Возвращаясь

Глава 1

-- Далеко ли до имения Мегем отсюда? - собственный голос звучал непривычно хрипло. Точнее, непривычен был сам его звук, не заглушаемый рёвом пушек и свистом картечи. Голос просто...был. И для бытия не нужно ему было более срываться. Странное чувство, туманами накатывающее с восходом и закатом на думы.

-- День пути, пан, и прибудете, немного осталось, -- добродушно отозвался старик и стегнул кобылку, ерошась от холода. Солнце поднималось прямо за их спинами, освещая родную уже землю.

Последние годы Ихид провёл на передовой, в кавалерии, муча не только своё утомлённое тело, но и доброго друга под собою. Теперь, когда всё закончилось... Хотелось никогда больше не садиться в седло. Будь его воля, Ихид бы прошёл пешком до самого дома, дыша в такт вместе с родиной, за которую боролся, с людьми, которых защищал. Но раненая нога всё ещё ныла, а потому приходилось так, скитальцем прибиваться к добрым людям, куда-то спешащим по дорогам с повозками. В этих повозках Ихид порой чувствовал себя покойником. Вокруг ничего, ни боли, ни шума. И лишь громада мира взирала на него своим естеством в ответ. Он смотрел в него и словно в чистилище переживал опустошение от чувств и надежды: он видел трупные пятна войны на чистом когда-то лице.

Казалось, сколько товарищей его полегло, чтобы не пустить на родину алозубого захватчика, но лишь недавно перестал он проезжать разорённые деревни и следы пожарищ. Только сейчас встречные люди перестали пугать следами увечий, которые они разделят вместе с развороченной землёй до самой смерти. Однако тела их всё ещё были отмечены стигматой голода.

Солнце медленно восходило, унося зыбкое омертвение рассвета и оживляя мир вокруг. Серые склоны обращались зелёными холмами, скрип сверчков и колёс уже был незаметен за праздничными песнопениями птиц. Глазные яблоки всё ещё тяжело ворочались в черепе под давлением мыслей, но медленно, через силу всё же взглянул Ихид в сторону извозчика, туда, в даль горизонта. Там, за холмами, его дом, гнездовье семьи его, за которое он сражался. Его Элейг, милая в своей оленьей кротости и грации. Нежным светом наконец озарилось лицо мужчины. После бесконечного, столикого времени он наконец увидит её. Улыбнётся в ответ радостному личику, зароется носом в шальные тёмные кудри, прижмёт к себе, утонет в ней, её нежной дивичьей душе, окажется дома... Забудет о язвах войны на теле мира и на теле своём. Есть вещи неизменные и светлые, за которые правда стоит бороться.

-- Скажи, дядь, ты часто бываешь в имении Мегем? -- спросил Ихид, не тая ласковой улыбки томления. -- Что говорят про господ его?

-- Бываю частенько, родня там у меня, завожу им порой из города чего, а они мне яиц да яблок, -- заговорил извозчик, улыбаясь искристо в бороду. -- Да только прошёл вот траур по хозяину, говорят, вдова Мегем так и не сняла чёрных платьев. Но голод земли не так сильно тронул, всё же, далеко от границы и разрухи...

-- Вдова? Разве же муж её погиб? -- Ихид остолбенел. Но как же, всё это время он слал письма... Не доходили? Или затерялись среди сотен других?

-- Да, тело привезли среди трупов простых добровольцев, ушедших в ополчение, говорят, признал кто-то из селян, а затем и вдова забрала его, отпели вот как пару недель тому назад.

Ихид замолчал поражённо. Так значит там, на родине, где-то уже есть его могила? Но кто в ней? И насколько же он похож, этот безликий подлог, раз его супруга не признала подмены?.. Как же страдала она, проливая слёзы всё это время. Нет, нельзя было медлить, он должен был вернуться с войны скорее, утешить её и не дать отчаяться. Он виноват перед ней и виноват безмерно за эту болезненную разлуку.

-- Я заплачу тебе, только езжай побыстрее, - в волнении выдавил Ихид, подбираясь. Он не может больше дрейфовать в пустоте своей души, если её сердце сейчас мучимо болью.

***

Родное имение было совсем небольшим. Титул Ихид носил скромный, но носил с достоинством, какого порой не найдёшь у поднебесных господ, таящих своё существование там, у самых ног монарха. Никогда он не стыдился старого и невеликого, но родного поместья. И видеть было радостно знакомую поросль лоз на южной стене, высматривать в башнях родное лицо, смеяться над визгами перепуганной служанки, уже уверившейся в смерти господина. Но старушка признала его всё же, слава Всевышнему, не спутала с поднявшим мертвеца бесом, залепетала в радости за чужую сохранённую жизнь. Только чувствовал почему-то Ихид тяжесть горестного взгляда служанки, поднимаясь наверх.

Элейг была у себя, подсказали слуги. "Скорее, нужно к ней", - затрепетало сердце. Но стоило подняться на второй этаж, как мужчина застыл в оцепенении. Прямо перед лестницей находилась ниша, в которой в детстве его висел семейный портрет родителей. Она опустела в дни перед войной, когда скончался батюшка, а художник ещё не был выписан из столицы. Но сейчас пустоту заполнили чуждые лица. В смиренной, но изящной позе на ней стояла женщина. Чёрные кружева платья узорами ночи оплетали схуднувшую за время разлуки фигуру, ласково касаясь плеч и бюста. Чёрные в полумраке картины волосы словно воды Леты стекали по её плечам. Лицо было спокойно и возвышенно, но глаза... Никогда Ихид не видел таких глаз. Они жили, сияли, горели, смотрели в неиссыхаемом желании жизни, пели последним, самым ярким аккордом торжества. А ладони нежно обхватывали незнакомые плечи. Рядом с умеренной величавостью сидело видение. На своем месте Ихид видел кого-то незнакомого. Сам он всегда был невзрачно бледен, но этот человек сиял утончённой белизной. Парадный белый мундир на нём сидел едва ли не роскошнее, чем королевская парча, художник словно сам полюбил тех, кого рисовала кисть. Серые глаза незнакомца были пусты, но сложно было от них оторваться. Он был высок, плечист... Это точно не был Ихид, едва сразивший худобу болезненности когда-то. Он никогда не знал этого лица и не мог понять, почему его взгляд натыкается на него. Внутри было зловеще пустынно.

-- Ихид, -- чужой зов вывел из полузабытья, со скрежетом мужчина развернул свои кости на болезненно знакомый голос. В дверях одной из комнат стояла его Элейг, словно сошедшая с картины. Такая же изящная, возвышенная и незнакомая... Но с тем же незнакомо пылающим взором. Неожиданная мысль поразила мужчину: это был взгляд счастливого человека, безумно влюблённого в своё счастье и давно забывшего в нём рассудок. Никогда прежде он не видел ничего подобного на лице супруги.

-- Элейг, кто на портрете? Почему ты похоронила меня, я писал тебе письма, ты не получала их? Что происходит, прошу, скажи мне... - слова полетели вспугнутой стаей белокрылых птиц, неся не столько смысл, сколько растерянность. Элейг не сказала ничего, лишь зашла обратно в комнату, и Ихид бросился за ней в приступе необъяснимого страха. Показалось вдруг, что стоит её отпустить хоть на мгновение, и она исчезнет, оставив лишь искусственное полотно портрета в нише.

Дверь когда-то вела в его покои, но сейчас мужчина не признавал этих голых стен и запустевшего убранства. Но больше всего его поразил стеклянный гроб в центре. В нежных отсветах витража поблёскивали прозрачные стенки, благоухали выложенные вокруг цветы. А в гробу лежал тот незнакомец с портрета. Щеки его впали, резко очерчивая кости, глаза были закрыты, губы давно побелели и высохли. Он лежал в том же парадном белом мундире, но никакая белизна ткани не могла скрыть трупных пятен, которые Ихид едва ли не собственной кожей ощущал на дне гроба.

Элейг опустилась на колени у посмертного пристанища, приникая к нему грудью жадно и неумолимо в стремлении соединиться с покойным. Взгляд её запылал с новой силой и камнем в душу упало осознание: так смотрели не на него. Этот бездумный восторг окружал тело чужака.

-- Его привезли по ошибке, кто-то спутал с тобой, опознавая другие трупы, -- Элейг говорила мелодично и тихо, словно боясь разбудить своё сокровище. -- Я всегда старалась быть хорошей женой, полюбить тебя... Но когда я увидела его, я поняла, Ихид. Я мечтала о нём, его я рисовала в грёзах в юности, представляя замужество. Он словно пришёл из моих снов, понимаешь? Это моя мечта, это... Я, помню, воображала себя на его руках, представляла его грозный голос, когда он будет казнить виновных, и ласковый бархат шепота, когда будет говорить со мной... Я уже поверила, что ты не вернёшься, сразу после победы перестали приходить твои письма, но ты не вернулся с конницей. Я была так рада...

Женские руки с нежностью и трепетом гладили холодный гроб, но огонь в родных и незнакомых глазах лишь яростнее вспыхивал от слов исповеди.

-- Я была примерной дочерью, я была хорошей женой... Неужели мне не дозволено теперь быть с любимым, думала я? Так боялась, что он оставит меня, я проснусь и не увижу больше... Художник, выписанный из столицы, рисовал его, пока мастера с востока бальзамировали тело. Теперь он навсегда рядом, я могу спать подле и видеть во сне нашу жизнь, я словно парю в этих снах, Ихид. И на картине мы вместе, в настоящей любви, не вымученной и продиктованной волей родителей. Прости меня, Ихид, я не смогла отказаться от этого...

Мужчина молчал, не слыша толком слов чужой супруги. Казалось, ещё при виде портрета то, что не изранила война, разорвало и растоптало что-то другое. Что это было? Он не понимал, не чувствовал, не думал. Его семья мертва. Его могила в семейном склепе рядом. Его дом пуст от любви и ожидания встречи. Его ли это дом?

-- Если он здесь, -- язык тёрся безвольной тушей о зубы, едва выдавливая слова. -- То кто лежит в моей могиле?

-- Она пуста, в семейном склепе. Я не стала приказывать зарыть её. Твоё тело ведь так и не вернулось, -- Элейг взглянула на него, и вместе с потыхающим огнём в её глазах потухло и что-то в его сердце.

Ихид развернулся, в молчании уходя к последнему своему месту, где его ещё ждали. Жаль, что опоздал он к собственному отпеванию.