень юна и при мне только что оскорбили мою любимую книгу. Поэтому моего тона хватило бы для шоковой заморозки Преисподней. Я процедила (ненавижу это слово!):

– Как вы можете не знать, кто такой Льюис?

Тетя оторопела. То ли не ожидала от меня такой смелости, то ли узнала интонации своей сволочной свекрови и впала в кататонию. Мне хватило секунды, чтобы закрепить успех:

– Великий христианский богослов. Видный ученый. Классик. Оксфордский преподаватель. Друг Толкина – или эта фамилия вам тоже ни о чем не говорит?

Здесь я ужасно рисковала – Тетя могла теоретически уметь отличать православных от англиканцев и просто назвать Льюиса еретиком или лучше – в принципе объявить его агентом загнивающего коллективного Запада, но она то ли с перепугу, то ли от уважения к всеобщим христианским ценностям не стала возражать.

А раз возразить она не успела, мне осталось только добить пассивной агрессией:

– Если уж Льюис с его евангельскими отсылками – современный шлак, то что говорят о несчастных Крапивине или Стругацких…

Взрослая Тетя на глазах сморщилась до размеров двоечницы. Видимо, Стругацких читал ее ворчливый отец. Или еще кто авторитетный.

Но самое жуткое – она купила эти несчастные «Хроники». Тут же. Первое попавшееся издание.

А моя эйфория от понимания, что я могу манипулировать людьми, сменилась горечью уже к концу недели.

Но при чем тут идеальная книга?

О, вот это самое интересное.

Чем больше человек читает, тем дальше он от идеальной книги. Он привыкает, что радость от прекрасно собранного научного труда сложно разделить с неакадемическим другом, любимые книги его детства и любимые книги его детей – не одни и те же, вкусы в книжной иллюстрации у всех тоже разные, и еще миллион причин, по которым книга не может и не должна быть нужной всем и любимой всеми.

А вот человек, который не особо привык читать, мечтает о книге, которую можно использовать получше, чем кита в алеутской деревне в голодную зиму: с картинками на каждой странице, чтобы читать самым маленьким, и набрана крупным шрифтом, чтобы семилеткам удобно было учиться читать самим, и веселая, и поучительная, и чтобы мальчики, почитав ее, вырастали мужественными, а девочки – женственными, а еще чтобы она была в качественном переплете, на хорошей бумаге, не слишком толстая (но не меньше пятисот страниц!) и непременно легкая, чтобы брать ее с собой в дорогу да набираться духовности.

И да – она должна быть знакома мечтателю. Потому что если он в своем детстве об этой книге не слышал, значит, никуда эта книга не годится.

А, и чуть не забыла. Картинки должны быть гиперреалистичные, но благостные, воздушные, но с четкими контурами, светлые, но не чересчур милые. И для мальчиков чтобы с самолетами и поездами, а для девочек чтобы с цветами и принцессами.

И бумага должна быть, конечно, мелованная.

Мне в какой-то момент стало интересно, и я начала спрашивать, что сам взрослый сейчас читает. Очень частый ответ – «Да некогда мне читать, работаю». На втором месте – любители читать и перечитывать классику, которую нашли много лет назад. Джордан Питерсон со своей системой классификации сказал бы, что у этих людей высокий показатель консервативности в мышлении, а я просто иду искать репринты или переиздания со старыми картинками. Иногда срабатывает, а иногда нет. Одно «нет» мне особенно запомнилось. Я уже давно очень скептически отношусь к утверждениям вроде «в детстве все было лучше», потому что никогда не читала о ностальгии как о механизме именно с точки зрения науки, поэтому живой пример того, как это может работать, меня прямо очень удивил и заинтересовал.

История вышла такая. Когда моя подруга, уезжая за границу, поручила мне распродать ее библиотеку, я часть книжек притащила к нам в «Голос». Там были сказки Шарля Перро в иллюстрациях Бычкова, издание 1960-х, что ли. Эти сказки себе лежали мирно в стопочке других книжек с картинками со всего мира, и тут в поставке к нам приехала такая же книга – репринт, где были сохранены и верстка, и шрифт, только цвета были восстановлены и формат увеличен.

Пришла ехидная бабуля с претензией: мол, книгоиздание выродилось, качество упало. Я взвилась:

– Как это, говорю, качество упало, когда вам и то, и сё, и пятое, и десятое, и цветная фольга на обложке?

– Нет, раньше иллюстрации были не в пример лучше и живее.

– Вот, – говорю,

Она взглянула, немножечко смягчилась, но ненадолго:

– Все хорошо, только сейчас его почему-то напечатали тусклым каким-то и форматом меньше, чем был.

Тут уже меня черт потянул за язык, и я уточнила:

– Бумага тоже раньше была лучше?

– Конечно, поплотнее, чем здесь!

Когда я принесла ей эту старую книжку… Ну, в таких случаях наше испорченное интернетом поколение говорит так: «Ее лицо выдало ошибку 404».

Впрочем, у тоски по идеалу есть и не такие зловещие разновидности. Скажем, специалисты в разных условно узких сферах привыкли, что непременно есть лишь одна достойная внимания книга по предмету, единственный базовый учебник. Ну ладно, не единственный, но очень ограниченное количество. И это представление экстраполируется на художественную литературу, так что получаем «один лишь дедушка Толстой хороший был писатель». И еще эта позиция хорошо выдает тех, кто погуглил фразу «как стать богатым».

Однажды я продавала книги на фудкорте – то есть в совершенно непривычном месте, где никто обычно печатное слово застать не ожидает. Мы тогда с издательством организовали книжный фестиваль и специально пустились в эксперименты, чтобы найти свежую аудиторию, не охваченную странной модой читать бумажные книжки: договорились с огромным гастрокортом «Депо. Москва» и заняли у них место, где обычно люди сидят с подносами еды. Параллельно с нашей программой, которая шла внизу на сцене, некоторые посетители поднимались на второй уровень «Депо» просто поесть, обнаруживали там книжки и жутко удивлялись. А мы с огромным энтузиазмом рассказывали, что же тут такое делается, но где-то к середине дня уже немного устали отвечать на повторяющиеся очень наивные вопросы и на одинаковые пожелания:

– А Носов есть? А Наполеон Хилл? А «Майн кампф»?[1] (Да, обязательно находятся шутники, которым приходится объяснять про списки экстремистской литературы.)

Так что, когда я спустилась навстречу всему кулинарному многообразию, чтобы найти себе какой-нибудь еды и забиться в уголок, эти вопросы уже стучали мне в мозг изнутри, порождая тупое раздражение. И как назло, парень, который выдавал мне заказ, немедленно спросил:

– Вы ведь книжками торгуете, да? А «Богатый папа, бедный папа» у вас есть?

– Нет. А еще нет «Самого богатого человека в Вавилоне», «Пса по имени Мани», «Волка с Уолл-стрит» и «Зеленого короля».

– А откуда вы знаете, что я еще хотел спросить? У вас это уже спрашивали?

– Нет, просто я вижу будущее! Я – великая волшебница, умею прорицать грядущее и проходить сквозь стены через дверь, – ответила я не слишком учтиво. Для человека очень естественно злиться от голода. Кто-то, говорят, посчитал, что шансы на оправдательный приговор в суде выше всего, если дело рассматривают сразу после обеда. Не знаю, насколько это верно, но мне иногда хочется от злости на человечество стену прогрызть, если я долго не ела.

Пришел вот однажды дяденька. Сначала сказал, что просто сам посмотрит, что у нас такого есть, и действительно довольно долго медитировал на полки. Наконец расслабился и созрел для диалога:

– Где у вас рассказы Чехова?

– Вот такие есть.

– Это юмористические, а мне надо такие… ну… чтоб настоящие!

– Да вы посмотрите внутрь, какие там конкретно. Подозреваю, что «Хамелеон» там, «Крыжовник», «Анна на шее». Ну дык они и не смешные даже, а вполне себе о нашей жизни как есть. Не могу над ними смеяться, не понимаю где. Вижу одну суровую правду жизни и хочу, скорее, плакать.

– И то верно. – Он уткнулся в оглавление, но довольно скоро вынырнул и заверил, что все не то, что нужно. Молча сделал широкий круг по магазину и наконец совсем доформулировал: – Я ищу… Я ищу, понимаете, такую книгу, из которой стало бы действительно ясно, почему исчезла Российская империя, почему мы вообще ее потеряли и теперь так по ней тоскуем. Но еще я хочу, чтобы книга отвечала на современные актуальные вопросы. Объясняла, каким должен быть человек. Короче, мне нужен кто-то очень мудрый из того времени. Чтобы его можно было прочесть сейчас и все понять.

Я лет в шестнадцать хотела примерно того же, поэтому свою нижнюю челюсть, стремившуюся к полу, поймала быстро, секунд через пять.

– А пробовали читать «Окаянные дни» Бунина?

– Э-э-э, так он же за границей все свое написал.

– Постойте-постойте, он был в десятых годах прямо-таки хитовым автором, обласканным публикой, замечательно продаваемым, у одного только Горького тиражи были больше, чем у Бунина. И получил полторы Пушкинские премии, потому что две одному и тому же человеку не давали. И уехал уже известным, совсем сложившимся писателем, через двадцать лет частых публикаций в России. У него примерно поровну работ до и после эмиграции, это вам не Набоков, который уехал совсем юношей. И «Окаянные дни» – это как раз дневник перед отъездом.

– А! Ну я их, наверное, читал. Не помню. Что-то у Бунина точно читал.

– «Темные аллеи».

– О, вот они! Да, точно! «Темные аллеи»! Очень грустные рассказы.

– Кстати, вы знали, что они с Чеховым очень дружили? У них была разница в возрасте в двенадцать лет, но это им не мешало, потому что внимание к простому народу, любовь к текстам друг друга, похожий гедонизм… Короче, Бунин считал Чехова своим учителем и написал о нем прекрасные воспоминания, а еще…

Дяденька прервал меня с внезапным раздражением:

– Ну и дружили, а что это дало?

– Как – что! Чудесные воспоминания, взаимное влияние, да вот хотя бы нам сейчас интересно, какие связи были в литературном мире. Да и в целом: хорошо им было вместе, мало, что ли?

– Нет! Что это Чехову дало? И жена ему изменяла в театре-то своем, и вообще, что он может знать о том, каким должен быть человек? Каким мужчина должен быть? И какая должна быть женщина у него? Что он знать может вообще?!

– Он, думаю, просто очень по-хорошему наблюдательный.

– Ну и прекрасно ему, а мне-то что делать?! Победителем надо быть, а не наблюдателем. И на работе, и дома! И вообще!

Тут меня будто бы черт дернул:

– А вы почитайте Островского, «Как закалялась сталь».

– Да что мне ее читать, я ее в школе прочел! – Дяденька распалился так, что даже немного подскакивал, но как только произнес эти слова, вдруг резко остановился и ка-ак осознал: – А. Точно. В школе. Давно это было как-то. Действительно, пойду перечитаю.

– Пять лет.

– Надо же. Ну я теперь часто буду приходить.

Сначала я ужаснулась, что он может вернуться и мы действительно будем обсуждать эту несчастную «Сталь» и в принципе советский производственный роман зачем-то, а потом вспомнила, что люди почему-то довольно редко возвращаются, да и не факт, что будет именно моя смена, когда он явится, чтобы обсудить героизм комсомольцев двадцатых годов прошлого века.

Вот что с людьми делает христианская культура: они, сами того не осознавая до конца, ищут в книгах источник прозрения, проповедь, которая непременно озарит весь остаток их жизни и явит Путь.

Хорошо хоть немного реже в последнее время звучит вопрос «чему учит эта книга». Не перестаю благодарить небеса за это.

Зашла однажды женщина, попросила хорошую новую книгу, и коллега Илья радостно вручил ей «Скуггу-Бальдура», маленькую сказочную повесть, которую написал исландский поэт и друг певицы Бьорк. Вещь, при всей своей экзотичности, очень обаятельная, и очень многие, кто нам поверил, возвращались и хвалили.

– А если мне не понравится, – сказала женщина, – я вернусь и убью вас.

Через пару дней Илья пошел на обед в столовку, которая от нас через стену, и там она его настигла. Подкралась сзади и заявила, что прочла… и ей понравилось. И что это неожиданно круто, что она бы сама такое никогда бы не выбрала, а теперь рада и будет ходить к нам еще. Илья с обеда вернулся слегка катарсический, слегка предынфарктный.

Дайте то, что сейчас все читают!

– Дайте то, что сейчас все читают! Я прочла уже Ремарка, «Жизнь взаймы»! И читаю Айн Рэнд!

– А какие «все» вам нужны? «Все» бывают разные.

– Классика, классика!

– Подходы к классике тоже разные. Мало того – школьные программы в разных частях нашей страны разные.

– Ну вот что сейчас знают абсолютно все, а я пропустила?

– Нет никаких «абсолютно всех». Есть книжки, дико популярные в определенных кругах. В каждом кругусвои. Ладно. Давайте так: Европа, Азия? Или, может, Турция?

– А что Турция?

– Памук. Умница, нобелевский лауреат. Про Стамбул пишет много, радует его этот город. И в принципе про Средиземноморье.

– Нет, лучше Англия и Франция.

– А что не Америка?

– Да что там, в Америке?

– Рэнд,которую вы сейчас читаете.

– А! Ладно. А что есть еще?

– Фолкнер. Или Брэдбери, скажем. Хотя кто-то говорит, что он слишком фантаст. Вы читали «451 по Фаренгейту»?

– А кто его советует?

– Забейте в гугл слова «сто лучших книг всех времен», найдите десять неповторяющихся списков, он будет во всех.

– Правда?

– Или почти во всех. Точно во всех будет «1984».

– А это что?

– Одна из главных антиутопий.

– А какая самая главная?

– У каждогосвоя. Есть много премий, кругов, точек зрения, подходов, ситуаций, списков…

– Ладно. Что еще из Ремарка посоветуете?

– Закончился.

А надо было просто со словами: «Ка-а-ак, вы не читали?! Да это же главная книга всех времен, вы что-о?!» – сгрузить на человека полмагазина.

Но «1984» дама, кстати, взяла и так, чем меня удивила, потому что ответ на вопрос, что сейчас все читают, на моей памяти очень редко заставляет купить что бы то ни было.

Очень тяжко слышать вопрос: «А где книга, которую все читают?», потому что в ответ вопрошающий никогда с первого раза не верит. Если вам задали этот вопрос, поздравляю: сейчас из вас попытаются вынуть душу. Кстати, чаще всего автор вопроса пришел не затем, чтоб купить книгу, – ему нужно посетовать на падение нравов и порчу общественного вкуса. Или есть еще второй путь: вас будут очень долго расспрашивать, как же так получилось, что именно эту книгу сейчас все читают. Если вы попытаетесь объяснить, вас попытаются поймать на вранье и преувеличениях – или опять посетуют на падение нравов и порчу общественного вкуса.

Зачем ловить консультанта на вранье? Я не знаю, откуда пошло это довольно распространенное заблуждение, что в магазине непременно попытаются впарить что-нибудь недоброкачественное, и пока не знаю, какой придумать остроумный ответ, чтобы отключать в собеседнике этот механизм распознавания скрытой рекламы. Ведь если просто сказать, что маленьким магазинам никто за рекламу не платит, не поверят.

Иногда, правда, мне кажется, что не человеческие заблуждения тут виной. Просто где-то в недрах городской канализации живет чудище почище кинговского клоуна: некий псевдо-Сократ, который заражает умы несчастных прохожих так, что они находят какой-нибудь магазин и запускают там некое извращенное подобие сократического механизма поисков истины:

– А где здесь книга, которую сейчас все читают?

– Вот она!

– Странно… Говорите, все читают, а я никогда не слышал.

– Скорее всего, слышали, но не обращали внимания. Наверное, вы читаете не то, что все.

– А может быть, вам просто заплатили, чтобы вы хвалили эту книгу? Вон она у вас и специально на видном месте лежит. Что, слишком много напечатали, а теперь не можете продать?

– Нам не платят за рекламу конкретных книг.

– А как вы тогда план продаж делаете, а?

– На бумаге для принтера и скрепках.

– Ха-ха, ну все с вами понятно! А не пробовали продавать Достоевского?..

Вот что интересно, в магазины одежды такие тоже забредают, но реже. Правда, я никогда не торговала прямо одеждой, только пару месяцев продавала носки-перчатки-шапки-рюкзаки. И вот то ли недосократики впали тогда в зимнюю спячку, то ли в целом их привлекает только сфера культуры. У меня по этому поводу один слабый намек на гипотезу.

Дело в том, что книги, как и картины, – штука с относительной ценностью, которая не может быть быстро и гарантированно проверена. Иными словами, человек без специального образования и оборудования не отличает полотно старого мастера от подделки, а человек без привычки читать не может быстро определить ценность книги. И речь даже не о высокой общечеловеческой ценности, бог бы с ней. С ценностью чисто субъективной, с целеполаганием, для чего предмет – для пафоса, для морального комфорта, для расширения кругозора, – тоже проблемы.

Вообще люблю прокручивать в голове диалоги о книгах, подставляя вместо книг нечто совершенно другое, например трусы.

– А где здесь

– Вот они!

– Странно, а я вот другие ношу.

– Вы, наверное, человек с особыми вкусами!

– Да. Люблю, знаете ли, возвышаться над толпой. К тому же именно такие трусы завещал мне носить еще мой славный дедушка…

– Чем же славен ваш дед?

– О, поверьте, он – легенда. Его звали Максим, и когда он помер…

Хотя иногда действительно попадаются люди, которые хотят то, «что сейчас все читают», чтобы быть в контексте, идти в ногу со временем, лучше понять общество. Это великое стремление, и когда я с ним сталкиваюсь, обязательно пытаюсь выяснить, почему взрослый человек вдруг решил составить себе список обязательного летнего чтения и методично его прорыть от начала до конца – без попытки обсудить, прокомментировать, встроить куда-нибудь в свой внутренний контекст, просто потому что «эти книги должен прочесть каждый». И я даже зря, наверное, употребила глагол «составить»: такие списки очень часто живут в интернете готовые, периодически обновляясь и наводя суету в соцсетях. И как инструмент продаж книжные списки работают отлично: их сохраняют, с ними сверяются, – и упомянутые в них книги отлично продаются, хотя бы в электронной версии. Да, как продажник понимаю пользу, но как читатель – не постигаю. Потому и спрашиваю покупателей.

Чаще всего в ответах на вопрос, зачем нужно рыть эти списки, сквозит почти отчаянная надежда, что эта обязательная повинность как-то человека возвысит, что он проснется на следующее утро после того, как прочтет последнюю страницу последней книги в списке, – и вся его жизнь изменится, с глаз спадет некая незримая пелена, и тогда…

Вообще, конечно, я маюсь дурью, вместо того чтобы прокладывать путь к мировому господству. Рецепт господства на самом деле очень простой: составить свой список книг-которыми-каждый-должен-задолбать-библиотекарей-и-книготорговцев и опубликовать его на видном месте. Например, предложить в редакции «Фонтанки» и «Российской газеты», с которыми я и так внештатно сотрудничаю. А потом еще в какой-нибудь крупный медиаресурс пробраться. А потом выучить английский, приехать в Нью-Йорк и там тоже опубликовать где-нибудь в New York Times, а потом еще переделать этот же список для Forbes и после вернуться в Питер и ждать, когда люди придут за книгами из этого списка. И, конечно же, одновременно пытаться посоветовать что-то не из списка, чтобы все от тебя отмахивались со словами: «Подождите, у меня тут рекомендации из авторитетного источника». На этом месте злобно хохотать и запахиваться в свой черный злодейский плащ.

Просто удивительно, насколько люди не умеют использовать книготорговцев по назначению, а именно – отказываются с ними говорить. У меня пару раз были совершенно абсурдные диалоги вроде такого:

– А что это за книга?

– Современный российский автор, получил Большую книгу, специалист по древнерусскому языку, вошел уже в новейшую историю русской литературы как раз с этой книгой, тиражи огромные, сама книга о том, как средневековый врач…

– Ладно-ладно, уточню у специалиста, что за книга, и вернусь к вам.

Что я могу сделать в такой ситуации, – непонятно. Не прыгать же вокруг со словами: «Я-я-я тоже специалист»! Это глупо и смешно. Остается молча ждать, когда кто-нибудь придет в магазин с авторитетным списком наперевес, чтобы собрать из него все, что будет в наличии. Но по не до конца понятной причине книготорговцы снова и снова пытаются говорить с людьми, хотя их никто не спрашивал…

Пришла как-то усталая леди неопределенных «чуть за сорок», спросила усталым голосом:

– Что бы вы посоветовали подростку лет одиннадцати?

– Смотря что он любит.

– Да не читает он ничего.

– А что смотрит, во что играет?

– Да мангу листает постоянно. Никак не могу отучить.

– Слушайте, но манга – вполне себе нормальное чтение! Есть вещи типа «Тетради смерти», в которых поднимаются вполне сложные этические вопросы. Не думаю, что надо прямо отучать, скорее можно узнать, какая именно манга нравится, и подсунуть что-нибудь на ту же тему или в том же антураже уже в другом формате, где текста побольше.

– Не может быть манга нормальным чтением. Я вот слушаю Черниговскую, и она говорит, что мозг…

– …должен постоянно формировать новые связи. Верно. Я тоже ее иногда слушаю. И комиксы, и манга с этим прекрасно справляются, потому что восприятие картинки и восприятие текста…

– Но Черниговская критикует комиксы!

– Здесь она просто не в теме. Она, видимо, представляет комиксы как что-то примитивное и однотипное, а это уже очень давно не так. Комиксы – отдельное направление в литературе и в искусстве. Да, есть чисто развлекательные, но есть прямо глубокие и сложные.

– Но эти грустные анимешные мальчики на обложках… Смотрю на них – и боюсь, что мой сейчас тоже пойдет с крыши сбросится.

– Поверьте, пожалуйста, с крыш бросаются и под классическую музыку, и после сложных экзаменов по математике. Это из-за реальных проблем, а не из-за нарисованных грустных мальчиков. Мне тоже пару раз в старших классах и в универе хотелось сброситься, хотя я, к сожалению, мангу вообще не умею читать.

– А где вы сами учились?

– В СПбГУ, на отечественной филологии.

– А! Ну покажите какие-нибудь ваши «другие, глубокие» комиксы.

– Ну вот смотрите. Алексей Олейников – учитель русского в одном престижном московском колледже. Однажды они вместе с очень крутой художницей сделали комикс по Онегину.

– Тут прямо все содержание?

– Нет, этот комикс нужно читать вместе с романом. Здесь комментарии, что это было за историческое время, как люди ели, одевались, вообще жили. И очень забавно все изложено.

– Ого, тут как будто бы немало информации! Непривычно, но вроде бы неплохо. А еще что есть?

– Ну вот, например, школьная история в стихах, очень смешная. Мой любимый момент, конечно, битва при столовке.

Дама начинает задумчиво листать «Соню из 7Буээ», натыкается на разворот с планшетом и внезапно начинает прямо искренне хохотать:

– Ха, мне это нравится! Куплю, попробую с сыном почитать, погрузиться в это. А то все только ругаю его…

И действительно купила!

Это что было-то, неужели рождественское чудо?

Девушка-а, а вы здесь работаете? или Грустные заметки о работе человеческого внимания

– Нет, просто заблудилась несколько лет назад. Три дня блуждала в поисках выхода, а потом меня, обессилевшую, подобрали сотрудники, накормили, выдали футболку и бейдж. С тех пор я здесь живу.

Так я иногда

Во-первых, о вещах

Годы работы мерчендайзером, то есть раскладчиком вещичек, научили меня одной непреложной истине:

Люди очень плохо видят.

И мало того – еще хуже анализируют визуальную информацию. Отчасти виной то, что город – очень зашумленное пространство, невозможно обработать всю входящую информацию. Отчасти – вина воспитания: мы не умеем смотреть. Интуитивно кажется, что восприятие детали, умение всматриваться, анализ композиции – это все нужно только художникам и прочим дизайнерам. А потом оказывается, что люди не видят навигации в метро, не говоря уже о менее привычных пространствах.

Мне очень нравится та святая наивность, с которой покупатели иногда прячут понравившиеся книги в глубину полки, чтобы какой-нибудь другой ценитель не увидел ее и не купил раньше. Милые, милые котятки. Видели бы они, как люди не находят очередного нового Пелевина и с нарастающим раздражением мечутся взад-вперед между полкой, где он стоит по алфавиту, кассой, где он выложен для тех, кто решил купить спонтанно, и столом на входе, где он просто привлекает внимание. Не раз и не два было дело – заходит человек, окидывает взглядом полки и столы, со вздохом ставит сумку или локти на выкладку и спрашивает, есть ли у нас книга. Обычно искомая книга лежит как раз под локтем или сумкой.

Я не читала никаких книг по основам мерчендайзинга, но довольно активно «опылялась» около старших коллег, периодически задавая вопросы, почему они делают выкладки так или иначе.

Выяснилось, что особенного великого гримуара с правилами в принципе не существует, есть только требования удобства и здравого смысла. Например, стоит ставить самые громкие новинки и хиты строго разворотом строго на уровень глаз, потому что иначе люди подумают, что их у вас нет, и уйдут, даже не спросив.

Или вот еще злые продавцы, которые каждый четверг ломают «Пятерочку», чтобы выстроить на ее месте новую, непривычную, резко стали мне более симпатичны, потому что их действия обрели для меня смысл. Оказывается, человек так привыкает к одному и тому же набору цветных пятен перед глазами, что перестает их различать и в итоге начинает брать меньше вещей – банально потому, что не видит их. Даже если они ему хорошо знакомы. Поэтому чем чаще все переставляешь, тем чаще встряхивается мозг того, кто на это смотрит. Еще, как ни странно, прекрасно работает неидеальность расстановки: неравномерные стопочки предполагают движение, цепляют взгляд неустойчивостью и провоцируют пошевелиться вместе: что-то переложить, полистать. Но лучше всего, если около выкладки шевелится человек и вот прямо сейчас что-то в ней упорядочивает. Тут впору поверить в магию, в перемещения энергий в пространстве, но, скорее всего, дело в зеркальных нейронах, которые помогают нам реагировать на чужие эмоции и поведение.

А еще коварна рубрикация. Если она есть и нормально выстроена, то искренне кажется, что она и не нужна, потому что все равно – см. великий постулат в начале главы – люди ничего не видят и сами не могут прочесть, куда идти. Но если ее нет, постоянно мучит подозрение, будто люди просто уходят, не собравшись задать вопрос, потому что ваши глухие места без понятных надписей над полками их пугают. Это, понятное дело, не проверяется никак. У маленьких магазинов нет возможности собирать большие массивы информации, а большие обычно с трудом экспериментируют. Или, по крайней мере, не делятся результатами.

Хотя нет, один масштабный эксперимент был у «Буквоеда»: они выпустили новый вариант корпоративных правил поведения, в котором запретили сотрудникам говорить с покупателями. Продавец мог проводить покупателя к полке или что-то быстро посоветовать, но, если разговор затягивался дольше, чем на десять минут, рекомендовалось сказать: «Извините, мне пора возвращаться к работе» – и идти дальше наводить порядок перед очередными фотоотчетами, как лежит товар на полочках. Сперва мы порадовались, потому что это правило в первую очередь спасало продавцов от городских сумасшедших, которые очень часто приходят не покупать, а болтать часами. Но довольно скоро обнаружилось, что без развернутых консультаций упала выручка, и упала неожиданно сильно. Казалось бы, сувениры не требуют особых активных продаж – их достаточно просто выставить, да и позиционирование сетевого магазина как книжного супермаркета предполагает, что ты просто красиво расставляешь яркие, свежие продукты на полочках, а покупатель, узнав из других источников, например из наружной рекламы, о чем-то вкусном, идет и спонтанно берет это, а заодно и что-нибудь еще привлекательное. Один шаг до светлого будущего – перехода от нестабильных и непродуктивных кожаных мешков к надежным роботизированным кассам. И вдруг оказалось, что кожаные с их полным ошибок мозгом всё еще нужны, потому что назначение помидоров и сыра понятно, а вот назначение разных книжек – далеко не всегда, и самостоятельное чтение блёрбов на задней сторонке, аннотаций на маркетплейсах и прочей сопутствующей информации часто, наоборот, разочаровывает и отвращает от покупки. Книжка – слишком сложный товар, чтобы продаваться сразу, без какой-то сопутствующей истории, поэтому все-таки нужен тот, кто историю расскажет.

«Буквоед» продержался без консультантов примерно год, а потом решил их вернуть – маленькая победа человечества в борьбе с машинами, горькая из-за маленьких зарплат.

А еще бывает такая акция – товар месяца. Обычно на его продажу у магазина есть план, и этот план надо как-то выполнять. Поэтому товар расставляют на всех видных местах и заодно предлагают на кассе. Иногда между кассирами идет еще и внутреннее соревнование, кто больше штук продаст.

Я обычно с двух сторон от книжки строила высокие стопки чего-нибудь и рядом клала два экземпляра этой самой книжки – чтобы создать впечатление, что только они и остались. Касс в огромном магазине было восемь в ряд, и около каждой стояла стопка той же самой книги, но все равно эффект был: люди брали чаще. Хотя о чистоте эксперимента говорить не приходится: мы все еще и предлагали эту книжку вместе с пакетом. Тут тоже была хитрость. Если спросить просто: «Пакет нужен?» – человек почти неизбежно ответит «Нет». Обязательно нужна формула в стиле Карлсона, который изводил фрекен Бок вопросом, перестала ли она пить коньяк

Вообще работа в огромном сетевом книжном показала мне, сколь велико разнообразие вещей. Постоянно терялось, ломалось и смешивалось одно с другим всякое большое и маленькое, хрупкое, текучее и сыпучее, и я бегала кругами с листом возврата или с мотком этикеток для переоценки, постигая отличия типов клячки, грифелей для механических карандашей, обложек на тетрадки и упаковочек пластилина. Неожиданно пригодился опыт, полученный из воздуха в мастерской моей матери: напоминать художникам, что для сухой пастели нужен фиксирующий лак, объяснять обеспокоенным родителям школьников разницу между кистями и гонять коллег, чтобы не предлагали первоклашкам простые карандаши 8B, потому что они разводят жуткую грязь в тетрадках. Из просроченного и сломанного вала игрушек, канцелярии и красок в подвале образовалось подобие свалки из той серии первого сезона Love, Death and Robots, где дед приручил мусорного монстра. Где-то внутри был стеллаж, но никто не мог похвастаться, что коснулся его полки или хотя бы помнит его истинную высоту: путь к нему лежал сквозь Трясину Просроченных Лизунов, Дюны Плюшевых Калек и Трущобы Каменного Пластилина. Когда я начала работать по ночам, в мои обязанности входило посылать в это жуткое место жертву, которая искала там хоть что-нибудь из списка на возврат поставщикам.

По всем законам природы мы от такой жизни должны были стать аскетами, борцами за разумное потребление. Но нет: мы стали сумасшедшими детсадовцами. Одна коллега позже открыла магазинчик бижутерии и смешных свечей. Другая теперь поставщик мерча для несетевого крупного книжного. А я, двадцатисемилетняя тетя, просто ношу рюкзак-лягушку, добытый в битве с той самой кучей брака шесть лет назад. И многие годы мне еще служила верой и правдой полулитровая кружка-череп, которую, конечно, звали Йорик.

Двухлетки и большие попугаи часто любят повторять какое-нибудь только что выученное слово, наслаждаясь его звучанием. Какая-то новенькая девочка уволилась на следующий день после того, как пошла в подвал на перерыв и услышала монотонные вопли в стиле «попугай услышал выступление Гитлера»: «Эберхард Фабер! Эберррхарррд Фаберрр!» Это та самая коллега, которая пару лет спустя ушла, чтобы начать делать милые браслетики и свечки в виде пенисов, разбирала поставку канцелярских товаров, наслаждаясь обилием качественных цветных карандашей Faber Castell, и немного подтрунивала надо мной, обедавшей в подсобке для сотрудников: я картавлю. То есть, простите, по-старопетербургски грассирую.

Четырехлеток восхищают шутки по поводу телесного низа и физиологии – всегда пожалуйста, и это было. В туалете для сотрудников широко известный в узких кругах актер японского происхождения предостерегал от бросания бумаги в унитаз, напоминая с самодельного плаката, чем именно может залить весь dungeon.

Они читали для удовольствия Борхеса и Павича, любили Элтанг и Петросян, сами писали очень неплохие стихи, свободно говорили на трех-четырех языках, знали толк в книжных редкостях, могли цитировать философов страницами – и клеили друг другу на Новый год из той же самой просроченной кучи открытки с блестящими буквами, которые гордо и кособоко подпирали друг друга, складываясь в великую анаграмму «ГОВНО С ДЫМОМ». А на двери подсобки для сотрудников с внутренней стороны у них висел лист с полным текстом «Плана спасения» Горчева. Каждый раз, когда кто-то пытается мне доказать, что только в маленьких книжных есть жизнь и та самая неповторимая атмосфера, а большие сетевые прокляты из-за обилия сувениров и канцелярских мелочей, я с жаром кидаюсь защищать этих мусорных гигантов, хотя они и без моего слабого голоса прекрасно обойдутся. Но память о том, сколько всего хорошего можно было найти в этих бесконечных лабиринтах, но уверенность, что человека, пришедшего за скрепками, можно заинтересовать книгой, но бесконечный энтузиазм и изобретательность моих коллег, которые действительно были умны, честны и настроены на популяризацию книг любой ценой и в любых форматах – пусть даже в придачу к плюшевым единорогам и ручкам с блестками, – все это не дает мне сказать, что большие сетевые магазины не нужны. Они необходимы. Как школа для тех, кто хочет посмотреть на большой поток покупателей и научиться быстро продавать самое сложное – идеи, смыслы, образ жизни. Как Выручай-комната, в которой найдется все. Как ловушка для нечитающих – сколько было случаев, когда по нашей милости человек, зашедший за скотчем, уходил с книгой в придачу!

А сейчас надо сменить ракурс, перевернуть пластинку.

Во-вторых, о людях

Здесь меня можно резонно упрекнуть: мол, подзаголовок бессмысленный, потому что выше тоже было все о людях. Не соглашусь: выше было о людях с внешней стороны, со стороны мира вещей (и покупателей, простите, покупатели!), а теперь я расскажу, как оно было изнутри.

Книжный продавец невидим дважды: первый раз для публики в целом и второй раз – для других людей книжных профессий. Пока я работала в букинисте и в сетевом книжном, это было не так очевидно, потому что связи с миром, делающим книги, у меня не было. Да, это замечательный парадокс: человек из сетевого книжного за всю свою жизнь в профессии не видит книжных ярмарок, не встречается с писателями и издателями, не имеет ни голоса, ни места даже на книжных событиях, которые проходят в его магазине. Он – функция с бейджем, которая клеит ценники, пока

Когда я пришла в маленький книжный при издательстве, все поменялось сразу в лучшую и худшую стороны.

В лучшую – потому что я впервые увидела книжные ярмарки и всех этих людей из книжной индустрии: писателей, издателей, критиков. Редакторов, блогеров, художников. С некоторыми даже познакомилась. В худшую – потому что увидеть недостаточно для того, чтобы стать своим. Мир, где книжки продаются, от мира, где книжки делаются, отделяет прозрачная стена, проницаемая в одну сторону. Издатель может продавать книги сам – на ярмарках или на встречах с писателями, например. А вот продавцу из книжного магазина в издательском мире не рады. Он не может просто так предложить статью в какое-нибудь пишущее о книгах медиа, как это делают сотрудники издательств. То есть предложить-то могут все, да кто ж примет этот материал! Если человек просто продает книжки, этого недостаточно: нужен еще блог, или опыт публикаций, или книга, написанная, переведенная и отредактированная, – в общем, нужна еще одна профессия. То, что книжный продавец априори начитан и глубоко погружен в контекст книжного мира, что он делит с блогером функции, которые раньше выполнял критик в толстом журнале, никого не волнует.

Это, с одной стороны, справедливо, потому что умение рекомендовать книги устно не равно умению о них писать, но что-то я и проблемных статей о состоянии книжной торговли в России не вижу – максимум интервью с владельцами книжных. И то интервью – это, конечно, табуреточка для высказывания, но еще это ситуация, когда тебя журналисты поймали и рассматривают. Беседа с тобой оказывается не тобой построена.

Ситуация уже стала абсолютно комичной. Недавно сотрудницы нескольких издательств собрали и издали крошечным тиражом сборник текстов о невидимых людях в книжной индустрии: редакторах, корректорах, пиарщиках, продажниках, продавцах в магазинах. И о том, как им, в основном молодым женщинам, тяжко приходится. Занятно, что среди двух десятков авторов этого сборника не было ни одного продавца из сетевого книжного. И вот уж совсем трагикомедия: сборник открывался текстом переводчицы, вынужденной от нехватки заказов работать в книжном магазине, и первая же фраза этого текста о том, что и она, и ее коллеги overqualified для выполняемой работы. А уже вторая и третья фразы вскрыли их полнейшее непонимание, в чем работа книжного продавца состоит. Люди думали, что из своего кругозора будут доставать, как кролика из шляпы, что-нибудь эдакое и облагораживать публику книжными рекомендациями, а попали в реальность, где нужно таскать коробки, следить за порядком в зале и быть незаметными, когда этого захочет посетитель, и расторопными, когда ему понадобятся прописи по английскому или дурная книжонка из раздела эзотерики. Эта суровая действительность медленно убивала тонкие аристократические души переводчицы и коллег (которые, как следовало из некоторых упомянутых деталей, работали при этом в небольшом книжном, где еще нет вала посетителей, пришедших только за скрепками, школьными прописями или брошюрками ПДД), а меня заставила горько ржать. Не над этими бедными девочками, боль которых действительно реальна и заслуживает сострадания, никак не дополнительных издевательств, а над нашим извилистым миром, в котором очень идеализированная профессия оказывается на поверку суровым ледяным адом, который совершенно не стоит потраченных на него сил.

Кстати, пока я писала эту книгу, успел выйти второй сборник от той же команды, в котором – аллилуйя! – появился текст под названием «Апология сетевых книжных», где очень трезво и спокойно изложены различия и в условиях труда, и в обязанностях продавцов, и в запросах посетителей. В такой гибкости и умении очень быстро реагировать на запросы среды – одна из самых замечательных особенностей книжных людей. Мы имеем дело с большими и сложными процессами – на подготовку книги к печати уходят месяцы, а продается она потом годами, – и при этом внутри этих процессов книжникам постоянно приходится переворачиваться в воздухе и падать на четыре лапы, внося значимые изменения в самый последний удобный момент.

Тут я понимаю, что мне с самого начала очень повезло – наблюдать за книжным миром не только изнутри, но и все же немного со стороны, и вообще повезло вырасти вдали от больших культурных центров. Все писатели и прочие небожители изначально существовали в настолько далеком от меня мире, что я периодически совершенно наивно удивлялась, что они живы и даже ходят по улицам и заглядывают в книжные магазины. А потом, когда я худо-бедно свыклась с существованием живых писателей, мой чахлый мозг снова меня поразил, автоматически удивившись живому русскоязычному философу в поле зрения. В общем, продавать книжки я пошла не потому, что была в них как-то особенно сильно влюблена, и уж тем более не потому, что хотела приобщиться к культурному миру. Если совсем честно, я сначала думала, что книги – это временная подработка, пока идет учеба. Влюбилась я позже – и как раз в характеры и сценки, которых в книжном происходит почему-то больше, чем в общепите. И да, мне с самого начала было по кайфу сидеть на полу в темном углу, пересчитывая миллионы открыток к инвентаризации, гонять бомжей из кафетерия и завуалированно или прямо издеваться над тетеньками в шубках, которые приходят в магазин с физиономиями «мне все должны». Впала в гордыню, а после в уныние (чуть-чуть, мимолетно) я как раз после большой книжной ярмарки, где меня принимали за сотрудницу издательства и говорили не как с прислугой, а как со специалистом.

Вскоре после этой ярмарки, на которой я свела парочку знакомств и узрела пока неясные, но заманчивые перспективы развития в разные стороны, в нашем маленьком магазинчике прошел местный литературный фестиваль. То есть проходил он в нескольких местах в городе, а мы были одной из лекционных площадок. Тут-то я и увидела, что книжным обозревателям с книжными продавцами говорить совсем не о чем и лучше продавцам вообще помалкивать, чтобы не вызвать раздражения у высших существ. Можно было обидеться, но довольно быстро оказалось, что посетители фестиваля не покупают книжек, а значит, особой пользы месту не приносят. «Ха-ха, нормальным людям продавцы всё еще нужны, а светлые эльфы сами разберутся», – подумала я и продолжила жить спокойно.

И тут к нам пожаловали соавторы сезонного супербестселлера. Встречу с ними должна была вести местная книжная обозревательница. Перед встречей она

Естественно, она поставила нашей управляющей Вике на вид, что персонал хамит. Вика попросила изложить суть вопроса и, получив очень красочный отчет о наших злодействах, все замяла и никого из нас не уволила. Мало того – наказание если и было, то такое, что я его не особо заметила.

Ирония в том, что известные в индустрии люди, которые иногда считают продавцов в книжных магазинах тупой, нерасторопной обслугой, совершенно не отдают себе отчета в том, что перед ними коллеги в самом буквальном смысле: тот же Макс тогда занимался маленькой издательской программой, и книги, выпущенные им самим, стояли на наших полках. Но то, что он пришел в магазин как рядовой сотрудник и носился от кассы до подсобки, сделало его в этой ситуации совершенно невидимым, как по волшебству.

Прошел год с небольшим. Я продолжала продавать книжки, но заодно после Школы критики в Ясной Поляне, которую проводит как раз команда большой литературной премии, стала потихоньку о них писать. И продолжила ездить на книжные фестивали, благо теперь это оказалось легче устроить. Там я опять была издательским сотрудником, имеющим право сказать: «Над этой книгой мы работали», а еще бегала уже сама как книжный журналист с репортажами о событиях. И надо же было такому случиться, что мы столкнулись – я, мой редактор и соученик по Школе критики и эта обозревательница. Он начал нас знакомить, и я мысленно распаковала попкорн, чтобы понаблюдать за ее реакцией. Какая там реакция – естественно, она и забыла, как выглядела та обслуга, которая ей не угодила. Все с чистого листа, зато я уже немного знаю, что за человек передо мной.

И опять стоит сказать, как мне повезло – потому что это буквально подарок, о котором мечтает любой природный проныра-меркурианец вроде меня: быть невидимкой. Когда переезжаешь в большой город из медвежьего угла, первым делом вздыхаешь спокойно: наконец-то ты никому больше не нужен! Никакого мытья костей из-за поздних возвращений или экстравагантных одежек. Никаких смолл-токов с соседями о том, когда же замуж и ребеночка. Наконец-то можно вздохнуть полной грудью и ощутить всей кожей, как же это прекрасно – ты всем кристаллически безразлична.

То, что книготорговец в мире литературы, издательского дела и прочего книгораспространения – существо невидимое, одних устраивает, других бесит, но остается фактом и не изменится еще долго.

И мои коллеги – умники, поэты, трогательные чудаки, нестяжатели, романтики, подменыши и просто восхитительно веселые придурки – все под пологом невидимости.

Одна бросила медицинский университет, чтобы заняться книгоизданием, нашла себе репетитора по литературе среди коллег по «Буквоеду», поступила и выучилась на издателя, с год проработала по специальности – и ушла делать контент для крупной компании на рынке стройматериалов. Наши с ней уроки (да, мне повезло быть ее репетитором!) были невероятным счастьем: я по-чеховски ничего не делала, но была приличным человеком, рассуждая о литературе, а мне еще и платили за это! Не знаю, каким чудом я сумела что-то полезное дать человеку в разы умнее и начитаннее меня. Просто радуюсь, что теперь она все еще приходит, чтобы обсудить прочитанное и просто поболтать о жизни. Я подсадила ее на Умберто Эко, она притащила мне Белли (и его гениального переводчика Солоновича). Я бегала перед ней по стенам и потолку, увлеченная своей средневековой японщиной, а она нашла в Питере настоящих кицуке, то есть специалистов по японской традиционной одежде, научилась у них носить настоящие кимоно и чудо как хороша в них, когда появляется на людях.

Другой заказывал для нашего огромного «Буквоеда» всяческую дорогущую классику, тома в коже и с тиснением, из тех, что должны идеально подходить к дивану. Страстный, увлеченный букинист, этот коллега откапывал в немыслимо темных углах города, области и страны дорогущие редкости и периодически носился с ними по магазину, предлагая всем полистать, – делился счастьем. Его месячная зарплата временами была процентов пять от общей прибыли, и возился он в нашей песочнице исключительно из уверенности, что у человека должна быть нормальная постоянная работа. Когда «Буквоед» переформировался, этого коллегу отослали управлять маленьким магазинчиком недалеко от Литейного, и он там совсем выбился из сил и показателей, потому что формировать ассортимент самому по новым правилам было нельзя, а просто выкладка стандартного рекомендованного ассортимента без консультантов в этом месте не давала эффекта. Так что теперь он просто успешный букинист-антиквар.

Еще одного коллегу я читала в старших классах, когда следила за всяческими поэтическими событиями и подборками в толстых журналах. Эх, хорошо быть студиозусом в эпоху проекта «Полка», «Рутении» и «Журнального зала» – все есть, все ищется, мир удивительно ласково откликается на твои поисковые запросы!

Этот товарищ тихонько сидел в нашем подвале на приемке товара и как будто немного меня сторонился, потому что я как ночной администратор периодически бухтела и грозилась всем, кто допускал ошибки, принимая и расставляя товар, поотрывать ручконожки. Однажды я нашла его имя и фамилию в антологии «Лучшие стихи современных поэтов» и примчалась в подвал со словами: «А-ха-ха, гляди, твой тезка!» А он немного позеленел, отполз в тень и попросил больше ни с кем не делиться информацией. Я и не делилась напрямую, просто выучила несколько его стихов и кидалась ими в людей, чтобы они сами гуглили, если понравилось.

У него в стихах не было никаких следов работы в книжном, лирический герой вечно шатался по умирающему северному городу, по питерским пустырям, по каким-то зарослям памяти и казался стопроцентным отшельником. Вся эта богатая фактура, которую сам поэт видел каждый день – а смотреть он умел хорошо, – уходила в зубоскальство с коллегами, в ситуативные каламбуры, в пародии – но никогда не была записана. Ни стихами, никак. Мне очень часто хочется быть таким многокамерным существом, системой несообщающихся сосудов, но шиш

Еще немного о коллегах.

В свои девятнадцать я так плохо запоминала людей, что однажды купила фотоаппарат, чтобы сосредоточиться на разглядывании лиц и хоть чем-то их в памяти зацепить. Ну не только для этого, конечно, но действительно был в жизни период очень позорной прозопагнозии, с которой надо было что-то делать, чтобы не знакомиться по четыре раза на неделе с одним и тем же человеком.

Поэтому из своих ранних книжных лет я помню очень мало кого, зато каждый из них – готовый персонаж, можно делать с кем комикс, с кем мультик, а с кем ситком. А со всеми скопом – кукольный театр. Я и сама однажды заметила, что на людях автоматически превращаюсь в комического персонажа. Защитная реакция, что ли. В гигантском книжном на Лиговском, 10 нас работало человек пятьдесят одновременно, и мы сбивались в более маленькие группки – не то чтобы по интересам, скорее просто по частоте совпадений в одном пространстве.

Странно, что при этом из всех, с кем мы проводили ночи за ловлей котов, выдворением бомжей, пришедших поспать в углу, за бесконечными сборками и расстановками, я помню от силы троих, да и то довольно смутно: очень бородатого мальчика А., похожего статью на лепрекона, а взором и повадками – на игуану; хрупкую, белокурую любительницу пейган-метала и черной кожи М., с которой мы чуть позже вместе перешли в другой магазин, и – совсем смутно и без имени – медленную, прямоугольную и молчаливую, как царскосельская статуя зимой, девицу, которая по образованию была учительницей музыки.

Может быть, дело в том, что почти все, кроме меня, курили, так что я постоянно оказывалась вне компании, вне большинства смолл-токов. К тому же я часто ела, уткнувшись в книгу.

Меж тем в потоке монотонной работы, прерываемом часто безумными запросами и претензиями, коллеги незаменимы, потому что помогают держаться за реальность. У меня, получается, этот спасательный круг был не всегда.

Естественно, кто-то ссорился, кто-то мирился, кто-то даже умудрялся крутить романы, кто-то бегал по чьим-то поручениям, кто-то просто вместе ходил на обед. Со мной очень мало обсуждали прочитанное, и тогда мне было все равно, а теперь я понимаю, что упустила целый мир, потому что могла узнать о той же самой писательнице Лене Элтанг лет на пять пораньше, чем в итоге узнала.

Однажды коллеге Машеньке, которая была моей ученицей по литературе, я купила на день рождения «Имя розы». Она, тогда то ли восемнадцати-, то ли девятнадцатилетняя, спросила, что это, как это едят и почему оно такое толстое. Откуда-то из темных подсобных недр на звуки разговора высунулся наш старший продавец Ш. и завопил не своим голосом:

– Господи, жуть-то какая! Что она тебе подсунула?! Даже не вздумай это открыть!

Ошалевшая Машенька осторожно спросила, почему не вздумать, и Ш. тут же горько пожаловался, что читал в издании, где не было карты проклятой библиотеки, так что почти сутки убил, чтоб ее начертить в полном соответствии с книжной загадкой. Естественно, Маша после такого начала читать тут же, чуть ли не стоя посреди нашей комнатки для обедов.

Этот Ш. в принципе оказался невыразимо хорош. По специальности инженер, он торговал книгами в этом огромном «Буквоеде» тринадцать лет, со дня основания, и видел книжный рынок Петербурга со времен динозавров, еще до всех известных книжных, кроме «Подписных» и «Лавки писателей». «Ненавижу очкариков, они мне жизнь испортили», – говорил он, поправляя свои прямоугольные очки, а на планерках периодически с полной серьезностью заявлял:

– Только не говорите мне, что пришли сюда заниматься интеллектуальным трудом. Нет, я по глазам вижу, что вы всю жизнь мечтали таскать коробки! Чтение вас не достойно. Расклейка ценников развлекает лучше.

Однажды я, еще совсем юный книготорговый птенчик, стояла на кассе поздно вечером, минут за пять до ночной пересменки, и ждала, пока старшие продавцы закроют мою кассу, подтвердят, что там все сходится, и я смогу идти домой. Закрывали высокий мрачный Ш. и маленькая плюшевая И., оба очень старые сотрудники, идеальный комический дуэт. В этот момент ворвался, кренясь на поворотах, какой-то мужик и запыхавшимся голосом попросил самую интересную книжку.

Ш., ни секунды не раздумывая, протянул книгу месяца из стопки книг месяца, которая всегда лежала на кассе прямо под рукой, и выдал:

– Держите. Смешная, грустная, перевернет вашу жизнь.

Мужик немедленно купил. Пока ему запаковывали книгу, он поднял глаза на И., чтобы спросить, правда ли эта книга такая, как обещал Ш. И. со всей возможной серьезностью заверила его, что да, именно такая: смешная, грустная, перевернет жизнь.

Как только мужик скрылся в ночи, И. сползла лицом прямо в кассовый ящик, в котором считала наличные за день, и сквозь безмолвный, но дикий хохот с корчами выдавила:

– Ну почему… это всегда так хорошо работает?!

– Классика, – пожал плечами Ш.

Я спросила, что за классика, и эти двое хором на меня накинулись:

– Ты что, не смотрела «Книжный магазин Блэка»? Да как ты вообще живешь?

Я обещала посмотреть, но добралась до первого сезона чуть ли не два года спустя. И к лучшему, потому что за это время многие ситуации из сериала сделались прямо родными и узнаваемыми. Так бы мне казалось, что это гипербола для смеху. Правда, и классовая ненависть к Блэку прорезалась во мне к тому времени, но это уже другая история.

Ш., старший продавец дневной смены, был женат на старшей дневной кассирше Е., которая долго казалась мне идеально похожей на Уэнздей Аддамс: небольшого роста, бледная, с идеальными черными косичками, убойно спокойная и смертельно остроумная. Их дочка, почти ровесница магазина, казалась мне тогда самым счастливым ребенком в городе. Не знаю, оставалось ли у родителей на нее хоть немного времени и сил, потому что впахивали мы все, как мрази. Я до сих пор могу спокойно прошагать сорок километров за день и встать потом с утра без боли в мышцах, потому что примерно по столько мы наматывали за смену по торговому залу: с мотками ценников на замену, стопками и тележками книг и покупателями на хвосте. Лучший символ наших трудов – раздолбанные кроссовки. Любая обувь, кроме высококлассной спортивной или походной, погибала за считаные недели, даже не месяцы. Поэтому чем-то вроде достопримечательности были красные кеды И. Они прослужили года полтора, держась на чистом упорстве и остатках сероватых шнурков. Однажды И. по своему обыкновению укрощала кучу сломанных игрушек и просроченных сладостей, а я в ожидании,

– Все началось с красных кроссовок.

Жуткая цветная карусель остановилась и опала. И. подпрыгнула, как мячик, и повисла у меня на шее. Через секунду отпустила и сказала:

– Позапрошлые действительно были кроссовками. Спасибо, что можешь вспомнить точную цитату! И что знаешь «Дом», спасибо.

Я в этот момент немного испугалась, потому что прямо восторженные фанаты «Дома, в котором…» Петросян очень, очень редко оказываются адекватными. Но время показало, что любовь И. к этой книге удивительно взрослая и взвешенная, а еще у нее где-то рядом с «Домом» в голове лежал файл с Замировской, Сашей Соколовым, Горалик[2] и Элтанг, и мне надо было только подобраться чуточку поближе, поговорить чуточку дольше, чем по пять минут случайно в темных подсобочных углах, между задачами. Тогда бы мне раньше открылся целый волшебный лес, который я следующие шесть лет жизни собирала сама буквально по веточке. Но, увы, наша работа не оставляла достаточно времени даже на стирку и сон. Зато И. открыла Дмитрия Горчева и лично мне, и, наверное, целому поколению юных книготоргоблинов, просто повесив рассказ «План спасения» на дверь в нашей комнате отдыха. Текст, который начинается со слов «Людей необходимо уничтожать», будил в нас, каждый день видевших и пропускавших через себя поток туристов около вокзала, самые живые, самые глубинные чувства. Это была наша песня свободы, наши кинстоны для ярости. Это сэкономило нам, я уверена, не одну горсть антидепрессантов.

Или вот еще была коллега Ксюша, та самая, которая пугала молодежь криками про Эберхарда Фабера из подвала. С ней рядом постоянно случалось что-то невероятно веселое.

Например, однажды довольно поздним зимним вечером в дальнем зале, детском, стоит Ксюша и перебирает какую-то мелочовку. Она называла эти бесконечные упорядочивания ластиков, точилок, наклеек и прочей мелкой разнокалиберной дребедени аутированием: «Пойду аутировать на карандаши, скотч, лизуны, etc.».

И вот стоит она, не спеша аутирует, и тут из медитативной задумчивости ее вырывает вопрос, заданный максимально пьяным голосом:

– Скжите, а где тут у вс… трмвайная остановка?

– Здесь, – говорит Ксюша спокойным, ровным тоном без тени иронии, – у меня наклейки. Напротив – книжки с окошками. Трамвайной остановки здесь нет.

– И все-таки она должна быть! Здесь должна! – восклицает пьяный мужик и следующие минут пять настойчиво продолжает выяснять, где трамвайная остановка. Вот прямо просто, никак не пытаясь переформулировать, задает вопрос. А Ксюша четко в такт отвечает каждый раз тоже одинаково:

– Не здесь. Не здесь. Не здесь.

Насколько я знаю Ксюшу, она поймала ритм и внутренне танцевала под этот повторяющийся вопрос, как под добрый качающий бит.

Но все хорошее кончается, вот и повторение начало раздражать. Тогда она взяла чувака под локоток, провела через все пять залов к выходу и, заботливо указав на Московский вокзал, сообщила:

– Вот самая большая трамвайная остановка. Тут останавливаются самые большие трамваи, которые называются поезда. Только вы не идите прямо по площади, там машины. Обойдите по светофорам.

Мужик ушел во тьму к вокзалу. Ксюша вернулась к наклейкам и коллегам. Коллеги хихикнули, и все бы это как-то забылось, если бы кто-то из нас через два дня не наткнулся в одной из групп по истории города на информацию, что до постройки гостиницы «Октябрьская» как раз на этом месте была трамвайная развязка с парой остановок по разным направлениям.

Дядька, получается, в пространстве правильно попал, а вот во времени промахнулся.

До сих пор иногда пытаюсь представить, что он увидел на месте Московского вокзала в таком случае. Метро до Москвы? Постапокалиптический пустырь? Кто знает.

Ксюша удивительным образом сочетала в себе обэриутский навык во всем находить игру и парадокс с острым чутьем на именно такое миленькое, которое будет действительно привлекать внимание и продаваться. Она предлагала заказать какую-нибудь совершенно безумную, нефункциональную дичь откуда-то из глубин китайского маркетингового ада – и дичь внезапно становилась модной. Она носила кроссовки с радужным отливом, детские бусики (включая сладкие, которые можно объесть) и пины с лягушками – но при этом могла легко загнать мощную телегу о метамодерне или о художественном методе Виктора Пелевина. Однажды она вышла на мороз в своих детсадовских обувках, достала из сумки-бананки с фламинго сигарету, посмотрела в питерскую метель, затянулась и выдала:

– Что, если «Черный квадрат» – это вовсе и не черный квадрат, а чернота в форме квадрата?

Шла предновогодняя неделя, некурящая я выходила за компанию с курящими просто проветрить голову и остудить глаза, которым мерещились узоры на подарочной упаковке. Нам всем было так ментально худо, что от этого внезапного искусствоведческого вброса мы всей честной компанией синхронно эсхатологически охуели. Вчетвером молча пялились в темноту, плюющуюся снегом, и молчали.

Когда в Петербург наведался всемирно известный коуч Ник Вуйчич, мы с Ксюшей собирали по магазину пеналы и кардхолдеры, чтобы на выездной торговле загнать их слушателям вместе с книгами звездного спикера. Кто-то из коллег спросил, точно ли вся эта сувенирная дребедень там будет пользоваться спросом, Ксюша горячо его заверила, что польза чехлов на карточки равна пользе от самой грядущей лекции Вуйчича: она бесконечна. Поэтому особым успехом будут пользоваться космические принты.

По неведомой причине на встрече действительно раскупили всю дребедень с космическими принтами. Возможно, сработал тон, которым Ксюша отпускала этот каламбур. Меня там не было, не могу судить.

Или вот еще через два квартала от нашего «Голоса» в маленьком «Буквоеде» сидит Юра. В незапамятные времена он проводил для буквоедовских сотрудников бесценный семинар под названием «Жанры фантастики». Я в ранней юности фантастику читала, но как бы с оглядкой, с оговоркой на то, что это такой низкий жанр, такой вид вредной еды, guilty pleasure, и всерьез при людях доказывать, что в фантастике есть глубина, могут только инфантилы. Да, была тупой и высокомерной, увы. Так что до сих пор испытываю благодарность за целый огромный мир, потому что именно после спокойных и умных Юриных семинаров подсела на Уильяма Гибсона, Нила Стивенсона и прочих, а заодно разрешила себе любить

Вообще мы, конечно, когда сейчас встречаемся где-нибудь выпить рюмочку чаю, выглядим как настоящие скуф и альтушка. Прямо вот хватай и пили пачку мемов, потому что я крашу волосы и вечно хожу в асимметричных сережках, вычурных черных шмотках и странных значках, а Юра – это такая угрюмая опухшая рожа, торчащая из одеяния самого нормального нормиса с неблагополучной окраины, плюс очки со сложными диоптриями придают ему неповторимый шарм постапокалиптического человекообразного крота. Он органичен проклятым зарослям города Кудрово, где обитает с незапамятных времен, и последнее, что вы подумаете, увидев его на улице, – что это умный и язвительный книгочей с невероятным кругозором, прекрасно чувствующий, что именно надо простому массовому гику на гиковском конвенте прямо сейчас. До знакомства с Юрой я на словах «любители фантастики» представляла весь «Фантлаб», часть «Мира фантастики» и абсолютно всю аудиторию «Фантассамблеи» так: грустные, пожеванные и оплывшие дяденьки и тетеньки за сорок пять, которые собираются на окраинах в облезлых ДК, много пьют, проводят скучные круглые столы о судьбах отечественной фантастики, умершей для них вместе со вторым Стругацким, и тихо, бессильно шипят на «весь этот бездуховный янг эдалт», но, если к ним забредают отдельные косплеерши с явной печатью вырождения и второсортности во всем облике, взирают на них благосклонно, хотя и абсолютно без понимания, что значат все детали костюма, кроме декольте. В общем, как когда-то спел Ростислав Чебыкин, представитель еще одних маргиналов-ролевиков, «носится с кликухой эльфа-мужика // страшная толстуха в роговых очках», только еще хуже, потому что стандартный любитель фантастики от многолетнего алкоголизма не может носиться, только тихо пресмыкается, испуская ядовитые пары.

В общем, внешне Юра попал во все мои стереотипы о любителях фантастики, потому что выглядел как лучшие из них: потерт умеренно, движется уверенно, а что скуфоват и странноват, так я и сама – не бесценный клад.

Зато при ближайшем рассмотрении оказалось, что передо мной человек, который слышит других и спокойно принимает и мнение, отличное от своего, и разнообразие чужих вкусов и пристрастий. Наслушавшись отголосков дискуссий с «Фантлаба», я думала, что любитель фантастики, поедая исключительно второсортную литературу, защищается от осознания ее и своей второсортности исключительно тем, что живет с комплексом бога, бесконечно болезненно переживающего падение своих храмов и безразличие некогда преданных адептов. Если такому богу сказать, что он просто не замечает, как изменилась та область, которую он любил, потому что цепляется за отжившее и неспособен принять новое, бог страшно на вас обидится и попытается метнуть молнию, но получится у него только облачко перегара. И тут передо мной вместо всех этих чудищ явился профессионал, который мог спокойно собрать прицеп книг, вывезти их на большой фантастический-игровой-косплеерский конвент и за три дня конвента сделать выручку, которую иной маленький книжный делает месяц. Тогда я была мала и не понимала, что именно значит – продать книжек на ярмарке на полмиллиона рублей. Как надо постараться. Но для меня сама сумма была заоблачной, непредставимой, и я соображала так: выручка гигантская – значит, человек понимает аудиторию, к которой едет, соображает, что у них там в тренде. А если он может почувствовать тренд, я должна просто лететь к нему учиться, потому что я сама трендов вообще не понимаю.

Позже меня добило просто контрольным выстрелом в голову еще и то, что вот этот дядька в своих пыльных строительных перчатках, которые он носил, чтобы не резать пальцы бумагой и не убивать кожу смесью типографской пыли и дешевого стекломоя, вот этот властелин программы 1С, оставляющий где попало недопитые банки энергетика, стаканчики омерзительного кофе и бутылки воды, в которые я постоянно по недосмотру вляпывалась, вот это самый гриб-скуфовик, оказывается, успевал читать на английском фантастические хиты Amazon и не только, чтобы писать внутренние рецензии для АСТ и, кажется, еще «Азбуки».

Для меня, девочки из деревни, хороший английский был явным показателем невероятной успешности человека, принадлежности его к миру красивой жизни и высоких достижений. Да, истории русских эмигрантов, которым хорошее владение языками едва помогло выжить и уж совсем не принесло богатств, ничему меня тогда не научили.

Первый раз я побеседовала лично и не вполне официально с этим замечательным человеком после того, как провалилась на визите тайного покупателя. Ну то есть как провалилась – он поставил девяносто баллов из ста возможных, а такое всегда в разы обиднее, чем просто низкий результат. Юра вызвался со мной поговорить о том, как улучшить показатели, утащил меня через эвакуационный выход во внутренний дворик, закурил и сначала просто смотрел в обледенелый асфальт. Было видно, что он старательно подбирает слова, и у меня в голове зазвучал закадровый голос из классического фильма «За спичками», из момента, когда Ихалайнен не может нормально начать разговор о сватовстве. Когда Юра все же заговорил, я сильно удивилась, потому что он сказал вообще не то, что я ожидала. У меня тогда было скудное воображение, и я ставила на то, что сейчас будет либо просьба быть внимательнее, либо нагоняй за глупую ошибку, либо – в лучшем случае – какая-то мнемоническая техника, чтобы запомнить все наши зубодробительные акции и стандарты. Но нет, он начал так:

– Все мы люди, все ошибаемся, особенно в моменты, когда наши инструкции начинают противоречить здравому смыслу. Ты не предложила пакетик человеку, который купил одну пачку клейких закладок. Любой нормальный покупатель в этот момент может подумать, что его считают дураком, предлагая пакет. Но я тебя все-таки очень прошу, в будущем предлагай эти пакеты всем. Я знаю, что это как-то мелочно и вообще похоже на сумасшествие, но, в конце концов, это можно воспринимать как игру.

Если бы это сказал мне кто-то из менее угрюмых и непонятных коллег, я бы удивилась меньше. А так я чуть на асфальт в этом дворе не села от изумления, потому что манера убеждать людей у этого человека не вязалась с обликом и обычным поведением вообще. Обычно он был грубоват и угрюм.

Чуть позже времена изменились, госпожа история в очередной раз повернулась к нам задом и взбрыкнула: у нашей торговой сети сменились хозяева и весь внутренний распорядок. Как часто бывает при оптимизациях, зарплата стала сильно меньше, а обязанностей при этом – больше.

Но мы, пять человек, собравшихся под началом того же Юры в «Буквоеде» поменьше, пока в большом был ремонт и кадровые перестановки, почему-то не ссорились. Вообще. Поэтому однажды я расслабилась настолько, что забыла, как опасно приводить на работу друзей: совместные обязанности и разделение ответственности отлично могут сплотить незнакомцев, но вот сложившиеся отношения под этим грузом чаще рушатся, чем крепнут. В общем, я рискнула одной из самых прекрасных дружеских связей и притащила в наше гнездо нищих вдохновенных идеалистов.

Кэт, с которой мы были не разлей вода с тех пор, как жили в одной общаге СПбГУ. Кэт – прекрасный фотограф и журналист, но тогда она всему этому только училась, а подрабатывала на заводе. Упаковщицей. Потому что была искренне уверена, что в книжки ее не возьмет никто и никогда, ведь книжки – это для умных интеллектуалов, а она не такая. Я убедила ее как раз тем, что никаких книг продавать не придется, нужно будет только бесконечно обклеивать ценниками всяческие копеечные сувениры и иногда драться с бомжами и прохиндеями, которые придут красть шоколадки с видами Питера на упаковках. Она поверила, прошла собеседование и обнаружила, что все это действительно так: никакой интеллектуальной среды, сплошной беспросветный тяжкий труд. Правда, именно к нам за всякой мелкой канцелярией всегда заходила божественная Алиса Фрейндлих. Но она появлялась примерно раз в два месяца, а просроченные шоколадки, сломанные точилки и богомерзкие фотоотчеты по выкладкам были с нами каждый день.

Однако постепенно какие-то знания в нас все же проникали. Случайные реплики, обрывочные читательские рекомендации по дороге к метро, утренние перекуры на заднем дворе, когда диалог состоял в основном из тяжелых вздохов и мата, но иногда из внезапных цитат и имен, привычка читать за едой, которая здесь была не только у меня, – все привело к тому, что Кэт начала-таки советовать книги людям и оказалась в этом очень хороша.

Кстати, когда мы уходили – я варить кофе, а Кэт в магазин комиксов, – Юра просто спокойно пожелал нам удачи, хотя какая-то часть меня искала подвох и боялась, что он обидится: вот, мол, всему научил, а мы свалили. Мало того – через некоторое время он позвонил мне и сказал, что руководство сети одумалось и хочет вернуть консультантов, которые разбежались от невероятных новых условий труда очень далеко и возвращаться не спешат. Новые воины должны были называться «друзья по книгам» и получать полторы зарплаты обычного продавца-расстановщика. Как раз закрылась маленькая, но гордая кофеенка, в которой я трудилась осень и зиму, и предложение пришлось кстати. Правда, в Юрин маленький магазин такой вакансии не полагалось, и я вернулась в гигантскую «Октябрьскую» – чтобы столкнуться с начальством новой, послереформенной эпохи. Это была цепкая, сухая тетка со вполне адекватными рабочими требованиями, которая много внимания уделяла дисциплине, но не была похожа на совсем уж бездумного болванчика. Просто такой жестковатый большой начальник, ставящий исполнительность выше инициативности. Я не ушла с собеседования с ней, услышав внезапно: «Когда в декрет собираетесь?» – потому что это было первое в моей жизни собеседование, на котором мне этот вопрос вообще задали. Я опешила, пережила некоторое изумление от того, что меня считают уже вот настолько взрослой, и ответила, что в ближайшее время не планирую детей.

– Ну да, я вижу, у вас неоконченное высшее, вам нужно сначала доучиться, – сказала она, и я подумала, что на этом месте можно аккуратно напомнить, что это мои личные планы, и тут она выдала совсем уж перл: – Что ж, поглядим, удастся ли вам год поработать без происшествий. А то дети иногда получаются внезапно.

Тут мне захотелось прямо-таки разораться или нахамить, но я почему-то подумала, что подведу коллегу, который меня рекомендовал именно как умного и опытного книжного консультанта, и сказала вместо всего резкого:

– Скорее уж пойду доучиваться.

На том и сошлись, и я опять до открытия должности, на которую пришла, стала обычным продавцом, как и три с лишним года назад. Но не повезло, потому что через месяц после моего трудоустройства начался ковид.

Все позакрывалось, и пришлось пойти в курьеры. Через несколько месяцев беготни с желтой сумкой я стала лучше себя чувствовать, отлично отдохнула от людей и выплатила часть долгов.

Когда опять тот же Юра позвонил мне примерно через полгода с новым предложением, я сначала сказала «нет, что ты, какие книги, мне есть нужно», а потом, на третьем аргументе в пользу его заманчивого предложения, уверенно попросила зарплату, которая тогда казалась мне заоблачной. «Сейчас он просто скажет, что такие деньги мне платить не смогут, я извинюсь, что не могу просить меньше, повешу трубку, и все», – подумала я, но он неожиданно заявил, что мой запрос вполне удовлетворим.

Так ловушка захлопнулась снова, потому что на собеседовании я оказалась у человека, с которым мы могли бы вместе работать в «Октябрьской», но совсем немного разминулись. Общая ностальгия, неумеренная Юрина похвала, когда он рассказывал обо мне Вике, – и вот я четыре года как работаю в книжном магазине издательства, о самом существовании которого я узнала за пару дней до собеседования.

Вика тоже до сих пор кажется мне существом иного, высшего порядка. Во-первых, она знает два иностранных языка (это только те, о которых я слышала, а может быть, их больше). Во-вторых, два образования: одно в Петербурге, другое за границей. В-третьих, никаких вопросов про декрет на собеседовании не задавала.

Не слишком надежный критерий деликатности? А вот и нет, замечательный. Все четыре года меня не покидает чувство какой-то нереальности – сплошное понимание и взаимное уважение. Сплошной открытый диалог. Просто хочу уметь так же строить отношения, когда вырасту, но пока есть чувство, что коллегам тяжелее со мной, чем мне с ними.

Я пришла в «Голос» в момент глобальных перестановок: сменилось руководство, менялся коллектив. Нам одновременно нужно было всем как-то сработаться и

Сережа, наш блаженный отшельник, чье невероятное спокойствие строится на гигантской иронии, тоже начинал свой книготорговый путь в «Буквоеде» и просто знал, какую логику ассортимента я пытаюсь выстроить. Ира, которая работала до этого в более эстетской «Республике», просто не хотела ни с кем ссориться, к тому же сама любила легкую развлекательную литературу и поэтому была снисходительна и к чужим читательским вкусам. Куда более тяжко пришлось С., Д. и Л., которые искренне считали, что в магазине должны быть собраны только вершины человеческой мысли, и имели об этих вершинах очень четкие представления. Увидев, что Вика утверждает заказы, которые я формирую, и в целом внимает моим гнилым еретическим речам, то есть сам воздух в магазине меняется с высокоинтеллектуального на умеренно-попсовый, С. и Л. довольно быстро уволились, а Д., привыкая к новой реальности, бесконечно и трогательно страдал. Я корила себя, что не была с ними полностью вежлива и вообще по первости наломала кучу дров и далеко не всегда вела себя как нормальный человек. Где-то через три месяца после начала моей работы мы впервые вместе вывезли стенд магазина на Книжный салон, напились после него, как твари, и наш заместитель управляющего, великий и заботливый Заяц, по пьяни признался, что сначала считал меня опасной сумасшедшей, и только доверие к Вике, которая меня взяла на работу, помогло ему выносить на первых порах мое присутствие в его рабочем пространстве.

В общем, я попала в место, которое потребовало от меня быстрого роста и большой сообразительности, но и очень много сразу дало взамен. Например, много простора для самостоятельных решений. Когда мне выдали ключи от рабочих соцсетей и сказали, что я могу творить там, что хочу, потому что мои личные соцсети хорошо показывают мою способность поставлять контент нужного качества, я некоторое время панически металась внутри своей головы с растерянным писком: «Мне?! Такой огромный кредит доверия?! Я облажаюсь, я не справлюсь, а-а-а-а, ужасно, ужаснейше». Но как только сама себе определила объем работы и утонула в ней, паника отступила, просто потому что хотелось постараться и доказать, что мои решения могут нормально работать, что я человек разумный, и не зря в меня поверил наставник, который меня сюда рекомендовал.

Не успела схлынуть первая волна ужаса, как за ней пришла вторая, больше первой: я еще не была уверена, что нашла общий язык с коллегами, к которым свалилась из ниоткуда как снег на голову, а мне уже дали совещательный голос в выборе новых коллег. Вот что значит приходить не в рядовые сотрудники, а сразу в младшие менеджеры. Вот ты какой, минимум управленческих решений.

Первым пришедшим после меня и отчасти по моей воле был Санек. Сейчас он разрабатывает какую-то крутую игру и забегает примерно раз в три месяца за очередной научно-популярной книжкой, чтоб за ней расслабиться. Весной двадцать первого он пришел, уверенный и солнечный, и сразу основал у нас книжный клуб, где обсуждали классику, и ставка на этих встречах делалась не на то, чтобы показать какие-то заснеженные вершины интеллекта, а на то, чтобы посетители расслабились и перестали бояться задавать вопросы. Суперспособностью Санька было внушение уверенности. Рядом с ним волшебным образом раскрывались застенчивые и неуверенные, и никто не чувствовал себя глупо и неуместно.

Когда Санек покинул нас, пришлось опять искать сотрудника, и в первую очередь желательно было, чтобы этот сотрудник обладал грузоподъемностью. Но вопросы кандидатам мы все равно задавали какие-то интеллектуальные: просили назвать несколько петербургских издательств, моделировали покупательские запросы, тщательно расспрашивали о взглядах.

Нас порадовали ответами двое: тихий мальчик Святослав, который замечательно много знал о театре, и абсолютно спокойный и расслабленный Макс, которому этот мир был абсолютно понятен. На вопрос о питерских издательствах он, не останавливаясь, назвал их штук двадцать и вообще выглядел монстром книжного мира, причем было совершенно непонятно, что именно он у нас забыл с таким огромным багажом знаний и явно широченным набором компетенций. Любопытство в нас победило опасливость, и вскоре мы поняли его секрет: ему нужен был необходимый минимум стабильной зарплаты, а остальное он добирал интересными проектами на фрилансе. Теперь так делаю и я и понимаю, что зря мы тогда не испугались Макса: такое количество сил в одном человеке противоестественно. Я не вывожу нагрузки, которые он вывозил, а пашу как три вола и козленочек, вместе взятые.

На первую свою стажировочную смену он пришел, смешно моргая и поводя кончиком носа, и, когда я решила начать его обучение со знакомства с кассой, оказалось, что вся его мимика такая смешная отчасти из-за того, что он, со зрением в минус восемь диоптрий, пришел без очков и двигается почти на ощупь.

С кассовым приложением он разбирался, приклеившись носом к экрану. Тут зашел покупатель и спросил, где у нас новый Бротиган. Я хотела было посмотреть в базе, но тут Макс в очередной раз смешно повел носом и сказал:

– На верхней полке в среднем шкафу, пятая книжка с левого края.

До верхней полки два с половиной метра, и я без линз на ней не могу различить границы корешков, не то что надписи на них. А у меня всего лишь минус пять. И ладно я: после того как разобрал поставку и расставил, ты можешь ориентироваться по мышечной памяти, но Макс на тот момент провел в магазине всего часа три, если считать вчерашнее собеседование, и, естественно, не мог еще разбирать никаких поставок. Я спросила, превозмогая оторопь, что это за сеанс провидчества, на что он ответил, что на собеседовании как раз был в линзах и успел осмотреться и разобраться, что у нас где. Эта цепкость памяти и кругозор меня расположили к нему мгновенно, а месяца через два он удивил и покорил нас еще сильнее.

Постепенно расслабившись и обжившись, он начал оставлять под кассой свертки и иногда передавал их людям, которые приходили в его смены и всегда разговаривали только с ним. Иногда они в придачу к этим таинственным сверткам брали книги, а иногда хватали только свертки и загадочно ретировались. Вика спросила, не личную ли библиотеку он бесконечно распродает,

– Я к вам присматривался. Пытался понять, можно ли вам доверять.

И оформил поставку своих книг в магазин уже вполне официально.

Недавно я зашла к нему в Грузии в крошечный книжный «Итака» – старую квартиру в историческом центре Тбилиси. Заходишь в маленький дворик, лезешь по выцветшей и рассохшейся лестнице вдоль стены с лозами винограда на второй этаж, попадаешь в лабиринт полутемных комнат, заваленных букинистикой вперемешку с модными философскими и искусствоведческими новинками. Максу очень к лицу было появляться из тьмы, шевеля кончиком носа, делать чай на крохотной кухоньке, где целая стена оклеена спитыми чайными пакетиками, щуриться от солнца на этом старом крыльце. Он больше пока не печатает книжек. Отчасти потому, что пытается выжить, совмещая дни в книжном с ночными сменами в баре, отчасти потому, что еще не нащупал выгодные местные схемы и новые темы. С одной стороны, скучаю ужасно, а с другой – очень жду, что он еще придумает и в каком интересном месте вынырнет.

А тихий Святослав оказался не таким уж тихим: прекрасный фотограф и тонкий наблюдатель, он хорошо чувствовал людей и ситуации, поэтому быстро начал вести встречи с авторами. С блаженным отшельником Сережей, который, помимо прочего, интересный коллажист, они составили идеальный комический дуэт, не очень многословный, зато парадоксальный, замечательно остроумный. Они писали в соавторстве огромный постмодернистский роман прямо на кассовом компьютере, оставляли в зале маленькие незаметные послания вроде летучих мышей-оригами на стене, с потрясающим вкусом оформляли выкладки и иногда превращали простой диалог о книгах в какую-то комедию дель арте.

Как пример этого постоянного идеально ситуативного остроумия вспоминаю случай с конфетками, которые мне подарили на очередной день рождения. Конфетки были с портретами русских классиков, и высыпали их в руки мне со словами: «Ты ж критик, жри писателей». Я, радостно ржа, поделилась с коллегами и конфетками, и фразой, на что Свят отреагировал немедленно и метко.

– А конфетки с богом, – спросил он, – там случайно нет?.. Настроение такое, что писателей недостаточно.

Илья и Настя появились, когда эмигрировал Макс и уволился Д., тревел-блогер и эстет, который однажды вместо смены оказался в Рязани, потому что забыл попросить коллег о подмене, отправляясь в свой мини-тур выходного дня. Уволился он позже этого случая и не из-за него, просто я до сих пор очень люблю рассказывать эту историю, потому что меня бесконечно восхищают умельцы телепортироваться в неожиданные места за три свободных дня. Случайно уехал в Рязань, ушел за хлебом в Казахстан, за выходные оказался на Луне. Я сама тогда немного жила в Москве, пыталась работать в отделе продаж издательства, то есть из торговли по схеме business to customer перекинуться в business to business, и как раз тогда поняла, что мне неинтересны деловые переговоры о больших поставках. То ли дело старые добрые городские психи и чудаки. А в Питере тем временем добрые коллеги пугали новичков мною как мифическим драконом. По их словам выходило, что я могла продать небо, Господа Бога и даже трижды спертый воздух втридорога. Поэтому, когда я вернулась, меня встретили две пары настороженных глаз. Илья, бывший журналист, молча меня проанализировал, куда-то внутренне классифицировал и просто начал работать в новых условиях, а Настя, которая тогда училась как раз на факультете издательского дела, немедленно попыталась выведать у меня рецепт легкого вхождения в профессию, а я с жаром начала уговаривать ее не губить свою молодую жизнь и не связывать ее с книжками. Надеюсь, что не из-за моих советов она ушла в академический отпуск, и еще больше надеюсь, что она таки придет когда-нибудь в издательский бизнес. Для меня Настя так и осталась невероятной, непостижимой загадкой: читающая очень много и при этом вдумчиво, очень грамотно и сознательно выстраивающая свой кругозор, она катастрофически не умела писать. Ее читательские впечатления всегда были изложены таким изломанным языком, что меня укачивало при каждой попытке через него продраться. Переломаны были и логика, и грамматика, и образность, причем настолько, что при чтении одолевало ощущение длящегося дурного сна или полуобморока. В какой-то момент я на смене поймала себя на том, что прислушиваюсь к ее речи с напряженностью человека, который спасается от погони. Мне казалось, что сейчас она начнет изъясняться своими чудовищными письменными конструкциями, но ее звучащая речь всегда оставалась живой и правильной.

Настя была у нас главным амбассадором поэтессы и философа Анны Горбуновой, так что меня не оставляет мысль, что лет через десять это ее пугающее текстовое косноязычие переплавится в живую сложную поэтическую речь. Поживем – увидим. Сейчас она работает не с книжками, и в этом я тоже вижу надежду: может, нервы сбережет и благополучным, не изломанным человеком вырастет. Все-таки сфера обслуживания – пространство жуткое, и книжные магазины – едва ли не худшая его часть.

Даже в нашем маленьком магазине, где каждый довольно гармонично взял на себя часть работы, а кто-то даже тихо и без скандала иногда моет накопившуюся за неделю грязную посуду, можно выгореть. Это мне показала Ира, образец веселья и заботы, большая любительница и поэтому тонкий знаток всего этого нашего фэнтези и Young Adult. Она же научила меня не шарахаться от милых детских иллюстраций, на которые (как и на фоточки сладких котяточек) у меня с детства реакция несколько эпилептическая. Благодаря ее вкусу и терпению у меня есть зайцы Беатрис Поттер, мыши Торбена Кульманна и Андреаса Шмахтла, милые и спокойные европейские книжки «Поляндрии» со всякой милой пушистой нечистью, и то, что я раньше терпела только из уважения к человеческой свободе и из принципиальной ненависти к любой цензуре, теперь даже иногда, в небольших количествах, может доставить удовольствие мне самой.

Так вот, Ира ушла от нас потому, что устала каждый день говорить с людьми. Так я вспомнила, что эта сторона работы тоже может выматывать. Меня-то гасит обязательная документация и беспрерывные рабочие коммуникации – с поставщиками, бухгалтерией, приглашенными звездами книжных мероприятий и пиарщиками издательств, которые эти мероприятия вместе с нами устраивают, весь этот бесконечный вал никак не регулируемой работы: письмо туда, задание сюда, афишу здесь, транспортная заявка оформлена неправильно. Я думала, что всех коллег, как и меня, добивают скорее ошибки в

Духовная наследница Иры в этой замечательной банде – чайный мастер Наденька, человек высочайшей образованности и невероятной душевной теплоты. Она происходит из очень старой питерской богемной семьи, что чуть меня не довело до сердечного приступа, потому что я однажды подсела на видеолекции философа Пятигорского, и тут вдруг оказалось, что Наденька его знает с детства – сначала как просто человека, который бывал у них дома, и только потом как философа. Причем работали мы, когда это знание меня настигло, совсем не с книжками. Мы варили выпендрежный авторский кофе на Петроградке. Потом колесо Фортуны повернулось ко мне нужной спицей, и Надя, уволившись из китайской чайной студии, где проводила дегустации, читала открытые лекции и продавала знатокам чайники и пиалы, которые стоили двух наших месячных зарплат, зашла в «Голос» ровно в тот момент, когда мы искали сотрудника. Здесь я мстительно смеюсь – уаххаха, это будет напечатано и потому сохранится в веках! – и заявляю, что совершенно точно не учила ее, что именно надо говорить на собеседовании. Я дала ей нашу корпоративную почту и уехала в Архангельск на фестиваль «Белый июнь» мокнуть под дождем и гонять дроздов-рябинников, которые залетали под наш навес и выдавали мощную обильную субъективную критику прямо на книги. Я даже не знаю, что Наденька написала в письме. Вика просто спросила, от меня ли человек пришел, и назвала фамилию, а я подтвердила, что, мол, от меня.

Когда я вернулась, Наденька уже прошла собеседование и ее приняли в штат, а еще через неделю мы наконец увиделись с Викой. Я, естественно, тут же кинулась выяснять, приплясывая от нетерпения, как впечатления от знакомства, и Вика мягко меня укорила, что, мол, не нужно было настолько сильно заморачиваться и репетировать с Надей собеседование, достаточно было просто обозначить, что хочешь работать именно с этим человеком.

Оказывается, мы настолько отвыкли от того, что человек может хотя бы пройтись по нашим соцсетям и просто посвятить вечер изучению, чем же мы таким занимаемся. Вот так мало мы видели людей, умеющих просто искать информацию, – и это среди кандидатов, которые могут написать непугающее резюме, а значит, уже обладают каким-то количеством здравого рассудка. Вот так мы стосковались по здоровому человеческому любопытству. Исчезающая редкость – умение задать простой вопрос: «Интересно, где это я буду работать, что это за люди?» – а потом найти на него ответ и запомнить на всякий случай минимум полезной информации. То, что мне казалось необходимым для взрослого человека навыком, оказалось вообще-то офигеть как нечасто встречающимся сокровищем.

Есть такая культовая комедия What we do in the shadows, или «Реальные упыри». Мы ее бесконечно цитируем и даже однажды собрали коллективное вампирское фото на ступенечках в лекторий, а в середине осени периодически устраиваем просмотры.

И есть такая замечательная книжечка «Песни Мальдорора». Ее написал французский гений и предтеча модерна Лотреамон, она эстетская и прóклятая. Лет сто назад считалась контркультурной, а теперь просто очень милая. Герой (он же рассказчик) ненавидит людей, поэтому бросает их с высоты, трахает и ест (в любом порядке). Это можно назвать отрицанием морали на фоне тоски по идеалу. Его мы тоже всей или почти всей командой сильнейше полюбили, и, когда наконец-то, после десяти или даже больше лет отсутствия этого текста на рынке бумажных книжек, вышло дешевое переиздание в мягкой обложке, советовали просто всем, кто пытался с нами заговорить о прóклятых поэтах.

В общем, однажды мы нашли тест «Какой ты Дракула». Вопросы были увлекательные, результаты – из всех или почти всех культовых вампирских вселенных, от классической Дракулы Стокера до «Упырей».

В частности, там был вопрос: «Ваша наследственная болезнь – алкоголизм и приапизм в придачу. Что делать будете?» – с вариантом ответа: «Не понял, что плохого в приапизме». Мы прошли, посмеялись и забыли до поры.

И вот однажды осенним вечером к нам пришли писатели из компании вокруг питерского издательства «Лимбус-пресс», чтобы отпраздновать открытие выставки своего друга-фотографа, напились, и в лектории стало громко, а вот в торговом зале, напротив, тихо, случился перерыв в посетителях. И мы вспомнили, что еще не выяснили, какой же вампир Сережа.

Дойдя до вопроса про приапизм, он спросил меня, что это такое.

Как только я закончила объяснять, а Сережа трогательно задумался над ответом, с учетом только что полученной информации, в зал ворвался пьяный и очень общительный дед с фотоаппаратом и с криком: «О! Лотреамоновский мальчик! Можно я вас сниму?» – защелкал камерой.

Сережа на полминуты застыл с какой-то маньеристской полуулыбкой, а как только дед унесся прочь, закрыл лицо руками и с прорвавшимся хохотом сполз с дивана, чтобы немного поваляться на полу в позе эмбриона.

В этот самый момент из офиса вышла Вика. Оглядела поле боя:

– Что с ним?

– Лотреамоновский мальчик только что узнал, что такое приапизм, – ответили мы.

Дополнительно разрывало нас от того, что общительный дед был уже настолько пьян, что забыл снять крышку с объектива, так что наверняка получил на своей модной фотопленке тьму, которая укрыла лотреамоновского мальчика загадочнее самого черного из плащей.

Как у вас тихо и спокойно!

– Я прям напитываюсь высокой культурой! Вы, наверное, успеваете здесь много читать?

Было время, когда некоторые «Буквоеды» работали круглосуточно, что подарило мне любовь к пратчеттовской «Ночной Страже». Я была чем-то вроде Сэма Ваймса – ночным старшим продавцом в гостинице «Октябрьская»: две тыщи квадратов торговой площади, девять касс и по сто мест, то есть коробок, поставки товара каждую ночь.

Посреди одной такой полной веселья смены зазвонил телефон.

Молодой и достаточно приятный мужской голос робко поинтересовался:

– Это книжный магазин?

– Да, – ответила я.

На часах было два ночи. Я заполнила три кассовых журнала из девяти. Работа механическая, но требующая предельной аккуратности: за каждую исправленную цифру может прилететь от налоговой.

– Разрешите… нестандартный вопрос, – продолжил голос в трубке. – Мне надо… с кем-то поговорить. Поделиться.

– Конечно, давайте, – ответила я. Начало не предвещало особой беды. Он мог дальше спросить, нет ли у нас яойной манги в оригинале или журналов XIX века на вес. Или сообщить, что померла бабушка, а библиотеку некуда девать.

Как я была наивна со своими предположениями!

– Понимаете… я живу в коммуналке… – продолжил мой незримый собеседник. – Вы не

Я заполнила уже четвертый журнал, периодически издавая в трубку неопределенные «угу», поэтому не успела ничего заподозрить.

– Я очнулся привязанным к кровати. Она заткнула мне рот своими трусами… у нее огромные трусы… и она сама дама немаленькая… и… – в трубке раздались глухие всхлипывания, – воспользовалась мной.

Я жестокий человек. Я использовала паузу, которая наступила после этих слов, чтобы не заржать в голос.

Потом я нагуглила телефон психологической помощи и как можно более мягко сообщила товарищу, что ему стоит перезвонить туда. Что я не дипломированный психолог. И что, возможно, стоит обратиться с заявлением в полицию.

Он пытался рассказать еще подробности, но мне настолько неудобно было работать сквозь смех и неловкость, что я отложила телефон подальше, не сбрасывая звонок, и продолжила заполнять документы.

Я предполагала, что это чья-то неудачная шутка, но не исключала варианта, что человек действительно в травме и в отчаянии.

На днях уже в «Голосе» прямо в нормальное рабочее время, часа в четыре пополудни, зазвонил телефон.

Оттуда донесся почему-то знакомый мне голос.

На словах «у меня нестандартный вопрос» я начала что-то припоминать.

На третьем предложении до боли знакомой душераздирающей телеги я не выдержала и заорала:

– Это длится четыре года, чел, возьми себя в руки, пойди в полицию, пойди к психологу, сам себя не спасешь – книжки тебя не спасут! Беги оттуда! Сейчас! – И бросила трубку.

Мы действительно были чем-то вроде Ночной Стражи, потому что нас было мало, вдобавок мы были действительно очень странные. Один мальчик, к примеру, был похож на игуану. У игуан есть привычка ходить за тем, кого они укусили, и ждать, пока жертва сдохнет. Они еще в глаза так умильно заглядывают. Если не знать, в чем суть, можно действительно подумать, что заботятся. Когда я начала читать про Стражу, то автоматически мысленно назначила этого товарища Шноббсом, потому что справка о человечности ему бы и впрямь не помешала: рептилья пластика – это одно, хуже было, что его заботливые глаза под тяжелыми ящерскими веками выглядывали прямо из бороды. Борода и на лоб бы вскарабкалась, но ее оттуда вытеснила челка. Последний раз я видела Шнобби уже когда он уволился, а я ушла из ночной. Он заявил, что недавно съездил в Финляндию, и немедленно подарил мне мыло… с ароматом мужика. Вот прямо на обертке было написано, что внутри меня ждет «сильный, чарующий аромат мужчины».

Но я рассказываю это здесь не чтобы поиздеваться, а чтобы легче было прочувствовать следующий эпизод.

У нас был туалет, в который могли ходить посетители кофейни. Когда закрывалась кофейня, работавшая, к сожалению, не круглосуточно, туалет запирался на ключ. Естественно, раз магазин стоял около вокзала, поток жаждущих облегчения не иссякал и глубокой ночью. А мы были злыми тварями, которые не пущали. И вот один мужик, отчаявшись достичь вожделенных фаянсовых краев, заявил, что нагадит прямо между стеллажами. И скрылся в глубине магазина. А я получила бесплатное развлечение, потому что попросила Шнобби за ним проследить и позвать охранника, но не раньше, чем мужик попробует осуществить задуманное. Шнобби не говорил ничего. Не протестовал. Не укорял. Не начинал бесед. Он просто появлялся из-за стеллажа ровно в тот момент, когда мужик считал, что уединился, и просто смотрел.

С камер видеонаблюдения за администраторским компом на всю эту феерию с прятками открывался чудный вид. Именно тогда я поняла, почему Господь до сих пор терпит этот грешный шарик: мы все сверху очень, очень смешно выглядим.

Вообще, соседство с вокзалом делало жизнь невероятно волшебной. Например, пришла женщина с кошкой в сумке. Кошка была шикарная, белая, с разными глазами. Женщина робко попросила разрешения эту кошку ненадолго выпустить, уверяя, что зверь – сама воспитанность и ничего не попортит, просто за двадцать часов в поезде уже насиделась в замкнутом пространстве и должна чуть размяться. Естественно, мы согласились. Конечно же, эта шерстяная инкарнация Боуи на первой космической рванула куда-то вглубь и вдаль. Пока мы ее ловили, я представляла наш вид сверху, в камерах, и хихикала. Потом пришлось вернуться на кассу, и когда я догадалась, что могу смотреть в камеры с компа администратора, который был в углу кассового зала, в мониторах были только преследователи, а самой кошки не было. Она пришла деловито рыться в мусорке у моих ног. Я подхватила ее под брюшко и передала по громкой связи всем отрядам, что объект захвачен. Просто орать на весь магазин «Женщина, ваша кошка на кассе» показалось мне ужасно глупым. Все отряды, впрочем, поняли верно и вернулись из поиска.

В разное время мне довелось работать в трех разных книжных: букинисте, сетевом и издательском. И никогда, нигде, вообще никак ни в одном из них не могло быть спокойно. Да, может не быть посетителей, но даже когда людей немного или не особо много, просто сидеть и читать что-нибудь душеспасительное практически невозможно, потому что надо разбирать поставки, если они были, или приводить в порядок выкладку, или готовить новость для соцсетей, или заниматься мелким ремонтом, или перепиской по поводу мероприятий, или заказами из интернет-магазина – подстерегают тысячи мелких, но обязательных дел. Да, иногда ты садишься и некоторое время пялишься в пространство, но это не то чтобы от повышенного спокойствия и культурной умиротворенности.

Я довольно быстро научилась распределять деятельность так, чтобы она не была слишком монотонной: «подумать» и «подвигаться» чередуются, пока есть силы.

В магазинах старой книги есть еще дополнительное коварное дело: приходится книги сортировать и приводить в порядок (многие букинисты – по совместительству реставраторы, хотя бы чуть-чуть), частенько протирать пыль, а иногда еще насмерть биться с плесенью.

Я на удивление мало знаю о том, как описывают распорядок продавца в уютном книжном магазинчике в исцеляюще-комфортных романах, потому что трусливо прятала голову в песок и не прочла ни одного. Поэтому сейчас просто опишу свой день в разных местах, а уж потом поищу совпадения.

Итак, букинист.

Во-первых, это была легендарная лавка с названием в стиле героя легендарной франшизы «Звездные войны» Джа-Джа Бинкса, у которого наблюдались большие беды с грамматикой. Это могло бы насторожить вдумчивого человека, но я не была вдумчивой: мне просто хотелось уйти из

Отныне три дня в неделю я приходила в магазин не позже 9:55. Одна из хозяек уже была там. Я так и не поняла, кто они друг другу – эти две странные во всех отношениях дамы чуть за шестьдесят. Но видно было, что они живут в очень устойчивом мире с выверенным до мелочей расписанием.

С утра мы приводили в порядок зал и искали заказы с alib.ru. Вообще старомодный, явно немного сумасшедший, но пунктуальный и функциональный alib у меня теперь плотно ассоциируется с хозяйками этого магазинчика. После обеда писали посты в соцсети, карточки книг для alib – и опять искали заказы, потому что их было немало. Естественно, как только появлялся посетитель, мы откладывали дела, чтобы найти все, что он пожелает.

Кстати, об обеде – мне давали на него деньги. Прямо из кассы, какие-то жутко большие по тем временам рублей четыреста. Я была очень благодарна и старалась есть побыстрее, чтобы не засиживаться и не оставлять хозяек наедине с довольно большим потоком заказов. Незаметный букинист у станции метро, которая была тогда конечной, с точки зрения человека, не знакомого с профессией, – тишь да гладь. Читай, дитя, на здоровье десятитомник Диккенса или что там обычно можно найти в старых книгах. Ага, ага. Шагомер за день работы в этом тихом месте мог насчитать больше десятка километров – просто беготни между полками.

Обязательным развлечением раз в пару дней было протирать книжки из свежих поставок антибактериальными салфетками и раскладывать их так, чтобы они высохли перед расстановкой по полочкам.

Почти каждый день приносили книги. Если они были заранее одобрены и отобраны по переписке, сразу начиналась приемка и оценка. Но довольно часто случались и более драматичные сцены.

Человек втаскивал баулы. Одна из хозяек смотрела на него сквозь очки и патетически вопрошала:

– И что же вы нам принесли?

– Книги вот, – терялся человек.

– Что же вы не скинули нам фото на оценку? Мы ведь сейчас не примем ничего! Несите на помойку. Все равно вижу, что у вас тут хорошего нет. Несите-несите!

– Но это же… книги? Неужели вы их просто выбросите?!

– Да, мы их не примем. Нам некуда. Идите отсюда.

И они были абсолютно правы, потому что старые журналы, советские проходные романы в рассыпающихся обложках и неполные собрания сочинений Достоевского и Ленина совершенно не продаются, а волнующие находки среди старых книг потому и волнующие, что случаются невероятно редко.

Меня оттуда тоже выгнали примерно через месяц. Причин не объяснили, просто сказали: «Вот деньги за последнюю смену, больше не приходите». Когда меня нанимали, то сказали, что мальчик, конечно, был бы лучше, потому что у мальчиков более устойчивый темперамент, так что и людям приятнее общаться с мальчиками, и работать с ними тоже легче. Я была маленькая и глупая, поэтому вбила себе в голову, что потенциальным работодателям лучше не возражать. И не возразила. Поэтому, когда меня уволили, я, конечно, подумала: «О, нет, я была недостаточно хороша», – но быстро переключилась на мысль «Наверное, нашли мальчика». Правда, как обычно, была где-то посередине: мальчика они не нашли, да и я была неплоха, просто им надоела. Они могли подолгу выдерживать только общество друг друга, хотя ругались насмерть, вдрызг примерно каждый четвертый вечер. Что ж, я получила свой первый бесценный урок: нравиться всем невозможно. Напротив, иногда лучше не нравиться совсем: целее будешь.

А еще я поняла страшное: мне неинтересны всяческие памятные вещи и прочие доказательства бытия. То есть отдельные находки между страниц, отдельные яркие особенности чужих библиотек могу романтизировать, но постоянно заниматься сортировкой и оценкой – нет, увольте. Вывоз книжек из чужих квартир – это вам не Гумилев с его «Я отыскал сейчас цветок// Впроцессе древнем Жиль де Реца». Это таскать много пыльных коробок и соприкасаться скорее с доказательствами бедности и безразличия пополам с алчностью. Сдавая неразобранную библиотеку покойной бабушки, человек надеется, что сейчас-то ее Агату Кристи, собранную по подписке, оценят в миллионы миллиардов – книжки же старые, антиквариат. Да и в принципе постоянно иметь дело с концентрированным человеческим прошлым мучительно. Ты видишь, кто и как читал эти книги, понимаешь, что эти люди тоже не изменили судьбу мира, да и сами их следы уже никому неинтересны, раз потомки это все сдали падальщикам на расчистку. И, в конце концов, постоянно быть свидетелем утрат, летописцем обветшания и последним пристанищем мертвых воспоминаний – это только звучит романтично, а так-то работа адова. Чтобы это выдержать, нужно быть либо азартным коллекционером вещей, которому в принципе безразлично, в чей дом приезжать за породой, в которой могут блеснуть драгоценные жилки, или, наоборот, страстным собирателем историй, сосудом памяти, самоотверженным архивистом уходящего времени. Иными словами, бесконечно ворочать зассанные кошками коробки, бороться с плесенью и шерстить каталоги во имя высочайшей цели. Хозяйки букиниста были скорее любительницами вещей. Они признавали ценность двуногих как подателей денег, но терпеть их долго не могли. Чтобы им действительно понравиться, нужно было быть дефицитным томом редкого многотомника или хорошим ботаническим атласом из Англии XVIII века.

Так что, когда я начала читать букиниста Байтелла, сразу предположила, что они с коллегами достаточно быстро делали всякие ежедневные задачи, прямо-таки споро работали, чтобы была возможность в тихий день посидеть с книжкой, и до сих пор не знаю, что видит в «Дневнике книготорговца» человек, не знакомый с нашей ежедневной рутиной, о которой, разумеется, для краткости и связности в книге умалчивается. Какие-то малозаметные места вроде «Мне нужно было сделать кучу дел, но вместо этого мы проболтали со знакомым посетителем почти до закрытия», наверное, постороннему человеку могут показаться уютной такой деталью, но для меня скорее сигнал о своеобразном моральном истощении: мы с коллегами тоже порой не могли уже взяться за какие-то срочные задачи, потому что уже вымотались настолько вкрай, что не были способны что-либо начать даже под угрозой немедленной гибели.

В «Буквоеде», например, чтение на смене было прямо запрещено внутренним распорядком. Да и просто нереально было в крупном магазине сделать всю обозримую работу. Я устроилась в «Буквоед» случайно, через две недели

Итак, изгнанная из букиниста и отрекшаяся от блинной, я разослала резюме всюду, куда дотянулась. И на мое знание английского клюнула HR-служба «Буквоеда». Свет с небес, пение ангелов, очарование сбывшейся мечты – и я не устояла. За год, прошедший с первого отказа, я узнала, что зарплаты в «Буквоеде» не то чтобы большие, но ради интереса, ради того, что вот, вот оно – место, куда я хотела, само меня ищет, можно было и поработать до конца лета.

Был 2017 год. Я ушла с работы, на которой платили сорок тысяч рублей, чтобы за первый месяц работы в книжном получить четырнадцать.

За что же платили эти четырнадцать?

С утра нужно было отметиться на входе, приложив карточку к считывателю, и сломя голову бежать в подвал, чтобы бросить рюкзак и натянуть красную футболку с бейджем. При опоздании больше чем на одну минуту нужно было писать объяснительную записку. За три опоздания в месяц могли уволить.

Дальше нужно было подойти к стойке администрации и получить задание на ближайшие пару часов. Новички работали только в дневные смены, так что через пару часов после начала их дня как раз собиралась планерка. На ней зачитывали прогресс по плану продаж, раздавали маленькие бодрящие личные замечания для поднятия уровня здоровой злости в организме, по кругу повторяли, какие нынче действуют акции по сети и распределяли народ по отделам на весь оставшийся день. По результатам распределения можно было попасть на кассу, на вход, чтобы встречать людей, или по отделам с заданиями навести порядок, собрать интернет-заказы или сделать плановую переоценку. Хуже всего, по-моему, приходилось кассирам, которые проводили день стоя под камерами, без особой возможности ходить и бегать. К тому же у них проседали личные продажи, которые были важной частью заработка. Перерывов за двенадцать часов смены было два: двадцать минут и сорок. График перерывов составлялся с утра. Нельзя было использовать перерыв для того, чтобы уйти за час до конца рабочего дня. Мы, работники огромного магазина со своей кофейней внутри, часто в принципе не выходили за весь день на улицу: просто брали кофе и что-нибудь типа несладкого пирожка и смотрели в подсобке в потолок. Самых стойких хватало на видео с котиками. Самые отбитые брались за книжку.

Кстати, о книжках. Чтение было запрещено в рабочие часы, но именно от него зависели объемы личных продаж. Поэтому была такая программа: сотрудник мог взять читать на две недели любую книгу в твердом переплете стоимостью до тысячи рублей. То есть магазин для нас работал как городская библиотека. Ну, с некоторыми ограничениями.

И самое интересное – деньги. Личные продажи начислялись так. Покупателю, который набирал книг больше, чем на тысячу рублей, или канцелярских товаров больше, чем на пять тысяч, можно было дать свой штрих-код и сказать: «Если вам была полезна моя помощь, отдайте эту карточку кассиру». Самим провожать людей к кассе с карточками прямо не запрещалось, но если продавец провожал слишком часто, то получал по шапке за невыполнение внутренних правил. Меж тем люди, предоставленные сами себе, забывали выдать кассиру карточку со штрих-кодом и уносили ее с собой. Большие объемы личных продаж мониторились по камерам: если продавец начинал подозрительно много раз светиться в системе, охране выдавали задание проследить, не подсовывает ли он свои карточки просто как закладки в дорогие книги или не использует ли при оформлении любых больших покупок в те дни, когда сам стоит на кассе. Пару человек так и уволили за злоупотребления. А еще человек пять из всех пятидесяти работников огромного трехэтажного магазина честно и прозрачно получали с личных продаж премию размером с еще одну зарплату. Для этого нужно было в месяц сделать крупных чеков примерно на миллион, потому что в карман продавцу шло два процента от суммы чека. То есть двадцатка тысяч с каждого миллиона. Реально ли это было? Что самое страшное, вполне. Пятнадцать смен в месяц – это сто шестьдесят пять рабочих часов. Чтобы за это время продать книжек на миллион, надо было каждые десять минут делать по чеку на тысячу рублей. Тяжело, но ничего нереального нет. Если покупатель перспективный и много набирает, можно с ним и полчаса поговорить. Но чтобы добраться до главного потока покупателей, нужно было доказать, что ты умеешь говорить и сказать тебе есть что. Для начала ты должен был точно помнить как можно больше акций и скидок, чтобы в худшем случае работать говорящей стойкой информации.

Кассир, в свою очередь, должен был предлагать скидочную карту тем, у кого ее не было, а пакет и товары месяца – абсолютно всем. Пакеты в чеках учитывались. Динамика продаж скидочных карт учитывалась. Периодически бродили тайные покупатели, которых все, естественно, боялись. Кстати, если где-то и существовал набор продающих фраз для заучивания наизусть, то точно не у нас. От нас требовали функций: столько-то акций заставили работать, столько-то продали пакетов и карт. А уж каким образом нужно было это делать, мы решали сами. Жалко только, что, пока ты не становился старшим продавцом, доступа к общей статистике по магазину у тебя не было. А вдвое жальче мне сейчас, что я тогда, имея доступ к тщательно собираемым с магазина данным, не умела их вообще никак применить и даже

Да, в противовес кассирам и консультантам на входе (на «точке встречающего», если вспомнить внутренний сленг) были люди, которые за день могли не сказать ни слова. Этого добиться было очень просто: нужно было просто взять задание на замену ценников или на сборку интернет-заказов. Лучше ли это было? Как знать. Иногда найти в огромном магазине кучу каких-нибудь мелких предметов мучительно сложно. Допустим, надо посчитать циркули одного вида. Они могут висеть на виду на одном месте и лежать в запасах на одном месте. Хотя погодите-ка: неудачная ночная смена могла положить часть поставки отдельно. Рассеянный покупатель мог повесить не туда. Часть запасов может быть на кассе, потому что недавно эти циркули были товаром месяца. Часть сломалась и лежит на стеллаже бракованных товаров в подвале. Кстати, то, что там зародилось, уже съело уборщицу и тянет щупальца к распределительному щитку. Лучше не думать, что будет, когда оно туда доберется. Часть циркулей, разумеется, украдена.

Почему важно было найти как можно больше товаров для переоценки? Казалось бы, если уж продавец искал-искал и не нашел, то покупатель точно не найдет. А дело в том, что, если не переоцененный товар каким-то образом попадал-таки на кассу со старым ценником, тому, кто не нашел его вовремя, можно было не надеяться на премию. Это сейчас в маленьком магазине я с умилением смотрю на покупателей, которые перепрятывают в неожиданные места книжечки, которые им понравились. В «Буквоеде» это воспринималось куда более остро. Например, у нас в «Октябрьской» была такая фишечка – коллеги периодически вспоминали о заговорах сибирской целительницы Степаниды. Естественно, в каком-то из томов был целый набор заговоров на чесотку и понос, и этот набор пользовался особой популярностью.

Но просто наслать чесотку, к сожалению, было недостаточно: нужно было обязательно бросать заинтересованные взгляды абсолютно на все, что двигалось, потому что человек за дальним стеллажом мог сосредоточенно выбирать книгу, а мог потихонечку отгрызать магнитный сторожок с дорогого товара. Продавец в большом книжном – всегда немножечко пастырь заблудших овец, получается.

Как у нас хорошо и спокойно-то было, а! Слов нет.

Это я как смогла описала будни, а ведь еще периодически случалась инвентаризация. Проблема была в том, чтобы закрыть огромный магазин не на неделю, а всего на сутки. А еще лучше – на одну ночь. Чтобы это сделать, нужна была довольно плотная подготовка. Например, мы считали запасы там, где они хранились, и на обсчитанное хранилище клеили крупные штрихкоды от каждого лежащего внутри товара, а рядом подписывали количество в штуках. Как это должно было помочь? А очень просто. В назначенный час, когда магазин закрывался, по нему разбегались наемные работники с терминалами сбора данных. Каждый выбирал себе стеллаж и начинал сверху донизу методично сканировать все, что видел. Естественно, аккуратная выкладка в этот момент превращалась в ничто. И вот чтобы хранилище ластиков и ручек, будучи отсканировано подряд поштучно, не становилось богопротивной мешаниной из ластиков и ручек разных видов, на дверцу хранилища (или на ящик поверх всего) клеились охранительные печати от демона. Демон с терминалом подходил, сканировал один штрихкод и вручную вводил количество – мол, он семнадцать, допустим, раз зарегистрировал одинаковые ластики. И отступал, не перемешивая эти ластики физически. Победа разума! Естественно, пока шла вся эта невидимая счетная подготовка с навешиванием колдовских печатей, магазин должен был работать в обычном режиме. Поэтому кто-то брал себе дополнительные смены и пахал на износ. Так, когда я некоторое время была менеджером подвала с товарами для художников, я с этими кисточками и прочей нечистью настолько уработалась, что не уходила из магазина двое суток, падая на диван в обеденной комнате, чтобы поспать часа по три. Потому что у меня в подсобке был свой продуманный порядок, который очень хотелось бы сохранить.

Когда я выбралась из подвала на свет и вспомнила, что на земле конец апреля, мне расхотелось идти домой. Поэтому я побрела куда глаза глядят и просто по Невскому вышла на Дворцовую площадь. В девять утра субботы там почти не было народу, зато светило солнышко и плыли облака. Я легла на брусчатку и долго смотрела, как ветер несет облака мимо ангела на колонне. Так князь Андрей смотрел в небо Аустерлица, только вот над князем Андреем не склонялся в конце концов плюшевый Марти из «Мадагаскара» и не спрашивал человеческим голосом, нужна ли помощь.

Когда я спросила, не хочет ли Марти немного полежать со мной рядом и посмотреть в небо, он почему-то отговорился, что, мол, работать надо. Так я поняла, что не быть ему великим продажником, потому что скачущая по площади в поисках туристов для фотки зебра бесит, а вот лежащая посреди пустой площади рядом с какой-то девицей зебра – это уже перформанс, пусть не уровня арт-группы «Война», но что-то на пути к этому. К нам могли бы присоединиться люди. Мы бы могли устроить лежачий флешмоб. Но зловредный Марти отказался, а потом отказались и двое случайных прохожих, у которых был тот же вопрос. Так я узнала, что народ в Питере очень участливый, а полиция понимающая (по крайней мере, была): никто не прогнал мирного жителя столицы, которому захотелось посмотреть на Александровскую колонну с необычного ракурса.

В каком-то смысле это действительно тихо и культурно.

И самое-самое последнее воспоминание о круглосуточном сетевом магазине у вокзала и его культурной тишине.

Гостиница «Октябрьская», где сейчас живет этот огромный «Буквоед», – здание очень старое, очень запутанное и десятки раз перестроенное. Поэтому в некоторых стенах есть неожиданные проемы – бывшие проходы, заложенные за ненадобностью. Однажды в такую нишу, загороженную плотно прикрученным к стене стеллажом, залез догадливый бомж и уснул там в тепле и уюте. Как он проник в достаточно узкий зазор между нижней полкой и полом, чтобы прокатиться под стеллажом и вытечь в заветную нишу, до сих пор абсолютно непонятно.

А вот что увидели и почувствовали мы снаружи.

Отдел эзотерики. Стеллаж заговоров нашей любимой сибирской целительницы, подарившей нам много счастливых минут, ибо ржали мы над каждым новым томом просто как твари. Тепло, светло, музыка играет, выкладка на стеллаже довольно аккуратная, даже поправлять особо нечего… И жуткий смрад стоит. Невыносимый. Несет как будто бы прямо от книг, потому что на полу – ни следа, ни лужицы, ничего подозрительного. Впору вспомнить о том, что почти все сотрудники крещены и по идее знакомы с концепцией христианского ада как смрадной ямы с пламенем. Вот и разверзлось

Я кинулась за помощью к нашему товароведу, у которого был нюх на такие вещи. Скажем, он первый начал дразнить меня лавкрафтианским чудищем. Ну и в чем он не прав?

Прихожу к нему и говорю:

– Юра, не знаем, что делать. Степанида смердит. Особенно толстые тома «Все заговоры по цене одного умножить на десять». Известное дело, что еретики и колдуны суть посланники адовы, но есть ли способы это как-то прекратить без ван Хельсинга и монахов из Лавры?

Он молча берет шуруповерт, идет в подвал, откручивает стеллаж и достает из-за него любителя старинной архитектуры. Мы все пытаемся понять, как бедняга чисто геометрически сложился или даже как расплавился, чтобы в просвет под стеллажом залиться. Немая сцена, только шуруповерт ехидно скрежещет, пока сокровища потусторонней мудрости встают на законное место.

И вот с мистического же явления можно начать рассказывать, насколько бывает тихо и спокойно в маленьком издательском книжном, который стоит в том же районе, но подальше от вокзала.

Еще когда в разгаре был масочный режим и второй ковидный март, к нам пожаловал циклоп собственной персоной. Возможно, что и Полифем, мы не спросили. Было так: открывается дверь, заходит дядечка два метра в высоту. На костылях. Нога в гипсе, шея в красном шарфе, плечи в синем пальто. А на лице – прозрачная маска, добытая, видимо, у торговцев в переходе на Гостинке. Такая вся усыпанная стразиками по всей своей черной шифоновой поверхности.

И скрывается, значит, такой красивый дяденька в нашем туалете на полчаса. А когда мы уже подумали, что он там принес себя в жертву Посейдону, выскакивает, гремя костылями, – и маска в стразиках у него поверх глаз натянута, словно продолговатое фасетчатое око.

Он начинает орать, что вот теперь-то у него есть маска, не то что в прошлый раз, когда мы его без маски выгнали.

И пока он орал и махал костылями (а орал он, натурально так: «Я ВАМ ПРИНЕСУ НАСТОЯЩИЕ СТРАДАНИЯ, ВСЕ БУДЕТЕ СТРАДАТЬ!»), я совершила непростительную оплошность – нажала тревожную кнопку и сказала ему об этом. Он как-то сник и дал Сереже мягко оттеснить себя к двери.

А надо было мне не встревать, а снимать видео, ибо и типаж, и момент были бесценны.

До сих пор себя корю.

Но примерно на той же неделе было еще одно чудное явление.

Закрываю магазин, и тут снаружи на дверь почти падают.

Открываю.

Товарищ, высокий и тощий, замотанный в пять слоев каких-то серых тряпок, но зато с густым слоем блесток на лице и с кольцом буквально на каждом длиннющем пальце, вваливается внутрь и сразу, с порога:

– Вы когда-нибудь проходили чистилище?

– Нет, – говорю. – Разве что Данте читала на эту тему.

– А-а! А я прямо вот сейчас прохожу. Тяжко. Очень тяжко. Благословите меня.

– Мир, – говорю, – тебе на всех путях твоих. Pax tecum, frater.

– Спасибо, – говорит. – Меня Федор зовут. Меня можно найти… везде. – И убежал в ночь.

Так я его везде и не нахожу, а иногда очень хочется. Хотя бы тоже вот пофоткать, потому что типаж потрясающий.

А если говорить о более будничных вещах, то маленький книжный, конечно, избавлен и от пыли, плесени и ассортимента в стиле «что нашлось», не то что букинисты, и обязаловки и гонки, как в крупных сетевых, в нем тоже нет. Так, может, вот она – тихая гавань? Сиди с книжкой да напитывайся духовно?

Ха, ха, ха. Как бы не так. Магазин не полностью представляет издательство, он все-таки немного отдельная от него сущность. Издательство может действовать в масштабах страны, а вот издательский магазин волей-неволей учитывает локальное сообщество и встраивается в него. Я как-то с ходу обозвала «Голос» издательским книжным, но на самом деле он – странный гибрид издательской площадки и независимого книжного с экспертной подборкой.

Что за куча слов, сложенных в произвольном порядке? Сейчас я все их попытаюсь объяснить.

Итак, издательский книжный – это такой склад с открытыми дверями, что-то вроде кладовки и гостиной одновременно. Можно выдавать интернет-заказы, а можно организовывать литературные вечера с авторами родного издательства. Можно устроить постоянную офлайн-витрину для настоящих и будущих партнеров, а можно оживить район, скажем, еще одним открытым лекторием и (или) точкой детских мастер-классов, чтобы в воскресенье, когда садик закрыт, у родителей оставалось два часа на что-нибудь личное. Тут уже зависит от специфики издательства, кто что придумает и кто с кем свяжется. Главное – издательский книжный зависит от издательства как от основного или единственного поставщика, через которого зачастую еще и проходят абсолютно все транзакции и управленческие решения. И зависит от того, как его примет место, какие связи он выстроит с местной инфраструктурой.

А вот независимый книжный – это тот самый маленький уютный магазинчик с неповторимой атмосферой. И настроение в нем напрямую зависит от вкуса владельцев и возможностей района. Панк-логово у театра либо быстро загнется, либо причудливо изменится, потому что универсальных запросов на книжки нет, все очень зависит от состояния, в котором человек на эти книжки натыкается. А состояние и намерения зависят от среды.

И вот мы в «Голосе» умудрились сесть на два стула и балансируем на них шестой год. Одно издательство управляет нашими финансами и принимает все жизненно важные для нас решения, другое – заняло треть пространства и задает тон всей комнате, как ковер Большого Лебовски. К счастью, по ассортименту они удачно дополняют и поддерживают друг друга. А на оставшейся трети места мы собираем все, что нашей душе угодно и что, по нашему мнению, удачно оттенит наших основных поставщиков и заставит нас держаться на плаву.

Что нам важно, кроме грамотного подбора товаров?

Постоянные усилия, чтобы быть заметными: выезды, коллаборации, лекции, всяческие здоровые активности и нездоровые забавы – все что угодно, лишь бы выделиться и привлечь внимание. Естественно, никаких бюджетов на рекламу. Считается, что нас поддержат и дадут нам видимость наши главные поставщики, но на деле это так не работает, потому что книжный магазин сейчас – это не только и не столько товар. Товар на маркетплейсах дешевле и разнообразнее. Магазин сейчас – это место, куда почему-нибудь хочется вернуться, и поэтому нам опять некогда окультуриваться с книжкой: мы бегаем как

Итак, что же мешало мне в разные годы окультуриваться в тихом месте с неистовой силой?

Букинист – много уборки и каталогизации. Сетевой книжный – запредельно много беготни и куча формальностей. Кентавр независимо-издательский – рекламные усилия и самостоятельная настройка сложных процессов.

Однажды наведалась леди за семьдесят.

– Мне, – говорит, – английский детектив почитать.

Я туда-сюда, а у нас только Гэлбрейт и Агата Кристи. И они явно уже знакомы вдоль и поперек. Рассеянно роюсь на полке и как-то верчу в руках Шейбона, «Кавалера и Клея», который не английский и не детектив, и выдаю:

– Вот тут не английский и не детектив, но на задней сторонке сам Камбербэтч говорит «хорошо», а Камбербэтч как джентльмен плохого не посоветует. А еще Пулитцер…

На Пулитцере леди пикирует, абсолютно отключается от моих дальнейших комментариев и пулей летит на кассу.

Дня через три приходит и говорит:

– А теперь английский детектив дайте.

Я начинаю на всякий случай извиняться, дескать, простите, переклинило, я помню, что значит «английский детектив», но в прошлый раз…

– Не извиняйтесь, – говорит, – я помню, как меня выключило при упоминании Пулитцера. К тому же Шейбон такой хороший, что за него нельзя извиняться! Он идеален, правда, и принес мне много радости! Просто я сейчас ложусь в больницу, собираю анализы, столько бумажек, столько бумажек, надо отвлечься, надо что-то понятное. А с Шейбоном не расслабиться. Представляете, гоняют из больницы в больницу почем зря. Забегаю к неврологу за три минуты до конца приема. Показываю ему браслет. Там двадцать четыре тысячи шагов. Вот, говорю, коллеги ваши за день загоняли! А он мне и отвечает: что вы ко мне-то пришли, если сейчас можете столько за день намотать? Тут вон народ на костылях ползает.

– Слова забываю, – говорю.

Смеется.

– Я тоже, – говорит, – забываю. Какие, – спрашивает, – слова забываете?

– Гамартия, – отвечаю.

– Что?!

– Ну, гамартия. Трагический изъян.

– Что?!

– Гамлет убивает Полония – несчастнейшая случайность, которая столько всего сломала…

– А, – говорит, – ну вроде немного понятнее. Только я не знаю таких слов, какие вы забываете.

И тут я догадалась спросить, где она преподает.

– В СПбГУ. Преподавала. А вы куда делись? Я хорошо запоминаю лица и ваше точно помню.

– А я отчислилась со второго курса.

– А, вы до моих занятий не дошли, то-то я и не помню, как вас зовут.

Дальше я как-то не без труда преодолела свой ужас от цепкости ее памяти, и мы чутка повспоминали смешные черты преподавателей и случаи с ними же. А потом дошло до платиновой, мать ее, шутки.

– Я любила интерактив на лекциях, ну и одна студентка вызвалась делать мини-доклад по «Доктору Живаго». И так с вызовом заявляет в конце, дескать, вообще не понравились такие и такие места. И я не знаю, как ей мягко сказать, что в девятнадцать лет ей эти места немного рано понимать, судя по всему… И говорю, мол, дайте тексту отлежаться. Сделайте одолжение – перечитайте позже. Ну и она заявляет, что обязательно придет обсудить через пятьдесят лет. Тут уж я не удержалась, спрашиваю:

– А у вас хорошо налажена связь с тем светом? Поделитесь оператором?

А у вас есть вакансии?

Чаще всего в маленьком книжном вакансий нет, а когда они есть, их очень тяжело найти в соцсетях. Это очень закрытый мир, практически волшебные холмы, которые всегда рядом, но абсолютно недоступны для посторонних. Отчасти поэтому маленький книжный – такое романтизированное место. Я, работая в «Буквоеде», куда попала нормальным человеческим путем, через хехе. ру, думала, что недостойна трудиться в каких-нибудь «Подписных» или «Доме Зингера», потому что у меня нет специального образования, например оконченного филфака. Чуть позже я не раз задумывалась, какое именно высшее образование может помочь работе в книжном, и пришла к интересному выводу: никакое конкретно и все помаленьку.

А вот мой отец очень тяжело пережил новость, что я торгую книжками. Ему одно время казалось, что это примитивная деятельность, оскорбляющая мой интеллект.

Мы оба были неправы: все еще печальнее.

Хорошо было бы провести нормально организованный опрос, что такое книжный продавец и как люди становятся книжными продавцами. Но пока я просто иногда слушаю параллельно коллег и посетителей, и по их оговоркам и предположениям составила несколько картин.

Итак, народные версии, откуда берутся книготорговцы.

Первая, конечно, самая обидная: это люди гуманитарных специальностей, которым не хватило чего-то – знаний, смелости, усидчивости, интеллекта. И они, вместо того чтобы писать научные работы, или учить детей предмету, или делать образовательно-популяризаторский контент, осели в книжном. Обычно эта версия прямо так оскорбительно не оформляется, обычно говорят чуть более обтекаемо: окончил вуз, пошел работать в книжный.

Вторая версия немного милосерднее: это студенты, которые как раз осваивают какую-нибудь гуманитарную специальность, и им пока, по дороге к нормальной деятельности по профессии, нужно на что-то жить.

Третья версия прагматическая: много ума не надо клеить ценники, сметать пыль, предлагать пакеты и озвучивать акции, так что в книготорговцы может пойти каждый, кто найдет вакансию. Это неквалифицированный труд, зачем там высшее образование.

Четвертая версия сказочная: есть какое-то специальное место, где обучают книготорговцев. То ли подвалы экономического факультета, то ли задворки издательских вузов.

Я предлагаю версию абсолютно реалистичную, может быть, даже пессимистичную: книготорговцы самозарождаются из пыли, плесени и отчаяния.

Продержавшись в книжной торговле почти восемь лет и изрядно обнаглев, могу со всей уверенностью заявить, что филфак, истфак и им подобные вообще не помогают быть нормальным книготорговцем. Знание механизмов продаж помогает больше, но открывает выбор торговать чем-нибудь более крупным, вроде квартир, машин и драгоценностей, или более ходовым, вроде косметики или одежды. А специального учебного заведения, где учили бы выживать и преуспевать именно на книжном рынке, и нет. Институт технологий и дизайна в Петербурге предлагает освоить издательское дело и книгораспространение, но учит в основном именно издательскому делу. И вдобавок попасть туда можно только платно, бюджетных мест нет и не было никогда. Так что уже больше тридцати лет люди, которые хотят продавать книги, учатся сами, в полях, на чужих и своих ошибках.

Недавно выяснилось, что я представляю второе поколение книготорговцев

Ехала вот однажды на очередную ярмарку в Севкабеле. Солнышко светило во все небо, таксист весело поинтересовался, хорошо ли мне ехать к морю в солнечный день, я ответила, что и сама рада работать у моря. А дальше произошел вот такой диалог:

– А кем работаешь?

– Книжки продаю.

– А настоящая профессия у тебя какая будет?

– Продавать книжки.

– А… ну… через пять лет, в будущем?

– Тоже буду продавать книжки. Мне такое интересно.

– А где ты училась?

– А все еще учусь. У друзей, у коллег.

Он немного помолчал, поелозил, попыхтел, собрался с мыслями и решил, видимо, сменить тему на смежную:

– А… А что, неужели люди до сих пор читают?

– Ну а что мне продавать – еду?.. Брильянты? Нефть? – не выдержала я, но продолжить дискуссию не получилось, потому что нужно было выгружаться и бежать к своим никому не нужным детским книжкам.

Но если серьезно задуматься, то становится действительно непонятно, зачем выполнять работу, которая слабо оплачивается, не выглядит престижно, вообще не предполагает карьерного роста, но при этом требует постоянной напряженной работы мозга, результат которой, кстати, не превратишь в серьезное научное исследование или открытие. С какой-то вероятностью из книготорговца может получиться наблюдательный писатель (Чехову помогла бакалея!), но для наблюдения за человеками можно выбрать менее мазохистский способ. На буквоедовском обучении нам наставник сказал такую вещь:

– Никогда не спрашивайте посетителя: «Вам помочь?» Не только потому, что на этот вопрос легко ответить «нет» и этим оборвать коммуникацию. Постойте. Задумайтесь. Человек пришел в книжный. Скорее всего, у него есть на это время и деньги. У вас с вашим графиком и зарплатой не будет ни того ни другого. Он уже немножечко успешнее. Или не немножечко. Вот заходит, скажем, дядя в хорошей рубашке, в обуви за тридцатку. И перед ним стою я, в драной футболке и тапках из «Ашана». «Вам помочь?» – «Да себе помоги, чувак, ты зарабатываешь двадцать тысяч в месяц и в ближайшее время не начнешь зарабатывать больше!»

Памятуя об этой зарисовке, я иногда работаю таким злобным сфинксом на страже нашего волшебного холма с фантастическими переработками внутри. Приходит обычно дитя, и происходит такой диалог у врат:

– Ой, какое красивое и приятное место! А у вас есть вакансии?

– Есть. Но вам вряд ли подходит эта работа.

– Почему?

– Ну смотрите: зарплата низкая, рабочий день длинный, карьерный рост невозможен, придется таскать тяжести, да еще и почему-то нужно много знать всяких бесполезных вещей.

– Правда? Ну насколько все плохо?

– В булочной напротив платят в полтора раза больше за меньшее количество работы. И еще там можно брать смены по шесть часов.

– А у вас по восемь?

– Нет, по двенадцать.

На этом месте самые слабые теряют надежду. Те, кто покрепче, обычно уточняют:

– А почему вы говорите, что работы много, если у вас довольно тихо?

– Сейчас тихо, а завтра двадцать школьников. Или встреча с писателем, на которую придет сорок пьяных мужиков. Или поставка на пятьдесят коробок, которую надо быстро принять и раскидать по местам, не отрываясь от консультирования. А еще выезды. Кстати, как вы относитесь к поднятию тяжестей? Готовы ли таскать коробочки по двадцать килограммов? А сколько шагов за день обычно проходите? Меньше десяти тысяч? Будет больше! А нет ли у вас аллергии на пыль? Она у нас мелкая, черная, въедливая.

– Нет, ну везде свои трудности…

– Очень хорошо! Вы почти готовы! Тогда скажите, пожалуйста, как хорошо вы можете писать о книгах? Готовы ли делать это часто, внятно и бесплатно?

– Почему бесплатно?

– Потому что у нас нет отдельной ставки контент-менеджера, а соцсети есть!..

Здесь со среднестойкими товарищами разговор обычно прекращался.

Особо стойких на самом деле оказалось двое. Одной я рассказала, что покупатели иногда спрашивают не только, допустим, есть ли у нас дети, но и есть ли у нас совесть или кому мы продались, что развращаем молодежь. Она было засмеялась и сказала, что я преувеличиваю, но тут как раз, на мое счастье, пришел полоумный дед, которому нужна была «Камасутра», и реальность в очередной раз превзошла самые смелые фантазии, а девочка в ужасе смылась.

Другую я решила не пугать ни предполагаемыми вопросами, ни покупательскими перлами вроде «С такой грудью вообще-то неприлично работать в продажах», а решила немного поспрашивать по делу. Вышло примерно так:

– Последние пять прочитанных книг?

– Эм… ну… Достоевский, «Белые ночи»? Не знаю, в последнее время как-то небыстро идет…

– А не из классиков что-то читаете? Можно наше, можно переводное, не важно.

– Н-не вспомню сейчас.

– Ладно. Назовите, пожалуйста, десять каких-нибудь питерских издательств. Желательно независимых.

– Ну… Individuum, Ad Marginem…

– Ну допустим, с оговорками одно есть. Ad Marginem, конечно, в Москве, но здесь их ценят, широко во многих местах продают. Хоть что-то.

– Почему одно?

– Потому что Individuum – часть «Эксмо».

– А «Эксмо»…

– Тоже не питерское. Хотя до определенной степени независимое. Еще варианты?

– Ну… Этот. Corpus.

– Тоже часть «Эксмо-АСТ».

– No kidding press?

– Не питерское.

– А питерских издательств правда больше десяти?..

– Больше ста, если верить официальным источникам. Ладно. Какие книги издательства «Городец» вам знакомы?

– Никакие… А что оно делает?

– Открыло этот магазин. Чтобы здесь работать, в идеале надо знать весь его ассортимент.

– А… Ой.

Здесь можно было зловредно добавить, что очень большая часть ассортимента «Городца» – это психология и правоведение, но я решила не нагнетать сложность и выдать вопрос из бородатого студенческого анекдота, типа «как зовут преподавателя?». Название у нас над дверью часто служило поводом для шуток вроде «это что, караоке-бар?». Так что в теории его можно запомнить, пока ты внутри. Хотя бы для того, чтобы назвать, если друзья спросят, где ты. Но оказалось, если его поместить в другой контекст, допустим, сказать, что это не магазин, а книжная серия, эта перестановка уже способна отключить человеку мозг. Я спросила:

– Что вы знаете

– Прикольное название. Как будто где-то слышала, но не помню где.

– Спасибо на добром слове. Видели вы его над нашей дверью. Это серия современных русских авторов, выходит под брендом нашего магазина.

– Не особо разбираюсь в современных русских авторах. Чувствую себя тупой.

– Нет, что вы, просто не подготовились и растерялись.

– А кто у вас в целом принимает на работу?..

– Директор в Москве, куратор серии «Во весь голос» здесь. Собеседование, может, будет проводить куратор… А может, я.

– Вы?..

– Ага.

И тут она убежала.

Я в свое время тоже жутко растерялась на собеседовании в старейший независимый книжный Питера «Все свободны» и на вопрос о местных издательствах вывалила гору детских. А им, видимо, специалист по детской литературе в этот момент не был нужен, и мне, такой опытной, мотивированной и обучаемой, не перезвонили. Это был урок и щелчок по носу: я могла бы немного походить по их соцсетям перед тем, как идти на собеседование, и выстроить стратегию ответов, но решила, что, как их старая посетительница, знаю о них достаточно, однако растерялась, упустила инициативу в разговоре и села в лужу. Что было к лучшему, потому что они тогда давали совсем мало денег, а я через полгода нашла себе «Голос», где с порога предложили в полтора раза больше.

Интересно, что книжный мир очень маленький. Все, что я попыталась перечислить выше, отпугнуло огромное количество хороших людей. В больших магазинах в принципе текучка невыносимая, лабораторная мышь живет дольше кассира, а в маленьких ситуация с кадрами самую малость лучше, потому что люди чувствуют свою избранность, обычно полны готовности продвигать свое любимое, лично сверхценное, да и в принципе работа в маленьком книжном выматывает меньше, чем в огромном – из-за меньшего потока людей и задач, но все равно средний срок работы одного человека – года два. Однажды я читала статью, которую теперь не найду, но готова поставить весь свой личный опыт на то, что она близка к истине. Так вот, в этой статье говорилось, что средний срок жизни независимого книжного магазина в России – три года. Любовь живет, по Бегбедеру, примерно столько же, и все это неспроста. Мне кажется, что дело не только в естественных бизнес-процессах, а еще и банально в том, что три года человек может проработать без выходных, а дальше наступает либо нервный срыв, либо отупение. И то и другое несовместимо с жизнью книжного, который весь – овеществленная утопия на топливе из фантазий, так что либо вы фанатик, либо ваш маленький бизнес закроется. Но тут я уже ступаю на незнакомую почву, потому что сама всегда приходила на готовенькое и ничего своего не открывала.

Поэтому немедленно вернусь к хорошо знакомой части вопроса и расскажу, почему заслуживаю хорошего пинка за каждый раз, когда начинаю возникать против романтизации книготорговли.

Дело в том, что мы и сами постоянно романтизируем, иначе давно бы уже ушли «делать что-то нормальное». Только механизм чуть другой: не один какой-нибудь магистральный миф типа «стоим на страже просвещения, сеем разумное, доброе, вечное» и не эстетизация собственного образа через узнаваемые внешние и поведенческие атрибуты вроде большой и хаотичной личной библиотеки, компульсивного чтения, постоянного неумеренного потребления кофе и сигарет, ироничных пост- и метамодернистских элементов в одежде (вроде брошек-глаз, разных носков и шнурков на кедах, значков-репродукций, бижутерии с матерными надписями и прочих неожиданно вычурных, безумных, инфантильных, навороченно-эстетских деталей посреди продуманного в целом прикида). Хотя что это я, цацки мы тоже романтизируем. Но не это главное. Да, не сверхидеи и не внешняя атрибутика. Но что тогда? Думаю, главное, что делает застарелого книготорговца таковым, – большая любовь к ценным моментам. Эдакая японская красота мгновения, приправленная привычкой к немедленной автоматической иронии.

Мы романтизируем внезапную красоту звездного неба, когда выдыхаем после ночной разгрузки. Романтизируем моменты, когда человек смеется над нашими спонтанными шутеечками или рассказывает, что плакал над книгой, которую мы подсунули, или смешно скандалит, или внезапно выдает что-то безумное. Романтизируем сидение в странных местах и в странных позах и лазание по стеллажам, когда лень нести стремянку. Приходим в восторг от собственной идиотской внутренней свободы, которая заставляет нас серьезно философствовать с бомжами, внимательно выискивать новый стрит-арт и самим его производить, совершать спонтанные внезапные поездки в дикие места – и в принципе вести себя как отбившийся от рук детский лагерь, старшая группа. Но не только инфантилизм наша главная скрепа. Еще мы любим удивлять контрастами. Сейчас вот этот полуфабрикат с безумным ржанием лезет отламывать сосульку где-нибудь из-под крыши гаража на окраине Выборга, а вечером отмоется от ржавчины и снега, скажет «ух, бля!» и под стакан дешевого супа сядет доделывать высокоученый материал в толстый журнал. Мы не раз видели заплесневелых бабушек, которые выглядели так, будто собираются помереть под стендом с тетрадками за полтора рубля, а закупались при этом на суммы с четырьмя нулями. Мы такие же или очень хотим быть такими. Не в смысле иметь возможность потратить полсотни тыщ деревянных на легкое чтение, хотя и это тоже, а в смысле обескураживать несоответствием внешнего вида внутреннему содержанию. Исторически ближе всего к современным книготорговцам, наверное, бродячие артисты и ваганты: шумные, яркие придурки сомнительного морального облика, феерической изворотливости и внезапных глубоких познаний.

Именно поэтому первая наша реакция на любого, кто спросит, можно ли с нами, будет удивление:

– Ты что, больной, что ли? Тебе в детстве взрослые не говорили, что лучше быть здоровым и богатым, чем больным и бедным?

И потом человек долго доказывает, что он больной и конченый. Если это ему нужно, конечно. Или не доказывает. Любой имеет право на нормальную жизнь, а не с энергетика на доширак перебиваться.

И да, мы продолжаем как-то романтизировать то, что не можем изменить вот прямо сейчас, но это не значит, что мы не видим объективно огромных проблем в области и не пытаемся что-то с ними сделать. Если говорить пафосно, то даже этот мой текст – вклад в повышение видимости книготоргоблинов и привлечение общественного внимания к проблемам в книжной индустрии. Но заметьте: я даже это предложение написать серьезно не могу, рука не поднимается. Лучше я выживу, вырасту, открою собственный маленький книжный и так извернусь и укушу сама себя за неудобные места, что у моих сотрудников будут адекватная зарплата и приемлемые условия труда. Хотя реальность говорит, что более вероятен вариант, где мы с каким-нибудь еще

Вас заставляют всякую гадость рекламировать, ведь вам же надо как-то делать план!

Обожаю уверенных людей! И ведь если сказать: «Нет, просто я искренне считаю, что эта гадость может быть полезна», – не поверят.

Вообще меня искренне умиляет вера людей в то, что продавец нацелен непременно продать мерзкий неликвид, а весь ценный товар уже спрятал для себя и выдаст, только если его хорошенько попинать, потрясти и поймать на откровенной лжи и манипуляциях.

А еще умиляют люди, которые, входя в магазин и слыша твое приветствие, не здороваются в ответ, потому что думают, что продавец немедленно всосет их в зловещий водоворот чрезмерного потребления.

Почему умиляет, а не злит? Я же как продавец, по идее, – мерзкая пешка золотого тельца, которая приходит на работу каждый день именно для того, чтобы провоцировать спонтанные покупки и утягивать людей в греховную капиталистическую пучину! Почему же я не злюсь, когда мои замыслы оказываются раскрыты?

Все потому, что я не только гнусный агент капитализма, но и читательница фэнтези, имеющая опыт жизни в глубоко религиозной среде. А еще у меня в университете была с удовольствием заработанная пятерка по фольклористике.

Как это все связано?

Смотрите.

Христианские тексты постоянно напоминают нам, что дьявол – великий лжец, враг рода человеческого, искусный манипулятор. И лучший способ ему противостоять – укрепиться духом и не поддаваться на манипуляции. В частности, не вступать в опасные дискуссии. Эта же мысль постоянно встречается в сказках: не договаривайся с нечистью, добрый молодец, нечисть хитрее, к тому же мыслит по-другому, поэтому непременно воспользуется всеми лазейками, которые ты для нее оставишь.

Одновременно христианские тексты, например патерики, да и само Евангелие, изобилуют примерами прекрасных дискуссий, где собеседники друг друга действительно виртуозно ловят на слове, переворачивают формулировки, сыплют каламбурами и парадоксами и в принципе демонстрируют чудеса риторики. То есть добро практически никогда не выглядит слабой стороной дискуссии, упертой и глухой из-за недостатка аргументов. Напротив, в христианских текстах замечательная галерея сильных спорщиков и даже, с позволения сказать, трикстеров: от Христа до апостола Павла и от Иоанна Златоуста до схоластов. Кстати, схоласты изящно притянули на свою сторону изобретательных Цицерона и Аристотеля, которые христианами не были, зато понимали за логику и полезные в публичной речи приемы.

В фольклоре тоже ценят игру слов и заковыристую аргументацию – одно только «пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что» чего стоит. А еще, если внимательно читать и сказки, и жития, можно заметить довольно много мест, где герои для принятия верных решений тщательно анализируют свои чувства. Грубо говоря, человек, не поддающийся страстям, – это человек, с одной стороны, способный противостоять манипуляциям, а с другой – умелец расставлять ответные ловушки. В итоге я, начитавшись всего этого, стала чудовищем, которое усвоило из всех этих традиционных ценностей две вещи. Первое – что смирение, кротость и прочие травоядные качества при определенных условиях превращаются в страшное оружие, а второе – что похожим на Бога человека делает свобода воли, которая невозможна без трезвости ума.

Иными словами, я смешала фольклорных колдунов и христианских проповедников, потому что они использовали схожие методы, и начала по ним фанатеть. Поэтому каждый раз, когда во мне пытаются видеть беса, у меня внутри просыпается дичайший азарт. Я жажду показать собеседнику существо пострашнее дьявола, потому что оно дьявола побеждало раз за разом. Я (с каждым днем все более успешно) превращаюсь в христианского проповедника, и каждый раз эта метаморфоза сопровождается внутренним «ахахахаха-а, да, мы жуткие твари!».

И да, главная цель проповедника – не сиюминутная прибыль, а человеческая душа. Поэтому мой самый главный замысел нисколько не подлый, а очень даже благородный – заставить человека читать больше и чаще. Тогда он просто вынужден будет постоянно возвращаться ко мне за добавкой и будет при этом меня считать не врагом, а первейшим другом и учителем. И купит все, что я ему посоветую.

Поэтому для начала я покажу, что уважаю его волю и не буду, например, здороваться во второй раз, если человек не снял наушники и не ответил на приветствие. Я же не тупой назойливый искуситель, а вполне себе высокоранговый ловец человеков, поэтому просто подожду, пока конкретно эта заблудшая душа не почувствует себя в безопасности. А уж когда почувствует, я своего не упущу. При этом с самого начала у человека будет ощущение, что он свободен и не поддается на чужие уловки.

Хотя предсказывать человеческие ощущения – дело заведомо неблагодарное. Иногда совершенно искреннюю увлеченность путают с продуманным планом соблазнения – не понимаю как, потому что истинно влюбленный всегда говорит много, смутно, путано, вычурно и нелепо, да и вдобавок совсем не то, что нужно. Кто ж так соблазняет! Я давно знаю за собой особенность, которую стараюсь как-то гасить: когда вижу ответный интерес, начинаю перегружать бедного человека информацией, сыпать именами и темами с такой силой, что даже у Каменного Гостя случилась бы сенсорная перегрузка. И вот находятся же люди, которые принимают этот срыв с катушек за продуманную стратегию! Вот, например, был случай.

Дождик на улице горизонтальный, иногда по окнам стучат вороны. Заходят две дамы, видимо, мать и дочь. Мать спрашивает, где вторая часть книги Анны Красильщик, которая написала замечательную повесть «Давай поедем в Уналашку». Я говорю, что нет пока, и спрашиваю, какому ребенку она хочет сделать подарок. Отвечает, что себе. Я, конечно, начинаю носиться вокруг с горами восхитивших меня недавно условно подростковых книг, и тут дочь выдает, обращаясь к матери, а глядя на меня, укоризненно эдак:

– Опять тебе впаривают всякую дичь, как на базаре.

Я настолько удивилась, что даже забыла обидеться. И заодно поняла, что опять пыталась довести собеседницу до обморока обилием информации. Но ответить что-то было надо, и я ответила так:

– Эх, если бы на базаре. Там ведь очень просто: «Дыня, дыня сладкая, как ваши губы,

Дочка, которую моя тирада не особо сбила с мысли, судя по всему, тихо продолжила считать меня грязной мошенницей. Зато у матери появился воздух для размышлений, и она поняла, что именно хочет сама из того цунами, которое я на нее обрушила.

Тут как раз нет никакой уловки, никакой намеренной политтехнологической хитрости. Я действительно просто люблю рассказывать истории и нашла место, где это может меня прокормить. Не слова «для маркетинга важен сторителлинг» заставляют меня бешено мести языком, а простая любовь к этому самому сторителлингу, без особого высшего смысла. Эх, кабы была возможность возродить традицию базарного сказительства наравне с продажей записанных историй!

В принципе, звучит как план на вторую половину жизни: сначала идешь на все сбережения путем Сантьяго (не спеша, обрастая историями, подтягивая иностранные языки, останавливаясь в городах, чтобы подзаработать ручным трудом). Потом оседаешь в каком-нибудь древнем портовом городе. Желательно где-то на юге, чтобы по утрам крики ослов, павлинов и прочей нечисти, запах соли, рыбы и пыли, прибитой дождем, море плещется, в жестких вечнозеленых зарослях спят раскормленные коты, а ты сидишь в кружевном тенечке на драном коврике у белой стены, и прохожие бросают мелочь в пилигримскую шляпу, а ты чего-нибудь мелешь по-английски, по-испански, еще вот хорошо бывает выучить арабский или иврит. И по-русски обязательно, потому что энергия родного языка – великая вещь, останавливающая солнце в небе.

Или есть еще более правдоподобный, более современный такой вариант жизни, тоска по которому настигла меня как-то в Севкабеле среди стерильно-уютной авторской керамики и хипстерской мишуры, когда сосед по книжному закоулку, очень спокойный дядька в мешковатых индокитайских штанах, с которыми тесно ассоциируются дреды, мехенди, веганство и запах шмали вперемешку с ароматом карри, загребая этими штанами блестки и ошметки упаковочной бумаги, шел убирать свои книжки и бережно нес обеими руками кособокую чашку, в которую ему кто-то чего-то плеснул. Саму чашку он здесь же, на маркете, у соседа-керамиста сменял на что-то мелкое вроде сборника стихов и, кажется, ни одной книжки за день так и не продал, но свел какие-то полезные знакомства, вроде как бесплатно поел и чувствовал себя превосходно.

Я смотрела на него и понимала – нет, не хочу быть похожей, а хочу этой вот легкости, этого текучего спокойствия, когда тебя несет, как веточку по речке, а тебе и по пути. Хочу чемодан с наклейками из Болоньи, Лукки, Франкфурта, Шанхая и прочих мест, где люди продают книги. Хочу общаться на дикой смеси языков, помогая себе жестами, иногда смешно, иногда чересчур вычурно, но чтобы все всё понимали, чтобы в последний момент как-нибудь решалось все скучное человеческое типа визы или ночлега, а истории бы множились, и редкие вещи из чемоданчика раздаривались, чтобы немедля смениться другими. И только дорога годами, только она.

Не то чтобы эти фантазии были совсем пустыми. В конце концов, в русской литературе уже есть и никуда не денется Умка, то есть Анна Георгиевна Герасимова. Это человек, который однажды взял гитару и отправился в кругосветное путешествие, питаясь тем, что подавали за музыку на улицах. Один из очень ярких и влиятельных голосов российского андерграунда, начиная с поздних восьмидесятых, бессменная фронтвумен группы «Умка и Броневичок», песни которой были знакомы любому российскому хиппи, она одновременно защитила первую в российской науке диссертацию по Хармсу и Введенскому и была редактором-составителем первого полного корпуса текстов Введенского в России. Сама говорит, что опиралась на более ранние публикации, но кто их помнит. Можно с полной уверенностью считать, что популяризация взрослого Введенского, вообще возвращение его текстов на родину в девяностых-двухтысячных началось с Умки. А ее диссертация «Проблема смешного в творчестве обэриутов» была написана под руководством Чудаковой и защищена перед лицом господа нашего Гаспарова, который был оппонентом.

Это все я судорожно погуглила после того, как они с внуком случайно зашли в наш полуприкрытый во время карантина магазин и мы разговорились как продавец с покупателем. Я ее из-за проклятой маски не узнала, и диалог случился такой:

– О, вы хорошо рассказываете, прямо хочется слушать! Но мы сегодня не всё купим. Нам надо сначала разбогатеть. Вот вечером сыграем концерт, нам дадут за него денег, и завтра мы станем богаты и еще придем.

– А что за концерт?

– Квартирник у Фила.

Тут до меня дошло, потому что Фил мне друг, и я следила за анонсами, и я так подпрыгнула, что чуть не пробила головой потолок.

Но при чем тут книготорговцы, почему я сразу после разговора о мечтах переключилась на Умку?

Дело в том, что она как раз идеальный блаженный книготорговец и независимый издатель. При постоянных разъездах с концертами как-то умудряется издавать всяческие свидетельства жизни видных деятелей российского андеграунда и сама же их распространяет по заинтересованной аудитории. На ярмарке нонфикшн я однажды увидела, как она работает, и поняла, что у меня появился идеал, к которому я никогда не приближусь, потому что иначе устроена, но восхищаться-то никто не мешает.

Из года в год она берет крошечное место на стенде, и то пополам с одним знакомым маленьким издательством, и тащит туда все, к чему имеет отношение: стихи, переводы, пластинки, футболки. Ее огромный чемодан на колесиках, огромный красный шарф с крупными рыбами всех цветов, заколотый значком с логотипом Einstürzende Neubauten, и периодические вопли «пирожки, га-арячие пирожки!» останавливают взгляды. Я вот чаще всего боюсь орать в общественных местах, потому что это слишком привлечет внимание. Мой потолок – костюм летучей мыши и грим из блесток. А Умка ведет себя так, будто ей все можно. Потому что ей действительно все можно. Однажды на «га-арячие пирожки» сбежались слушатели из ближайшей стекляшки-лектория, где только что прошла презентация скандинавской книжки. Они обступили Аню, которая вышла из-за стенда, чтобы на просторе поорать про пирожки, плотным кольцом и явно ждали, что будет дальше. На что она им заявила, что все неправда и обман, пирожков нет, есть только стихи на литовском. И начала читать, и все они слушали как миленькие, а потом купили книжки.

Я в принципе человек другой эпохи и контекста. Мне совсем немножечко, только местами и временами интересны Венцлова, Введенский и сама Умка, но никуда не уперлись все ее безвременно спившиеся или постаревшие музыканты. И грустно признаться, но нет сил вникать в историю

Это я аккуратненько подвожу к тому, что абсолютной истины и непреложной правды не существует, все зависит от системы координат, и что одному гадость, другому – сокровище, и часто вовсе не из-за содержания или даже оформления, а из-за связанных впечатлений, иногда лежащих вообще за пределами текста. Так что книжный магазин продает не просто блоки информации или интерьерные тома. Он продает истории. И нет, нас не заставляют впаривать всякую гадость – мы этой гадостью решаем самые разные задачи. В конце концов, если мы принесем только то, что нам дорого, то, с одной стороны, потеряем всех тех, кто искал другое, а с другой стороны, не защитимся от упреков в говноедстве. Поэтому важно быть для всех чем угодно и сначала тащить как можно больше того, что зацепит прохожего и заставит его подойти поближе, а уж потом расширять влияние. В конце концов, между торговцем, актером и проповедником почти нет разницы. Либо ты ведешь и очаровываешь, либо тебя забрасывают гнилыми помидорами. Поэтому нет другого выхода, кроме как дать каждому, что он хочет.

Или, если уж совсем скучно соглашаться, что, мол, ничего хорошего больше не делают, одна классика осталась как способ убежать от гадостной действительности, можно аккуратно начать человека переубеждать. Сначала сказать, мол, такой-то продолжает традицию, почитайте его. Потом человек втянется, и можно уже будет подсунуть ему что-нибудь еще немного расширяющее рамки. И так далее. Самое сложное – установить контакт таким образом, чтобы сломать представление о себе как о наемном попугае, озвучивающем надоедливую рекламу.

Еще есть такая хорошая опция – вообще ничего никому не доказывать, просто со словами «Да, вы правы, жуткая дичь, лучше посмотрите сюда, вот где настоящие сокровища!» скармливать придирчивым ревнителям высокого то, что сам считаешь жуткой дрянью. Это может доставлять подлое злорадство вроде «хи-хи, навозный жук копается в навозе», но результат-то бывает и хорошим: человек прочтет, впечатлится, доверится – и постепенно, следуя за его вкусами, но периодически чуть-чуть, комфортно и постепенно их расшатывая, ты получишь расширение кругозора у него и уже более здоровый вид удовлетворения у себя.

В юности я презирала жанровую литературу. Что-то читала, но с отчетливым ощущением, что жую жвачку для мозгов, деградирую с каждой страницей и в принципе предаюсь вредным привычкам. Не будучи снисходительной к себе, я и к другим была нетерпима, и мой снобизм вообще никому не прибавил счастья. Но четко поняла, что нужно с этим что-то делать, я после случая, который сам по себе до сих пор (извините!) кажется мне смешным. Он о великой, облагораживающей силе искусства.

В общем, в том самом «Буквоеде» на углу площади Восстания со мной, уже тогда умудренной и опытной двадцатиоднолетней акулой книжного бизнеса, работала Даша – восторженный тинейджер из театрального колледжа. В нашем возрасте два года разницы воспринимались как немыслимо широкая пропасть, и я была для Даши прям вот авторитетом. Увы. Однажды она попросила у меня совета, что бы такого почитать после просмотра только что вышедшего фильма «Назови меня своим именем», и я – нет бы что-нибудь про «Смерть в Венеции» или что-то в этом роде сказать! – очень жестоко над ней подшутила, посоветовав «Голубое сало». Ужаснее всего было, что она действительно начала его читать и бросила только после того, как на знаменитой сцене с Берией и Хрущевым, которую она читала в метро, ее вывернуло прямо на эскалатор.

Где-то в этот момент я осознала, каким страшным оружием владею, и пообещала себе применять его с осторожностью. А еще поняла, что пока не имею права на снобизм.

У нас работал такой легендарный дядька, который, по слухам, в одно лицо распродал 95 процентов тиража «Стоунера». Он был и через годы остается преданным апостолом большой литературы. Три его величайшие страсти были «Стоунер», весь Мо Янь и фоточки родного Питера за авторством Карла Буллы. Двухметровый, тощий, рано поседевший, очень сутулый, с лягушачьей физиономией, он нависал над покупателями с одной присказкой: «Возьмите, ознакомьтесь! Это недооцененный шедевр! Алмаз, алмаз неограненный!»

Мы, конечно, над ним посмеивались, но он смеялся последним и громче всех, потому что личные продажи у него были размером с полтора оклада. То есть он продавал не меньше двадцати книг в час всю двенадцатичасовую смену. Эдакая машина уничтожения. Иногда люди ловили меня за рукав и просили поставить то, что он им насоветовал, обратно на полки, потому что «передумали брать, но не хотим, чтобы ваш коллега это заметил: видно, что он в эти книги влюблен, не хочется его обижать». Глядя на это, я поняла, что не хочу становиться проповедницей одного литературного направления и всю страсть потрачу на то, чтобы всеми силами заманивать людей в чтение само по себе. Давать им в руки этот инструмент. А уж будут они его использовать для работы, для развлечений или еще для чего, тут уже не мое дело совершенно.

И вот три года с лишним очень доброжелательно отвечала на любой запрос и спорила только с теми, кто приходил браниться, а не выбирать. Потом ушла на некоторое время из книг вообще, отчаявшись заработать в обновленном «Буквоеде» на жизнь. Потом чудом нашла довольно высоко (ха-ха, для книг) оплачиваемое место в издательском книжном, из которого сейчас все эти байки как раз пишу, и вот там по первости невероятно удивилась.

Дело в том, что команда там в первые два года работы собралась прямо очень мечтательно-возвышенная. Мечта у них была – немедля воспитать в человечестве хороший вкус. Шли они к этой идее путем отказа от всего низкого и недостойного. Скажем, у них вообще не было детективов, любовных романов, фэнтези и эзотерики. И даже популярной психологии, бизнеса и саморазвития. Только изобразительное искусство и большая русская и зарубежная проза. Ну и самую малость классики.

И надо же было такому случиться, что в один прекрасный момент руководство издательства устало от маленькой выручки и сменило управляющую. А управляющая наняла меня, причем не вопреки, а, кажется, благодаря моей всеядности. Случилось буквально столкновение двух миров. Коллегам из прежнего состава я внушила немедленный ужас своими манерами и тем более списком закупок.

В конце февраля, аккурат к мужикову дню, в магазин пришли тетя с девочкой, чтобы выбрать подарок отцу и супругу. Попросили чего-нибудь легкого, развлекательного. Коллега протянул им Зощенко. Почему-то оказалось, что коренной петербуржец за пятьдесят Зощенко читал и имеет в домашней библиотеке. Я протянула «Шантарам», немного конфузясь, что ничего поновее не нашлось, но они неожиданно оживились и сказали, что именно каких-нибудь быстрых авантюр с мордобоем и искали. Взяли еще чего-то себе любимым и довольные ушли, а вот коллега-интеллектуал принялся на меня некуртуазно орать – мол, я позорю репутацию магазина, когда предлагаю людям эту недостойную слизь. На что я, нагло пользуясь неощутимой и необязательной разницей в наших полномочиях, предложила ему написать объяснительную на имя генерального директора – за оскорбление старшего по должности в рабочее время. За что тут же испытала жесточайшие угрызения совести, потому что с мальчиком на месте приключилась паническая атака. Он попал в ад злой бюрократии, в кафкианскую бездну.

До публикации зина «Выходные данные», в котором коллеги собрали все горе и унижения рядовых работниц книжной индустрии, оставалось два года, так что я успела забыть, что у меня в запасе есть зеркальная история – о том, как злая краснолицая баба с опытом общепита и жесткого соблюдения бездушных корпоративных стандартов ломает восторженного эльфа книжной культуры об колено абсолютно пришибеевскими методами. Теперь мне грустно и стыдно это писать, потому что не хочется, во-первых, выносить сор из избы и признавать на весь мир, что мы действительно по ту сторону прилавка бываем такими склочными и, что самое позорное, абсолютно разобщенными. А во-вторых, о самой себе хочется говорить только хорошее. Например, что я долго и терпеливо доказывала право плохих текстов на существование и в принципе относительность понятия «плохой текст». Еще хочется соврать, что годы осмысленной работы в несетевом книжном сделали меня мягче и терпимее, но тоже нет. Уже когда этот текст был открыт на рабочем компе, я рявкнула на драгоценную коллегу Наденьку, которая не хотела показывать любителям Миядзаки старый комикс по «Рони, дочери разбойника», потому что он ее саму (да и меня тоже) совсем не восхищал качеством печати. Но люди спросили Миядзаки и студию «Гибли», так что, когда она сказала, что не хотела бы это показывать приличной публике, я моментально вызверилась: «Здесь ты не имеешь права на личные пристрастия».

И я действительно считаю, что да, мы не имеем права. Deus conservat omnia, и мы это omnia, раз оно по воле Божией на этом свете существует, должны показывать. Без этого постоянного умственного упражнения мы закоснеем и превратимся во что-то ужасное, вот правда. В академиков-охранителей, в моральных пенсионеров, в фанатичных маменькиных прескриптивистов, у которых мозг работает по шаблону.

Но как же экспертный выбор, как же тщательная подборка? О, тут интересно.

Есть просто скучная отвратительная дичь и есть популярная отвратительная дичь. И вот вторая имеет право на то, чтобы жить и распространяться, потому что публика, конечно, дура, но без публики-дуры нет ни рынка, ни фольклора, ни смысла. Раз публика начала что-то любить, надо за ней идти. Не только потому, что популярные томики в ярких обложках принесут минимум на аренду и еду, но и потому, что за любой популярностью стоит какая-то общая мысль, живой массовый отклик на какую-то болезненную тему, не всегда очевидная, но мощная потребность общества в чем-то.

Например, в серьезном разговоре с детьми, как было с «Гарри Поттером». В общем, чтобы не пересказывать здесь долго и нудно труды Умберто Эко и Галины Юзефович, просто скажу, какую фразу я распечатаю в самом начале трудового договора, если вдруг когда-нибудь обзаведусь собственным книжным:

Обязуюсь помнить: все популярные вещи заслуживают пристального внимания и несут ценность и смысл, даже если лично я эти ценность и смысл сейчас не вижу.

И еще одна очень тяжелая и неприятная мысль: в отличие от государства и даже от издательств, книготорговец не может позволить себе цензуру. Не потому, что она сокращает ассортимент, а потому, что с ней теряется смысл профессии – отвечать на потребности. В общем-то, сам пафос независимого книгоиздания и особенно книгораспространения в том, чтобы не служить никакому господину, кроме, собственно, популяризации чтения как процесса. На этом месте можно подумать только о запрещенных или, наоборот, очень поддерживаемых государством авторах, но есть ведь еще, к примеру, антикапиталистические книжки, которые, если вдуматься, невероятно смешно иногда становятся бестселлерами и тем кормят и поддерживают своего заклятого врага: капиталистические бизнес-модели.

И отдельный вопрос: стоит ли прятать от людей плохо изданную научную литературу – с перегибами, кривой оптикой, никудышными источниками, недостойными доверия, с сомнительной методологией, просто устаревшие? Когда вышла «Первая научная история войны 1812 года» Понасенкова[3], ее замечательно активно спрашивали, и далеко не все хотели ознакомиться, что же нового учудил этот мемный персонаж. Многие вполне серьезно шли за новым ученым трудом, и не наше дело было их останавливать и зачитывать академическую полемику вокруг этой книги. Я это дело особо не рефлексировала до тех пор, пока к нам в магазин не зашел мой давний приятель, когнитивист по образованию. Ему тут же сплохело от соседства Канемана и Курпатова на входной выкладке: «Что, если люди случайно из-за такой раскладки подумают, что эти книги похожи?! Я понимаю, нужны знания разного уровня, и на здоровье, но зачем такое соседство?» Тогда-то мне впервые в жизни и пришлось задуматься, что значит быть последовательным противником цензуры. Большую часть времени ты не бьешься с неким драконом за драгоценности цивилизации, а отстаиваешь перед хорошими людьми то, что им резко неприятно и кажется вредным, потому что важен сам принцип всеобщей свободы. Или еще лучше – я, как христианка, некоторое время задавалась вопросом, не грех ли мне продавать даже не Коран, а, к примеру, сатаниста Кроули и шамана Кастанеду, которые, с точки зрения христианства, суть служители дьявола. И пришла к выводу, что да, все нормально, потому что еще Иоанн Златоуст отмечал, что сознательный выбор истины гораздо ценнее стерильной безгрешности по неведению, и только наличие выбора делает волю действительно

Я это все здесь у вас полистаю, а на маркетплейсах куплю подешевле!

И хорошо, если человек просто констатирует, что использует весь твой опыт, интеллект, чистые полы и яркое освещение для того, чтобы бесплатно получить информацию. Значит, он хотя бы не хочет скандала. А вот если вместо «Куплю, где дешевле» вы слышите «Почему это у вас дороже, как вы смеете так задирать цены?!», тут уже совсем другое дело.

В «Буквоеде» я отвечала очень кратко: «Свет, тепло, удобные полки, аренда помещения в центре города и лично мои услуги». В несетевом книжном уже иногда позволяю себе крамольное замечание, что книжки в России и так в целом непозволительно дешевы. Иногда собеседник в ответ на эту мою реплику на секунду прекращает орать, потому что от моей абсолютной наглости теряет дар речи. Тут-то я и пытаюсь вставить длинную тираду, как делаются книги и почему они вообще столько стоят. Переубедила человека я только один раз, и то не в магазине, а на летнем рыночке, где будка с книжками стояла среди таких же ярких карнавальных будочек с игрушками, бижутерией и вредной едой – привычный ассортимент воскресных развлечений. На первый взгляд обычная высокомерная тетенька внезапно оказалась способна выслушать и понять аргументы – и на ходу изменила мнение. Это было настоящее чудо, натурально обращение язычника. Подошла она с шумной претензией «А что так дорого», а отошла с пакетом книг.

Что я ей тогда рассказала? Ничего особенного, общие места. Просто описала путь книги от типографии до прилавка примерно в таком виде:

– Сначала есть только текст. Нужно заплатить за него автору и заказать иллюстратору картинки. Потом заплатить редактору, корректору, дизайнеру и верстальщику. Шрифт тоже может быть платный, так что за его использование тоже надо заплатить. А заодно и за программы, в которых работают редактор, дизайнер и верстальщик. Потом нужно заплатить типографии за печать – отдельно оплатить стоимость бумаги, картона на обложку, работу станков и людей-печатников. Потом заплатить за доставку груза из типографии. Потом – за аренду этого домика и мои услуги.

Иногда люди интересуются: «Как же весь этот карнавал вообще окупается?» – и думают, что я преувеличиваю, весело отвечая, что не окупается. Как же, мол, вы тут живете, если не окупается? На что? И думают, что я шучу, когда отвечаю, что на барские деньги.

Если вдуматься, это очень смешно: книжка может внезапно стать бестселлером, и при этом у издательства может не хватить денег на ее допечатку. Книжный магазин может быть достаточно модным и посещаемым местом и при этом едва сводить концы с концами. Книги вообще – сложный товар. Слишком тяжелые, чтобы их перевозить: однажды я брала интервью у финансового директора успешного большого издательства МИФ, и он указал мне на одну штуку, над которой я раньше не особо задумывалась: насколько же выгоднее привезти куда-нибудь за тридевять земель партию мобильных телефонов, которые легче и дороже, чем книжки!

Или вот виды книг. Их бесчисленное множество. По сравнению с продуктовым магазином книжный при той же площади будет содержать в десятки раз больше наименований товаров. На том же самом первом буквоедовском обучении нам дали забавную картинку, чтобы прочувствовать разницу: в огромном «Ашане» меньше видов товара, чем в книжном магазине, который в десять раз меньше его по площади. При этом разные книги отличаются между собой больше, чем разные виды еды и бытовых мелочей. При этом их отличия сложнее запомнить, но самое главное – сложнее формализовать так, чтобы настроить продажи. Спрос на книги – вещь капризная и непредсказуемая. В 2021 году я бегала по потолку, пытаясь доказать, что «История одного немца» и «Некто Гитлер» – прекрасные, глубокие и увлекательные историко-культурологические труды. И не я одна. Но бешеный спрос на эти книги начался только через полтора года, и далеко не усилия консультантов и книжных обозревателей были тому причиной.

Кстати, чтобы написать и издать какую-нибудь книжку «в тренд», нужно быть провидцем, потому что часто тренды появляются и исчезают раньше, чем книга пройдет весь цикл производства. И даже горячая тема не гарантирует хорошие продажи. Что гарантирует? Наверное, лучше всего – увлеченность команды, искренняя вера в то, что именно такая история нужна людям. Одно время я думала, что есть какой-то волшебный тайный алгоритм отбора текста, чтобы он непременно был популярным. А потом поговорила с основателем одного большого успешного издательского направления, который привез в Россию кучу супербестселлеров и вырастил нескольких отечественных монстров продаж вроде Полярного и Арден. Бранят их страшно – однако же и берут замечательно, а вот книги популярных блогеров, у которых огромные охваты и преданная аудитория, продаются непредсказуемо. Я очень сильно растерялась, когда услышала от этого издателя, сколько у них с командой было феерических провалов: со стороны-то казалось, что их импринт оседлал волну хайпа сразу и плотно. Но нет: некоторые из популярных впоследствии проектов сначала казались провальными, а начали двигаться только тогда, когда появились соцсети и другие способы продвижения для них не работали вообще, но дело оказалось не в том, что в этих соцсетях сидели какие-то особенно гипнотические инфлюенсеры, а в том, что там создалось удобное пространство для обмена мнениями и сарафанного радио. Мое родное издательство тоже разок попало в эту ловушку мысли, что от охватов звезды напрямую зависят продажи ее книги: красиво выпустило тексты рэпера Басты, и вдруг оказалось, что среди сотен тысяч его поклонников не так уж много покупателей бумажной книги стихов. Этой аудитории оказался неинтересен такой артефакт.

Поэтому лучший способ продать книгу – постоянно ее подсвечивать везде, где может быть ее потенциальный читатель. То есть находить конкретных людей с весом в медиа, подсовывать им книгу, надеяться, что она им окажется интересна, а потом снова надеяться – что они заразят этим интересом публику, к которой имеют доступ. И даже маленькие книжные продавцы, незначащие винтики в огромной машине, оказываются незаменимы.

Просто прямых результатов своей деятельности мы никогда не видим. Так, к нам больше года ходила очень

И наоборот – часто кажется, что вот наконец появилось имя, которое уж наверняка известно всем. Осталось только за это имя зацепиться – и тут же взлетишь. И вот ты гордо говоришь посетителям – мол, эту книгу рекомендует сама Юзефович, сама Завозова, сам Энтони Юлай, сам Дмитрий Пучков, – и тут же слышишь встречный вопрос: «А кто это?» И приходится давать короткую справку – а куда деваться. Известность – штука эфемерная, к тому же книжная сфера не шоу-бизнес: писатели, блогеры и тем более критики стадионов не собирают. Смешнее всего бывает, когда пытаешься быстро сформулировать, чем именно автор хорош и важен, в тот момент, когда он прямо живой рядом. Мы иногда устраиваем такие смены – приглашаем писателей постоять за кассой, рассказывая не только о своих книгах, но и обо всем круге любимого чтения. Естественно, приходят в первую очередь поклонники, но обязательно бывает хотя бы пара человек, которые оказываются в магазине случайно и на наши радостные заявления, мол, у нас тут смена со знаменитостью, реагируют привычно резко, как на любую рекламу: «Да кто это такой вообще?»

Нет ничего отраднее, чем видеть, как они подпрыгивают, если указать на самого писателя со словами: «Вот у него и спросите!» Получается, наша незаменимость в том, что мы работаем проводниками из одного информационного пузыря в другой, соединяем разные контексты в непредсказуемых местах и прокладываем новые связи.

Получается, маркетплейсы конкурируют с книжными магазинами не напрямую, потому что на маркетплейсах есть широчайший ассортимент, но нет системы неочевидных связей и ассоциаций. Когда вышел «Дневник книготорговца» Байтелла, меня удивило, как быстро люди забыли, что он там говорит о букинисте в другой стране, то есть о совершенно, вообще принципиально другой модели, и начали сильнее поругивать местные площадки. Тогда мне негде было высказаться, оставалось только наблюдать, и я – в меру своего ограниченного разума – понаблюдала. Получилось вот что.

У нас нет одного великого врага по имени Amazon, вместо него у нас несколько где-то конкурирующих, а где-то сотрудничающих площадок с немного разным функционалом. И ни одна из них еще не придумала всеядную общедоступную электронную читалку. Да, нашим букинистам и без того фигово, но по другим причинам, нежели английским, а наши продавцы новых книг – и вовсе другая история. Эх, если бы можно было расстрелять из дробовика какую-нибудь весомую штуковину-символ и повесить ее на стенку в магазине, как сделал Байтелл с читалкой Kindle. Но такой штуки в наших краях просто нет, и злость выместить не на чем.

А еще нам нечем посчитать реальные убытки от маркетплейсов, потому что какой-то сводной открытой аналитики по книжной сфере просто нет. Есть статистика Российской книжной палаты, которая имеет свои искажения, и есть отраслевые конференции, которые проводит издательство «Эксмо». Но никто пока не придумал, как собирать и анализировать данные других издательств, как это все дело свести в одну кучу и дать четкую картину развития и изменения российского книжного рынка с 1991 года до наших дней. Не родился еще тот герой. Поэтому книготорговцы и издатели движутся вслепую среди такой непрерывно переплетающейся колыбели для кошки, в которой не особо понятно, душит ли маркетплейс издательство чрезмерными поборами или предоставляет площадку для продвижения книжек в таких местах страны, куда издательство своими силами ни за что бы не добралось. Чаще всего – и то и другое, причем для каждого издательства и даже для каждой конкретной книги баланс разный. Что-то продавать через маркетплейсы – чистый грабеж и надувательство, а что-то только там движется нормально. А еще мало кто может проанализировать, что именно в итоге влияет на продажи на самом маркетплейсе: удачно сделанная карточка товара, рекомендация дружественного блогера или привычка покупателей сначала смотреть ассортимент именно этого издательства в книжном на районе, а потом идти и заказывать в интернете. В общем, слишком много нитей, слишком все переплетено и запутано, но пока что как-то работает почти на чистой интуиции.

Мы часто проводим в нашем маленьком магазине встречи с авторами, аудитория которых берет их книги по предзаказу на удобной онлайн-площадке и на встречу в офлайн приходит уже с книжками под мышкой. Мы все еще не установили плату за вход или ограничение на автограф-сессии, которое частенько устанавливает «Буквоед»: мол, автографы – только в купленных на месте книгах. Мы прекраснодушные мечтатели? Нет, просто эти ограничительные меры не имеют смысла, пока у нас нет, скажем, эксклюзивного права на начало продаж чуть раньше, чем везде. Поэтому мы используем мероприятие не как драйвер прямых продаж, а как способ показать аудитории конкретного автора и наше прекрасное уютное место, и все в итоге держится на спонтанных покупках и непредсказуемых допродажах. Например, читательский клуб, который собрала популярная писательница романтического фэнтези Ирина Котова, берет у нас совсем не романтическое фэнтези, а книги по истории и культуре повседневности и любовные романы без фантастического элемента. Все дело в том, что нужный им ромфант они уже давно купили в другом месте, и книги самой хозяйки вечеров им тем более показывать бесполезно, потому что они знают, к кому и зачем ходят, и у них уже все есть. А вот следить за тем, что и как они читают, и подсовывать им дополнительную литературу оказалось довольно выгодно. Ну как выгодно – в масштабах вечности и даже в рамках месячной выручки магазина эти продажи мало что значат. На новый успешный инструмент продаж никак не тянет, однако приносит утешение нам и расширение читательского опыта им, а заодно и какой-то необидный минимум. В принципе, слова «могло быть и хуже» описывают жизнь любой несетевой книжной лавочки.

– Как вы выживаете при такой сложности и трудозатратности внутренних процессов? – Да потихоньку, держимся, могло быть и хуже.

Уже четвертый год я гоняю и запугиваю коллег, которые стесняются активных продаж, такими словами: не будем заговаривать с каждым, абсолютно каждым вошедшим – помрем с голоду. Естественно, я уже даже сама себе кажусь параноиком, но это действительно так: никто не поймет, что у тебя что-то есть, пока ты сам об этом не расскажешь. При этом объем знаний, который получаешь просто ради того, чтобы выяснить, что за неведому зверушку выпустило очередное интеллектуальное издательство, то

Периодически стервенеешь окончательно и говоришь что-то пассивно-агрессивное вроде «Вот и отзывы можно почитать на маркетплейсах же», и тут же чувствуешь, что человек просто не понимает разницы. Что профессия твоя настолько невидимая, что профессией не считается, просто такое низкоквалифицированное занятие – приказчиком в лавке сидеть. А что почитываешь на работе – так каждый сходит с ума по-своему.

Отдельный, конечно, уровень юмора матушки-природы – когда человек перестает тебя слушать именно потому, что прогрузились отзывы под карточкой товара.

А еще мне теперь доступно особенно высокоранговое развлечение.

Когда я училась литературной критике и зарабатывала себе какую-то первую репутацию, у меня иногда проскальзывала робкая мысль: вот стану Литературным Журналистом – и начну волшебным образом приковывать внимание человеческое, и никто уже не полезет читать отзывы в тот самый момент, когда я что-то говорю… Ха. Теперь я им мешаю читать написанные мною же статьи, которые выпадают при поиске книги. Ну и однажды было невероятно весело: человек прямо велел мне заткнуться, потому что я мешала читать мною же написанный блёрб на обложке фэнтези-книжки.

В общем, клоун думал, что если станет еще и фокусником, то перестанет быть смешным циркачом. Обычная когнитивная ловушка.

Недавно прочла интервью с одним из топ-менеджеров крупнейшей в стране книжной сети. Он предлагает всех продавцов внутри сети превратить в «друзей по книгам», но не путем всяческих обучений, а лучше – путем внедрения ИИ-рекомендовалки во внутренние поисковики, чтобы человек в форме просто был не особо нужным посредником между покупателем и роботом-советчиком. И здесь мне чисто исследовательски интересно, что из этого выйдет, потому что чтение и обсуждение художественных книг – это вид коммуникации все-таки между двуногими кожаными мешками, важный вид. И наша крупнейшая в стране книжная сеть хочет этот процесс как-то роботизировать, но этим, подозреваю, копает себе глубокую яму, потому что есть предположение, что не всем понравится новый вид коммуникации, а значит, продажи опять упадут. Я ощутила прилив абсолютно бесполезной и бессильной гордости, когда выяснилось, что после устранения консультантов из «Буквоедов» продажи существенно упали. «Вот, – думала я, – смогла предсказать то, что взрослые умные бизнес-аналитики не предсказали». На самом деле предсказали еще как, просто, скорее всего, хотели проверить, насколько значима будет разница: настолько ли, чтобы оставить только роботизированные кассы, или все же больше допустимой погрешности, и придется пока потерпеть мерзких двуногих с их прогулами, больничными и жаждой ежемесячных зарплат.

А мы в нашем маленьком нероботизированном магазинчике просто откроем книжный клуб за небольшую входную плату и посмотрим, кто придет и будут ли пришедшие втайне заказывать на маркетплейсах обсуждаемые книги или все-таки решат поддерживать уютную площадку для посиделок, чтобы она продолжала как-то существовать на грани окупаемости.

Вообще вся эта история с маркетплейсами выглядит так, будто постоянно вводишь капчу: «Докажите, что вы не робот. Недостаточно доказали. Докажите, что вы не робот. Еще раз докажите, что вы не робот».

Да я сто раз доказала, мои рекомендации книг, похожих на уже прочитанные, более веселые и изобретательные, чем у ИИ-помощника!

Хотя к Новому году он научится чему-нибудь еще.

Только ленивый не сказал, что книжный магазин – не только и не столько место прямых продаж, сколько место притяжения идей, важная часть культурной среды, где происходят всякие необходимые городу события. Но иногда все же надоедает петь, плясать и выеживаться, оправдываться и повторять очевидное и начинает хотеться простого человеческого: чтобы кто-нибудь просто, вне всяких мероприятий, пришел в книжный только потому, что хочет и может, и просто купил тележку книг.

Время просто полежать на груде золота!

…И вспомнить самые сумасшедшие истории об огромных чеках и прочем внезапном богатстве.

Например, предновогодняя суета. Зашли такие совсем не праздничные, а, наоборот, очень осторожные, даже настороженные, мужик с дамой. От моего приветствия натурально вздрогнули. «Ну, может, слишком громко поздоровалась», – подумала я, но в ответ на предложение рассказать, что у нас нового и хорошего появилось, они отпрыгнули чуть ли не с шипением. Бродили неприкаянно, так ничего особо не трогали, но вдруг заметили одну книжку (не помню, может, издательства «Слово», может, еще кого, но точно по искусству). И у них буквально как будто лампочки внутри загорелись!

Я, видя этот интерес, рискнула подойти и без слов подсунуть что-то смежное.

Оба резко развернулись ко мне:

– Ого, а еще что есть?

Я начала скакать и показывать, стопочка отсмотренного выросла уже настолько, что я с тоской начала думать о том, как это все обратно расставлять… И тут они не только взяли все, но и некоторых книжек попросили по две!

Мы собрали четыре коробки всяких красивых подарочных книг, и чек вышел на сумму больше пятидесяти тысяч рублей. Мужик попросил подписать коробки, чтобы он их вечером забрал на машине, и назвался Феликсом – уж не знаю, в шутку ли, осознавая, насколько мы рады таким чекам, или его серьезно так звали. Как бы то ни было, он вошел в наш местный фольклор, потому что в пустые дни мы нет-нет да вздыхаем, как же нам хочется снова увидеть Феликса или даже парочку похожих на него людей.

Или вот еще. Зашел однажды изрядно навеселе дядька формата «старый задушевный панк», завязал с порога беседу с шуточками и прибауточками, навис всей своей курткой в значках, седой лохматой гривой и немалым пузом над крошечной охреневшей мной, навел веселый и безжалостный хаос, в общем. И все (вообще без разбору!), что я показала, небрежно так скинул в одну кучу.

А потом сгреб эдак за раз всю эту гору немалую, и по дороге просто заодно зацепив Пригова и Кочергина, которых в ней еще не было, припер на кассу, взглянул на получившуюся сумму в тридцать шесть тысяч и произнес с тяжким вздохом:

– Ну-у… это всяко полезнее, чем пропить.

Оплатил и ушел со словами: «Завтра рюкзак принесу».

На следующий день пришел с рюкзаком, огромным, можно слона упихать, литров на двести, камуфляжного раскраса. Запихал туда добычу, а пакетик с Кочергиным у него не влез, и он его забыл.

Через два дня за пакетиком он явился не один, а со спутницей. И та рассказала дивную историю: он заявился в какой-то бар на Некрасова со всем этим рюкзаком, показывал бармену комикс «Сибирские хайку» про сталинские репрессии, бармен расплакался, и он ему эти хайку и подарил. А потом где-то в третьем баре лямка рюкзака не выдержала, и в три часа ночи этот бессмертный, блин, викинг, держа свой камуфляжный вьюк, как Мадонна младенца, пер по Невскому, громко крича пацифистские лозунги.

Докупил новые хайку взамен подаренных бармену и уехал, а дня через два прислал селфи из дома. На селфи был он сам, останки рюкзака, который окончательно не выдержал нашей собачьей жизни, и гора книг. Снято было так, что напоминало бессмертный кадр «Скрудж Макдак ныряет в накопления».

Надо сказать, что этот календарь меценатов у меня в голове возник только с началом работы в «Голосе», потому что в «Буквоеде» на Восстания, огромном как не знаю что, с ручками «Паркер» за пятьдесят тысяч или с монструозной Библией с иллюстрациями Дали за полторы сотни, такие чеки были не редкость и поэтому особо не запоминались. Ну пришел богатенький Буратино, ну купил себе полку классики от «Виты Новы» за семьдесят тысяч разом, ну и доброго ему здоровьичка. Зато у нас там были байки с упаковочного стола, особенно под Новый год, когда услуга упаковки товара из приятного бонуса к покупке превращалась в отдельный повод к нам зайти.

Например, коллега однажды тщательно упаковывала пять килограммов домашнего сала… и лыжи. Мне же достался телескоп, на который бумаги ушло немерено, а в другой раз – сумка и башмаки ручной работы, под XVII век. Но больше всего запомнился мужчина, который принес довольно стандартную коробку с бутылкой дорогого виски, зато с ней вместе – лист черной-пречерной бумаги с напылением soft touch и широкую алую ленту. Он оплатил услугу упаковки на кассе и попросил меня упаковать бутылку так, чтобы из обрезков этой черной бумаги можно было выкроить бирку для поздравления. Когда я упаковала и выкроила, то оказалось, что поздравление нужно было писать черным по черному, и само оно напоминало какой-то шифр, условную фразу с двумя, а то и тремя смыслами. Тут я сильно пожалела, что не училась каллиграфии, конечно, однако написала, как смогла, и товарищу что-то в моих письменах так понравилось, что он оставил мне тысячу рублей чаевых. А это для меня тогда была жуткая сумма, которая меня даже смутила, тем более что чаевые в книжном как-то не принято оставлять. Хотя я подозреваю, что конкретно здесь дар упаковщику мог быть частью сложного ритуала, и кто я такая, чтобы портить игру человеку столь могущественному, что в темные времена, до расцвета маркетплейсов, смог добыть редкую упаковочную бумагу и к ней идеальную ленту.

Вообще случаев, когда я получала чаевые в «Буквоеде», было всего два, и второй, пожалуй, еще более трогательный, чем первый, и тоже связан с высшими силами.

Без четверти шесть утра. Вбегает запыхавшийся мужик в классической офисной «тройке», причем вбегает так быстро, что кренится на поворотах:

– Доброе утро! У вас… Коран… есть?

– Есть, – говорю и веду его к шкафу с Коранами, которые у нас были всех мастей: и подарочные, и арабские, и русские, и комментированные с точки зрения разных богословских школ, и нет. Ему оказался нужен на арабском с арабскими же комментариями, и я в этот момент ощутила, конечно, глубокое духовное родство: у меня дома есть две Библии: на латыни и на старославянском. Потому что лучше я приложу усилия к медленному чтению древнего текста, но фразы, которые я прочту, будут с неубитыми ритмом и образностью.

Когда я ему эту книжечку нашла, он рванул по указателю «Касса. Выход» со скоростью мощнейшего из джиннов, возможно, поставил олимпийский рекорд. Мне пришлось поднапрячься, чтобы быть у кассы одновременно с ним. Он кинул на прилавок тысячу, не сбавляя хода, и на мое «А сдача?» прокричал: «Кофе выпьете!»

Сдачи оказалось двести сорок девять рублей, и ровно столько стоил большой капучино в забегаловке, куда мы ходили по ночам, пока наша внутренняя кофейня была закрыта.

Как вы смеете?!

Книжный магазин хорошо отражает актуальное состояние духовной жизни общества. Кажется, при определенной ловкости можно спрятаться от «повесточки» даже в точке с фастфудом в центре города, но не в книжном. Запросы покупателей отражают новости. Скандалы и претензии – тем более. Какой там думскроллинг – достаточно разок сходить на смену, и будешь расстроен и растерян в лучшем виде, даже если не притрагиваться к девайсу с интернетом. Здесь я злобно ощериваюсь на каждого, кто вслух считает книжные магазинчики уютными островками покоя в море городской суеты. Эти островки начинены порохом и резаной арматурой, а их поверхность утыкана детонаторами всех типов. И если кто думает, что привычка читать бумажные книги делает людей деликатнее, терпимее, толерантнее и в целом культурнее, – о-о-о… У меня сюрприз размером с небольшую боеголовку. Нет. Читающий народ просто лучше формулирует оскорбления. И еще встречаются среди ходоков по книжным такие занятные граждане, не всегда, кстати, пожилые, которые ощущают себя стражами высокой культуры и причиняют своим рвением смех и слезы.

Ладно мат – он хотя бы запрещен в общественных местах, так ведь ревнителям возвышенной культуры все еще не угодило слово «жопа» и подобные, даром что Раневская шутила на эту тему уже больше полувека назад. Помню, «Ни сы» была книгой месяца в «Буквоеде», так одна дама раскричалась, что мы причиняем людям моральный ущерб, расставляя на видном месте книги с такими отвратительными словами. Я прикинулась блаженной и спросила, что именно ее не устраивает – плохая пародия на китайский или что другое, – и с интересом наблюдала, как ее плющит от невозможности без стыда произнести прилюдно что-то вроде «напоминает сниженное слово для обозначения выделений». Она делала большие глаза и пыталась намекнуть: «Ну все ведь понимают, с чем это созвучно». Я гнула свою линию: «Весы? Лисы?» Она не могла пересилить себя и сказать прямо, что ее так расстроило, и поэтому злилась сильнее. Конец десятых годов XXI века. Центр мегаполиса. Пусть мне кто-нибудь после этого скажет, что открытый разговор о телесности в литературе всем надоел и уже вышел из моды.

Никогда не знаешь, что возмутит

Стою, никого не трогаю, яркие книжки предлагаю. И вдруг.

– Вот наша новинка, «Свадьбы мира»…

– Господи, ужас какой. Это же устарело невероятно! Зачем девочкам сейчас выходить замуж? Вот представьте: вас лично сейчас внезапно замуж позовут!.. Разве так можно?

– Окей. Тогда посмотрите «Историю голубой планеты».

– Да ну вас! Рот с мылом вымойте!

Клянусь, до меня только через полчаса дошло, как именно это мое автоматическое предложение замены прозвучало.

Значит, нужно учиться отбиваться, чем мы и занимаемся. Иногда, правда, хочется не вежливо парировать, а, завернувшись в черный плащ с кровавым подбоем и нацепив бутафорские клыки, свисать с потолка с дьявольским хохотом и декларировать свою абсолютную злобность.

Однажды пришла дама, которую не устроил коллективный нецензурный псевдоним – Лейтенант Пидоренко. Она написала мне большое письмо с фоточками недостойных корешков с проклятой фамилией. Тон письма сначала был вежливо-увещевающий, мол, зашла, увидела и теперь надеюсь, что эта гадость – следствие не злого умысла, но недосмотра и в скорейшем времени будет убрана, но к концу все равно становился гневно-обличительным. Заканчивалось все очаровательным пассажем, дескать, автору письма как петербурженке неприятно видеть в своем городе такую пакость. И мне срочно захотелось вместо выдумывания вежливых ответов мерзко захохотать и сказать: «Нееет, это мой город, а не ваш, убирайтесь или погибнете от моего огромного нечестивого меча, мвахахах-хаха!» Но – сфера обслуживания и ее стандарты, будь они неладны.

Причем обслуживание в условиях моральной паники забавно еще и тем, что отсутствие определенных вещей на твоем прилавке тоже истолковывается как жест. С одной стороны, мы – растлители молодежи, потому что у нас есть некоторые «опасные» книги, а с другой – мерзкие трусы и злобные цензоры, потому что взяли этих некоторых «опасных» книг мало, и их у нас на очередном витке очередного публичного скандала раскупили. В группе магазина утром после того, как запретили некоторые признанные экстремистскими книги, появилось примерно сорок сообщений одинакового содержания: «А есть?..» Всем пришлось ответить, что нет, потому что анафемских книжек в магазине было две и их немедленно купили сами сотрудники. Так что я всем сорока жаждущим написала: «Нет, закончились», и примерно десять ответных сообщений были: «Ага, понятно, ну да, конечно, знаем мы, как они закончились на самом деле».

Но это все цветочки, а есть одна горячая точка, одно проклятое всеми богами место, от которого лучше держаться еще дальше, чем от торфяных болот. Не важно, какой на улице режим, какой район, какие времена, – в этом отделе всегда будут готовы убивать. Это детский отдел, стеллаж для самых маленьких. За одну минуту продавца детских книжек могут обвинить в совершенно противоположных вещах: например, в отсутствии натуралистичных изображений животных и в том, что в детской книжке попались слишком страшные медведь и крокодил. Дебаты о сложных темах в литературе для дошкольников пока отставим, для начала – дорогу сюрреализму: один и тот же человек может обвинить продавца в том, что он допустил засилие чуждых ценностей в иллюстрациях и текстах – и дополнительно обругать, когда продавец предложит сказки Пушкина в иллюстрациях Билибина. Почему? Слишком тускло и вычурно и вообще совсем не для детей.

Или вот есть у нас книжка «Суп синьора Лепрона» – про зайца, который варил очень вкусные овощные супы, потом открыл суповой завод, потом очень устал и начал думать, как бы ему перестроиться, чтобы опять получать от жизни радость. Хороший заяц, и картинки про него такие акварельные, очень профессиональные. Но и на него нашлась история, пошевелившая волосы на моей голове.

Пришла дама лет примерно пятидесяти. Долго и придирчиво смотрела, расспрашивала. Все ей не подходило. И вот наконец она обратила взор на зайца и спросила, что там. Я радостно начала рассказывать, мол, заяц много трудился, стал настоящим мастером, но вдруг понял, что устает делать даже любимое дело. Тут дама сделала лицо злобным бантиком и сообщила: «Мои внуки не должны знать об этой грязи. Все эти деньги, весь этот бизнес – не для них. Им еще только пять и девять лет». Мы с коллегой просто онемели. Я хотела было вставить, что книга и про творческие процессы, но меня, разумеется, не захотели слушать, потому что я предложила неугодную дичь.

Причем слишком грустной, непедагогичной, некрасивой и откровенно возмутительной может быть любая книга, в том числе и классическая.

Потому что родители бывают нескольких типов.

Первый и самый многочисленный – «А вот в наше-то время были книги так книги! Покажите Сутеева, “Незнайку”, “Волшебника Изумрудного города” и “Карлсона”». Это не только бабушки, попадаются и люди до тридцати. Я их на самом деле понимаю, потому что сама выросла в консервативной религиозной среде и не без удовольствия читала в детстве и «Карлсона», и «Незнайку», и даже зубодробительно морализаторские притчи для послушных детей XIX века. Но просто понимания как будто бы недостаточно, а как расширить им горизонты и показать, что современная литература не умерла, пока не знаю.

Смешно еще, как органично в миф о величайшей литературе прошлого встроилась история переводов «Гарри Поттера». Всем непременно нужен «Росмэн», а в сторону «Махаона» и покойной Марии Спивак летят обвинения в отнятом и поруганном детстве. Почему смешно? Потому что одно время «Поттер» был не классикой, а невероятно примитивным чтивом для глупых подростков, очарованных всем зарубежным. Причем эпитет «примитивное» использовал один из переводчиков того-самого-легендарного. Но прошло двадцать лет, и история как-то развернулась в другую сторону.

Второй тип, который бесит даже больше первого, – «мой ребенок не увидит жестокости и грязи этого мира». Эти исключают из читательского поля все сложные темы: никакой смерти, никаких болезней, никакой политической несправедливости, никаких мук самоопределения, и даже книги, где герой страдает в середине, но бывает вознагражден в конце, не подходят. Эти поборники стерильной реальности делятся на два подтипа: первые не хотят современной жестокости, но почитают «Бемби», «Муму», сказки Андерсена и Киплинга, потому что это понятная уже объясненная и канонизированная классика. А вторые и жестокой классики не признают и ищут (реальный запрос!) книги без конфликта. Той даме, которая попросила «детскую книгу, чтобы там не было никакого конфликта», я дала красивый блокнот. Она, конечно, обиделась, но мне в тот момент было что-то паршиво, и я решила выполнить запрос буквально, потому что без конфликта нет художественного произведения.

На самом деле, надо было вместо блокнота дать книжечку о выздоровлении собачки, где буквально на каждой

А еще я виновата, потому что человек искал безопасности и не мое дело было его учить и тем более не нужно было насмехаться. Носители распространенных заблуждений не виноваты в том, что лично тебе с этими заблуждениями приходится сталкиваться по десять раз на дню. Но это помнишь примерно до восьмого человека, а дальше включается злой режим и желание надрать уши.

Однако самая отвратительная разновидность этого подтипа – психологи-идеалисты. Эти откуда-то достают связку популярных терминов и чуть что начинают ими размахивать, чтобы убедить остальных, что литература на сложные темы может травмировать. Из всех встреч с ними запомнился какой-то особенно мрачный и карикатурный случай.

– Ищу книжку для девочки двенадцати лет. Интересную.

– Больше реализма? Больше сказки?

– Ну давайте больше сказки, они сейчас любят фэнтези.

– «Лампешка»? Там девочку разлучили с отцом после того, как по их вине не зажегся маяк и разбилось судно, и девочка стремится к отцу обратно, и на этом пути с ней случается куча захватывающих приключений, а еще там есть таинственный дом с чудовищем, и русалки, и…

– Нет. Это травмирует ребенка. Сформирует паттерн, что дети ответственны за действия взрослых.

Здесь, видимо, меня глаза выдали – стали квадратными, потому что я даже не успела ничего возразить, как посетительница решила добавить:

– Я психолог, поверьте, я разбираюсь.

И взяла «Снежную королеву» издательства Voicebook, такую ультрадетскую, с картонными страничками. Сокращенную до предела. И вот здесь я не стала спорить, не начала показывать другие комфортные, безопасные и даже при этом классические вещи, потому что почувствовала некоторую тщетность бытия, попытавшись представить шестиклассницу, которой дома разрешены только книжки с пометкой 0+ (оставим пока больную тему о возрастных ограничениях в принципе). Может быть, у нее там до сих пор розетки заделаны заглушками с розовыми котятками, обедает она за высоким стульчиком и в детском фартучке, а спит в колыбельке? Жутковато как-то, честно говоря.

Собственно, иногда с неистовой силой рвутся наружу сомнительные шутеечки вроде: «Наверное, никто в вашей семье не может умереть без разрешения и заболеть не по плану», и стоит однажды открыть собственную лавочку только для того, чтобы со спокойной совестью их шутить. Естественно, это обидно и даже больно, естественно, это совершенно некорректно, но зато очень хорошо напоминает, что мир не поддается контролю, как бы этого иногда ни хотелось.

Вернемся к нашей энциклопедии. Третий тип – противоположность второго. Эти хотят от детской книжки полного реализма и в принципе соответствия действительности. Поэтому под запретом фэнтези и бóльшая часть сказок, а если ребенок еще мал для сложных сюжетных книжек, то в его книжках-картонках и книжках-погремушках не должно быть вымышленных существ, а настоящие звери обязательно должны быть показаны реалистично. С этими персонажами абсурд тоже часто доходит до высшей точки. Вот, например, однажды в магазин зашла молодая, может, даже младше меня, мама с дитем лет полутора.

– Где тут у вас детские книжки?

– Здесь, – говорю, – и вот эти по цене издательства, тут вот плюшевая игрушка знакомится с настоящими зверя…

– Там медведь! Почему он к нему подходит?! При виде медведя надо спасаться!

Я в некотором оцепенении рассудка выдала первый попавшийся контраргумент, но он оказался неподходящим:

– Как давно вы на улицах Санкт-Петербурга видели живого медведя?

Мамаша тут же отобрала у дитя книжку, которую то уже пыталось полистать и погрызть, подхватила его на руки и через плечо бросила, удаляясь:

– Все с вами понятно. До свидания!

И еще среди этого типа родителей очень популярно убеждение, что, если ребенок что-то увидел в книжке, он немедленно кинется это повторить, и никому не поздоровится, когда дети станут колдовать или, не приведи боже, начнут летать.

К этому же типу примыкают фанатичные, без критического мышления религиозные цензоры, которые в любом описании магии видят угрозу чистоте духовной жизни читателя, что ли. Это древнее убеждение, из времен, когда детская литература была жестко изолирована от взрослой, а дети в зависимости от происхождения воспринимались либо как безвинные ангелы, которым не стоит касаться всей житейской грязи, либо как плоды порока, которых надо наставить на путь истинный, а значит, не подавать дурных примеров.

Четвертый тип – сознательные граждане. Казалось бы, давно уже нет Советского Союза, и лет пятьдесят никто массово не проповедует ловлю шпионов, а легенда меж тем живехонька, и родители, недовольные тем, что нашего исконного мало, нападают на книготорговцев. Причем «наше исконное» может быть в расширенном виде – и все то, что сознательные граждане любили в своем детстве, и русские народные сказки, и школьные классики. Я вижу только хорошее во внимании к русскому фольклору, в интересе к русскоязычной литературе, так что с сознательными гражданами могла бы найти общий язык, если бы не их глухая ограниченность. Эти люди в одном предложении могут сказать «Ненавижу евреев» и «Почему у вас нет сказок Маршака, какой позор». Однажды не в магазине, а на выездной торговле на ярмарке выходного дня, стоя за прилавком маленького питерского издательства «Гудвин», выросшего в каморке над цехом в типографии «НП-Принт» в Печатном дворе, который не закрывался и не останавливался в блокаду, поймала шедевральную сценку.

Идут косяком дед и две бабки, по виду примерно лет по семьдесят или даже больше. Пристально смотрят на мой столик:

– Издательство «Гудвин». Ага. Не наше. Спонсоры у вас кто?

– Мы независимое петербургское издательство…

– Это вы сейчас. А открыл вас кто?

– Совладелец типографии «НП-Принт». На «Чкаловской», прямо в Печатном дворе, который, кстати, в блокаду…

– А почему у вас книжки к России не имеют никакого отношения?

– Имеют, еще какое. Они на русском языке.

– А почему сказки неизвестно о чем? Нашу классику печатать надо.

– Классику печатают десятки других издательств.

– А ваши книжки о чем?

– О дружбе в основном.

– О дружбе, простите, с кем?

– С окружающими, с соседями.

– Ага. С соседями. По камере.

Я могла бы напомнить, что Гудвин был у Волкова, но кто бы стал меня слушать, когда срочно нужно было обнаружить врага-интервента и обличить его.

Вообще очень сложно бывает каждый раз осознавать, что культурное разнообразие не абсолютная базовая ценность, что люди, для которых чужое – обязательно вредоносное, не просто существуют где-то там, а живут вот прямо среди нас именно сейчас. И переубеждать их нет никакого смысла, потому что не всегда переубедить – значит продать, и легче во всем соглашаться, потому что в иллюзии своей правоты и исключительной учености человек бывает куда более щедр и добр, чем во время переоценки ценностей. Но в маленьком магазинчике, где сам формируешь ассортимент, невольно заражаешься эдаким просветительским пафосом. Решаешь, что можешь что-то в мире изменить к лучшему. Ха.

В Волгограде ко мне подошла женщина и, проглядев с полдесятка книжек, решила предъявить претензию: все имена в наших книжечках слишком сложные, непривычные и вообще, «могли бы героев назвать как-нибудь по-человечески». Я уточнила, как это – по-человечески? Ну и получила закономерный в этой ситуации ответ «Ну, чтоб были нормальные русские имена».

И тут я из вредности предложила женщине сыграть в игру: она мне имена – я ей происхождение этих имен. Первая тройка была «Маша, Аня и Данил». Я заметила, что все три – еврейские. Женщина хмыкнула и продолжила: «Миша, Нина, Иван». Я сказала, что здесь среди еврейских затесалось одно грузинское. После долгих мучений были названы Игорь, которого я наконец-то засчитала, и Светлана, по поводу которой я собралась было рассказать, что это имя придумали российские поэты на рубеже XVIII и XIX веков. Но тут женщина решила перехватить инициативу и перезадать тон беседы.

– Ладно, – говорит, – пусть не русские. Пусть привычные. Вот лично вам какие имена привычны?

И зря она это сказала, потому что я честно выдала своих адыгейских (по месту, а по национальному составу – адыго-армянско-русских) одноклассников – Аслана, Асият, Рашида и Цогик. Она посмотрела на меня как на нечто опаснейшее и ушла, недовольно пофыркивая, а я осталась думать. Никогда не пойму уверенности таких родителей, что их дети всегда будут жить в маленьком городе с преимущественно славянским населением. Или даже… не знаю. Волгоград же не маленький и в нем как минимум татар и армян уже полно? Неужели их, своих соседей, тоже всю жизнь считать чужими? В общем, бытовая ксенофобия – самая непонятная вещь из всего, с чем приходится сталкиваться каждый день на белом свете.

И пятый тип – примитивисты. Они через каждые три слова повторяют: «Этого ребенок не поймет». Причем аргумент, что ребенок за полтора-два года выучивает язык, а то и сразу два – с нуля, по жестам и ситуациям, «из воздуха», их не убеждает. Словотворчество – «это нам рано». Рисование – тоже рано. Стихи – тем более. При этом если дать книжку-картонку, которая строится вокруг одной какой-нибудь идеи вроде назвать зверей, цвета или эмоции, окажется, что «такое слишком поздно». Сюжетные книжки для чтения и обсуждения, в которых не стена текста, оказываются сразу в двух категориях – «слишком рано» и «уже поздно». Какого дьявола, если это взаимоисключающие категории? О, это процесс такой: сначала родитель-примитивист смотрит сам, и книжка оказывается в категории «слишком поздно», потому что мало текста. Потом подхожу я, то есть консультант, спрашиваю, почему не понравилось, и в ответ на «такое нам уже поздно» излагаю сюжет. И непременно слышу в ответ:

– О нет, сюжет слишком сложный, мой ребенок не поймет.

Так, ешкин кот, вы даже не попытались! Он бы понял, если бы вы попробовали с ним наладить контакт, еж вашу мышь! Чем длинная классика, часто полная уже ушедших реалий, проще и легче короткого современного текста? И чем, в конце концов, отличается чтение Маршака от чтения его современника и коллеги Хармса? Почему Маршак – наше все и полезен детям, а Хармс – это что-то вычурное и «нам еще рано»? Все просто. Один классик, другой нет. «Как не классик?!» – возмутится любой любитель словесности. А вот так. Для бабушки с окраины – не классик, потому что в ее детстве были только Барто и Маршак. И будь Хармс сто тысяч раз современником Маршака, он в глазах общественности сложный и новый. А классика хороша тем, что дает иллюзию безопасности. Классика – значит, проверено предками. Проверено предками – значит, точно не повредит. А что жизнь меняется вокруг, так это мелочи.

Таким образом, пятый тип очень часто смешан с первым, который «а вот в наше-то время книжки были». Просто первый тип современные книжки в целом отбрасывает без рефлексии, а пятый иногда ловится на красивую картинку или на хороший слоган и в классике ищет не великую культурную ценность, а отсутствие «сомнительных тем» и «лишней сложности». Логика такая: «Если книга популярна, и давно, значит, уже не одно поколение детей на ней выросло нормальными, а значит, и мой в целом тупенький ребенок через эту книжку помаленечку втянется в мировое наследие». Есть в этом что-то от траволечения и народной магии.

И я собрала уже все свое смирение, укрепила сердце и завела для этих друидов полку с их любимой классикой, но изредка дебаты начинает сам человек, и здесь мне остается только восхищенно внимать и запоминать изгибы логики:

– Ничего не возьму. В ваших книжках слишком мало текста.

– Это потому, что их надо рассматривать и обсуждать.

– Нет, вы не понимаете. Мысль должна быть подробно раскрыта, а то ожидания не оправдываются. Книжка кончается слишком быстро.

– Но не для ребенка трех лет, у которого на небыструю книжку еще нет ресурса внимания.

– А ребенок трех лет эти ваши сложные слова не поймет! Вот что это такое – «мелодия струилась»? Это же невозможно объяснить!

– Дети слышат каждый день очень много новых слов. Им привычно не все понимать. Тем более не так уж и невозможно объяснить, если попыта…

– Нет! В нормальной, одобренной педагогами детской книжке не должно быть сложных слов! И психологи говорят…

– …точно наоборот: постепенно наращивать сложность – очень полезно!

– Видели мы ваших этих психологов: все пирсингом этим ходят истыканные, как не знаю что.

Здесь я, понятное дело, очень сильно сдерживалась, чтобы не уйти в бесполезную сторону, начав спорить о необходимости дресс-кода, и от усилий начала чуточку язвить:

– А вот Чуковского знаете?

– Конечно, знаю!

– Ну вот он

Здесь собеседница начала волноваться, потому что, с одной стороны, Чуковского она уважала, а с другой – не хотела, чтобы я договорила этот аргумент, а то еще, не дай бог, согласиться пришлось бы, поэтому она очень быстро меня перебила:

– Мы вот Барто читали – и там разные стихи. Для разных возрастов потому что.

Упоминание Барто как универсального оберега от современного греховного мира меня тоже очень сильно бесит, поэтому я нахамила:

– Вы умеете дослушивать собеседника?..

Тетя, которая действительно вполне осознанно меня перебила, но ответной наглости от человека подневольного не ожидала, решила конфликт не расширять и просто перевести разговор еще раз, причем очень удачно – в нужное русло. И чуть обиженным тоном выдала:

– Вот раньше книжки были! Я вам покажу: ни одного непонятного слова! – И гордо выдала мне добычу, купленную в другом месте, – русские народные песенки-потешки. А я решила, что уж противоречить – так с размахом, и спросила:

– Лычко? Бубенцы? Лапоточки? Рогожка? Серьезно? Да даже слово «бренчать» – как бы вы его трехлетке объяснили?

– Звенеть… – немного растерялась она.

– А почему тогда в строке два слова – «бренчат, звенят»? Если «бренчать» – это «звенеть», зачем они рядом?

– Ай, ладно. Это действительно сложно. Зато вот Пушкин… «Сказка о царе Салтане»… Мы, правда, ее еще не читали…

– Вы готовы объяснять трехлетке, чем град у Пушкина, который на острове стоит, отличается от того града, который падает с неба?

– Пушкин – это другое! У него слова так удобно расположены, что…

– Можно не объяснять, правда? Дети все нормально воспримут – главное, чтобы были мелодичность и образность?

– Да!

И тут она осознала, что угодила в ловушку, и всплеснула руками:

– Ай, чтоб вас! Что с вами вообще говорить! – и моментально заинтересовалась «Сказками для тех, кто лучше всех» Пьюмини. А Пьюмини как раз – поэт и человек театра, так что у него многие сказки написаны ради какого-нибудь одного языкового парадокса или развернутой метафоры. Так что я не удержалась от соблазна поиздеваться и предупредить одновременно и завопила в наигранной панике:

– Бросьте! Там для ваших детей слишком много сложных слов!..

Самое прекрасное, что она эту книжку тут же купила.

Зато однажды мне был явлен пример поразительной адаптивности, потрясающей способности принять любое, даже самое абсурдное, устройство мира.

Женщина листала-листала наши новинки, увидела книгу Жени Алехина, который вообще рэпер, а значит, может выражаться как вздумается, и очень осторожным, испуганным шепотом сообщила:

– У вас тут в книге… мат!

Коллега Илья ответил, что современные молодые писатели свободно обращаются с языком. Женщина испугалась еще чуть-чуть и уточнила:

– И много у вас таких книжек?

Илья решил использовать этот вопрос как приглашение к короткой презентации и начал рассказывать, что в магазине в принципе есть. В какой-то момент махнул в сторону детского отдела со словами, что даже детских книжек у нас полно, и тут женщина его перебила с некоторым ужасом:

– И детские книги тоже все с матом?!

Когда мы заверили, что детской ни одной с матом нет, она, кажется, не поверила. Вот такое вот мы логово разврата.

Кстати, жалобу, что мы содомиты, на нас уже тоже писали, правда, мы так и не смогли понять, что же такое нас в принципе могло так мощно скомпрометировать, особенно с учетом факта, что у нас вообще как-то не принято на работе говорить о личной жизни. Возможно, жалобщик услышал, как один мой коллега другого обещает накормить в бургерной за свой счет, и тут же написал в книгу жалоб, натурально, что у нас кассир с продавцом состоят в противоестественной греховной связи. В общем, мы эту жалобу честно довели до директрисы, и она даже ответила жалобщику вполне официальным тоном, что руководству нет дела до личных отношений сотрудников. Естественно, мы уже года два вспоминаем этот случай и неистово хихикаем.

А еще у нас одно время висела криво мною накарябанная табличка «Неудобная полка нежелательных книг» с подзаголовком, мол, из них дети могут случайно узнать о смерти, сексе и справедливости. Я сначала хотела написать «политике и общественных проблемах», но потом вспомнила великую тавтограмму «Серафима Сергеевна сварила своей семье суп со стекловатой. Серафима Сергеевна – сумасшедшая старая сука», и рука сама потянулась в сторону стилистически сомнительного, случайного слова «справедливость». На этой полке действительно было страшное количество книг, на которые любой охранитель-перестраховщик написал бы донос немедленно, однако она была ниже уровня глаз, а значит – практически невидима для обычного пользователя. Поэтому доносов не было, зато образовалась такая муравьиная тропа продвинутых пользователей, которые иногда заходили в магазин, только чтобы проверить, что в соцсетях им не наврали и табличка еще висит. Мы перенесли отдел, и эксперимент временно прекратился, но главную свою миссию выполнил: показал мне, что мы все еще совсем немного смеем, все еще остаемся до определенной степени свободными и зубастыми. Так что, наверное, самый правильный ответ на вопрос «Как вы смеете?!» будет «Полегоньку смеем, помаленьку».

Самое смешное и жуткое, что мы смеем, было на одном из Книжных салонов на Дворцовой.

Тетенька увидела на стенде книжку издательства «Питер» «Война против детства» и очень громко начала нас проклинать – буквально, действительно ритуально: «Будьте вы навеки прокляты за то, что смеете упоминать комиксы и войну в одном предложении!»

Да-да-да, мы уже прокляты, мы слабоумные содомиты и жалкие трусы, мы едим младенцев по утрам и старушек на ужин, пакеты у нас слишком дорогие, а книги не несут моральной ценности. Это мы украли свет, газ и горячую воду, и уверяю вас – мы продолжим, потому что мы еще и упорные.

Но иногда приходят пенсионеры, вселяющие в меня ослепительную надежду на светлое будущее, потому что они при всей своей ворчливости не стремятся немедленно на всем земном шаре установить цензуру и всем навязать свою, простите, оптику. Когда я такое встречаю, буквально свечусь от восторга.

Явился однажды подросток, примерно восьмиклассник, которому нужен был какой-то текст с пометкой 18+. Я заранее, еще откладывая книгу, предупредила, что нужен ответственный совершеннолетний, который ему эти книги купит.

Этот гениальный человек привел с собой бабушку.

Во-первых, она заявила, что нужны мемуары. Потом уточнила, что нужны конкретные, которые лет двадцать как не переиздавались.

Потом, порывшись в биографиях и

Внук в итоге «Лолиту» не получил, но не потому, что скандально, а всего лишь потому, что очень дорого. Восемьсот рублев.

Потом мы поспорили с бабушкой из-за Бродского.

– Почему он никуда не устроился работать? Хоть кочегаром? Зачем уехал? Я не понимаю его стихи. Если стихи сложные, они для кого вообще – для избранных?

– Думаю, для медленного разбора. Мне пришлось рисовать, пока читала.

– Ну что это такое?! Его даже слушать тяжко!

И через десять минут купила «Полторы комнаты». Чтобы разобраться, что он такое. Не пожалела почти триста рублей.

Внук под шумок подсунул ей под локоть свои деньги на отложенный крамольный том.

– Вы, – говорит исполнительный коллега бабушке, – не против того, что сейчас покупает ваш внук? Точнее, что вы от своего имени для него покупаете?

Бабка смотрит на яркую обложку и мудро изрекает:

– Деньги не мои, к тому же так он хотя бы читает. Хоть что-то. Я только за. – Потом задумчиво: – Вижу я, у вас очень много книг, которые никому невозможно продать. Я вот ничего не захотела купить. Так и будут лежать. А вы что за магазин? Что продвигаете?

– Современных ярких писателей.

– Господи, я даже близко не подойду к современным писателям. Если мне это, – обводит рукой серию «Во весь голос», – дадут бесплатно, и то не смогу читать.

– А кого из современных писателей вы читали?

– Никого. Не дай бог.

Обожаю контрасты. Обожаю свободу самовыражения и особенно обожаю взрослых, которые эту свободу дают детям.

Ни книг, ни подставок под книги!

– Ничего-то у вас нет: ни книг, ни подставок под книги! – возмутилась однажды дама в одном из книжных Усть-Каменогорска, когда не нашла в нем того, что искала.

Это мне рассказала моя подруга, тоже книготорговка, и в компании наших друзей это на годы стало такой автоматической поговоркой, которую используют по поводу и без. В букинисте, который был велик, но не огромен, люди регулярно чего-то не находили, и я сначала по неопытности беспокоилась, но потом привыкла, что не иметь какой-то книги – вполне нормально.

Переступив порог «Буквоеда» на Восстания, который занимал примерно три тысячи квадратных метров, я подумала, что больше никогда не услышу ничего похожего на эту фразу. Оказалось, я ошиблась, и сильно: среди сотен тысяч наименований книг легко может не оказаться нужной – это объективная часть реальности. Люди очень быстро и легко обвиняют книготорговцев в скудости выбора – это свойственно роду человеческому.

Потом оказалось, что люди хотят примерно одного и того же, и, чтобы понравиться абсолютному большинству покупателей, нужно иметь примерно шесть сотен самых популярных книг. Это примерно четыре икеевских стеллажа «Билли», не так уж и много. Другое дело, что понятие «самый популярный» – ловушка. Некоторые из абсолютно общеизвестных книг вообще плохо продаются вне определенного контекста: например, все знают, что существует Библия, но скольким из знающих она действительно нужна дома? И менее очевидные примеры: серии фэнтези «Благословение небожителей» и «Королевская кровь», при своей нехилой популярности, у нас в магазине лежат мертвым грузом – потому что их аудитория попадает в независимые книжные не для того, чтобы забрать новую книгу своего любимого цикла по предзаказу, а за совершенно другими вещами. Зато очередного Виктора Пелевина у нас метут моментально. И да, есть книги, которые исчезают из поля зрения так же быстро, как появились, и, если уж держать этот условный шкаф-который-всем-понравится, придется его очень оперативно обновлять.

Спрос на книги – вещь сильно непредсказуемая и переменчивая, узнаваемость текста коррелирует с его продаваемостью не так явно, как хотелось бы, и заказ нового товара – всегда тончайший баланс между «я хочу это продвигать» и «это поможет мне выжить». Поэтому на фразу «Да что ж у вас ничего нет-то» у меня заготовлен автоматический ответ, мол, мы больные и бедные, а потому пока не можем набрать новинок кроме тех, что у нас уже есть. Удивительно, как много людей при этом думают, что у нас есть некий величайший распределительный центр, из которого всем магазинам, независимо от названия и специализации, отправляются все книги мира.

Раньше отдельным крупным «Буквоедам» разрешали заключать договоры с издательствами только для себя, не для распределения по всей сети. Так что в нашем огромном центральном магазине были, допустим, книги по дизайну издателя Аронова, «Бумкнига», выпускающая странные авторские комиксы и эстетский Ad Marginem, который в целом на сеть не особо закупался.

Эта система подарила мне иллюзию, что хорошо осведомленному закупщику доступно все, изданное в России, если оно издавалось недавно. То, что это была иллюзия, мне стало ясно, когда я начала принимать участие в закупках для маленького несетевого книжного. Тут-то и оказалось, что некоторые издатели не отвечают на письма, некоторые ломят цену так, что даже в личную библиотеку не купишь без скидок или пойдешь к букинистам, а у некоторых просто указаны неактуальные контакты. Сначала я возмущалась и недоумевала: мол, как так, люди, это же ваши деньги, это же недополученная прибыль! А потом сама поработала менеджером по продажам в некрупном издательстве и увидела цифры. Тысяча рублей в месяц с маленького магазинчика – не та сумма, которая может мотивировать человека вести переговоры и составлять нужные бумаги. И хорошо, если тысяча, а то бывают и нулевые отчеты. И это не из-за зловредности какой, не из-за того, что книготорговец запихал твою продукцию в темный угол и покрыл пылью пополам с паутиной, а просто у него в основном покупали в этом месяце наклейки и бессмертные хиты популярной психологии. Человек приходит за одной-двумя книжками, которых ему хватает на месяц, и при огромном перечне наименований товара нужно огромное количество людей, чтобы добраться до каждого наименования. Одно хорошо: книги не портятся от времени, так что можно не особо задумываться об их утилизации, а то, с чем ты мучился, не в силах по каким-то причинам вернуть издателю, через пару лет может стать внезапным хитом. Главное – как-то прожить эти два года.

Именно поэтому – во имя выживания – я научилась на вопрос «А есть?..» никогда не отвечать просто «нет»,

Ассоциативные ряды всех видов тоже хорошо работают. В лучшие дни получается почти старый анекдот про стажера-еврея, который мужику, заскочившему за тампонами для жены, продал машину:

– Тампонов нет, но есть удочка.

– Зачем мне удочка, ты с ума сошел?

– Ну, на три дня, пока у жены плохое настроение, не съездить ли вам на рыбалку?

– А идея-то неплоха.

– Значит, вам нужны две удочки (вдруг одна сломается!), сачок, наживки, складной стул, резиновые сапоги, непромокаемая куртка, панама, палатка, тент, горелка, к ней баллон, котелок, кофейник, походный холодильник, лодка… Ну и машина, не на себе же вы это все потащите.

Гипербола? Конечно. Но и руководство к действию тоже. Допустим, когда приходят за новогодним подарком одному человеку, я пытаюсь напомнить про других близких и знакомых – не только потому, что надо делать план и впарить как можно большему количеству людей эти пылесборники со страницами, а потому, что сама часто забываю, кому еще я подарок не купила, и не отказалась бы от короткого интервью, которое уточнит мои планы.

Хорошо, конечно, на любой запрос отвечать «Разумеется, есть!», но это нужно быть не только осведомленным и изворотливым, но и очень богатым, потому что часть издательств, конечно, работает и с отсрочкой платежа, и даже под реализацию книжек дает (сколько продал – столько и заплатил), но всегда найдется большое количество новинок и хитов, которые можно получить только за немаленькие деньги. А если денег нет – что ж, счастья, здоровья, удачи продать хотя бы то, что можете.

Я в последние пару лет занималась не только торговлей, но и литературной редактурой. Да, редактор – не особо заметная фигура, не то чтобы медийная личность, способная сделать книгу суперхитом за счет собственной популярности, но моего маленького влияния хватает на то, чтобы в «Голосе» люди с охотой брали книжки, к которым я приложила руку. И что же? Половину из них мы не можем вовремя заказать, потому что не хватает денег на закупки.

Есть еще и другая сторона «ничего-то у вас нету» – культурная или даже духовная. Допустим, у нас книги авторов с разными политическими взглядами. Это нас определенным образом характеризует для покупателя, хотя мы сами делим книги в первую очередь не по взглядам авторов, а по уровню доступности.

Или, допустим, оказалось, что очень невыгодно брать серийные детективы потому, что следить за комплектностью серий сложно и затратно, а спрос на детективы именно у нас в магазине не то чтобы велик. Но обязательно находятся люди, которые «Есть Донцова? Нет? Ах вы снобы!».

И мое самое любимое – ситуации, когда у тебя спрашивают какую-нибудь вещь, интересную какому-то узкому кругу людей, культовую в определенной тусовке, и, если ее не оказывается, «Всё, вы тупицы и невежды, говорить с вами дальше не имеет смысла».

Еще иногда попадаются наставники. Если им сразу не ответить о книге, которую они попросили, определенно, а сказать, что сейчас поищешь, они очень менторским тоном начнут выговаривать, что, мол, нужно знать свой ассортимент и возможности рынка. Хотя – хвала «Буквоеду» и похожему на него «Читай-городу» – сейчас наставников становится все меньше, потому что люди начали осознавать разнообразие книг и, наоборот, удивляются тому, что продавец не проверяет наличие в товарной базе, а сразу уверенно чешет к полке, допустим, потому, что держал упомянутую книгу в руках пару часов назад.

Сейчас, в маленьком магазине, где возможности нашего кошелька меньше возможностей нашего кругозора, я часто слышу что-то вроде: «О, девушка, вы на своем месте: столько всего знаете о книгах, так ориентируетесь!» Да уж, знаю о новых книгах, как голодный знает о еде.

«Вы на своем месте» – это, конечно, отдельно бесит. Может быть, я хотела бы продавать машины премиум-класса или там драгоценные камни. Или, может, я умом не вышла, чтоб войти в IT, а рожей и телом – чтоб в модели или хоть в стюардессы. Короче, человек говорит комплимент, потому что видит какой-то идеализированный образ мудрого книготорговца, а я ушами души своей слышу: «Вы прямо рождены, чтобы всю жизнь питаться грязью и таскать коробки». Ну и вспоминаю вдобавок, что единственный карьерный рост, который для меня возможен без смены области приложения сил, – это рост от сотрудника книжной лавочки до ее хозяина. Очень сомнительный, кстати, потому что положение наемного работника в сфере, где не просто сверхприбыли невозможны, а даже рост до самоокупаемости невероятно медленный, лучше, чем положение владельца бизнеса.

У меня есть коллега на три года старше, который решил открыть собственное издательство. Со стороны кажется, что за пять лет работы они с командой пришли к устойчивому успеху: их книги представлены и в Петербурге, и далеко за его пределами, у них хорошо уходят тиражи, их популярность растет не в последнюю очередь благодаря хорошим рекламным и торговым навыкам. Но, во-первых, они все адски перерабатывают, а во-вторых, всё еще отдают долги, набранные на старте. Дело не в отсутствии профессионализма и не в плохих стартовых условиях: отец коллеги – владелец одной из крупнейших книжных типографий страны, и сам он на производстве буквально вырос, то есть четко представляет все важные процессы и может их настроить так, чтобы не вкладываться вслепую. Что же с ним и с командой не так? Все прекрасно, просто аудитория маленького книжного издательства в России, если оно выпускает детские книги, нарабатывается лет десять-пятнадцать. Значит, им нужно либо прямо сейчас найти нового «Гарри Поттера» или, на крайний случай, обаятельных персонажей вроде Финдуса и Петсона, либо продержаться, не сбавляя оборотов, еще лет пять, чтобы люди, которые однажды не купили детям новую книжку неизвестного издательства, увидели ее снова, вспомнили, что она им знакома, решили рискнуть и купили внукам. Так случилось, например, с издательством «Самокат», которое существует двадцать шесть лет, а известно

Но ведь книжному магазину необязательно иметь свое лицо и собирать свою аудиторию? Достаточно просто набрать популярных книг, и пусть они двигаются благодаря рекламе, которую им уже сделало издательство?

Ха, как бы не так. Выше я уже говорила, что выигрывает тот, кто знает свой район и понимает, какую аудиторию хочет и может собрать. Много мамочек – много детских книг, популярной психологии, особенно детской, и всякие активности, которые не приносят денег, но приводят публику, которая, быть может, что-то вдобавок купит. Театралы и любители искусства – другое дело. Бабушки и дедушки закупаются перед поездкой на дачу – третье. То есть личные пристрастия владельца, конечно же, будут видны, но виднее будет портрет привычной аудитории. Даже в одном районе, но в разных его частях мне оказалась заметна разница: у вокзала я бегала туристам за картами, наборами пейзажных фоток и легкими романами в дорогу, а стала работать подальше, через три квартала, – резко прочла некоторое количество книг о Петербурге для местных культурных дам и господ за шестьдесят, которым очень греет душу причастность к великой истории и прекрасной архитектуре города.

Но даже люди одного возраста и, скажем так, круга, живущие в одном и том же районе, могут быть очень разными в своих читательских предпочтениях, и частное, отличающее их друг от друга, бросается в глаза часто куда больше, чем общее. Бесполезно гадать, кто именно, переступая порог магазина, громко сказал: «Пойдем отсюда, тут одни книги». Это может быть и турист из Саратова, которому нужны магниты на холодильник, и местный автомобилист, подписанный на десятки сервисов с аудиокнигами. Единственное, что их объединяет, – мои сожаления, что я пока не придумала универсальную ловушку, чтобы их «здесь ничего нет» с порога превратилось в «тут столько всего!». Одна радость – у нас несколько школ рядом. Самые резкие и шумные из людей – подростки – мне греют сердце, потому что с ними очень легко говорить честно и прямо, а заинтересовать куда легче, чем взрослых. А еще они охотно возвращаются туда, где не обижались на их глупые шутки и не говорили с ними свысока. Однажды под Новый год забежал товарищ лет двенадцати, весь такой в растерянности и в отчаянии:

– Я не знаю, что подарить, ни на что нормальное денег нет, дайте хоть книжку! У вас бывают книги для дедушки нормальные за пятьсот рублей?

Сам он явно читал, скорее всего, только самую обязательную часть школьной программы и по книжному двигался как по минному полю. Выяснять, что примерно читают его старшие, пришлось очень осторожно. Зато через пару дней явился снова с целой компанией сверстников. Они ввалились в магазин под его восторженный вопль:

– Здесь есть подарки для дедушки!

Еще один парень лет десяти однажды вбежал в магазин с громким воплем «СПАСИТЕ!» и драматически швырнул на прилавок две коробки конфет:

– Заверните! Все равно во что! Только быстро! А-а-а уже поздно! А можно сверху… как бы это цензурно… при… при… присандалить эту штуку?

Эта штука – самодельная объемная открытка, поздравление каким-то двум девицам с днем рождения. Пока коллега Надя примеривалась к упаковке конфет, юноша рылся на полке с классикой. У кассы скопилась очередь, потому что за упаковку товарищ не заплатил, так что я не менее драматично, чем он пять минут назад, заорала в сторону шкафа с классикой:

– Мелкий!!! Плати давай!

Мелкий с ледяным достоинством обернулся, прошлепал к кассе и протянул мне руку:

– Платон.

Под мышкой у него оказался зажат Лавкрафт.

Он попросил присоединить Лавкрафта к подарку, но тут оказалось, что денег у него достаточно только на упаковку, но не на книжку. Он попросил у меня мобильник и принялся звонить матери со словами «Возможно, я неделю буду мыть дома все, что только можно, чтобы порадовать человека“Некрономиконом”». Зато как звучит: «Порадовать“Некрономиконом”»! А человек порадуется вообще? Думаю, порадуется.

Пока он звонил, я таки удалила его чек, чтобы не задерживать компанию старшеклассников и младшекурсников. Все вместе они были очень похожи на стадо гусей – так же гоготали и хлопали крыльями. Старшие брали Елизарова и прочих интеллектуалов-провокаторов, гордо показывая паспорта с цифрами 2002–2004. Я не удержалась от ремарки типа «Господи, как быстро растут чужие дети, вчера на горшке сидели, а вот уже и выучились читать». Тут сбоку вылез отзвонившийся Платон с моим телефоном наперевес и ехидно уточнил:

– А удобно кататься на динозаврах?

– Да ничо так, – ответила ему умудренная жизнью Наденька, двадцати пяти лет от роду.

– Да, только жопу отбивает, – не удержалась я.

– А седло? – деловито уточнил Платон.

– Да какое седло в палеолите! – безнадежно махнула рукой Надя и ушла упаковывать оплаченного-таки Лавкрафта.

Когда Платон уносил свой сверток, я крикнула вслед:

– Запомню тебя молодым и не измученным уборкой!

– А я запомню вас! – радостно ответил Платон и добавил: – Почти молодыми.

Но вернемся к неинтересным, усталым взрослым. Беда еще в том, что гора незнакомых книг превращается для человека в белый шум из-за перегрузки мозга новой информацией, а значит, нет никакой разницы между «здесь есть всё» и «здесь ничего нет». Меня постоянно преследует чувство, что я трачу жизнь впустую, потому что мало читаю исследований человеческого внимания и памяти, так что не особенно умею жать на кнопки потребительского интереса.

Поэтому, кстати, многие маленькие магазины обзаводятся своими издательскими программами или хотя бы линейками мерча: это их большая красная кнопка, на которой написано «Привлечь своего заинтересованного потребителя». Звучит заманчиво: мы обзаведемся эксклюзивным товаром, к нам со всего города начнут стекаться паломники, и дела пойдут в гору. Но часто само по себе это не работает. Зато много хороших инициатив, собранных в одном месте, но рассчитанных на разную аудиторию, могут удержать место на плаву. Допустим, большой туристический аттракцион – книжный магазин «Подписные издания» – держится за счет хитрой комбинации: булки с кофе заставляют заходить тех, кому нужны не книги, а красивое место встречи в центре города, издательская программа и лекторий позволяют держать лицо перед модниками-интеллектуалами, а магнитики, закладки, упаковочная бумага, значки и прочие сопутствующие книгам сувенирчики увеличивают средний чек и дают стабильный доход, чтобы покрыть минимум трат на хозяйственные нужды. Оборот именно книг при этом у них не то чтобы велик – мы, их соседи

Вообще, чем больше узнаю о работе книжных лавочек изнутри, тем больше поражаюсь непостижимости и разнообразию Божьего мира. Разоряются хорошо расположенные книжные с грамотно собранной лояльной аудиторией – потому что их сметает глобальными изменениями. Годами остаются на месте занюханные подвальчики, куда даже крысы забегают по ошибке, – держатся на какой-то странной смеси привычки и внезапного везения.

Сейчас я наивный наблюдатель с близкой дистанции. Да, я могу рассмотреть что-то в деталях, но не как взрослый аналитик, а скорее как ребенок, который может неверно интерпретировать действия взрослых, потому что не он принимает решения. И вот что я себе наинтерпретировала и с чем пойду дальше.

С маркетплейсами в плане дешевизны и доступности бороться бесполезно, значит, нужно брать не широтой ассортимента, а сильной общей идеей, вокруг которой строится и подборка товаров, и общий облик, и лекционная программа, если предусмотрена. Например, неплохо держатся наши соседи «Желтый двор» – магазин исключительно литературы Дальнего Востока, причем без акцента на манге и мерче с южнокорейскими музыкантами. Такая крохотная лавочка с налетом эстетства и академичности, которая в самом узком смысле обслуживает студентов и преподавателей восточных факультетов в университетах города, а целью ставит в принципе развитие в российском (в первую очередь питерском) обществе интереса к культуре Китая, Японии и обеих Корей. И им не надо бороться за аудиторию с комикс-шопами, потому что анимешники тоже могут хотеть не только фигурку любимого персонажа, но и серьезную книжку для изучения языка или для углубленных исследований того фундамента, на котором масскульт в этих странах все равно стоит.

Или «Порядок слов», который очень любит кино, театр и human studies и поэтому почти не имеет в продаже ничего другого. Этим наверняка хорошо помогает тесное соседство с Христианской гуманитарной академией и хорошо подобранная лекционная программа.

В общем, сперва нужна мощная идея и четко очерченная область интересов. А затем – смелость эти интересы отстаивать. То, что у вас слишком скудный выбор, что нет самых основных вещей даже по выбранной вами теме, что вы лишены, в конце концов, элементарных вкуса и здравого смысла, вы будете слышать в разных формулировках каждый день. А в «Буквоеде», где было вообще все и еще чуть-чуть, я тоже ежедневно слышала, что это гигантская помойка, где невозможно найти ничего сто́ящего.

Еще сильно нужна непоколебимая уверенность в том, что все, чем ты торгуешь, может быть полезно.

Не слепая способность преувеличенно хвалить все подряд, а осознание, что вот эти совершенно примитивные книжки, которые ты сам можешь не переносить и считать поверхностными, плохими, дешевыми и недостойными внимания, для кого-то окажутся нехилым драйвером интереса к теме или явлению, которые, по мнению специалистов и даже продвинутых любителей, описывают слишком криво и поверхностно. Или просто развлекут. Или ярко покажут на практике расхожий стереотип, который потом можно будет зрелищно и эффектно сломать. Или там просто картинки красивые.

Главное – осознать, кому именно из твоих посетителей это все может быть нужно, и не впадать в иллюзию насчет «широкого круга читателей». Если издатель говорит, что книга прямо вот для всех, для всего живого, то его обуяла гордыня, потому что второе Святое Писание невозможно. Это надо постоянно держать в голове и не обидеть издателя, даже если его книжки сейчас похожи на грязь. Потому что, если ты издателя обидишь, он будет помнить об этом очень долго и не даст скидок, а книги его со временем могут стать и лучше. Людям все-таки свойственно расти.

И наконец, последнее, самое важное. Придется откуда-то взять собственный развитый вкус в литературе и уверенно на него опираться при выборе, хотя все вокруг никогда не перестанут убеждать тебя, что ты ешь грязь. И не менее полезно в наши дни разбираться в картинках – не для того, чтобы отвергать все направо и налево и в конце концов окружить себя лишь изысканными шедеврами книжной графики и оформления. Окружить шедеврами все равно не получится, потому что придется в некоторых случаях продавать и то, что режет глаз и явно претит. Нет, вкус и насмотренность развивать надо, чтобы уметь выбирать качественное и при этом обосновывать свой выбор. Прежде всего – для самого себя, потому что единственное, что заставляет людей к тебе, убогому, возвращаться с маркетплейсов и из сетевых книжных, – твоя личная харизма. Твой уникальный вкус и способ мышления. Было время, когда я думала, что просто буду незаметной и полезной, что ни к чему выпендриваться, и вообще, у меня, как у человека без хорошего диплома в сфере гуманитарных наук, никакого сформированного вкуса быть не может и что я просто наслаждаюсь коллекционированием мусора. Потребовался маленький смешной скандал, чтобы я убедилась, что некоторые границы во мне таки есть.

На фестивале «Красная Строка» в Екатеринбурге у меня было разрешение брать контакты местных издателей и проводить что-то вроде первого этапа договора о поставках. И конечно же, опьяненная иллюзией, что вот сейчас устрою такой нетворкинг, который объединит весь книжный мир, немедленно вляпалась в неприятную историю. Взяла у маленького сибирского издательства книжки в реализацию, а не купила сразу.

Причем штука-то в чем: мне нужна была от этого издательства одна книжка. Конкретная. Которая, в отличие от всего остального их ассортимента, не выглядит как «Мы осваиваем программу Paint и кое-какие инструменты из конструктора презентаций по примеру дизайнеров сервиса “Ридеро”». Потому что опытный автор привел проверенного художника и очень попросил оставить так, как сделал художник.

Я о книжке узнала как раз из соцсетей автора и художника и, памятуя, что у нас не за горами презентация автора в магазине, решила расширить ассортимент его книг к встрече. Лучше б меня метеорит убил, потому что я была так глупа, что не посмотрела в принципе ассортимент этого издательства и совершенно не была готова к тому, что еще увижу на их стенде, а значит, и не знала, что именно придется говорить и какие готовить пути отхода. Ужасающая тупость, которой я тогда не осознавала. И

– Дратути, я Лена из «Голосины», мне нужна одна ваша книга на реализацию.

– Дратути, очень рады, а почему только одна? Берите вот все наши новинки!

Тут-то я впервые узрела общий уровень оформления того, что у них было, уронила левый глаз на асфальт, спешно подобрала его и решила, что буду сопротивляться любой ценой. И выбрала тактику «у нас мало всего».

– Понимаете, я не владелец книжного, а лишь скромный коммивояжер, мне много брать не разрешили, повезу я это все на себе просто в рюкзаке, денег сразу не дам, пожалейте бедного-несчастного меня.

– Ну вы возьмите, ну что вам стоит? Смотрите, по две-три книжечки, это же совсем немного!

– Да, – говорю, – но я пока вас не знаю, а мы – лавочка маленькая, места у нас немного, все продажи держатся на личных рекомендациях. Не потянем мы то, что я с порога людям не смогу рекомендовать.

– Да ну, они все легко читаются!

У меня аллергия на людей, которые не понимают с первого раза, когда им говорят нет. Но одновременно я отлично понимаю их настроение: они не из самого Екатеринбурга, а еще глубже, из Сибири, обратно с ярмарки везти никогда ничего не хочется.

А все новинки дорогих сибиряков, кроме нужной мне, тем временем все так же лежали рядком и выглядели как мой худший кошмар (я видела продукты сотворчества орловских лито и ДШИ, поверьте, лучше вам никогда подобное не видеть). А после закалки провинциальным безденежным ужасом меня укусили высококлассные специалисты – уровня Болонской ярмарки, Британской высшей школы дизайна, фестиваля МОРС, на худой конец. Я страшно избалованная и знаю это. Но еще я знаю, что у нас в магазине уже настолько много красивых книжек, что некрасивые просто не пойдут. На контрасте будут выглядеть еще ужаснее, никого не привлекут и канут в бездну.

И я решила честно, но как-нибудь мягко сказать, что их ассортимент ужасен. У меня еще лет пятьдесят не будет такого авторитета, чтобы прямо заявить, как делают иногда старые профессора: «Деточка, извините меня, пожалуйста, но это полностью нежизнеспособно, все надо переделывать». И, к горю своему, я не подготовила пути отступления и не продумала необидную речь заранее. Поэтому решила сразу покаяться и выехать на самоуничижении:

– Понимаете, мы в этом нашем Питере очень зажравшиеся. Избалованные. Простите, мне кажется, что для нашей публики эти обложки будут выглядеть несколько простовато, и я не смогу объяснить, что под ними – действительно ценная литература.

И тут же стало понятно, что зря я пыталась смягчить свою реакцию и развернуто объяснить причины отказа, потому что меня сразу решили окунуть в ведро с агрессией:

– А-а, вы из тех, кто не ценит индивидуальный авторский стиль? Предпочитаете это современное однотипное аниме?

Ого, думаю. Попала так попала. Самое главное – нельзя сейчас начинать объяснять, что и аниме бывает разное, и молодежные рисовальщики друг от друга отличаются, и…

Короче, тут-то я и совершила вторую ошибку: осталась на месте и попыталась продолжить переговоры. Бежать надо было. Бе-жать.

А я вместо этого взяла вторую книжку. Тоже писательницы, которую немного знала, но не знала пока, что у нее уже в работе сериал для «Яндекс. Книг», который ей неплохо подстегнет известность. Обложечка у этой второй книжки была гадкая, в стиле «У нас есть “Пинтерест” и “Волшебные сказки” дома», с традиционной для цифровой печати на заказ дешевой ламинацией на плотном картоне, с клееным блоком.

И вдобавок загнала себя еще глубже, когда согласилась поглядеть поближе что-то из книжек этого издательства.

Попрощались со мной без особенного тепла, ну хоть не продолжили предлагать свои великолепные хиты. Где-то в середине диалога, после реплики про аниме, еще были мои робкие попытки вякнуть что-то вроде «Шрифт на обложке и сама ее композиция сильно удешевляет впечатление, заставляет думать, что это ученический самиздат на грантовые деньги», и в ответ на меня окончательно вызверились: «У художницы этой книги есть настоящее дизайнерское образование», – а я была труслива и не ответила, что зато нет вкуса, а еще больше была глупа, что вообще начала это обсуждение. В общем, контакт с издателем завязала, но такой, неравномерно прогревшийся, примерно как еда в микроволновке.

Я привезла в город свой злосчастный рюкзак, мы со скрипом обменялись документами, а потом началось самое интересное: владелица издательства, попросив сделать в наших соцсетях пост на тему «У нас теперь есть книжки издательства Х», исчезла насовсем. Никакой поддержки этого поста, никакой информации «В Питере теперь есть наши книжки». Вакуум. Жопа. Нам больше всех надо, а они уже и так сделали одолжение, отдав мне, недостойной, свой товар.

Ну, подумала я, Сибирь. Выживают наверняка. С медведями дерутся, дорожки в снегу от редакции до остановки прокапывают.

На пост предсказуемо никто не отреагировал. Я выложила книжечки в магазине, и они, даже с самыми горячими моими рекомендациями, начали уходить по принципу «август ничего, сентябрь ничего, октябрь одна книжка, ноябрь ничего, конец декабря – купили пять, начало января – докупили оставшиеся три».

Если бы я догадалась сразу заплатить, здесь можно было бы прекратить попытки взаимодействия и просто честно замолчать, тем более что издательница вынырнула только через месяц после моего отчета, что мы сделали пост, и со словами «А, хорошо, я что-то просто пропустила» нырнула обратно в небытие, уронив на меня, впрочем, несколько обещанных файлов с другими хитами издательства.

Я заглянула в парочку. Стало предсказуемо тоскливо. Да, последнее дело – судить книгу по обложке, однако если к обложке прилагается главред и основатель, дискутирующий на уровне «ваше однотипное аниме», – это уже звоночек.

Но я же тупой наивный ежик. Я думала, что, приперев на горбу книжки из Екатеринбурга и согласившись читать еще книжки, посильно помогаю маленькому независимому издательству, которое затаптывают большие игроки и щемят маркетплейсы.

На самом деле я рыла себе глубокую яму.

В декабре, как раз тогда, когда можно и нужно было по договору начать платить за реализованное, у нас начались кадровые перестановки. Новый год мы встретили без счета. Счет был оформлен на директрису, а ее увольнение случилось очень внезапно. Всякое бывает, в том числе такие форс-мажоры.

Тем временем в магазин зашла та самая знакомая писательница, у которой уже вышел сериал на сервисе «Яндекс. Книги», и решила купить свой ранний сборник сказок (как раз вышеупомянутого издательства, тот, плохонький, мягонький). Его не оказалось.

Писательница радостно поделилась этой новостью с издательницей.

Издательница, которая доселе не подавала признаков жизни и отвечала на мои запросы подписей на документы, на отчеты о том, что я рекламирую ее книжки, вообще на все, что я ей говорила, с явной неохотой и огромными задержками, молниеносно примчалась просить денег с формулировкой «Я слышала, наши книги неплохо продались». Сумма договора была смехотворная – четыре тысячи рублей. Если бы не наша беготня с документами, выплатили бы в ближайшую дату, но специфика нашей горестной жизни такова, что загорается в жопе береста всегда в самый неподходящий момент. Оставим, однако, жалкие оправдания и продолжим повесть.

Ну неплохо продались так неплохо, хотя я, честно говоря, за осень и часть зимы слишком намозолила язык, рассказывая об этих книжках. По моему мнению, они шли туго. Неплохо – это распродать пять книжек за неделю, а не за три месяца.

Преисполнившись угрызений совести за несобранность и апокалиптичность родной конторы, я отвечала быстро и покаянно: мол, о платеже помним, сейчас небольшие сложности, надеемся разрешить их в начале февраля.

В феврале она написала мне второй раз, я второй раз рассыпалась в извинениях и передала ровно то, что мне сообщили в бухгалтерии: платеж в очереди, при первой же возможности будет обработан.

Пока мы три недели ждали этой возможности отдать наконец четыре тысячи, издательница потихонечку в своем канале полоскала «Голос» почти каждый день в самых цветистых выражениях. Из ее постов я узнала, что мы, оказывается, крупный магазин, который ее всячески игнорировал и недобросовестно выполнял обязательства, а к третьему или четвертому посту наконец нашла и лично себя на ярмарке. Формулировка была такая: пришли, дескать, мерзкие питерские снобы из огромного магазина, вели себя высокомерно и наговорили кучу гадостей, книги взяли, но неохотно, и с самого начала было ясно, что ничего плодотворного из этого сотрудничества не выйдет.

Всегда приятно, когда один застиранный ты, на секунду отлучившийся от собственного стенда, превращаешься в высокомерную делегацию эльфийской аристократии с северных болот, но неприятно сознавать, что ты зря пытался быть вежливым. В этот момент я от всей души пожалела, что не вела с издательницей диалог в риторике одного из старых книжников, сооснователя одного интеллектуального издательства, который однажды, когда меня решили с ним познакомить, отреагировал на мое место работы быстро и непосредственно: «“Городец”? Фу, гадость какая, отвратительные книжки делаете». Я тогда немножечко впала в прострацию, потому что такая реплика при знакомстве не укладывалась в мои представления о вежливости, а после общения с сибирской издательницей вдруг внезапно прочувствовала всю прелесть ситуации, в которой ты просто настолько не паришься уже за свою репутацию и конкретно за дальнейший ход сотрудничества с собеседником, что просто можешь позволить себе быть большой болотной жабой. Захотелось отмотать обратно время, взглянуть на прилавок глазами усталой амфибии и высказаться прямолинейно: «Ква. Ну и срань. Ква».

И упрыгать в закат.

Когда мы (в начале марта, с задержкой в два месяца из допустимых по договору трех) заплатили несчастные четыре тысячи, издательница в переписке очень вежливо дала понять, что дальнейшее сотрудничество с нами не считает целесообразным, а в канале сообщила о победном конце великой битвы с гнусной корпорацией снобских эльфов. А я остановилась, взглянула на себя и с удивлением поняла, что эта история дала мне не только усталость и раскаяние, но и целую пачку открытий.

Открытие первое: я нормально отношусь ко всяческому «низкому стилю» что в литературе, что в изобразительном искусстве, и это еще не значит, что у меня нет вкуса. Просто у меня очень широкое поле того, что я считаю приемлемым. Но у этого поля есть четкие границы, и я даже могу обосновать, почему они такие.

Открытие второе: мне больше нравится честно говорить, что я думаю о достоинствах и недостатках продукта, чем бесконечно льстить производителю, надеясь на скидки или просто приятную атмосферу сотрудничества. Я буду учиться мягче формулировать и тверже отказывать, а учиться врать не буду, даже если это будет стоить мне каких-нибудь мелких бонусов. Честь дороже, как говорил Румата Эсторский.

Открытие третье: во взрослом мире очень мало взрослых. И литературное сообщество – большая песочница, полная детсадовской ярости. Быть воспитателем в этой песочнице тяжелее, чем вопить и кидаться песком, зато меньше риск получить по голове лопаткой. Иными словами – надо запастись терпением на годы вперед и четко помнить, что контрагенту может оказаться пять лет, потому что он человек творческий, импульсивный, и так далее и тому подобное. Стоит соизмерять силы и оценивать риски, потому что хочется быть спокойным взрослым, который ни с кем не дерется и ни у кого не отнимает конфеты. Риск, что контрпартнер будет дергать тебя за одежду и просить мороженое прямо сейчас, а не получив, кидаться на тебя в ярости, никогда не равен нулю, но от одних контрпартнеров это терпеть можно, потому что бонусы от их восхитительности перекрывают их капризы, а от других – ну не стоит. Хорошая новость в том, что это все пятилетки, за которых не нужно отвечать, всегда можно просто прекратить сотрудничество, если станет невмоготу.

Недавно крупное и неповоротливое издательство задержало мне платеж за корректуру огромной серии. Сумма договора была около тридцати тысяч, это половина моей основной зарплаты. Фишка их общения в том, что они никогда не отвечают сразу, что приняли твою работу. Сначала нужно пару раз прислать письма «Коллеги, я слыхала, что книга движется в производстве, значит, мою работу все же приняли? Когда рассчитывать на оплату?» Пока я вяло пыталась их пошевелить, меня радовали две вещи: что мои письма выглядят более сдержанными и вежливыми, чем их ответы, и то, что в реальности, на основной работе, я очень убедительно заламываю руки в ответ на вопросы посетителей, чтой-то у нас ничего нет.

– Потому что нет денег, совсем нет денег! – причитала я, и мне верили, несмотря на то что у нас интерьер производит ощущение такого, знаете, абсолютного достатка: выпендрежные деревянные шкафы, дизайнерские люстры, диван огромный. Но у меня-то денег не было, и поэтому вопли звучали натурально.

Ничего нет: издатель не заплатил редакции, типография не заплатила работникам, бумага резко подорожала, аренда поднялась, каждый третий книжный магазин в России за прошлый год закрылся, в независимом книжном «Орион» за день не продали ни одной книги, котику

Все будет, когда станет процветать культура чтения, лев возляжет рядом с агнцем и книжники получат адекватную государственную поддержку. А пока что писатели пишут вполсилы, потому что на голодный желудок, корректоры от голода слепнут, а книжные продавцы тонут в невежестве. Ни книг, ни подставок под книги.

На одном питерском Книжном салоне ко мне пристал дяденька, оскорбленный низостью всей нашей актуальной культуры. Брезгливо двигал книжечки и патетически вопрошал:

– Это вот, это вообще что? Что за ужас?

Я отвечала жизнерадостно:

– Наши лучшие современные авторы!

– То есть, – еще более брезгливо осведомлялся он, – вы хотите мне сказать, что вот этот мрак – шедевры, что ли?

– А как же! Мы это сюда на своем горбу таскали! Так что выбрали лучшее! – отвечала я, а надо было отвечать, что, мол, зато цены не как во Франции, где по двадцать евро за книжку в тонкой бумажной обложке не стесняются просить.

Но не стоит думать, что работа в книжном – это бесконечное сведение концов с концами и мелкие склоки с поставщиками из-за нерегулярных выплат, в результате которых тебя еще и обвинят в скудости и безвкусии ассортимента. Нет, поверьте, все не так безрадостно хотя бы пару раз в неделю. Действительно приходят люди, которые с порога осознают отличие от сетевого магазина. Мы регулярно слышим комплименты своей подборке. Люди к нам даже возвращаются после каждой получки!

Недавно одна бабушка расплакалась над детской выкладкой, потому что не могла привести к нам, к нашим шкафчикам с красивыми книжками, своих внуков, которые уже третий год в эмиграции. Я чуть не разревелась вместе с ней, потому что внезапно ощутила свою небесполезность в этом мире.

Заходит леди, собаку оставляет за порогом (поэтому я ее не вижу, это важно).

– Здравствуйте, а есть книжки про Вселенную и динозавров? Мальчику семь лет.

– Есть, и много!

Выбирает, расплачивается, уходит.

Через четверть часа (я еще по местам не успела расставить динозавров) заходит вторая леди.

– Здравствуйте, а есть книжки про Вселенную и динозавров? Мальчику семь лет.

– Кажется, вы одному и тому же мальчику смотрите подарок.

– Что?

– Перед вами заходила женщина, высокая, блондинистая, с собакой и точно таким же запросом.

– …!! Собака черная была?

– Не знаю, она ее на улице оставила и выглядывала к ней периодически.

– Ну дайте мне тогда то, что не повторяет ее покупку.

Дала. Купила. Ушла.

Теперь гадаю, действительно ли это было одному мальчику. Или я попала в матрицу.

Где алфавитный порядок? Где названия разделов?

Однажды литагент крупного писателя, этакая акула книжного бизнеса, обеспечившая писателю немало доходов и очень грамотное продвижение, в своем телеграм-канале написала разгромный, с ее точки зрения, пост: мол, книготорговцы на ярмарках не стараются расставить книги красиво, фигурно, завлекающе и с того имеют низкие продажи. А могли бы не быть скучными, а быть креативными. Не помню, сказал ли ей кто-нибудь в итоге, что есть очень-очень мало издательств, которые, имея в портфеле меньше сорока наименований, везут при этом на ярмарку по полсотни штук каждого из сорока. Обычно берут самых-самых хитов по паре пачек, а остальных книг – по три – пять в лучшем случае, и красивые фигурные горы на столе, где не все привезенное удобно помещается лицом к читателю, строить бывает не из чего. Много книжек по одной штуке занимают куда больше места, чем одна книжка по многу штук. Так что этот совет от человека, у которого как раз был отдельный стенд имени одного писателя с очень приличным количеством экземпляров каждой книги, был в духе «Лучше быть здоровым и богатым, чем больным и бедным, нет хлеба – пусть едят пирожные». К чему это я вспомнила, когда пишу совсем не про ярмарку, а про магазин, у которого абсолютно другая специфика?

Просто продавцы в магазине тоже получают рекомендации выложить что-то «получше, побогаче» от людей, которые не особо представляют, как креативная выкладка существует во времени.

Мы в большом магазине радостно городили немыслимые вавилоны из каждой новой книги Пелевина, зная, что уже к вечеру от этих вавилонов при определенном везении останется треть и надо будет перестраивать. То же самое и с сотней книг популярного автора перед встречей с ним: ты с удовольствием воздвигаешь из них все, что душе угодно, зная, что через пару часов эти твои висячие сады Семирамиды разнесут до основания.

Потому что книжка – дорогая, медленно раскупаемая вещь, которая занимает много места. Поэтому выкладывать одно наименование в большом количестве стоит только тогда, когда есть уверенность: это количество вынесут быстро. Иначе это страшная растрата места и времени, а и то и другое тем дороже, чем меньше площадь магазина. Так что лучше выложить пять – десять книг заметно, чем одну – впечатляюще.

Но если уж удается возвести какую-нибудь немыслимую фигурную конструкцию, ты и сам ходишь ею любуешься, и люди невольно останавливаются, даже ахают. Тот же Пелевин на входе подарил нам, продавцам, много не совсем пристойной радости: люди периодически острили на тему «А что, других писателей уже не осталось?», а мы, стараясь сохранить нейтральное выражение лица, отбивали мячик, совершенно серьезно заявляя, мол, да, последние времена настают, дефицит книг, вот по одному автору выкидывают. Или даже утверждали, что все остальные писатели теперь запрещены. Главное было – вовремя остановиться. Но венцом феерии стал какой-то очень пьяный мужик, который летящей походкой вошел в магазин, поднялся на три ступени, узрел вавилонскую башню из книги «IPhuck-10», пал перед ней на колени. И, видимо от избытка восторга, его немедленно стошнило. Хорошо, что не на книги, а к подножию стола.

Выходивший в это время покурить коллега Ш. не без грустной иронии прокомментировал:

– Искренняя рецензия подъехала.

Мы постоянно забываем, сколько места занимают книги, пока нам не приходится их куда-нибудь перетаскивать. И еще легче потерять связь между количеством книг и их стоимостью. Я последнее время довольно часто напоминаю себе, что в мою удобную квадратную сумку, которая ровно сто девятнадцать сантиметров по трем измерениям, может поместиться товара на сто тысяч рублей. Однажды Музей Москвы накануне вручения Московской Арт Премии заказал родному издательству книг на общую сумму четверть миллиона рублей. Задача была простая: яркие разнообразные

Я потратила четыре часа на то, чтобы создать иллюзию наполненности этих шкафов, и ближе к концу мимо прошла одна из заказчиц со словами «Да, круто, но можно было бы потеснее». Я быстро ответила, что «потеснее» стоило бы еще полмиллиона. Она вскинула бровь. Я без лишних слов сдвинула книги на одной полке так, чтобы они стояли просто корешками. Они заняли четверть полки: если бы таких же книг на ней было втрое больше, они и то не заняли бы все пространство, осталось бы место на развороты.

Именно после той поездки у меня появилась привычка считать примерную стоимость книг в каждом шкафу. Надеюсь, она никогда не пригодится мне для оценки ущерба от пожара или подтопления.

В общем, книги дороги и уходят с полки медленно, если только не организовывать вокруг них какие-нибудь тематические события. Поэтому любому продавцу важнее алфавитного и любого другого порядка порядок коммерческий: бестселлеры – строго на виду, дорогие книги не портятся от солнца, не могут упасть и стоят на комфортной полке, где у них не повредятся углы и корешки, дешевые популярные книги – в легком доступе, чтобы их можно было очень быстро достать и продать в нагрузку к чему-то подороже.

И все красивости, в том числе и строгий алфавитный порядок внутри четкого деления по темам, возможны только после того, как решены торговые задачи первой важности: книжки лежат надежно и доступно, хорошо видны и не вызывают ощущения хаоса, то есть немного уравновешены по цветам и форме.

Кстати, о цветах. Частенько продавцам приходит в голову детсадовская идея собрать в одном месте книги, допустим, синие. Как в известном анекдоте: «Читал в жизни три книжки: “Курочку Рябу”, другую и синенькую».

И на первый взгляд выкладки по цвету обложки кажутся развлечением, оскорбительным для любого человеческого существа с нормальным развитым интеллектом, но работают на удивление хорошо – благодаря чувству гармонии, которое вызывают. Никто всерьез не думает: «О, да это же синие книжки, возьму какую-нибудь синенькую», – но останавливается напротив одноцветной выкладки немного отдохнуть от перегрузки данными: книги оказываются выровнены по одному очень понятному параметру, можно не обращать на него внимания и лучше сосредоточиться на всей другой информации: тема, автор, текст.

Когда-нибудь у меня будет много денег, и я открою магазин на три зала. В каждом будет абсолютно одинаковый ассортимент, но разные принципы выкладки. Первый – строго библиотечный: разделы по библиографической классификации, внутри каждого раздела все упорядочено по сериям, внутри серий – по алфавиту, никаких отклонений, ломающих логику. Второй – чисто по цвету, а третий – по издательствам, как косметика по брендам. И тогда уж посмотрим, какая система всех сборет. Главное, дожить и подзаработать на это все.

И вот еще что важно: система должна подходить продавцу, потому что это он проводит много времени в зале, отвечая на вопросы посетителей, это ему надо ориентироваться с абсолютной уверенностью и быстротой, и это ему должно быть комфортно в системе, потому что от сохранности его нервов зависит реакция покупателей. На любую классификацию найдутся книги, которые из нее выбиваются, так что поборники строгой логики всегда найдут, от чего взбеситься, любая система, абсолютно логичная для одних, вызовет раздражение других, и упреки от впечатлительных посетителей: ничего не найти, потому что все неправильно расставлено, – будут звучать всегда. Один мужчина всерьез обиделся, когда я показала ему шкаф с неудобной, расположенной слишком близко к полу нижней полкой. Он вскричал: «Это как, по-вашему? Я должен здесь на четвереньках ползать?!» И не стал слушать моих предложений все интересное вытащить повыше, чтобы он полистал с комфортом, скажем, в кресле. Он просто выскочил из магазина в гневе.

И к самим разделам иногда есть вопросы. Например, пришла однажды очень сердитая дама:

– У вас над полкой плохое слово написано. «Научпоп». Что оно вообще значит?

– Это общепринятое сокращение от «научно-популярная литература».

– Кем принятое? – спрашивает с нажимом, даже с яростным ударением на «кем».

– Сообществом людей, которые говорят и пишут о книгах. Проще говоря: если спросить каждого из ста случайных людей, которые умеют читать и заходят сюда, что именно значит это слово, все или почти все из них поймут такое сокращение, – я пыталась говорить очень мягко, но этого дракона было уже не умилостивить.

– Снимите его. Сейчас же, – повелела дама. Если бы она приказала горам, они бы сошли с места. Но я не горы, у меня хребет гибкий, и он спружинил.

– Не могу, у меня лестница занята, да и шуруповерт искать долго.

– Плохой магазин. Надо отсюда уйти, – сказала она так же безапелляционно и немедленно ушла.

У московского, младшенького «Голоса» первые пару лет его существования рубрикации не было принципиально: магазин очень маленький, хочется запихнуть всего и побольше, ассортимент очень динамичный, потому что, когда ты заказываешь у издательства каждого наименования по паре книг, они могут закончиться за день, и выкладку придется двигать. Так что либо пришлось бы делать рубрикаторы очень маленькими, картонными, и вставлять их между книжками, как делают библиотеки, либо писать мелом над полками и стирать, когда двигаешь выкладку, либо вообще не делать. Коллеги выбрали не делать и сразу предупреждали входящих, мол, рубрикации нет, исследуйте сами, запутаетесь – спрашивайте нас. У них это хорошо работало, действительно налаживало контакт и порождало всякие чудесные диалоги, но как только я подумала, что хорошо бы и нам с нашей неполной, хаотичной рубрикацией вообще ее убрать и тоже побольше говорить с покупателями, произошел очень показательный диалог:

– А подскажите по жанрам!

– Что именно вы хотите узнать о жанрах?

– Какие есть жанры!

– Здесь или в принципе?

– Ну… здесь. Что у вас вообще за магазин?

– Мы занимаемся в основном современной литературой на русском языке, и вот ее у нас много, много разной. Еще книжки с картинками ценим, вот их у нас несколько шкафов. Ну, хороший научпоп тоже любим. А чего бы лично вам хотелось?

– Ну… люблю драму.

– Отлично! Книги с напряженным сюжетом у нас есть. А какой хочется атмосферы? В принципе, что еще должно быть в книге, чтобы она вам понравилась? Или просто расскажите, что в последний раз вас зацепило, будем от этого отталкиваться.

– Да ладно, я тут сама посмотрю.

– Давайте тогда

– Нет, не надо, спасибо.

Я понимаю механизм этого явления. Человек не очень умеет формулировать вопросы, но зато всегда прописывает внутри более или менее четкий сценарий беседы. И если сценарий ломается от ответов извне, диалог прекращается. Я не всегда угадываю эти сценарии, а иногда специально угадывать не хочу.

Вот, например, опыт, будь он неладен, подсказывает мне, что даме из истории выше просто не хватило стандартной привычной рубрикации. Она остановилась перед стеллажом «зарубежная проза», потому что не нашла стеллажей «зарубежные сентиментальные романы», «зарубежная фантастика» и «зарубежный детектив». Ей нужно было, чтобы я локализовала, где у нас зарубежная сентиментальная проза, и оставила ее в покое, потому что она в принципе не верит в мою способность выяснить, что ей надо, и попасть в запрос. И когда я стала вместо простого и понятного «любовные романы там» или «любовных романов нет» пытаться как-то развернуто пообщаться, у человека наступила паника от выхода из сценария и беседы не получилось. Я могла повернуть в другую сторону на словах «ну, драму люблю»: сразу начать рассказывать о чем-то, что кажется лично мне динамичным и драматичным, и понадеяться, что штука, которую я случайно выберу, либо будет покупательнице знакома, и она почувствует себя в безопасности, потому что сработает мысль «О, тут читают то же, что и я», либо будет незнакома, но сразу заинтригует описанием. Это как в «Диско Элизиуме» кубик на риторику кидать, и это red check, невозвратная развилка, потому что в случае провала человек просто скажет «это не подходит» и дальше в принципе не будет слушать ни мои следующие предложения, ни мои вопросы «почему не подходит, уточните?». Это из-за неготовности обсуждать здесь, со мной, свои читательские предпочтения.

Казалось бы – не готов обсуждать, так иди на маркетплейсы или как раз к буквоедовским офлайн-витринам. Там выбор больше, да и рубрикация идеально понятная.

Но здесь включается другой механизм – ожидание чуда. Предчувствие редкой находки.

Вот я зайду в маленький магазинчик, и там только меня будет ждать Та Самая Книга…

А в маленьком магазинчике за кассой крокодил, который не дает Той Самой Книги, а душит скучными экскурсиями и подбирается со всякими рационализациями. Нет уюта и волшебства, рушится магия затерянного маленького магазинчика.

Вот нам и старый сюжет «Скажи, что ты хочешь, и твое желание сбудется». Обычно такие сюжеты делятся на два типа – либо нечисть обманывает наивного героя и цепляется к формулировкам, либо сам герой выигрывает только в случае, если умеет правильно назвать, что ему нужно.

Что, не смешно?

Иногда они хотят нас развеселить. Порой у них даже получается. Я сюда принесу, пожалуй, несколько сценок без развернутых комментариев, чтобы было понятно, насколько у нас иногда все бывает зазеркально.

Заходит не очень опрятный, неприятно полукруглый дед и орет страшным голосом, сложным звуком, с каким-то даже присвистом и одновременно бульканьем:

– Стоять, руки вверх. Щас книжки выносить буду!

То есть это он думал, что разборчиво звучит, а на самом деле звучал так:

«Сттть…рквврхщскнжк…всссбду».

И я стою, улыбаюсь и говорю:

– Не будете. Я их отберу.

Он тогда продолжает уже самую чуточку тише и отчетливее:

– Что, не смешно?..

Я вежливо:

– Не, не смешно. Я же деньги потеряю, если вы книжки будете выносить. Поэтому я вам книжек не дам бесплатно.

– Но я вынесу!

– Не. Я отниму.

И он ушел, потому что поверил мне. Ну я бы действительно отобрала.

Потом несколько раз приходил. Уже ничего не говорил и даже на приветствие не отвечал, но останавливался около некоторых книг и начинал громко, утробно хохотать, что в тишине пугало внезапностью.

Или вот еще однажды пришла глубоко беременная женщина, вдобавок с дитем лет трех, абсолютно налегке, и сказала, что ей нужно зарядить телефон, потому что они с ребенком сбежали от отца семейства в чем были. Она смеялась, пока рассказывала это, потом порхала по магазину и повторяла, как мечтает прямо завтра стать издательницей. Судя по ее речи, она была не совсем в себе, но ответил ей по телефону кто-то адекватный и спокойный (и точно не мужик), так что я их таки отпустила без выяснения, что именно стряслось. Но было куда страшнее, чем когда пришел нечленораздельный дед-грабитель.

Или зашел дядя ростом под потолок.

– Не заходила к вам сейчас девочка такая (показывает рост на уровне пояса где-то), азиаточка?

И это буквально цитата из «Часа пик», где чернокожий коп абсолютно с теми же словами, только с поправкой на гендер, ищет Джеки Чана, который оторвал в машине руль, к которому был прикован наручниками, и сбежал, и это тоже должно было быть смешно, но мне опять стало страшно, так что я очень быстро ответила, что нет, не видали никаких девочек.

– Здравствуйте, не стесняйтесь трогать и листать книги!

– А нюхать можно?

– И нюхать можно.

– А пробовать на зуб?

– Лучше не надо.

– Ну как так жить…

Заходит мужик, пьяный.

У нас около кассы есть такая приступочка для отложенных книг, подписания документов. Мужик видит, что Сережа стоит, опершись на эту приступочку. Подходит ближе, встает напротив него, облокачивается на приступочку с другой стороны зеркально, и мгновенно засыпает минут на пять.

Потом так же резко просыпается, делает круг по магазину, смотрит на «Легкий способ завязать с сатанизмом» и говорит:

– О, вот это я украду.

Берет книжку с выкладки и прям целенаправленно, серьезно так движется к выходу.

Сережа идет ему наперерез и отбирает книжку.

Настя в это время стоит на кассе. В дверях мужик резко оборачивается к ней и происходит диалог:

– Ты в ахуе?

– Да как-то нет…

– Ну вот сейчас болт свой из штанов достану – тогда точно будешь в ахуе!

И ушел, не достав. Ну и слава богу.

Ну и в целом зимой часты случаи путешествий во времени. Видно, мороз так влияет.

Недавно два мужика, опираясь друг на друга, решительно зашли, и сразу к кассе.

– Сколько стоит анальгин?

Илья невозмутимо:

– Пожалуй, это лучше спросить в аптеке.

– Ой, – говорят мужики, – а здесь разве не аптека?

– Уже

– Ой, вот это мы допились.

Дама смотрит Яснова в иллюстрациях Юдиной.

– Картинки еще ничего так, а вот текст… Отвратительный. Вот что это – «гляжу, пасутся два банана»? Вот как так можно?..

– Это игра. Сначала звучит как небылица, но если найти правильную букву…

– Да кто эту чушь придумал?

– Большой поэт Михаил Давидович Яснов.

– Давидыч? Ну пусть вот он себе в другом месте кого-нибудь давит!

Однажды нас посетил помойный старый стрекозел. Это не ругательство, это определение.

Шлепнул на кассу две абсолютно рандомные книжки и спросил:

– Можно я загляну в ваш туалет? Деньги у меня есть… А вы пока книги почитайте, это полезно. – И подмигнул так, мол, оцените мой юмор.

Ну, мы разрешили заглянуть, мы ж не варвары, хоть о пользе книг и немного знаем.

Дед весь такой вертлявый и дерганый, но при этом мощно источает запах плесени. Истлевшие треники, стоптанные тапки – и огромные, на две трети лица, зеркальные солнцезащитные очки с такой, знаете, кислотно-многоцветной поверхностью. Выйдя из туалета, немедля спросил книжки про то, как выжить в современной тюрьме или что-нибудь про маньяков. Дала «Как выжить в современной тюрьме». Испугался (немного наигранно) точного попадания в запрос. Попросил «что-нибудь полегше, скажем, о йоге наслаждения». И опять подмигнул. Сказала, что нет.

О своих отложенных на кассу книжках начисто забыл. Напугал двух школьниц, интимно подсев к ним на диван третьим. С интересом полистал книги про шпионов. Сдал нам всю стопку. Пока сдавал, решил еще пошутить:

– Я вообще-то в библиотеке работаю с 1970 года. А вообще мне сейчас сто два. Удивительно, как я двигаюсь, правда?

Мы молчим.

Он, делая восторженный круг по залу:

– Добрый вечер!

Я, не выдержав:

– И вас с днем танкиста, с новолетием, с облегченьицем!

Опять пришел дня через три, и снова в мою смену. А я была настроена его гонять, но он этого пока не знал.

Зашел такой с ухмылочкой из-под стрекозловых очков:

– Здравствуйте, хочу почитать чего-нибудь про женскую тюрьму!

– У нас нет ничего на эту тему.

– Тогда про смерть Сталина.

– И ее нет.

– Но вон на окне стоит!

– На окне стоят «Последние дни Сталина», там про смерть может ничего и не быть.

– А вы достаньте из пленки!

– Сначала купите, а то книга 18+, мы потом ее без пленки продавать не сможем.

– Да есть у меня деньги!

– Конечно есть, только в прошлый раз ваши деньги нам ничем не помогли. Вы распугали посетителей и несмешно шутили, а не купили при этом ничего.

– Может, я на сорок тысяч купил бы, просто это ваши посетители меня распугали.

– Ну вот у вас все может получиться в этот раз! Смотрите, вы сегодня единственный клиент! У вас есть деньги, а у меня в запасе много веселья. Купите что-нибудь, хоть того же Сталина, а потом я продолжу вас развлекать. А то на голодный желудок как-то оно невесело.

– Понял. Пойду я.

И с чувством, даже, может быть, с проникновенным укором добавил:

– Спасибо за обслуживание.

Приходил он и в третий раз, и я молча выдала ему старую энциклопедию эротики за триста рублей, как трехлетке чупа-чупс, он ее пролистал, но не смог выделить из своих сорока тысяч ни копеечки и исчез после этого надолго.

– Здравствуйте, это у вас что, книжный магазин?

– Да.

– А по названию и не скажешь.

– А на что похоже?

– Ну не знаю, на что похоже. На что-то другое.

– А книжки в витринах не помогают?

– Нет. Я же запутался!..

На заседание книжного клуба по «Братству охотников за книгами» Жерусальми пришла дама преклонных лет. Посидела с нами минут пять. Послушала. Осторожно спросила:

– То есть вы собрались здесь, чтобы обсудить какую-то книгу?

К ней немедленно придвинули книгу Жерусальми.

Она прочла несколько страниц. Закрыла.

– Пойду я. Мне казалось, что это вы – Братство охотников за книгами.

– А что бы вы предложили, если б мы действительно были Братством? – не удержалась я.

– Поохотиться в моей богатой библиотеке. Но что уж теперь…

К сожалению, я не была готова принять ее щедрое предложение и просто дала ей уйти.

Действительно нет ничего смешнее малышей, которые только начинают ценить юмор вокруг телесного низа.

Один унылый будний день нам сделала маленькая девочка, которая размахивала ногами с громким криком «хуяяяяяя!», и ее матушка, примерно моя ровесница, которая отчаялась остановить этот священный танец, поэтому просто его обшучивала.

Девочка:

– Хуяяя!

Мама:

– Дорогой дневник… Невозможно передать всю ту боль и унижение… Дети – это инвестиция в будущее, говорили они. Цветы жизни, говорили они. Маленькие ангелочки… Господи. Так, Морковка, успокойся и скажи, какую книгу ты хочешь?

Эта кудрявая малютка, абсолютно счастливым ангельским голосом:

– Где слон пердит!

Книжку эту показала малютке я, и знаете, ни на секунду ни о чем не пожалела. Может быть, мне тоже четыре года.

Книжка, кстати, – «Битва с комарами» из легендарной норвежской серии про Лиса и Поросенка.

А еще отлично вертятся, шутят и развлекают те, кто хочет обмануть. Например, один человек задает заковыристые вопросы, а другой в это время незаметно набивает карманы мелким товаром. Или классическая схема – у прилавка толпится народ, у всех куча вопросов, веселая толчея и суматоха. Громче и дружелюбнее всех – человек с большим чеком. Задает кучу вопросов, вворачивает шуточки, обещает прийти в следующий раз, просит дружескую скидку, иногда все одновременно. Либо расплатится фальшивой крупной купюрой, либо уведет настоящие деньги у тебя из-под носа, пока будешь отсчитывать сдачу, и уйдет со своей крупной купюрой, прихватив и сдачу, и неоплаченный товар. Самое главное – поймать момент, когда продавец будет перегружен входящей информацией, и дожать его. Схема старая, как сама идея рынка. Попавшись так пару раз, в принципе начинаешь очень внимательно следить за любым моментом передачи денег, а мне достался от природы еще один забавный бонус – как только становится понятно, что вокруг раскручивается какая-то схема и сейчас меня обманут, мой мозг встряхивается и включается в игру «доведи мошенника». То ли работа со временем сделала из меня типичного героя плутовских романов, то ли это была неизбежная судьба, но вот теперь приходится себя останавливать в моменты, когда хочется

Я возвращалась с Болонской книжной ярмарки. Настроение было самое радужное, потому что мне открылась прямо-таки бездна восхитительных книжек с картинками, а еще случилось несколько приятных знакомств с коллегами. Да и в целом, когда сам впервые едешь в большое заграничное путешествие, чувствуешь счастье и могущество. И к такой восхищенной всем миром мне привязались цыгане. Пошла купить водички в аэропорту «Руставели». У ларька с мелочами – три цыганки и дите.

– Дай монетку, красавица, погадаю.

– Сейчас воды куплю, что останется, то ваше.

Осталось где-то полтора лари. Отдала.

– Давай я теперь тебе погадаю!

– Да я и сама могу погадать.

– Не-не, ты мне мелочь дала, заплатила, теперь я тебе коротенечко скажу.

– Ну скажи.

– Дорога ждет тебя счастливая, деньги у тебя в руках не держатся, первую любовь ты… – здесь она задумчиво и даже профессионально посмотрела на место, где у меня линия любви перекрыта длинным шрамом, – кажется, потеряла.

Я смотрю в телефон, понимаю, что связь вроде есть, и уверенно говорю:

– Не, не думаю. Первая любовь со мной!

– А, – говорит, – ну там все сложно, короче вообще.

– Да, – говорю, – это ближе.

– Держи волос на удачу. Только надо его в купюру завернуть, в живую, на которую можно что-то купить, и положить в правый карман.

Я понимаю, что она очень хочет посмотреть, где я храню деньги, но у меня просто закончилась последняя зарубежная мелочь и не работает ни одна банковская карточка. Здесь бы мне разозлиться, что меня пытаются одурачить, и отделаться от них всех, но меня уже разобрала жажда игры, и я просто честно сообщила, что денег нет вообще никаких.

Она не поверила:

– Поищи. Вдруг найдется.

Возникла мысль поискать в рюкзаке, перерыть все свои скромные тряпки и две итальянские книжки у них на глазах, а вдобавок уронить моей Пифии на ногу неподъемный том Нила Стивенсона, который я сдуру взялась читать в дороге, но тут уж я удержалась от соблазна.

– Нет. Совсем нет денег.

– Ну сними с карточки, что тебе, сложно, что ли?

– Не работает тут русская карточка.

И тут ее взгляд падает на мое запястье, где висит мешочек со скандинавскими рунами, с которым я часто путешествую, потому что в дороге весело иногда бывает перебирать эти камешки и думать о всяких красивых символах и смыслах. Этот мешочек все обычно принимают за кошелек для мелочи.

– А это что?

– А это, – говорю, – камушки.

– Ой, дай камушки на счастье!

– Не, они мне для дела.

– Какого?

– Гадаю.

– А как?

– Ну вот у тебя, – киваю на карты у цыганки за поясом, – таро есть, а у меня двадцать пять камушков.

Высыпала на руку себе, показала знаки. Цыганки невероятно заинтересовались.

– Ой, а нам погадаешь? – В их глазах я из очередной легкой добычи превратилась в кого-то вроде коллеги. А может, они, как и я, оказались ценительницами житейских анекдотов и тоже с восторгом запоминали, в какую причудливую ситуацию попали.

Про витрины и стеклянную дверь

Любое пространство делают цельным и привлекательным отдельные значимые детали. Книжные магазины не исключение. Я поняла, что влюбилась, впервые войдя в «Во весь голос» вскоре после его открытия, и все благодаря чудесным сиденьям, устроенным на подоконниках. Из-за того, что подоконники были чуть выше комфортного уровня, почти никто из посетителей на них не забирался, поэтому для меня всегда находилось свободное место, чтобы устроиться с чашкой кофе и ноутбуком. Вот как полезно не бояться высоты и собственной неловкости.

Но первое, что я сделала, когда устроилась в «Голос» на работу, – заменила подушки на подоконниках книжками, потому что в рабочее время продаван внутри меня сильней романтика. Сначала мы просто громоздили книжки в окнах одну на другую, а со временем у нас появились кубики-подставки. Это немедленно сработало: люди начали замечать с улицы, что это книжный, а не еще одна крафтовая кофейня или бар. А еще сработало в несколько ином смысле: пока ты ползал по окну внутри, расставляя в нем новинки всякие, снаружи могла остановиться какая-то бабушка, видимо, живущая неподалеку, и начать смотреть на тебя и твои труды очень напряженно, практически не моргая. Может быть, она однажды решила, что продавцов теперь выставляют в аквариумах, и завела привычку на них любоваться во время своих утренних и вечерних прогулок, а может быть, ждала какой-то реакции.

Вообще очень странная ситуация всегда складывается, такая несколько неудобная, если на улице кто-то залип в твою витрину и вдруг сквозь нее увидел тебя внутри и даже осознал, что и сам замечен. Чаще всего я начинаю в таких случаях усиленно спешить по важным делам, лишь бы как можно скорее скрыться с глаз, но иногда нападает игривое настроение, и я маню зевак внутрь таким жестом, который часто встречается у танцоров в старых болливудских фильмах. Люди часто от такого пугаются и убегают, но пару раз сработало: зашли, разговорились, купили. Однажды люди, которым просто стало смешно от того, что их так заманивают, зашли на минутку поглазеть – и ушли действительно быстро, всего минут через десять, но зато с шестью книгами.

Единственный минус – книги в окнах невероятно быстро выгорают. Даже при питерской осенне-зимней тьме. Однажды нужно собрать эти бледные экземпляры с пожелтевшими обрезами в кучу и устроить маленький фестиваль выгорания – с лекциями о вреде, который наносит психике постоянная жизнь на виду, будь то овершеринг в соцсетях или занятость в шоу-бизнесе.

Кстати, о жизни на виду. До сих пор думаю, что именно витрины спасли нас в тот маленький локдаун в недельку длиной, который случился осенью 21-го года, потому что именно через окна и стеклянную дверь было видно свет, наши какие-то передвижения, в общем, мы заманчиво так жили внутри. Правда, проход в основной зал перегородили столом, и из-за этого я чувствовала себя торговкой в каком-нибудь средневековом городе с узкими улочками, который раскрывает свой сундук таким образом, что прохожему мимо его товаров не протиснуться.

На перегораживающем столе нужно было собрать самую бешеную и безумную выкладку, какая только была возможна, чтобы человек смотрел

Лучше некуда иллюстрирует понятие «провокативная выкладка» соседство обложек любого из трудов замечательного коуча Барбары Пиз и книги замечательного врача Виктора Франкла под названием «Сказать жизни ДА». Жаль, у нас никогда не было Барбары Пиз. Зато я однажды отвела душеньку, положив рядом три книги: «Комнату Вагинова» Секисова, «Комнату» Михайлова и «Вагину» Вульф.

Коллеги из московского «Во весь голос» однажды грустным зимним вечером тоже развлеклись по полной и выстроили в витрине великолепную логическую цепочку от «Бредовой работы» и «Выгорания» через «Голод» до «Суицидов в России и Европе». На небесах старина Хэм наверняка в порыве чувств обнял Кнута Гамсуна.

Мы встречали как потерянного брата каждого, кто складывался пополам в приступе хохота, видя на кассе книжку «Привет» рядом с книжкой «Сифилис и как он передается в деревне».

А однажды наши витрины спустили меня с небес на землю очень простым и забавным способом.

Я писала какой-то очередной книжный материал на крупный литературный портал, и тут Вика поручила мне найти мойщика и вызвать его в магазин. Это оказалось так дорого, что я предложила сама помыть все окна и взять за это какую-нибудь скромную сумму по нижнему краю рыночной цены. Даже так, со скидкой, сумма оказалась в три раза больше той, что я могла получить за то же рабочее время, делая текст.

Прошло два года, материалы накопились, меня начали звать в места с расценками чуть повыше. Теперь один мой материал примерно равен по стоимости шести большим окнам и прозрачной двери. Но делаю я его по-прежнему больше трех часов. Недоработка. Не быть мне богатой еще года три.

Вообще прозрачная дверь – это особенно круто, потому что можно, сидя за кассой, через нее видеть прекрасный, бесконечно изменчивый мир. Наш магазин стоит прямо напротив скверика с бюстом Маяковского, а в этом скверике бесконечно кипит культурная жизнь: какие-то люди устраивают поэтические чтения, бомжи ловят белку, менты увозят бомжей, подростки и собаки, деловито оглядываясь, метят стены, пенсионерки проповедуют птицам, сосредоточенно лечится после злоупотреблений местная творческая элита – например, популярный исполнитель хип-хопа и его приятель стрит-фотограф.

На птиц небесных, в принципе, можно смотреть бесконечно: однажды несколько чаек замочили голубя и деловито его дегустировали, собравшись тесным кружком.

К нам в магазин как раз зашли мама, бабушка и девочка лет четырех. Девочка листала книжки, ее мама сетовала, что нынче детская литература полна уныния и ненужной жестокости, бабушка поддакивала. Они отказались брать итальянские сказки в иллюстрациях Катерины Дубовик, потому что сочли картинки темными и пугающими, вдобавок сделали мне выговор, что я слишком свободно говорю на взрослые темы в присутствии детей. Я сказала буквально следующее: «Но ведь здесь за всю книжку никто никого даже не съел, какая же она жестокая и кровожадная?»

Они вышли из магазина так: мама держала детку за одну ручку, бабушка – за другую, детка периодически подпрыгивала, ее проносили несколько шагов, будто она летит. Перешли так дорогу и остановились – три фигурки, держащиеся за руки, – около тесного круга чаек, которые по-братски делили то, что осталось от голубя. Мирная питерская идиллия.

А еще наша дверь – идеальный инструмент для получения мгновенной и честной обратной связи. Все дело в акустике. Пока остается хотя бы крошечная щелочка между дверью и косяком, в магазине отлично слышно, что говорят люди, которые только что вышли и думают, что уже оказались на улице, и можно вслух сказать все, что не хотелось говорить внутри. Мы слышали внезапные признания, первые слова ссор и примирений, ближайшие планы и первые впечатления от визита. Довольно сильно утешает и поддерживает то, что иногда раз десять за день слышишь из-за двери: «А хорошее место, надо здесь почаще бывать».

А еще к нам ходили в рамках экскурсии про стрит-арт, потому что Маяковский. Дело в том, что у нас в магазине, вот прям внутри, в торговом зале, есть огромная голова Маяковского. Сначала она была просто белая, но потом по ее гипсовой грунтовке пошли трещинки, и решено было ее не просто починить, а превратить при этом в настоящий стрит-арт. Объявили конкурс. После конкурса Маяковский стал неоново-зеленый и с каллиграфическими мазками цвета нежной фуксии поверх белого. Естественно, с ним все фотались. Естественно, мы читали ему на ночь всякие истории. Периодически с ним чокались выпивкой. Однажды нужно было сфотографировать альбом с современным искусством, и розово-зеленому Маяковскому я наклеила жутковатые бумажные зрачки, наспех сделанные из офисных стикеров. Зрачки продержались полтора года при том, что никто их особо не обновлял.

Кстати, еще когда Маяковский был белым, ему сшили огромный новогодний колпак, почти три метра в длину. Выглядел он очень стильно и служил отличным фоном для всего, что требовало насыщенного красного фона.

Однажды после очередного корпоратива в магазине осталось столько народу, что пледов не хватило, и колпак использовали как спальник. Так выяснилось, что эта огромная новогодняя шапка греет примерно как все пледы сразу, а еще придает жизни необходимый градус абсурда. Вообще в книжном без абсурда сразу становится либо слишком душно, либо слишком модно. Поэтому – да, на кассе у нас картонный Лев Толстой изгоняет беса, слепленного из клячки (оторвать бесу ногу, удалить ею ценник, слепить ногу обратно), спим мы в новогодней шапке Маяковского, а зеркала у нас в рабочем и в гостевом туалетах некоторое время вместо зеркал несли на себе цитаты из Ходасевича и Борхеса на тему зеркал. Потом стекла вставили снова, но картонные задники-держалки остались те же, а значит, за зеркальной гладью все еще хранятся слова.

Когда кому-то приходит в голову спросить, почему у нас Маяковский в пятнах краски, мы отвечаем, что в окнах РОСТа измазался.

Или еще у

А еще есть Шляпа, то есть точная полноразмерная копия Распределяющей Шляпы из фильмов. Мастер даже повторил лицо из кожаных складок.

Шляпа появилась в далеком шестнадцатом году, когда только что вышли в кино первые «Фантастические твари», и в огромном «Буквоеде» в «Октябрьской», куда я год спустя пришла работать, команда сделала эпических масштабов фестиваль: косплееры, квесты, декорации – весь магазин стал Хогвартсом на сутки – ценные призы, и, конечно же, в нескольких масштабных квестах нужна была Шляпа. Ее заказали знакомому мастеру за полтора десятка тысяч, и она вышла очень красивой и долговечной. После фестиваля она поселилась в углу директорского кабинета, в котором второй стол занимал как раз товаровед Юра, запустивший все это поттерианское безумие. Когда мы уходили с ним в маленький «Буквоед» на углу Невского и Литейного, Шляпа отправилась с нами и заняла уголок в крошечной захламленной подсобке, где мы все обедали. Под ее широкими полями я пережила период жесточайшего эскапизма, когда год не читала ничего, кроме фэнтези и подростковых хорроров. И в присутствии Шляпы же Юра рассказывал мне, уже не книжнику, а курьеру в Яндексе, почему я должна пойти в «Во весь голос» и помочь с подбором ассортимента.

И вот на третий год моей работы в «Голосе» мы затеяли Ночь сказок, когда каждый мог накануне Хэллоуина вслух прочесть короткий рассказ на ночной смене, которая длилась до четырех утра и почти возвращала в те времена, когда книжные могли быть круглосуточными. А роль открытого микрофона или, если угодно, знака, что речь разрешена и длится не более положенного, играла Шляпа, которую Юра одолжил нам под событие.

После ночной смены мы повесили Шляпу над кассой, и так вышло, что никто особо не спешил – ни Юра просить ее обратно, ни мы возвращать ее по собственной инициативе. Периодически заходят люди с вопросом, продается ли она, и я всегда радостно говорю, что да, и называю сумму от семидесяти тысяч до ста пятидесяти тысяч рублей. Естественно, я ее не продам без Юриного разрешения, но пока его ни разу не пришлось спрашивать, потому что, услышав цену, люди решают, что не особо-то и любят Гарри Поттера за такие-то деньги.

Народная любовь и как от нее избавиться

Зачем избавляться от народной любви, казалось бы. Живи да радуйся.

Но нет: от большой любви и уважения люди либо подкидывают тебе максимально странные артефакты, которые продаются вот вообще никак, либо, наоборот, задорно тырят самое нужное, например популярные комиксы, раскраски и просто книги поярче и позаметнее.

У нас недалеко есть французская гимназия, и одна учительница оттуда догадалась устроить у нас вечер чтения своих стихов, которые она издала за собственный счет в авангардной обложечке: на нежном бежевом фоне расположено нечто, напоминающее торс манекена, покореженный наехавшим на него грузовиком. Скорее всего, это символизирует богатый внутренний мир. Внутри есть стихи на русском и на французском, так что гимназисты, забегающие к нам время от времени поразвлечься, наверняка духовно обогащаются и прокачивают французский. Ржут они, обнаруживая эту книжку, вполне просветленно.

Однажды пришел замечательный, возвышенный составитель сборника стихов одного советского поэта, очень интеллигентный и элегантный дедушка. В отличие от многих, он не пытался немедленно заставить нас взять этот сборник на реализацию, зато нашел внутри свое любимое стихотворение про гибель «Титаника», начал читать его мне вслух и громко разрыдался. Я стояла рядом, не зная, как пережить неловкость, и зачем-то дала ему свой личный номер телефона, когда он попросил. Может быть, чтобы он перестал плакать. Он решил после этого, что я тоже ценю поэзию и что он нашел ко мне подход, и довольно долго потом звонил каждые три дня, чтобы рассказать новости своей жизни. Так я решила быть черствой к людским слезам.

Довольно часто забегал, пока мы все не продали, автор вычурной и вязкой прозы, который, во-первых, хотел, чтобы мы поактивнее предлагали посетителям его великий труд (поактивнее – это не только тем, у кого запрос подходящий, а в принципе всем от мала до велика, прямо с порога), а во-вторых, конечно же, был недоволен тем, что его книги стоят в магазине всего в двух местах, и трогательно пристраивал свои труды везде, где считал, что их заметят. До того как у нас появились в продаже его книги, мы уже знали одну историю: он так достал этим мелким контролем одного издателя и книготорговца, что тот, работая без договора, однажды просто взял все его книги, какие у себя нашел, и стопкой вынес на помойку, а ему сказал так: «Извини, брат, я делал перестановку у себя и все книжки потерял твои». Так вот мы в первый месяц еще считали, что маленький издатель и книготорговец таки перегнул палку и был слишком радикален, во второй месяц ему посочувствовали, а на третий – пожалели, что сами работаем по договору и не можем снести стопочку этих опусов куда-нибудь в чистое поле. Причем сама по себе его проза не ужаснее, чем почти у любого номинанта на любую литературную премию, рядовой дистрофичный сколиозный «текст на актуальную для нашей большой литературы тему поиска себя в мире», и, если бы не попытки автора превратить свои книжечки в локальный хит путем еженедельного принудительного выкладывания нам на головы, мы бы весело продавали их еще, а так просто перестали заказывать – ради сохранения остатков ментальной стабильности.

Еще люди регулярно пытаются принести нам свои труды, изданные почему-то всегда невероятно омерзительно, и уверяют, что если мы только вчитаемся в, допустим, стихи, где автор признается, что все прелести жены как по частям, так и одним куском посланы ему самим Господом Богом, если мы только всмотримся в нейросетевые трехногие иллюстрации «с эффектом акварели»…

Я каждый раз пытаюсь их убедить, что продаваться это не будет совсем, никак и ни за что, и оставлять ознакомительный экземпляр нам не нужно, потому что я уже при беглом пролистывании вижу, что формат не наш. И каждый раз мне говорят что-то вроде: «Нет-нет, это нужно всем, это хорошо будут покупать в подарок, возьмите-возьмите этот бесплатный экземпляр, вы его прочитаете и всё поймете», так что очень хочется нарисовать в ответ

Еще иногда приносят книгу, так сказать, на стадии котлована: в виде рукописи, которую пока не знают, куда пристроить, но надеются, что мы вложимся в печать – чтобы потом принять на реализацию. Самое интересное, что мне предлагали издать вскладчину и быстренько продать, – учебное пособие для студентов-рекламщиков из Уфы, плоть от плоти какой-то тамошней кафедры рекламы и информационных технологий. Я несколько даже опешила, потому что мы всё еще в Петербурге стоим. Вроде как.

Или вот бывают мастера разговорного жанра, начинающие издалека. Однажды промозглым февральским днем безопасный на вид мужик вел-вел какую-то интеллектуальную беседу с Сережей, а потом вдруг встал в позу у кассы и начал читать свою вчерашнюю (так он сказал: «Вот буквально вчера она пришла ко мне») эпическую поэзу про бомжей, идущих в бомжиный рай под водительством бомжиного витязя.

А сразу следом за бездомным эпосом зарядил сегодняшние дурные ямбы про смерть Пушкина на Черной речке. Остановился и спросил с надеждой:

– Похоже?

Сережа в ответ ему с искренним недоумением:

– На что?

– На то, как на самом деле было?..

– Кажется, тогда было холоднее.

Что до краж, особенно умиляют местные алкаши, которые стараются натырить по кварталу новые книжки, чтобы сдать их в «Букинист» через две улицы, срочно выпить и омолодиться. Обычно это решается стоянием у них над душой, когда они заходят в магазин, но пару раз я их пропустила, то ли разбирая поставку, то ли что-то ища для других посетителей. И один раз мне повезло, потому что я увидела момент, когда они выходили, и заметила, что у них в руках как минимум одна неоплаченная книга. Рванула за ними, на светофоре вытащила из рук одного и из шопера другого пять наших книжек, а надо было весь шопер отбирать, потому что там на дне, сдается мне, так и осталась маленькая детская книжка-картонка и мягкая игрушка. Но что уж. Ни я, ни они не сказали ни слова: я – потому что не представляла, что говорить, а у них, видимо, первый раз в жизни просто молча отбирали украденное. Полицейский участок у нас через три дома, но я бы двоих туда просто не дотащила.

А в другой раз мне не повезло совсем, и они же или кто-то еще похожий приделали ноги двум тяжеленным альбомам с репродукциями: Климта (хоть понятно: золото!) и Босха. Иногда я развлекаюсь фантазией, как букинист не принял Босха и алкаши годами пытаются толкнуть его в электричке бабкам, едущим рыть свои дачи.

А вообще – у нас где-то в книжном квартале живет семья, где папа и мама фрилансеры, а у детей есть… скажем, занятный питомец.

Я просто однажды забежала в «Теремок» на Литейном, а там очередь в кассу. Передо мной мать с коляской и двумя уже прямоходящими детьми, девочками лет пяти и лет восьми.

Девочка лет восьми:

– Замученный дорогой, я выбился из сил / И в доме лесника ночлега попросил…

Я подпеваю.

Дитя, невероятно высоко прыгая:

– МАМА! МАМА! ОНА ЗНАЕТ! Откуда вы знаете?!

– Ну, сейчас из-за сериала у КИШей как раз новый всплеск популярности…

Мать, устало:

– Что только из школы не принесут. «Малиновую“ладу”» вот я три месяца напевала ходила. В прошлом году еще буквально степного волка принесли.

– Да что ж за школа такая?! – я протерла глаза и посмотрела на детей еще раз. Старшенькая, как ни крути, больше чем на восемь не тянула.

– В первом классе? Во втором? Гессе? Серьезно? Как?!

– Нет. Не «Степного волка». – Мать семейства вздохнула так, будто Гессе ее уже задолбал почище, чем меня в магазине – разговоры о «Степном волке» со старшеклассниками. – Нет. Не книжку. Степного натурально волка. Для меня это тоже до недавнего времени был только Гессе. Но нет. Живого притащили откуда-то. Есть, оказывается, у волков такой подвид. Элечкой назвали.

Дитя, быстро сориентировавшись, врубила мне видео на телефоне. На видео натурально волк радостно скачет и валяется с самим дитем и девочкой чуть крупнее.

Дитя, довольным тоном:

– Поэтому «Лесник» – это Элечкина песня! Ну вы же поняли, да?

ДРУЗЬЯ ХОТЯТ ПОКУШАТЬ, ПОЙДЕМ, ПРИЯТЕЛЬ, В ЛЕС!

Вот об Элечке я думаю довольно часто, когда вижу некоторых мутных личностей.

Про детское чтение еще немного

Мне бессчетное количество раз говорили, что с детьми ни в коем случае нельзя разбирать взрослые проблемы, а то юные души немедленно травмируются и вырастут неправильно. В конце концов это сделало из меня такую до предела пережатую пружину: каждый аргумент вроде «детство должно быть спокойным и безопасным» заставляет меня звенеть, скакать и сыпать аргументами, что литература как раз – достаточно контролируемое отражение реальности, чтобы на этом отражении безопасно разобрать с ребенком всякие сложные темы, выработать у него устойчивость и спокойствие – на случай, если он это все, до какой-то степени прожитое уже в книжках, вдруг встретит в реальном мире. Да, детство должно быть спокойным и безопасным, но это не значит, что нужно создавать ребенку отдельный радужный пузырь, в котором нет ни смерти, ни болезней. Не думала, что когда-нибудь скажу спасибо высшим силам за то, что выросла в семье священника в глухой деревне, но внезапно действительно осознаю это как удачу. Все дело в том, что в случае нашей семьи христианская традиция создала такую удобную рамку, чтобы познакомить детей со смертью и болезнями как с концепцией довольно рано. У меня еще так вышло, что я в детстве видела довольно много покойников, да и в принципе довольно часто сталкивалась со смертью, точнее с тем, как люди переживали смерть близких. И каждый раз это было скорее интересно, чем эмоционально больно. Страхи были другие, например страх публично опозориться.

Когда мне было семь с половиной лет и я первый раз пришла на

– ѣ читается как е, ѳ как ф, ѕ как с, ѿ в начале слова – от, а в середине, без крышечки, о (ѡ), а это есть в английском и читается так же: і – и. Давай читай про себя, я через пять минут приду.

Здесь очень захотелось убежать, но было уже явно поздно.

Через пять минут он пришел, послушал, как я справляюсь вполголоса, и сказал самые по-настоящему страшные в моей жизни слова:

– А теперь давай громко, на весь храм.

Храм был пустой. Две бабки, которых я боялась, были глухие. Они просто расслаблялись и смотрели на огонечки. Но это со мной был не просто страх публичных выступлений – это был скорее ужас перехода от еще-одного-в-хоре к тому, кого отчетливо слышно. К тому, от кого зависит ход службы. Какие после этого покойники, хех. Что мертво, умереть не может, оно лишь восстает, или как там было у Мартина.

Теперь я еще понимаю, что могла быть отцовским оберегом от алкоголизма, вызванного народными обычаями. Первую стопку за здравие, то есть, простите, за добрый путь покойника на тот свет на поминках во многих областях должен пить священник, который его хоронил, а вот если вместе со священником приходила первоклассница, все офигевали от того, что первоклассница не глазеет на новое для себя событие, а нормально включена в ритуал, и, пока этот первый спасительный шок у окружающих не схлынул и они не вернулись в колею местной похоронной традиции, отец подхватывал одной рукой свой чемоданчик, другой меня и говорил извиняющимся тоном:

– Ну, мы пойдем, а то у меня ребенок…

И мы шли.

Так что в мои семь-восемь лет я ходила на похороны с единственным затаенным страхом: что станет вонять мертвечиной, это будет невыносимо, я начну кривить морду от запаха и обижу этим людей, которые только что потеряли дорогого близкого. Но первые несколько покойников были ко мне милосердны, совсем не воняли. А вот где-то через год, когда я уже пообвыклась, наступила жуткая жара. Хоронили полуразложившуюся бабку, которую почему-то решили не класть в закрытый гроб. Тут-то и оказалось, что, если петь и дышать только ртом, это еще выносимо, и гримасы можно списать на сосредоточенность от пения.

А вот опыт именно проживания смерти как потери, в который я была включена уже на уровне собственных глубоких переживаний, а не только церемониально, у меня был смешной и вполне литературный. Однажды в наши горные адыгейские края приехала тетя Таня. Как я теперь понимаю, умирать. У нее был рак легких и обаяние человека, который уже вообще ни о чем в этой жизни не тревожится. Она часто и подолгу говорила с отцом, а с нами, мелкими, иногда гоняла мячик, гребла сено или мыла полы в храме. И взяла со своей родни и с моих родителей слово, что, когда умрет, ее принесут в храм и три дня будут читать над ней Псалтырь. Это довольно старый обычай, который сейчас уже из обихода почти исчез: никто не держит покойника три дня дома под образами, тем более никто не относит его в храм на срок более долгий, чем отпевание. Может быть, сейчас три дня читают «Неусыпаемую Псалтырь», то есть все псалмы подряд круглосуточно посменно по кругу, уже только над священниками и над очень старыми и набожными бабушками, которые это тоже включают в завещание. Короче, это уже точно не повсеместная общепринятая практика. В нашем маленьком приходе нас таких, кто мог и хотел провести этот древний ритуал, тогда было всего трое: отец, мать и я. Мне было примерно десять, и я вовсю читала русских классиков XIX века, кто под рукой был. И вот вечер. Тетя Таня лежит в гробу, совершенно чужая и изменившаяся. Я зажигаю свечи около нее и около аналоя, на котором лежит Псалтырь. Такая, понимаете, увесистая, старинная, 1904, что ли, года издания. На страницах – капли воска. Только дурак в такой ситуации будет зажигать электрический свет. Настоящие эстеты выбирают атмосферу.

В девятом часу вечера (часа через два после начала моих эстетских бдений) отец решил позвать меня на ужин. А классика XIX века, помните? Я имела обыкновение оставлять то, что читаю, в открытом виде страницами вниз на своей кровати. «Гоголь, собрание сочинений» значилось на обложке. Отец это заметил и решил посмотреть, какое именно место я среди Гоголя читала перед отбытием в храм. И ну, конечно же, это был «Вий», причем самый конец.

А я в это время читала – и поглядывала на теть Таню. Вдруг все-таки решит пошевелиться. И рациональное во мне говорило, что, конечно же, не пошевелится, но каждому ребенку так хочется верить в сказки! И я очень дисциплинированно, как честный верующий современный человек, пыталась не представлять себя на месте Хомы Брута, а теть Таню на месте Панночки, но в глубине души все-таки надеялась, что она нууу хотя бы сядет. Ну хоть попробует. Ну хотя бы на семнадцатой кафизме, которая как раз для мертвых и придумана, недаром же читается на всех поминальных службах.

Как-то это во мне уживалось: достаточно взрослое горе от расставания с другом – и совершенно хулиганское желание, чтобы этот друг напоследок обеспечил мне ужастик. Для нее, судя по азарту во время наших игр в мячик и по тому, какой я ее в последние дни помнила, все эти грустные последние ритуалы тоже были в небольшой степени, но все-таки игрой.

А потом в притворе что-то страшно заскреблось, запыхтело, уронило что-то металлическое – и предательски затихло. Кто помнит «Вия», там же страшна не столько панночка, сколько нечисть снаружи. Я, внимательный читатель Гоголя, на всякий случай приготовилась не оборачиваться и продолжать читать, чтобы не пропасть, как Хома, через собственное малодушие.

Тут дверь малость приоткрылась, и батюшка очень перепуганным шепотом позвал меня ужинать. Пришлось гасить свечи, закрывать Псалтырь и прощаться с теть Таней навсегда, потому что наутро уже были похороны.

Оказалось, что страшно брякало в притворе половое ведро. Отец так бежал спасать меня от Гоголя, что споткнулся и растянулся во весь рост на пороге храма. Коленку ушиб. Но это уже сценка из Лескова, а Лескова я прочла позже.

Сейчас, из города, взрослой мне это кажется экзотикой, а рассказывать это

Я не исследовала этот вопрос в рамках науки, у меня есть только небольшой личный багаж опыта: вот этот опыт собственной встречи со смертью как с концепцией и еще опыт объяснения младшим сестрам, как это – смерть существует, мы все умрем. В деревне это само собой разумелось, и мы выросли с ощущением, что, конечно, ужасно грустно осознавать конечность и себя лично, и всех вокруг, но умирание – часть большой и очень интересной системы. И вот как раз этот процесс осознания, что мы смертны, как и все живое, здорово помогает пережить горе, когда оно случается. Но осознание не запускается абстрактно, без мощного переживания. Сначала – утрата, потом – принятие и опыт. И никак иначе, потому что без утраты не начинается процесс. Это казалось мне очевидным и общеизвестным, а потом я сменила среду обитания.

Не только ужас самих утрат, но даже отказ упоминать о них я впервые увидела, только когда начала продавать детские книжки. И ладно бы доставалось только смерти – с детьми оказалось нельзя говорить заодно о тяжелых и неизлечимых болезнях, о голоде, бездомности, неравенстве и, конечно же, о политике. О телесных изменениях тоже нельзя. И тут я поняла, что начинаю злиться каждый раз, когда собеседник в ответ на любой тончайший намек на несправедливость или опасность мира безапелляционно заявляет, что книжка не детская, раз в ней поднимаются такие темы. Однажды мы чудом выжили в совершенно адском диалоге с женщиной, которая в ответ на каждое упоминание, что в книжке есть какая-то житейская сложность, начинала злиться и повторять, что ее дети, в отличие от многих, здоровые, и им такого показывать не надо.

В такое попала и фраза, что хамелеона и панду дразнили другие звери. Когда я попыталась возразить, что вот есть мир вокруг, где возможны другие дети, и можно взять книжку, где плохое поведение есть и осуждается, чтобы его не повторять. На это мне ответили, что детей с такими сильными отклонениями у них в окружении нет. Оказалось, совершенно невозможно объяснить, что дети часто дразнят друг друга, что это нормальное явление, с которым поневоле в каждой школе хотя бы раз столкнется любой, самый нормальный и воспитанный ребенок, причем он может быть как жертвой, так и агрессором, и бояться буллинга как явления бесполезно, лучше обсудить.

От настолько явных перегибов становится не по себе, но они все-таки встречаются достаточно редко. Другое дело – милые и веселые люди, которые просто не хотят «расстраивать впечатлительного малыша». Только до самого малыша при этом вообще никакие впечатления не доходят, и у него нет шансов решить, расстраиваться или нет, потому что эта фраза – обычная маскировка для другой: «Мне очень тревожно говорить с ребенком на всякие этически сложные темы, потому что я боюсь неправильно ответить на его вопросы и причинить боль себе и ему». С одной стороны, я хорошо понимаю страх совершить ошибку и причинить боль ребенку. С другой – считаю очень опасной эту иллюзию контроля над информацией: вот я, родитель, не расскажу ребенку про что-то меня пугающее – и ребенок об этом пугающем не узнает. Ха, уже узнал, если вы не держите его в стерильном боксе вдали от соседей, детского сада, двора и прочих мест, где есть хотя бы минимальный риск встретить еще одного homo sapiens. А если держите – тоже уже поздно, потому что он задал себе кучу странных вопросов, а ответы на них просто придумал, и если вы расспросите его о фантазиях, то поразитесь, насколько они ужасны.

Я видела нежную мамашу, которая пришла на мастер-класс по книжке «Суп синьора Лепрона» – я об этой книге выше уже упоминала. Разглядывая книгу с ребенком, каждый раз быстро перелистывала картинку, которая показалась ей слишком тревожной по цветовой гамме. И тут ее береженый малыш лет пяти отвлекся от клея и цветной бумаги, показал на лисичку в углу безопасной, нетревожной, на взгляд его мамы, картинки и сказал:

– Ох, слава богу, это лиса тут всех сожрет, а то я уж боялся, что сами зайцы будут есть зайчатину.

Нежная мамаша уронила челюсть на стол для мастер-классов.

Другие пятилетки загомонили и начали предлагать живодерские варианты. Присутствующие трехлетки продолжили увлеченно раскрашивать ушки и морковки – им пока было все равно, кто кого ест, были бы фломастеры яркими. Нежная мамаша смотрела на свое чадо очень удивленно, а я взяла микрофон и заорала:

– Супа с зайчатиной не бу-дет!

Пятилетки загалдели. Они не любили суп без мяса.

– Нет, – я была непреклонна. – От мяса у зайцев случится понос.

Когда все нахохотались, кто-то спросил почему.

Я со всей серьезностью заявила:

– Потому что они травоядные. Не могут они переваривать мясо.

Кто-то из детей мечтательно вздохнул:

– Как хорошо, что мы хищные…

Я поправила:

– Мы всеядные.

Нежная мамаша попробовала мягко увести ребенка к другим активностям, но тот увлекся всей этой суповой историей и устроил истерику, когда его попытались убедить, что в другом месте интереснее.

А я в очередной раз подумала, что это требует недюжинной смелости – не попытаться увести ребенка от того, что тебе кажется проблемой, а шагнуть в эту проблему вместе с ним и разобраться, что вы можете сделать. Это какой-то каторжный труд – постоянно быть открытым и уязвимым. Дать место и страху, и боли, и усталости. Показать ребенку, как он может с ними справиться, не избегая. И при этом постоянно держать в голове вашу разницу в развитии, в особенностях восприятия, в выносливости. Кстати, мы довольно часто не учитываем, что дети куда лучше справляются со страхом, чем взрослые, просто не умеют скрывать, что напуганы. А взрослые до того сильно боятся, что ребенок чего-то испугается, что теряют остатки здравого смысла. И

«Ой, детям такое страшно!» Да пожалуйста. Детство – пространство страха. Беспрерывного, многообразного, куда более интенсивного и продолжительного, чем могут себе представить люди после двадцати. Сосредоточьтесь и вспомните, ну серьезно.

Ты проснулся среди ночи; в неверной молочной тьме на стуле сидит непонятная жуть, шорохи, скрипы сводят с ума, сойти с кровати, чтобы с ужасом уписаться в унитаз, ты тоже не можешь, потому что под кроватью явно кто-то есть.

Ты раскачиваешься на качелях; до тебя с них прыгнуло полдвора, и никто не умер, но за секунду до того, как ты триумфально вылетишь из сиденья в песочницу, внутренности смерзаются в комок.

Твои вещи опять разбросали и испортили, нужно срочно втащить тому, кто это сделал. Тот, разумеется, огромен и зол. Даже просто предъявить претензии за испорченное имущество страшно. За секунду до того, как он с ревом кинется мочить холодной водой расквашенный нос, у тебя от ужаса темнеет в глазах.

Мать тем самым особенным голосом спрашивает, где ты был весь день и почему у тебя был выключен телефон. Умом ты вроде понимаешь, что завтрашний день все равно увидишь, но ноги становятся ватными, а сердце заходится.

Ты просто больше тридцати секунд смотрел прямо в глаза своему отражению в зеркале.

Вечером надо пойти во двор и что-то там сделать. Что шелестит в кустах, не хочется и думать. В спину явно смотрят. Если бежать и слишком громко топать, становится еще хуже. Если включить фонарь, тьма за пределами луча сгущается, и становится хуже всего.

И так далее и тому подобное. У каждого свое, и детские страхи, опять замечу, не совпадают с родительскими. Я перечислила только собственные кошмары, и это, заметьте, я не боялась высоты, глубины, змей, пауков, собак. Да и темноты на самом деле не боялась, потому что ходила затемно постоянно – и в козлятник, и ночью на речку, и куда только не. Кстати, плавать ночью, что в речке, что в море, невероятно крипово… Помните «Ежика в тумане»?

Мгла над рекой, неясная глубина, и что-то потрогало его за пяточку. До сих пор помню, как потрясенно молчали зрители на ночном фестивале анимации перед большой простыней-экраном, когда им в четыре утра на границе леса и песчаного берега залива, в таком специальном неверном северном свете, который нигде и никогда, ни день ни ночь, и клочья тумана из сосен лезут, показали хорошо им всем знакомого «Ежика в тумане».

Они действительно боялись шевелиться и говорить.

На фоне этой реальности, данной в ощущениях, любая дичь в книжках и на экране воспринимается куда как легче, потому что книгу можно закрыть, а экран выключить. Почему-то при оценке детских и недетских книг на страх и травматичность взрослые, у которых нет опыта постоянного взаимодействия с детьми, очень быстро забывают, сколько на самом деле в жизни среднего второклассника бездн с непреходящим ужасом.

Я, понимаете, ребенок из полной непьющей семьи. Страх остаться без крыши над головой и без еды пришел ко мне только в универе. Страх пьяных у меня был, но не такой уж сильный, потому что ближайшие взрослые не пили. Я до некоторой степени тепличное дитя, и все равно помню детство как некую яму с ужасом. И это, блин, нормально! Серьезно – нормально быть маленьким в огромном незнакомом и непознаваемом мире и всего бояться. Тем более что детская психика куда более адаптивна, и к незамутненному страху почти всегда прилагается огромная воля к действию вопреки ему. Ты не перестаешь бояться – но прыгаешь с качелек, опускаешь ноги в тапки, вламываешь хулигану, лезешь по тонкой ветке, хватаешь за ошейник кусачее животное – и так далее и тому подобное. Взрослые так умеют меньше, сдается мне.

И нет бы спросить ребенка, чего он сам хочет. Спросить – и выслушать ответ. И действительно его услышать. Я каждый день слышу классику вроде:

– Какую книгу ты хочешь?

– Эту.

– Эта слишком дорогая.

– Тогда эту.

– Это комикс, тут читать нечего.

– А эту?

– Ну здесь картинки страшные, я такое в доме держать не буду.

– Эту.

– Ты ее бросишь, она слишком толстая.

– А тут слишком мало текста, за один вечер прочтешь. Давай лучше «Малыша и Карлсона!»

– Что, как это ты не хочешь «Малыша и Карлсона»? А что ты вообще хочешь? Тебе лишь бы в телефоне сидеть, конечно.

Я хочу, как Хоттабыч, вытатуировать иглами в уголках глаз право ребенка дочитывать и не дочитывать, читать комиксы и читать «книжки, где всего три слова, дел на полчаса», а главное, самое-самое главное – быть услышанным и иметь право на собственный выбор. А то иногда при таких беседах очень сложно не вмешаться и не сказать, что ребенок читал бы, но ему надо дать выбор. А то часто запрос «ребенок не читает» нужно на самом деле понимать как «ребенок не читает то, что я хочу», а привычка к чтению без возможности выбора, что и как читать, не формируется. Хотя видела я и случаи, когда дети прорастают сквозь такие несоответствия, как одуванчики сквозь асфальт, и умеют сквозь эту пелену невнимания к своим потребностям со стороны взрослых как-то эти потребности все равно формулировать и доносить.

Пришли вот однажды мама с дочкой, дочке лет семь. И этот поход у них был явно ритуальный: «Вот, мы обязательно раз в неделю вместе ходим в книжный», – или что-то вроде. Явный внутренний семейный обычай какой-то. Обошли детский отдел очень быстро по кругу, ничего не полистали, ну и немножко зависли – что дальше делать. Вроде как глаз ни за что не зацепился, но и уходить не хочется, потому что у места явно есть еще какие-то возможности.

Спрашиваю, что хотелось бы дочке.

Мать быстро:

– Да ей пока неинтересно, вот старшая… старшая бы здесь да.

Девочка смирненько дождалась, пока мама в красках опишет, кто в семье истинный книголюб, а кто нет, и вполне уверенно выдала:

– Нравятся принцессы.

Я восхитилась тем, как спокойно действует ребенок в ситуации, когда его явно обесценивают, вспомнила себя в том же возрасте, поняла, что не смогла бы так, просто разволновалась бы и заорала, что тоже умею и люблю читать и вообще

Девочка:

– Можно и посмотреть.

Долистала до принцессы, смотрит на нее и спрашивает голосом, который был у моей бабушки, когда я приходила с улицы «в неподобающем виде»:

– Это что такое?

– Принцесса, – смутилась я. – Такой уж у нее вид и характер. Ладно, давайте посмотрим в другую книжку. Вот, например, есть уже не принцесса, а юная королева, которой как раз нужно выбирать жениха. Вот только у нее есть огромный страшный секрет…

С «Ушами королевы Берты» у них случился немедленный общий коннект и полное единодушие, в два голоса, с матерью: «О-о-о, какие картиночки!»

Мать, расплачиваясь, решила меня похвалить:

– Вот вы рассказали историю – и ее сразу захотелось прочесть полностью. Это магия какая-то!

– Ну так всем нужна хорошая история, – удивилась я.

И тут она решила доверительно поделиться:

– На днях два часа потратили впустую, просто в никуда. На мультик про этого, ну, зеленого.

– На Шрека?

– Да-да, на него. Ну не могу я такое смотреть, мне обязательно нужен хэппи-энд.

Я обалдела от такого поворота и решила осторожно уточнить:

– Но там же вроде и есть хэппи-энд?? Ведь они же вместе?

– Нет! Какой же это хэппи-энд! Она должна была измениться, превратиться в принцессу, иначе зачем это все!

Много думала, когда они ушли. Во-первых, о том, как же мне так извернуться, чтобы всегда слышать и ребенка, и родителя, не приходя в бешенство в случаях, когда родитель ребенка игнорирует и обесценивает, а во-вторых – о разнице восприятий. О разных контекстах. И о том, как же я каждый день ошибаюсь, когда думаю: «О, нам нравятся одни и те же книги, мы похожи».

Я люблю «Уши королевы Берты» за то, что это клевый ретеллинг легенды о Мидасе и цирюльнике, а Шрека считаю сказкой со счастливым концом. А что творится в головах у людей – мы никогда не знаем, и то, что мы говорим на одном языке и даже смотрим и читаем одно и то же, совсем не помогает.

И последняя, совершенно загадочная, тема в детском чтении – насколько же сильно большинство родителей, а особенно бабушки, боятся современных поэтов. Казалось бы, должны с руками отрывать: весело, актуально, близко – бери да читай, и сам сочинять пробуй, и все что угодно. Но нет – пугаются, отказываются и просят классику. Нет бога, кроме Барто, Маршака и Чуковского, и хоть ты в лепешку расшибись. Даже абсолютный классик Яснов вызывает бесконечные подозрения и сомнения, даже Бродский, Хармс и Введенский – достаточно классики, но внезапно недостаточно детские. Единственное исключение – стишки под елочку, про зиму и Новый год. Эти сгодятся любые. Тем большее умиление у меня вызывают те родители, которые рискуют и читают с детьми современные детские стихи. Того же «Груффало» хотя бы, которого переводила совершенно гениальная Марина Бородицкая. И вот недавно за все мои страдания было мне дано благословение, оно же надежда на лучшие времена для детских стихов у нас.

Пришли родители с дочкой лет двух с половиной – трех. У девочки под мышкой черный плюшевый котенок. Взяли все книжки, где нашли кошку, смеялись стихам Солоновича – в общем, очень хорошие. Мы немного поговорили с ними про детскую поэзию, и они ее знали! Бородицкую, Кружкова, Гиваргизова, Яснова, Усачева – многих и многих! А самое смешное, что этого своего черного котенка девочка назвала Сметанкой.

И вот они уходят с книжками, и девочка сначала машет рукой, а потом машет мне всем котенком. И я говорю:

– Пока, Ульянка, пока, Сметанка!

А девочка кричит родителям в восторге:

– Вот, она догадалась, она догадалась!

«Рифму человек придумал, получается, ценит созвучия человек и уже даже умеет их видеть, потрясающе», – подумала я и до конца дня ходила невероятно довольная.

Ошибки рыб

Поговорили о рифмах – поговорим и о прочих созвучиях. Например, о словах, услышанных не так.

Честно говоря, когда я начинала работать с книгами, думала, что большинство смешных случаев будет связано именно с ошибками в названиях. Но люди меня удивили: всех этих великих случаев, когда человек спрашивает, есть ли у нас сказка Лермонтова «Ошибки рыб», «Трое в лодке, нищета и собаки» или роман Ивана Гелье «Матфей, Лука и Иоанн», за все годы работы я видела (точнее, слышала) всего пару штук, не больше. Но, конечно, запоминается это дело мгновенно и навсегда.

Зато мы с другом и коллегой Кэт как-то начали замечать в обычной речи случайные рифмы, и это надолго стало нашим любимым развлечением. Парочка самых удачных случаев въелась в память намертво, но на самом деле их было больше, потому что к русской разговорной речи ямб подходит как родной, а слов с созвучными окончаниями пруд пруди. Но запомнилось такое:

«А есть граф Монтекристо? // Такой, за тыщу триста?», «“Колыбель для кошки” в мягкой обложке». Так что Ульянка и Сметанка обрели в моем лице восторженную поклонницу еще и потому, что у меня уже сформировалась привычка рефлекторно ржать, отлавливая в собственной речи или речи собеседника случайно созвучные слова типа «тащу запасы из-под кассы».

И вот если бы я с самого начала своей книготоргоблинской карьеры умела реконструировать оговорки по созвучиям, на одного травмированного человека в мире было бы меньше. Но зато и меньше на один анекдот.

Ситуация была вот какая.

Заходит в «Октябрьскую» такая мощная, уверенная в себе мадам лет за пятьдесят. И нарывается на Диму, высокого седого дядьку, настоящего книжного маньяка. Казалось, его ничем не удастся смутить. Но мадам преуспела:

– Здрасьте, а у вас есть клитор?

Диму к такому жизнь не готовила. Дима смутился и сказал, что не знает и лучше бы спросить у людей в отделе товаров для творчества.

Мадам спустилась в творческий подвал, ворча «Вот, ничего-то они не знают, никакой помощи в этом доме» и наткнулась прямо на меня:

– Здрасьте, у вас есть клитор?

– Да, у меня-то есть, но зачем вам мой, когда у вас тоже есть? – автоматически ответила я по существу, когда надо было не отвечать, а подумать полсекундочки и найти в голове созвучное слово.

– Вы издеваетесь? – сразу накалилась от моего неуважения дама.

– Нет.

– Ну так у вас

И тут я догадалась наконец подумать о созвучиях, но, к сожалению, забыла нужное слово и сдалась:

– Скажите другими словами, что это, хоть примерно опишите, – попросила я.

– Ну, блесточки такие, они еще клеятся везде. Как вы сразу не поняли! Наймут кого попало…

Видит бог, я хотела аккуратно объяснить, что она перепутала слова глиттер и клитор. Я вообще хотела увести разговор в сторону. Но это «наймут кого попало» меня в то время, в том возрасте очень задело, и я просто погуглила клитор, переключилась на вкладку «картинки» и протянула ей телефон.

След простыл. Пятки сверкали. Душа в пятки ушла. Телефон я поймала в сантиметре от пола.

Чуть лучше был случай с дядькой, который вбежал, запыхавшись, и очень проникновенным тоном попросил у нас «хорошую книжку под названием“Мой дедушка был лишний”». Я ему минут десять втолковывала, что это «Мой дедушка был вишней», а он волновался очень сильно и угрожал, что если книжка окажется не та, то он ее не только вернет, но и на меня пожалуется. Книжка оказалась, по всей видимости, та, потому что в следующие два года никто не пришел и не пожаловался.

Что удивительно, Эриха и Марию Ремарков двумя разными людьми считают только в интернете, а ко мне ни разу такое чудо наяву не приходило. Но есть все-таки одно настоящее большое разочарование – автора эпического фэнтези Робин Хобб, которую в России вообще незаслуженно мало знают, часто даже свой брат-журналист называет мужиком Робином Хоббом. А она, хоть и ходила добывать китов и ластоногих по молодости, все-таки вполне себе женщина и даже любящая бабушка.

Зато настали такие времена, когда читатели думают, что книга безнадежно испорчена, потому что дизайнер применил на ней какое-нибудь решение. Мне бесчисленное число раз доставалось на орехи за то, что мы, продавцы, «затаскали» книги из «Малой библиотеки шедевров» Мещерякова, потому что дизайнеры в издательстве решили подчеркнуть древность и эксклюзивность тем, что сделали книжкам потертые края. Выглядит безумно стильно и привлекает внимание, но некоторые бдительные родители всегда решают, что заплатили за старую книжку как за новую, им становится немедленно обидно, и они принимаются на чем свет стоит поносить издательство и нас.

Иногда единственный выход из такого спора – показать обложки других экземпляров той же книги и попросить найти отличия. Часто ни это, ни демонстрация фоток из интернета, где видно точно такие же царапинки и пятна, не помогает. Одна дама, помнится, недоумевала, где мы вообще нашли открытый огонь, чтобы испортить «Библиотекаря» Елизарова, который входит в серию, где каждая книжка повреждена значимым для сюжета способом: поцарапана в «Ногтях», тронута плесенью и измазана землей в «Земле», обожжена вот в «Библиотекаре». Дама наотрез отказывалась верить, что это не мы пытались поджечь книгу, а издатели так напечатали. Одинаковой угольная полоска по краям переплета у разных экземпляров ей не казалась.

Но ладно дама – она была хотя бы логична. Мне в самую душеньку запал другой случай, парадоксальный.

Заходит как-то раз мужичок средних лет. На приветствие не реагирует, хотя даже без наушников. Некоторое время спустя заявляется на кассу с очень красивым вариантом «Красной Шапочки» и осведомляется:

– Девушка, это все доступные экземпляры данной книги?

Вот прям так и сказал, да-да!

– Здравствуйте. Нет, вот еще шесть.

– Давайте их все сюда, я выберу с нормальным корешком. Больше точно нет?

– Такие складки в углах корешка – это не потому, что книга побилась или неправильно хранилась, просто когда внутри переплета мало брошюрок, а сам формат большой…

Он прервал меня тоном, полным такой ярости, что еще немного – и закипел бы. Как чайник со свистком, а так получился только свистящий шепот:

– Я ЗАДАЛ КОНКРЕТНЫЙ ВОПРОС-С-С.

– Это все, что есть.

На это он молча выхватил у меня все шесть несчастных «Шапочек» и на некоторое врем удалился к окну, разглядывать их в прямом ярком дневном свете. Выбрал одну, притащил-таки на кассу.

Я берусь за край книги, чтобы отсканировать ценник. Он не отдает.

– Из моих рук сканируйте. Мало ли что!

– Ок. Пакет нужен? Ценник снять?

– Платный пакет – нет. Ценник не снять.

Отсканировала. Расплатился. И еще минуты три медленно запихивал книгу в узковатый для нее пакет, кидая на меня укоризненные взгляды. Пакет сладко благоухал жирными жареными пирожками.

Когда они – мужик и пакет – ушли, я еще некоторое время размышляла о причудах коллекционеров.

Пара слов до конца книжки

Когда я весной двадцать второго года завела канал, у меня и в мыслях не было его как-то растить и продвигать. Но однажды я написала там пост про чувака, который годами звонит в книжные магазины и рассказывает одну и ту же историю – как его изнасиловала соседка по коммунальной квартире. Постом поделилась моя подруга Маша Покусаева, которая пишет книги и ведет крупный, приличный и уважаемый книжный блог BadLibrarian. И внезапно люди, прочитав эту лютую дичь, начали приходить и подписываться. Тогда я расчехлила побольше историй из книжной торговли, и оказалось, что хоть они и происходят не каждый день, мой запас в шесть лет работы в разных книжных подарил так много анекдотов, что я могла бы аккуратно, скажем, раз в неделю выдавать их еще очень долго. Однако же для этого требовалась самодисциплина, которой у меня не так уж много, поэтому я решила пойти более расхлябанным путем и просто писать истории по мере их появления – в магазине или в моей памяти, а в перерывах просто документировать всякую свою околокнижную жизнь. Очень скоро стало понятно, что блог вышел вообще ни разу не литературный, зато читают его сплошь книжные люди. Сформировалось маленькое, но очень поддерживающее и теплое сообщество, и на глазах у всех этих людей я однажды дала обещание издать свою книжку, если у Покусаевой плохо будет расходиться тираж ее новой фэнтези-книги. Я расценивала это наше пари просто как знак публичной дружеской поддержки, но когда эта проклятая фэнтези-история – кстати, она называется «Черная невеста» – продалась хорошо, но недостаточно хорошо, чтобы я выиграла пари… Что ж, я написала грустный пост на тему «Ну вот, проиграла, теперь придется покупать этой писательской крысе вино и издавать свою книжку». В посте

Я тогда еще не поняла, что это все не шутки. И даже когда мы с Юлией через месяц встретились, чтобы обсудить детали и даже сумму аванса, я еще думала, что это понарошку. Все реально, наяву и по-настоящему наступило, когда я поняла, что пишу по десять тысяч знаков в день – кроме работы в книжном и статей в медиа, – и этого мало, потому что я иногда пропускала дни и ненаписанные тысячи знаков размазывались ровным слоем по следующим дням.

А самое страшное – оказалось, что все мои истории крошечные. Это анекдоты, несколько фраз комментария, закрученных вокруг короткого диалога, случайные смешные реплики. Нельзя так просто взять и собрать из этого мелкого песка книгу. Поэтому я придумала список дурацких вопросов, на которые необязательно отвечать прямо, и надеялась, что в процессе работы пересоберу каркас истории нормально. Что ж, никаких нормально – только медленно, грустно и неправильно. В конце концов, это история рутины, а не успеха. Спасибо, что пролистали ее со мной.

Сноски

В России книга внесена в список экстремистских материалов.

Горалик Линор-Джулия (Горалик Юлия Борисовна) признана иностранным агентом.

Понасенков Евгений Николаевич признан иноагентом.

Зыгарь Михаил Викторович признан иностранным агентом.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге