Золотой век

Рита Хейворт миндаля и карамели.

В маленьком городке Воробьиные Горы, где узенькиеулочки петляют как ручейки свежей карамели, а дома прижимаются друг к другу, словно булочки в теплой форме для выпечки, живет и кормит всех ватрушками и пирожными Лиззи. У нее, помимо профессии кондитера, есть миссия на этой земле. Для всех вокругона - Рита Хэйворт - та самая голливудская дива из далеких 50-х, с тонкой талией и томным взглядом, способный в момент растопить лед в коктейле и превратить ноги любого джентльмена в желе.

Но наша Лиззи далека от этого образа как свежий круассан от черствой корки. Ее кафе "Сладкий Мотылёк" — наследство от родителей — настоящим царствогастрономических страстей, где воздух пропитан ароматом ванили, корицы и только что испеченных пирожных, пышных, как ее собственные неотразимые формы.

В наше время, когда Корпорация Общественного Счастья управляет всеми перерождениями, смерть - это всего лишь переход и смена роли. Когда человек собираетсяумирать, к нему являются серьезные и элегантные агенты, торжественно извлекают из бархатного футляра Синюю Кнопку и пергамент со списком ролей — от эльфов и мудрецов до умерших звезд прошлого вроде Элвиса или Шекспира.

Выбор зависит только от твоего "послужного списка": добрые души получают аппетитные варианты, а злодеи — невкусную Черную Кнопку в руках людей в строгих одеждах из жюри, которое может назначить роль крысы в канализации или вечного статиста в скучном сериале, которого даже не кормят.

Родителям Лиззи в день ее рождения (и день смерти какой-то неизвестной женщины, бывшей Ритой до нее) вручили Книгу — толстый том инструкций, как вырастить настоящую Риту Хэйворт: уроки грации, диеты, актерского мастерства. И послушная Лиззи прошла все это: подтянула голос до хрипловатого шепота, научилась вилять бедрами, как пересушенная жареная рыбка на вилке, даже постеры с оригинальной Ритой развешала по стенам кафе.

Но внутри она всегда оставалась булочкой — мягкой, румяной, с кремовой начинкой из нежных мечтаний о любви, сладкой как халва или щербет. Ее пирожные были легендарны: эклеры, набитые заварным кремом, заполняли ароматом не только кафе, но и весь окружающий квартал; булочки с миндалем, хрустящие снаружи и тающие внутри; пирожки с вишней, сочные, как летний закат, тонущий в сиропной дымке. Лиззи обожала все это готовить и... есть.

"Как же быть воздушным мотыльком, когда вокруг столько вкуснятины?" — вздыхала она, жуя очередной свой шедевр и оглядывая и поглаживая свою фигуру - пышную, как взбитое тесто на самых лучших дрожжах, а совсем не тощую, как у той Риты из фильмов.

"Если бы я выбирала роль сама, — вздыхала иногда Лиззи, — стала бы Мэрилин Монро, с ее сладкими изгибами, или даже Фионой из 'Шрека' — зеленой, как нежное фисташковое мороженое и уютной, как свежий хлеб с маслом!"

Ходили слухи, что Корпорация при выборе преемника учитывала генетику, но Лиззи чувствовала подвох: ее гены явно относили ее к клану кондитерских фей, а не к классу чужеродных коленчатых голливудских стрекоз. Мир Лиззи с детства был окутан туманом кулинарных чудес. Утро у нее начинается с яичного рассвета — золотистого, как омлет с сыром; день течет тягуче и вкусно, как шоколадный соус; вечер малиновеет вишневым закатом, а ночь обнимает мягкостью булочной пастилы.

Она спит под одеялом, пушистым как меренга, и видит сны о танцующих эклерах. Но приближаются 30 лет, и пора бы и думать о замужестве! Корпорация поощряет пары в разныхролях — для гармонии общества. Вообще эта вся затея с ролями, как учили на уроках истории — берет начало в далекой-далекой истории про инклюзивность и многообразие.

И вот появился он: Билл, гном из соседнего городка Озерных Холмов. Они встретились на Фестивале Масок — ежегодном празднике, где все прятали лица под карнавальными личинами, а луна весь вечер сияла, как посыпанная свежемолотой сахарной пудрой. Лиззи, в знак противоречия, надела маску с перьями, нарядившись Совой из мульфильма, ее пышные формы можно было принять за маскарадную декорацию, но если их потрогать, то любой энтомолог определил бы ее скорее как веселую пчелку, а не тощую стрекозку.

Билл, в костюме гнома с бородой, пышной как сахарная вата, закружил ее в танце. Его смех был как хруст карамели, движения — крепкие, как орех в тесте. Они болтали о мелочах: о лучших рецептах эля (он варил пиво в своей пивоварне) и о том, как луна похожа на гигантский блинчик. В темноте, под звездами-изюминками, они обменялись контактами. "Ты — самая обворожительная Рита Хэйворт, какую я видел!" — написал он позже. Он определил ее по фасону платья или навел справки? Она не знала.

Оказалось, Билл — фанат оригинальной Риты. Он пересмотрел все ее фильмы: "Гильда", "Дама из Шанхая" — эти древние, нудные ленты с черно-белыми тенями и сигаретным дымом. "Твоя грация, твои глаза — точь-в-точь как у нее!" — восторгался он в сообщениях. Лиззи краснела, как яблочный пирог из духовки. Но проблема их отношений нарастала, как тесто: он настаивал на свидании. "Давай встретимся при свете дня, моя голливудская звезда!" — писал он.

Лиззи запаниковала. Она-то знает: ее "грация" — это грация плюшки в сметане, а не стрекозы на веточки над водным потоком. Стоя перед зеркалом в своей комнате над кафе, где пахло свежим латте с корицей, Лиззи критически осматривает себя.

Талия? У той Риты — узкая, как соломинка в коктейле, а у нее — уютная, как ободок формы для кекса. "Но у нее и попы-то не было настоящей, плоская, как блин без начинки!" — утешает она себя.

Лицо? У кино-Риты — острое, хищное, как кусочек сушеной рыбы к пиву, а у Лиззи — круглое, как булочка с кремом. "Но строение похоже! Генетика, говорят, не врет. А если ту Риту кормить пятью эклерами в день, она бы сама раздулась, как шарлотка!"

Волосы? У Лиззи — волнистые, легкие как безе, с ароматом ванили от шампуня. "Мои лучше! Они как торт со взбитыми сливками, а у нее — прямые, как пересушенная солома."

Характер? Та Рита — прокуренная стрекоза, жужжащая в дыму интриг, а я,Лиззи — добрая пчелка, пахнущая медом и цветами полян.

"Я — Рита Хэйворт с душой кондитера: с корицей в глазах, миндалем в улыбке и ванилью в сердце!"Список достоинств растет, как тесто на ее секретных дрожжах — тех самых, что она всегда заказывала у тайного поставщика из Долины Сладостей.

"Я не худышка, но я настоящая! Как свежий круассан — слоистая, ароматная, с хрустом жизни."

Билл, гном с веселыми глазами и крепкими руками, кажется ей идеальной парой: он варит пиво, густое как сироп, и любит фестивали, где все в масках, как пампушки с сюрпризами. "Может, он увидит во мне не роль, а меня — Лиззи, булочку с душой?"В конце концов, после чашки латте с пенкой, пушистой как облако, Лиззи села за стол и написала ответ. Пальцы порхали по клавишам, как бабочки, покрытые переливающейся пыльцой из сахарной пудры:

"Дорогой Билл, мой гном с ароматом хмельного эля! Мой интерес к тебе растет, как на секретных дрожжах — пышно, быстро и неостановимо. Я вспоминаю наш танец под луной, сахарной пудрой небес, и сердце мое тает, как шоколад в теплой духовке. Наша будущая встреча манит меня, как аромат свежих булочек с миндалем — хрустящих снаружи, нежных внутри, — и самого лучшего в мире латте с корицей, где каждый глоток — взрыв вкуса и тепла. Давай назначим день, и я обещаю: это будет пир для души, с кремом нежности и вишенкой шоколадных сюрпризов!

Твоя обворожительная Рита (с душой кондитера), Лиззи"

Она нажала "Отправить", и мир показался еще слаще, как эклер с двойной начинкой. Может, в будущем общественных ролей найдется место для настоящей любви — пышной, вкусной и без привкуса черных кнопок. Ведь даже Корпорация не может запретить булочкам быть собой.

После Пикачу

Утро снова озарило своими косыми лучами привычный мир этого непонятного нескончаемого маскарада, заполнив воздух запахом свежего асфальта и жженого миндаля — так пахнут выхлопы рейсовых дирижаблей, пролетающих ранним утром над кварталом. Арнольд, уже почти девяносто лет не снимающий с себя желтый наряд Пикачу, с пустым ведром в руке стоит у калитки и наблюдает, как голем-мусорщик, серый, словно высеченный из унылого местного гранита, неуклюже, но аккуратно грузит в свой кузов продолговатый полиэтиленовый саркофаг из соседнего дома. Там вчера умирал старик Элвис. А он-то моложе Арнольда лет на пять. А то и десять. Прощай, Элвис! Арнольд поймал себя на том, что забыл какое у Элвиса было настоящее имя. Здравствуй, склероз.

Голем работает молча, без привычного всем скрежета. Это дань уважения. Старик Элвис так долго пел «Love Me Tender» в кафе «У Павшего Титана» шесть вечеров в неделю, что его голос, потрескавшийся, как старый винил, считался местной достопримечательностью. Арнольд представил, как он тыкал пальцем в холодную синеву кнопки, бормоча имя нового персонажа, в чье тело вселится. Возможно, Фредди Меркьюри. Или молодого Синатры. Мир стал предсказуем и справедлив: за верную службу здесь всегда дадут самые лучшие возможности перерождения.

Арнольд повернулся и пошел к дому, к своей веранде, увитой самым настоящим, не голографическим плющом. Его лапы — нет, руки, он упрямо называл их руками, даже когда они били окружающих слабым током от волнения, — привычно нащупали лейку. Сад был его убежищем, его личной ересью. Здесь росли не сияющие голограммы плазменных орхидей и не поющие плотоядные мухоловки из последнего аниме. Здесь пахло рыхлой ухоженной землей. Влажной, темной, настоящей. Здесь жили томаты, огурцы и упрямый куст жасмина у забора.

Он зашел в дом. Внутри пахло старостью, бумагой и одинокой жизнью. На стенах — не плакаты с рок-концертов или с позабытыми игровыми персонажами, а старые топографические карты. Карты мест, которых в его нынешней жизни не было. Глубокий каньон Марса. Ледяные равнины Европы. Когда-то, в другой жизни, до Пикачу, он, возможно чертил траектории космических путешествий. Однако пора полить герань.

В дверь постучали ровно в полдень. На пороге стояли двое. Человек в строгом сером костюме, лицо его было профессионально-бесстрастным, будто выбранным из каталога «Серьёзные администраторы». С ним голем. Но не грубый каменный мусорщик, а современная техно-версия - изящная конструкция, отделанная полированным тёмным деревом и матовой бронзой. Очень тяжелое одеяние. В руках голема, сложенных на груди, покоился бархатный ларец. Синий, ультрамариновый, цвет самой глубокой, невозможной мечты.

— Господин Арнольд? — сказал человек. Голем беззвучно шагнул вперёд, ларец раскрылся. Внутри, на бархатной подушке, лежала она. Кнопка. Совершенная сфера диаметром с апельсин, излучающая тихий, холодный, синий свет. Она казалась порталом в иную вселенную. Впрочем, она и была порталом.

— Ваш срок на этой Земле истекает. Ваш вклад — поддержание образа «Мудрого Пикачу из 7-го переулка» в течение девяти десятилетий — внесён в реестр. Вам присвоена категория «Альфа-Плюс». Вам доступен самый широкий выбор.

Отливающие бронзой пальцы голема коснулись сферы. Над ней всплыли, вращаясь, голографические портреты. Молодой Элвис, улыбающийся ослепительно. Майк Тайсон в боевой стойке. Леонардо да Винчи с хитрым прищуром. Черепашка-ниндзя Рафаэль с парой сай. Эльф, гоблин и вся череда положительный персонажей из Толкиена, «Звездных игр», «Гарри Поттера» и много чего еще.

Арнольд смотрит на мелькающую перед его глазами витрину вечных личин. Он чувствует, как его собственная, натянутая на него, как комбинезон, личина Пикачу начинает невыносимо давить на скулы, плечи и трескаться где-то внутри, на швах. Ох!... Эти нарисованные щёки, этот вечный, глуповатый энтузиазм в уголках рта.

— Нет, — тихо сказал он.

Человек в сером слегка наклонил голову. — Простите? Выберите, пожалуйста. Система ждёт.

— Я сказал нет. Я не хочу быть Элвисом. Или Тайсоном. Или черепахой. Арнольд сделал шаг вперед, и его тень поглотила танцующие изображения. — Я отказываюсь от выбора.

В комнате повисла тишина, которую не мог нарушить даже едва слышный гул Кнопки. Администратор впервые выглядел растерянным. Его программа не предусматривала такого диалога. — Это… невозможно. Отказ от выбора равносилен отказу от перерождения. Несанкционированное небытие. Это противоречит Акту о всеобщем утешении. — Я не выбираю небытие, — Арнольд повернулся и посмотрел в окно, на верхушку своего кипариса, золотящуюся на солнце. — Я выбираю быть растением. Эвкалиптом.

Слово повисло в воздухе, странное, шершавое, пахнущее не голограммой, а смолой и пылью, ветрами ревущих сороковых, волнами жара из далекой Австралии и сырыми мхами влажных и ветреных лесов востока Тасмании. — Эвка… липтом? — администратор медленно проговорил, будто проверяя звучание на брак. — Да. Деревом. Высоким. Которое живёт тысячу лет. Которого никто трогает. Которое просто стоит. Его крона — там, наверху, высоко. Её всегда освещает солнце. И оно не слышит… — он запнулся, — …глупостей. Вечных песен, вечных драк, вечных острот. Оно просто растёт и не носит масок. Почему Пикачу — можно, а эвкалипт — нельзя?

Вопрос, простой и детский, прозвучал как взрыв. Администратор заморгал. — Потому что… такого варианта нет в каталоге. Каталог одобрен Центральным Комитетом по Образу Жизни, Корпорацией Общественного Счастья . В нём — только значимые культурные архетипы, способные нести утешение и смысл. — А солнце на листьях — это не смысл? Тишина на тысячу лет — не утешение?

Голем медленно закрыл ларец. Синий свет погас, оставив комнату вдруг тусклой. Администратор выпрямился, возвращаясь к протоколу. — Ваш запрос… нестандартен. Я не обладаю полномочиями. Мне необходимо связаться со Службой поддержки высшего уровня. Ваш статус обязывает нас рассмотреть ваше… пожелание. Он кивнул на прощание, и они с големом развернулись к выходу. На пороге человек обернулся. — Процедура может занять время. Дни. Возможно, недели. Вы будете ждать?

Арнольд уже стоял у стола и смотрел на карту Европы, ледяного спутника. — Да, — сказал он. — Я подожду. У меня есть сад.

Дверь закрылась. Арнольд слушал, как затихают шаги по гравию. Мир снова сжался до размеров комнаты, наполненной запахом старых карт. Он подошёл к окну. По улице, размахивая удочкой, как световым мечом, пробегал мальчик-гоблин из какой-то забытой игры. За ним и над ним, материализовавшись из рекламного столба, плыл голографический дирижабль, на боку которого гигантский мультяшный кот призывно подмигивал.

«Придётся пожить ещё, — без раздражения, с лёгкой усталой нежностью подумал Арнольд. — Пока они решают мою проблему с эвкалиптом.»

Он взял свою старую, потёртую лейку, наполнил её водой из-под крана — холодной, живой, земной — и вышел на веранду. Потом спустился в сад. Крупная капля, сверкавшая на кончике старого латунного крана, отделилась и упала на покрытые лишайником плиты отмостки дома. Арнольд наклонился над горшком с базиликом. Вода из носика лейки полилась ровной, прозрачной струёй. Она смыла пыль с зелёных, бархатистых листьев, и они тоже засверкали на солнце, как маленькие, не требующие огранки изумруды. На мгновение ему показалось, что он уже не поливает, а сам пьёт эту воду, тянется корнями к влаге, чувствует, как мягкий солнечный свет усваивается где-то в самой его глубине, превращаясь не в мысли, а в тихий, медленный, как забытая мелодия, рост.

Где-то высоко, за слоем городского смога и навязчивой амальгамой рекламных голограмм, сияло солнце. То самое, которое будет освещать его крону. Через тысячу лет.

Поттер - Гэндальфу

Рассвет сегодня тих и сер, как пепел, оседающий на поля после лесного пожара где-то там за горами. Гэндальф, лежа в кровати с закрытыми глазами. чувствует его приближение не по свету, а по изменению тишины. Тишина в эти часы особая — густая, тёплая, обволакивающая сонное тело словно вата, которой укутали мир, пока он спит. И вот ее начинают проклевывать своими отдельными возгласами, еще даже не песенками, птицы. Семьдесят три года в шкуре загадочного волшебника, в этом длинном, чуть потрёпанном по краям платье, с посохом, прислонённым сейчас в углу спальни. Семьдесят три года мудрого, доброго волшебника, который теперь на пенсии. Но еще вполне крепкого!

Он поднялся, еще сонные кости его мягко похрустывали, как сухие ветки в лесу Шира — леса, которого никогда не было, но который помнила каждая клеточка его роли. Он распахнул дверь и вышел на лужайку. Воздух пахнет искуственным озоном и сладкой пыльцой генномодифицированных незабудок — они, посеянные вдоль всех тротуаров, цветут на клумбах с подогревом круглый год, синие, безмятежные. На небе, окрашенном в нежный персиковый цвет утренними атмосферными светофильтрами, уже плывут, сверкая оперением, рекламные и рейсовые трудяги дирижабли, тихо напевая джинглы о вечном счастье.

Его кресло под широким балдахином ждало, остыв за ноь. Он опустился в его прохладную глубину и достал трубку. Закурил. Поплыл декоративный дым, с ароматом вишни и ностальгии, безвредный и бесплотный. Ритуал очень важен. Ритуал был частью роли. Пока он сидит здесь, курит, кивает прохожим — он остается Гэндальфом Серым. Безопасным. Предсказуемым. Приятной и надежной частью местного пейзажа.

Ранние прохожие улыбаются ему и машут. Вот пробежала юная Эльза из «Холодного сердца», её «ледяные» локоны развевает тёплый ветерок. А вот, тяжело дыша, прошёл добряк Хагрид — в жизни бухгалтер Петров, но даже здесь, в своё свободное время, носивший странное одеяние киношного персонажа и ведущий сейчас на поводке механического пса. Гэндальф кивнул и ему, приподняв шляпу. Роль есть роль. Ты можешь уйти из школы, где сорок лет рассказывал детям историю совсем не Средиземья, но ты обязан оставаться воплощённой частью сказки до самого конца. До визита людей в чёрном.

Они должны были прийти к нему скоро. Служители Корпорации Общественного Счастья с их гладкими, как речная галька, улыбками, Синей Кнопкой и Цифровым свитком. Обсудить его следующее перерождение. Он ждал этого момента всю жизнь, а теперь, когда он приблизился, в груди вдруг зашевелилась холодная и непонятная тревога.

Он хотел когда-то быть Джеком Воробьём. О, эта безумная свобода, этот вызов в глазах! Но Корпорация вычёркивала таких. «Негативный, деструктивный образ. Не олицетворяет свет.» Потом был Джон Карлин, острый, как бритва, смех которого резал по живому лицемерие. Тоже — под запретом. Вместо них предлагали галерею улыбающихся теней: супергероев без тени сомнения, добрых волшебников, поющих принцев. Прессованный, обезжиренный, пастеризованный свет. От него тошнило.

На столике рядом, рядом с кружкой настоящего, горького кофе (последняя не санкционированная роскошь), лежало не раскрытое письмо. Настоящее, из грубой бумаги, пахнущее пылью и ароматизированными чернилами. Он ясно различал запах миндаля. Письмо сегодня ночью доставила на крыльцо робо-сова, их стеклянные глаза всегда блестели в темноте фальшивым знанием.

Письмо было от Гарри Поттера. От тихого Тома, вечного ученика со второго ряда, а ныне архивариуса в старом и пришедшем в упадок шахтерском городке где-то в горах.

«Уважаемый учитель… Я тут такое обнаружил, что даже не знаю… В общем, это две разные старые версии Ста Томов. И протоколы Корпорации времен Установления. Я теперь кое-чтоточно знаю. Что Мать Тереза — не добрая тетя. Элвис, Мик, Френк — наркоманы. Их биографии переписаны. Имена исчезают и появляются. Мы живем в придуманном мире без прошлого. Я хочу знать правду. Но не знаю, как к этому подступиться...»

Гэндальф отложил трубку. И улыбнулся. Старой, видавшей виды улыбкой. «Правда, — прошептал он легкой дымке утра. — Какое дикое, забытое слово.»

Он и сам все это знал. Конечно, знал. Каждый, кто прожил достаточно долго в этой вечной ярмарке, среди нескончаемых фестивалей и праздников, призванных делать людей счастливыми, начинал замечать несоответствия. Швы. Почему раньше было столько эльфов, а теперь их почти нет? Куда делись все эти Арагорны и Индианы Джонсы? Почему внезапно все захотели переродиться в хриплых бардов-проповедников вроде Тома Уэйтса или в суровых, но добрых металлистов вроде Линдеманна? Это была мода, диктуемая свыше. Меняющийся каталог душ. И что-то еще...

Он оглядел свой маленький мир. Идиллический домик с соломенной крышей (синтетическая солома, вечная, не требующая ухода). Цветущие круглый год сады. Вдалеке, над куполами Праздничного квартала, сегодня взлетят фейерверки — начнется Фестиваль Улыбок. Всё было продумано до мелочей. Цвета, запахи, звуки. Вечный праздник, длящийся уже… сколько? Никто не считал. Трудно считать в мире, где история неустойчива как погода весной.

Но за этим фасадом всегда что-то шевелилось. Что-то настоящее. Он чувствовал это в редкие моменты тишины, когда смолкали рекламные джинглы и праздничные зонги. В наступивших «провалах», как он их называл, что-то проступало.... Бывало, вечером, сидя в кресле, он вдруг на мгновение проваливался в минутное забытие. И в момент проваливания видел не свой уютный кабинет, а серую, пустую комнату со стерильными стенами. Слышал не звон эльфийских арф, а ровное, назойливое гудение машин. И чувствовал на лице не тёплый ветерок, а поток холодного, обеззараженного воздуха. Эти мгновения длились доли секунды, но оставляли после себя ледяной осадок в душе и странный металлический привкус во рту.

Гарри копает слишком глубоко. Так можно наткнуться и на корни. А корни системы уходят не в светлую почву истории, а во что-то иное. Во тьму навязанного забвения и сознательного стирания. Корпорация не просто предлагает переродиться в светлые образы — они создают эти образы, вычищая из них всё сложное, тёмное, нежелательное. Они не сохраняют культуру — они мумифицируют её, превращая в безопасный, красочный экспонат или сувенир.

И самый страшный вопрос, который теперь полз, как холодный паук, по стенам его сознания: а кто они, эти «люди в чёрном» из Корпорации? Откуда они, что это за роль? Он не помнил. Кто перерождается в них? Кто управляет этим вечным карнавалом? Какие души выбирают себе роль надсмотрщиков в этом зацикленном саду иллюзий?

Гарри писал: «Мы соглашаемся со всем этим, носим эти маски, просто для того, чтобы нас не трогали.»

Вот она, горькая миндальная сердцевинка. Они все были здесь не актёрами, а заложниками общественного консенсуса, обещающего по сути бессмертие и многообразие вечной жизни, гарантированный шанс на еще одну спокойную приятную жизнь в следующей красивой клетке. Система держалась не на силе, а на всеобщем, молчаливом страхе оказаться вне её. И никто не называет это религией. Просто так все здесь работает.

Гэндальф вздохнул. Дым от его трубки сплетается в причудливые кольца, которые ветерок тут же лишает их формы. Он смотрел на дирижабль, плавно плывущий к горизонту, на его блестящий корпус, окрашенный в цвета радуги. Красота. Совершенство. Пустота.

Надо ехать к Гарри. К этому юному библиотекарю в умирающем городке, который, возможно, нашел не правду — её, может, и не существует вовсе — а дверь. Дверь за кулисы этого бесконечного, прекрасного и душного спектакля. Образумить? Нет. Для начала предупредить. И взглянуть на эти старые тома, эти протоколы самому. Посмотреть, какую ложь они рисовали тогда. Сравнить с нынешней.

Он поднялся. Спина болела — не от возраста, а от тяжести невысказанных мыслей и сомнений. Кошку покормят соседи. Цветы на капельном поливе. Он, Гэндальф Серый, мудрец на пенсии, собирается в путешествие. Без пони. Не на праздник, не на фестиваль. А в глухую провинцию, туда, красивая упаковка мира внезапно треснула.

Вечером он был готов. Он взял посох. Не потому, что он был нужен, а потому, что это частью образа и привычки. Часть маски. А маску теперь опасно снимать. Он последний раз окинул взглядом свой идиллический сад, неестественно яркую зелень, синие незабудки. Мир, который был красивой сказкой, рассказанной ребёнку, чтобы он не плакал в темноте. А за окном темнота сгущалась, и в её гуще уже не было ничего доброго и знакомого.

Он вышел за калитку, не оглядываясь. Впереди была дорога, старый рейсовый дирижабль и тихий голос мальчика со второго ряда, который осмелился спросить: «А что, если сказка — ложь?»

Гэндальфа охватило давно забытое чувство предвкушения. Он тоже очень хотел узнать ответ.