Жемчужина императора

Глава 1

По одной из чарующих древних легенд, на заре восхода Первой Империи было совершено путешествие по Жемчужному морю. Это бескрайнее сокровище природы ещё в те времена было пристанищем для многих мифических существ. В том числе, и для сирен.

Эти удивительные, но опасные существа, жили в глубинах моря своей жизнью, пока одна из представительниц воинственного народа не решила подняться под звёздный купол.

Что бы не искало на суше её одинокое сердце, нашло оно парусный флот, гордо рассекающий синие волны. Сирена увидела на корме корабля юного императора и стала повсюду следовать за тем, кто со временем стал ей милее подводного царства.

Долгие месяцы она наблюдала за храбрым императором, поддерживающим дух своих людей, и когда экспедиция подошла к концу, впала в отчаяние — сирена не могла последовать за любимым на сушу. Тогда она отправилась на поиски морской ведьмы из народа кракенов и заключила с ней сделку.

Во имя любви она отдала ведьме свой прекрасный голос, который мог равно как низвергать в мучительную агонию, так и окутывать небесным блаженством — убивать и дарить исцеление. Свою единственную несравненную драгоценность сирена обменяла на человеческие ноги, которые привели её к земному мужчине.

Она могла жестоко разочароваться, не найдя взаимности возлюбленного, но Священные Воды благословили её выбор и от великой любви сирены и императора родилась девочка. Самая прекрасная девочка — во всём мире не было похожей на неё.

Она росла и хорошела, открывая миру свои исключительные способности. Казалось, у неё было всё, но сердце не обманешь — с каждым годом оно всё сильнее стремилось к бушующим волнам, к таинственным глубинам и танцу лунных лучей в тиши Зеркальных бухт.

Эта девочка стала первой, кого люди назвали русалкой.

Так и появился самый удивительный народ водных просторов — одинаково преданный всем видам и расам мира. Одинаково любящий каждое живое существо.

Если верить легенде…

≉

Мой двор окружили

деревья высокой стеной,

Но тяжко вздыхаю

я лишь перед сливой одной.

Ты спросишь меня,

в чём причина печали моей:

Под снегом цветы её

кажутся яшмы нежней,

Плодам её спелым

роса не бывает страшна,

Колышутся ветви её,

когда наступает весна.

Но эти же ветви

поникнут в морозные дни:

Цветы их прекрасны,

но недолговечны они...

Бао Чжао (ок. 414 — ок. 466)

В этом году цветение дикой сливы мэйхуа совпало с Праздником весны, который в Первой Империи отмечали по лунному календарю.

Февральский снег ласково покрывал красные цветы, создавая удивительный контраст в зимнем саду дворца. Великолепный вид на него открывался с веранды, где младший сын императора Шан — принц Нианзу, стоял прямо под ласковыми хлопьями снега.

Вернувшись с военного похода, принц первым делом направился к отцу с докладом, но так и замер на месте, услышав прекрасный аромат сливы — сплетённый из холода и горечи, он прояснял мысли и даровал спокойствие духа.

Прошёл почти год с тех пор, как юноша последний раз был в столице империи. С самого детства он чаще спал на твёрдой земле во время походов, чем в мягкой постели.

Дворец был его домом, но каждый раз возвращаясь сюда, Нианзу чувствовал всё менее уловимую связь — его не привлекали ни богатства столицы, ни наложницы с цзинь-фэн в сложных причёсках, делающих их похожими на золотых фениксов. И сам он не чувствовал себя золотым драконом, не смотря на цзинь-лун в длинных каштановых волосах — ранговые украшения больше обременяли, неся в себе лишь пустую выразительность.

Мороз покалывал щёки юноши, пока его не привлёк звук, донёсшийся из коридора. Принц с сожалением оторвался от любования стволом сливы.

Садовники специально обрезали дерево так, чтобы создать «тело дракона». Ветви же были похожи на железные прутья клетки. Слива, изображённая на гербе Первой Империи, как раз символизировала дракона в клетке, то есть укрощённого дракона. И неспроста…

Принц направился к коридору. Лёгкие люй бесшумно ступали по лакированному деревянному полу, благодаря чему юноша остался незаметным и смог лицезреть удивительную картину — дверь в смежные с отцовскими покои была приоткрыта.

Нианзу нахмурился — император велел запечатать эту комнату после смерти императрицы. Он даже не позволил вынести из покоев её фэн-гуань — фениксовый убор принц, как и все обитатели дворца, последний раз видел на голове матери.

Только приблизившись к высоким бамбуковым дверям, юноша понял, что во всём крыле нет охраны. Дурное предчувствие нависло над принцем, когда он заглянул в комнату и нашёл глазами отца.

В смешанных чувствах Нианзу скользил взглядом по нефритовому бассейну, занимающему большую часть покоев. Вместо одной из стен теперь было лишь стекло, пускающее блики по кристально-чистой воде.

Солнечные зайчики, прыгающие по журчащей ряби, приковывали взгляд и очаровывали принца — по слухам, первый император был настолько влюблён в морские волны, что долгие годы охотился за мифическими существами, обитающими в волшебных водах Жемчужного моря.

Подчинив себе силу дракона, предок династии Шан возжелал покорить свободные морские народы. Что бы он сказал, узнав, что это удалось его потомку?..

Едва не выдав себя, Нианзу крепко сжал пальцами гладкий дверной косяк.

Обезумевший император, словно зачарованный, наблюдал за сидящей на ступенях бассейна девой с рыбьим хвостом вместо ног.

≉

Жизнь младшего сына императора Шан была довольно однообразна. Будучи седьмым в очереди на трон, он получил лишь базовое образование — никакой дипломатии и других важных для будущего императора наук.

Впрочем, принц Нианзу был этому только рад — его куда больше интересовало военное дело. Тренируясь с разными видами оружия по несколько часов в день и изучая основы тактики и стратегии, юноша чувствовал себя, словно рыба в воде. Кроме того, Первая Империя постоянно вступала в войны, стремясь поглотить как можно больше территории, так что умелые воины всегда пользовались уважением как среди простого народа, так и среди аристократии.

Закончив со всеми делами, принц по своей вечерней традиции молился в Храме Огня. Стоя перед алтарём, который состоял из нескольких ярусов, выложенных из мраморных плит, Нианзу смотрел на полыхающий между ярусами огонь. Каждое слово, произнесённое в этом месте шёпотом, звучало величественно — так было сейчас и так было задолго до рождения принца. Мысль об этом твёрдом постоянстве была приятна юноше.

Окончив молитву, Нианзу бесшумно миновал зал с предметами для обрядов, хранящиеся как святыни старинные музыкальные инструменты и уникальную «говорящую» стену, после чего вышел на улицу.

Даже под серыми тучами, низким куполом нависшими над Храмом Огня в предзакатных сумерках, здание внушало благоговение.

Главный зал храма находился в здании округлой формы, с крышей из огненно-красной черепицы, состоящей из трёх ярусов, которые поддерживали двадцать восемь массивных столбов. Число их было не случайно — посредине находились четыре столба, символизирующих времена года, затем шёл ещё один ряд из двенадцати колонн, символизирующих месяцы в году, а за ними еще один такой же ряд, символизирующий двенадцать часов. К тому же каждая из двадцати восьми колонн соответствовала созвездиям на ночном небе.

Обернувшись, принц глубоко поклонился — сегодня благосклонность богов была нужна ему, как никогда ранее — и, всё ещё ощущая аромат благовоний, направился во дворец.

Праздник весны в столице всегда отмечали пышно. Сотни слуг сновали по залам дворца, отовсюду лились звуки музыки и мужские голоса возносили хвалу императору.

Тенью скользя по безлюдным проходам, Нианзу не видел, но точно знал, что рисовое вино льётся рекой, а при волнующем свете свечей для отца прямо сейчас маняще танцуют наложницы.

Также принц знал время смены караула в императорском крыле и то, что из крошечного сада у восточной стены дворца есть проход прямо в бывшие покои императрицы. В солнечные дни Нианзу с матерью любовались орхидеями и пили серебряный чай с озера Сиху в этом саду.

С самого рождения юношу не баловали вниманием — иногда казалось, что только императрица помнила о его существовании. Пусть она и не была прилежной матерью, но по-своему любила сына, пока не угасла от оспы.

Снег сверкающим покровом припорошил растения, мимо которых проходил принц. Широкие рукава его дамастового шеньи покачивались на ветру, сбивая с гордых хризантем снежинки.

Уже стоя перед заветной дверью, юноша с замиранием сердца думал о том, что его за ней ждёт. Молва о воинственности сирен ходила по всему свету — принц не был глупцом и понимал, что шансы остаться в живых у него невысоки, но… ему хватило одного взгляда на прекрасное существо, чтобы стать его рабом навеки.

Со смесью тревоги и любопытства принц вошёл в залитые лунным светом покои. Блики воды танцевали по потолку и стенам, пока Нианзу стоял у прикрытой двери и созерцал самое удивительное, что когда-либо встречал.

И чем больше он смотрел, тем больше убеждался в том, что существо в бассейне не было похоже на изображение сирен с папирусов и набросков моряков с навигационных карт.

Аквамариновые глаза смотрели на принца внимательно, даже пытливо. В них было удивление и немой вопрос, а ещё любопытство — то же самое, что и в карих глазах юноши. Ни капли страха.

Описывая сирен, моряки писали о чешуйчатой коже с голубоватым оттенком, об острых плавниках и волосах, напоминающих ядовитые водоросли. Вместо зубов у них был полон рот смертоносных клыков, а отсутствие зрачков в ониксовых глазах и гипнотизирующая песнь сводили с ума.

В последние десятилетия никто не видел сирен — поговаривали, в результате многовековой вражды их почти изничтожили кракены. Эти кровожадные существа со змеями вместо волос и покрытыми шипами щупальцами вместо ног не умели убивать и залечивать раны песней, зато обладали способностями к тёмному колдовству.

Как бы то ни было, теперь Нианзу был уверен в том, что перед ним не сирена — это было существо, в существование которого почти никто не верил. В легендах их называли русалками.

У сидящей на пьедестале, возвышающемся из нефритового бассейна, кожа напоминала тончайший белый фарфор. Выше талии это была несравненной красоты девушка — над ясными глазами, обрамлёнными длинными ресницами, словно кистью нарисованные, лежали прямые брови; маленький покрасневший носик и приоткрытые влажные губы притягивали взгляд своей бархатистой мягкостью; по груди и миниатюрным рукам струились блестящие локоны длинных пепельно-чёрных волос, отдельные пряди которых были умело уложены в женственную причёску под коралловую диадему шань-ти.

Ниже плоского живота мерцали чешуйки, становящиеся всё более заметными по мере расширения бёдер; наконец, источающий жемчужное сияние, в воду опускался лазурного оттенка хвост с аккуратными боковыми плавниками.

Несомненно, у моря украли его самую прекрасную жемчужину.

Русалка не двигалась, пока принц рассматривал каждый сантиметр её изумительного тела. Светлые раскосые глаза изучали юношу в ответ с не меньшим интересом.

По меркам водных народов, принц был очень молод — совсем дитя. Его ханьфу из драгоценного шёлка переливами ткани струилось по гибкому сильному телу, закалённому физическим трудом и боями. Высокие скулы и точёный подбородок выдавали стойкость характера, тонкие пальцы рук украшали бесчисленные шрамы, резко контрастирующие со смуглой кожей.

Долгие минуты русалка вглядывалась в тёмные глаза, горящие в темноте, и не могла отвести взора. Юноша был похож и одновременно совершенно не похож на императора — в чертах его не было отголосков безумия, он смотрел прямо и честно, будто предлагая доверить ему свою жизнь.

И всё же веры людям не было — они поймали и заточили русалку в этой тесной комнате. Не будь она от рождения нема, подняла бы на уши весь город. Но даже обладай русалки даром пения, они бы никогда не использовали его против людей — в душах их жила милосердная любовь к народу, частью которого они сами являлись.

Потому русалка лишь подняла в воздух тысячи капель лёгким взмахом руки — она не собиралась нападать, но давала понять, что в любую секунду морская вода может приобрести форму острых игл, способных мгновенно прервать хрупкую человеческую жизнь.

Нианзу поражённо наблюдал за покачивающимися в воздухе каплями, вбирающими в себя лунный свет. В следующую минуту он обнаружил себя стоящим у края бассейна с восхищённой улыбкой на лице. Он бы хотел показать прекрасной русалке силу дракона, но ей обладал только старший в императорском роду.

Юноша испытывал смесь изумления с преклонением — обладая такими способностями, русалка, тем не менее, не причинила ему вред. Она словно терпела всё это время, в ожидании чего-то. Или кого-то…

Капли вихрем закружились в невесомости и медленно опустились на его протянутую ладонь. В ночной тишине это казалось чем-то настолько интимным, что Нианзу смутился.

Русалка ласково улыбнулась принцу, когда он сел на мраморную плитку пола и взглядом по-детски невинных глаз попросил показать ещё одно маленькое чудо.

Никто из них не промолвил ни слова, но они понимали друг друга так хорошо, словно были знакомы не один год. Околдованные друг другом, обитатели моря и суши лелеяли каждый миг, проведённый вместе.

Покидая с рассветными лучами зачарованные покои, принц твёрдо решил освободить русалку из заточения, даже если это будет стоить ему жизни.

Тогда он ещё не знал, что император, прознав о его знакомстве с пленницей, в тот же день вышлет сына из столицы…

≉

Шестой месяц по лунному календарю в Первой Империи считали месяцем лотоса.

Любуясь водными лилиями, в прошлом принц Нианзу — а ныне взошедший на трон император Шан, — наслаждался прохладой возле лотосового пруда.

Двадцать три года назад мужчина и представить себе не мог, что окажется сосланным из столицы жестоким отцом, а после многих жизненных испытаний станет генералом императорской армии — самой величайшей армии мира. Пожалуй, и предыдущий император тогда не представлял, как это обернётся против него — в результате борьбы за власть старшие сыновья поубивали друг друга, а после он сам окончательно выжил из ума.

Нианзу покачал головой, отгоняя назойливые мысли — в них не было злорадства, лишь жалость и сожаление. А ещё слабая искра надежды, что она осталась в живых, что смогла сбежать из этого кромешного ада — подальше от придворных интриг и алчных до наживы людей. Да только как сбежать без ног…

Под палящим солнцем покачивались на волнах большие розовые и кремовые цветы-короны. Вдохнув полной грудью воздух, наполненный их приятным ароматом, император пришпорил лошадь.

Желание убедиться в том, что бывшие покои императрицы пусты, гнало мужчину вперёд дни и ночи напролёт. В то же время, воспоминания о самой волшебной ночи в его жизни делали Нианзу эгоистом — в душе он остался тем же юношей, который с дрожью в руках ловил парящие в воздухе капли. Он хотел снова ощутить то же волнение, тот же восторг, наполняющий нутро при взгляде в удивительные аквамариновые глаза.

Ни к одной женщине император никогда не испытывал таких чувств, как к мифическому существу, с которым встречался один-единственный раз.

Он чувствовал мистическую связь с русалкой, когда решал, кому сохранить жизнь, а кто падёт от его меча. Когда перевязывал собственные раны, превозмогая чудовищную боль. И даже когда обнажал женщин, готовых на всё ради его благосклонности.

Он должен был выяснить, что это значит. Должен был спасти русалку, но не смог…

Люди в столице приветствовали прибывшего императора, но ему не было до них дела. Он огненным вихрем распахнул ворота дворца и, велев стражникам не следовать за ним, прошествовал в императорское крыло.

Ночь опустилась на земли Первой Империи, пока стены дворца поглощали звук человеческих шагов. Нианзу казалось, что всё вокруг пропитал холодный и горький аромат мэйхуа.

Оставив свой верный гуань дао с ножнами в коридоре, охваченный предвкушением и страхом, император распахнул бамбуковые двери. В тот же миг все годы, проведённые вдали от русалки, словно растворились во влажном воздухе.

Словно не прошла целая жизнь с их последней встречи.

Сощурив глаза от порыва свежего прохладного воздуха, мужчина различил в темноте толщу воды, поднимающуюся над бассейном. Капли морской воды вновь парили повсюду, словно оценивая мощь противника.

Луна зашла за тучи — её свет больше не питал воду, позволяя видеть чётко, как днём. И тогда пальцы Нианзу заскользили по воздуху, заставляя по всей комнате вспыхивать крошечные огоньки. Паря рядом с каплями воды, они отражались в них, словно в потусторонних зеркалах. Теперь император был единственным потомком в роду, и сила дракона перешла к нему.

Эмоции захлестнули мужчину, когда он разглядел русалку на том же месте, что и двадцать три года назад. Окружённая красивейшими раковинами и другими дарами природы, она словно стала ещё восхитительнее — всё такая же молодая, с любопытством в сияющих глазах.

Большая шпилька бу-яо с подвесками из морского жемчуга, раскачивающимися при движении, украшала шелковистые волосы русалки. Её грудь взволнованно вздымалась, пока она вглядывалась в лицо императора, словно не веря в то, что он вернулся за ней.

Звенящая тишина между ними будто наполнилась тысячами «прости», которые выражали печальные глаза императора. Вина, захлёстывающая его яростным штормом, разрывала сердце русалки.

И когда Нианзу сделал шаг навстречу своему прекрасному видению, русалка вдруг полностью опустилась в воду. Изящно рассекая волны хвостом, она подплыла к краю бассейна и, поднявшись на тонких, но сильных руках, вылезла на мраморные плиты пола.

Блики воды и мигание огня поглаживали лебединую шею русалки под плеск и сияние чешуи.

Мужчина, не веря своим глазам, наблюдал за превращением — в миг бледно-голубой хвост сменили стройные человеческие ноги. Встав в полный рост, русалка без малейшего стеснения приблизилась к императору.

Всё в мире застыло для них. Весь мир застыл, чтобы в следующий миг взорваться осколками осознания.

Она могла уйти. В любой момент русалка могла превратиться и найти способ покинуть дворец, могла добраться до моря, могла стать свободной!..

Она могла, но не стала.

Она осталась в заточении ради него.

Она ждала его все эти годы.

Смежив веки, они впервые осмелились прикоснуться друг к другу. Грубые пальцы подминали под себя кожу почти прозрачную и гладкую, словно атлас. Маленькие ладони поглаживали широкие плечи в доспехах так трепетно, что по мужским щекам бежали слёзы.

Касался ли кто-нибудь друг друга так нежно и любяще до них?.. С улыбками, подрагивающими от счастья, император с русалкой дышали друг другом.

Рассыпая белый песок, перевернулись часы, отмеряющие время жизни.

Наполняя дворец запахом соли, в покои бесцеремонно врывался морской бриз.

После всех испытаний души обретали покой.