Внешнее Изнутри

Глава l

Добро пожаловать в мой мир, дорогой гость. Обустраивайтесь поудобнее, проверьте, чтобы Вам ничего не мешало. Я хочу, чтобы Вы отдыхали при погружении в каждую из десяти глав этой мистической и в то же время очень реалистичной истории.

Для атмосферы и при желании, можете включить эту песню: ⏯️ Miniatures: II. Karoun – Armenian Philharmonic Orchestra and Komitas Quartet (Длительность композиции — 3:08. Советую воспроизводить её в режиме повтора.)

Для Вашего удобства на Яндекс Музыке я создала альбом «Внешнее Изнутри» со всеми нужными треками по очередности.

В данной книге описываются сцены душевных мук и физической грубости — будьте осторожны. Все персонажи — вымышленные; любые совпадения с внешностью или характером реальных людей случайны.

Желаю приятного чтения.

Персонаж 1

Солнечный луч бьёт в глаза, согревая тело и наполняя теплом душу.

Будучи младенцем, я помню всего лишь один фрагмент: кадр, застывший вязкой полутени кухни. Папа кормил меня безвкусной зеленой смесью из стеклянной баночки. Это невозможно было есть. Я чувствовала не только голод, но и бессилие: не могла ни разговаривать, ни убежать. Ложки шли одна за другой, и каждая таяла во рту, как беззвучный камень.

Когда после пятой‑седьмой ложки отец вдруг остановился, я напряглась — но не от радости, а от предчувствия. Папа попробовал сам. Его губы сморщились, в тишине кухни прозвучало «фу». Слово это, казалось, отозвалось в воздухе, привлекло тёмные складки света на стене; и тогда он стал шуршать в шкафу. Насыпал, помешал, вернулся к столу. Еда стала другой — едва. Я снова скривила гримасу: «Пересолил», подумала я. Словно уже не только о вкусе, но и о порядке вещей. Солёность будто расставляла границы между мирами: слишком мало — и пища не пройдёт, слишком много — и она оживёт, станет чужой и колкой. И всё же я продолжала есть, потому что отталкивать именно сейчас было нельзя.

Не помню, сколько потребовалось попыток, но родители выучили язык моего вкуса. Они научились сыпать в меру, так, будто подстраивали ритм дыхания дома под моё маленькое сердце. В подсознании навсегда осталось — ощущение, что именно там, между пересолом и недосолом, был найден первый способ договориться с миром.

Память выдаёт лишь те моменты из жизни, которые были прожиты душой и потому запомнились.

Я никогда не любила активные игры и шумные забавы. Я впитывала в себя новую информацию, которая попадалась у меня на пути: новые запахи, вкусы, слова, ночные сказки у кровати вместо колыбельной и всю красоту мира. Сияние ночной луны казалось мне живым посланием, жаркие солнечные лучи — прикосновением родных душ, холодные капли дождя — тихим шёпотом неведомых дорог, а осенние оттенки — словно страницы древней книги, выцветающей и вновь обретающей смысл.

Будучи ребенком, никогда не застреваешь в раздумьях. Откусив кислую дольку лимона, я лишь скорчила лицо на три с половиной секунды — достаточно, чтобы собраться — и жить дальше, не теряя ни одной лишней минуты. Мне, если честно, нравилась горечь кофейной гущи. Однажды мама дала мне попробовать настоящий кофе. Это было отвратительно горько, но, боже, какой новый, притягательный вкус — порой мне хотелось вернуться именно к этому вкусу снова и снова. И ни одна сладость не могла заглушить эту потребность.

Когда мне исполнился годик и появились первые зубки, по старинной традиции меня усадили на маленькую скатерть, расстелив передо мной самые разные предметы. Для меня это были загадки: я не знала их названий и не понимала, чего от меня хотят эти громкие взрослые. Передо мной лежали градусник, половник, указка, ручка, ложка, монета, скотч и ещё множество мирских артефактов.

Интуиция и врождённое любопытство не позволили мне тянуть резину. Маленькая, но уже хваткая ручонка потянулась к золотистой металлической оболочке. Все, увидев выбор, заговорили: станет врачом — мол, градусник же выбрала. Взрослые стали хлопать, сыпать на меня конфеты, и я почувствовала легкий укол страха от их громкого визга и неожиданности событий, но меня это не остановило. Я думала по‑детски и прямо: какой красивый, тёплый, золотистый цвет — надо попробовать на вкус. Потянула упаковку к губам. Я хотела его попробовать в любом случае, даже если это может убить меня. Подсознание всегда шептало мне: «Пробуй! Действуй! Хватай! Ешь, бери, кричи, требуй, плачь, смейся, и... Всё безопасно — спи...»

К счастью, я всегда была окружена заботой и любовью родителей, и это мгновение, как и множество других, обернулось не бедой, а лишь ласковым смешком и лёгким испугом взрослых. В памяти остался запах металла и тепло рук, что всегда успокаивали меня.

Воспоминания тают, как свеча: края у них тонки, голос — приглушён, и прошлое кажется чужим. Я собираю эти крошечные фрагменты, как осколки — каждый отражает лишь отблеск былого, но вместе они обещают целое, которого уже не найти.

Воспоминание моей матери пересказ с её слов.

Моя мама думала, что я не умею разговаривать, хотя мне было уже целых два года. Я действительно молчала — необходимости в словах не было.

Но однажды дедушка подозвал к себе и попросил, чтобы я пересказала сказку; он верил, что я умею, мягко подсказывая начало и подбадривая меня.

— Ну давай, начинай. — Жил-был волк в тёмном лесу...

Он усадил меня к себе на колени, и я начала пересказывать сказку от начала до конца, с интонациями и репликами персонажей. В тот момент мама подбежала, чтобы узнать, кто разговаривает таким тоненьким голоском, и застыла в удивлении, увидев эту сцену.

Мои воспоминания в три года.

Дедушка чистит для меня яблоко одним кольцевым движением ножа, обнажая его полностью. Я всегда удивлялась тому, как ловко это у него получается. Из кожуры получается равномерная спиралька, тонкая и гибкая, словно ленточка, удерживающая в себе запахи летних садов и терпкую сладость фрукта.

Мы гуляем; он покупает мне по пути жвачку у продавца на улице. Восемь цветных шариков счастья и сладости в упаковке. Как сейчас помню: красная — вкус земляники, зелёная — яблоко, жёлтая — лимон, синяя — черника, а остальные — смесь фруктов. Мы идём по улицам за руку с дедушкой. Ветер играет с листьями деревьев, создавая свою природную мелодию, и дарит лёгкую свежесть. Мы останавливаемся на скамье в саду, где горизонт покрывает море разноцветных горных цветов. Голубое небо с белыми пушистыми облаками смотрит на нас, словно обнимая.

Разноцветные гирлянды на новогоднем окне кажутся волшебством и вызывают восторг в душе.

В нашем семейном ресторанчике прямо на холодильнике распустились крошечные жёлтые цветы. Они будто обвивали поверхность своими зелёными щупальцами и тихо шептались между собой. По утрам из их сердцевин, как из старинной ризницы, медленно сочился золотистый нектар — капельки, блестевшие на холодном металле.

Я леплю из земли и виноградных листьев долму и бормочу себе под нос что‑то невнятное, подражая родителям.

Сижу дома на полу, нанизывая бисер на проволоку; они так красиво поблескивают в полумраке дневного света.

Голос матери: «Доедай кашу — иначе у тебя будет некрасивый суженый».

Кто такой суженый? — подумала я. Прислушалась к себе, поняла, что не хочу больше есть, — отодвинула недоеденную кашу и побежала гулять.

Я ем конфету, бросаю фантик в пустую мусорку — папа подходит, достаёт фантик из пустой мусорки. Это повторяется; на третий раз папа немного нервничает:

— Да блин, опять фантик.

— Пап, ну так же мусорка никогда не наполнится. — Говорю ему я.

— Хм, и то верно. Иногда ты говоришь годные вещи. — Отвечает папа.

Дети во дворе почему‑то меня всегда сторонятся. Мне однажды случайно удалось подсмотреть, как все дружно, закинув друг другу руки на плечи, хором поют песню, сидя на ступеньке высокого здания.

«Солнце, солнце, восходи! Из-за горы выходи. Чёрные тучи уходите, нашему солнцу место уступите», — я наблюдала, как они пели, как дождь капал всё медленнее, а вскоре и вовсе прекратил стучать по земле. Как только взошло солнце, дети тут же разбежались по двору, звонко смеясь. Оставив меня наедине с серыми стенами каменной постройки, полумрак которого дарил холодное и успокаивающее в своей красе одиночество.

Переключите музыку для погружения в сюжет. ⏯️Страшная музыка для квеста — Кошмарики (4:23)

Мама гналась за мной с метлой, и её шаги звучали как приговор. Я бежала пятками по скользкому полу, сердце стучало в ушах, а в голове — только одна мысль: почему за простую детскую выходку начинается война? Она успела дотронуться — удар по ягодице, резкий и стыдящий, как будто я совершила преступление. Её глаза горели, голос рвался, обвиняя меня за то, что я "показала язык" взрослой даме (но на самом деле я просто вывернула нижнюю губу наизнанку) — жест, который для неё превратился в дерзость и непочтение.

Она схватила меня за руку и заперла в кладовой. Темнота там была плотной и холодной; запах старых вещей и пыли заполнял рот. Я прижалась к полке, и каждый звук снаружи слышался громче, чем боль: шаги, щелчок замка, приглушённые голоса родителей — всё это становилось приговором к бессловесной вине. Мне было страшно и одиноко. Слезы застилали взгляд, но никто не приходил, никто не спрашивал, почему мне больно. Только когда папа открыл дверь, словно нарушив страшную сцену, я вышла на свет — слабая и с тяжёлым чувством несправедливости, которое не давало мне дышать. В тот момент я поняла, что наказание не стерло моё недоумение: за что — за детскую гримасу, за испуг, за то, что я была просто собой?.. Я не смогла ответить себе на этот вопрос, я даже не смогла объяснить матери, что она неправильно поняла ситуацию.

Перелёт в большой город. Четыре года.

Уж не знаю, что заставило родителей переехать, детей в свои дела не посвящают. Не разговаривают и уж тем более не советуются с ними. Особенно если ребёнку всего четыре года от роду. И я в те годы не думала и не анализировала. Просто подстраивалась под новый мир и впитывала ещё больше информации. Я самостоятельно обучилась новому языку, доставая родителей и старших бесконечными «А что такое?..» и «А почему?..»

У нас дружная семья, у меня всегда была любовь и забота родителей. Но иногда в доме поднимался ветер слов: спор, который начинался как обыкновенная ссора, шуршал и превращался в морозный круг. Как сейчас вспоминаю — слышу собственный плач и чувствую, как слёзы высыхают на щеках от страха и резкой боли в левом плече. Я медленно оборачиваюсь на маму, вглядываюсь в неё сквозь обиду и глухую ярость и даю ей обещание: никогда не выбрать человека, похожего на папу.

Пять лет.

Мы гуляем всей семьёй среди сиреневой олеи; в руках у меня — букет этих прекрасных цветов. Я вдыхаю их терпкий и чарующий аромат и прислушиваюсь к чириканью птиц — они так красиво поют.

...Мы с мамой неспешно гуляли по укромному саду, где под тёплыми листьями прятались алые ягоды земляники и наливалась сладкая малина. Я протянула руку к одной из ягод, но, раздвинув нежные крупинки, вдруг заметила внутри извивающегося червячка. Меня передёрнуло.

«Фу… Я больше никогда не буду есть малину» — решила я.

Шесть лет.

Застолье. Собралось много гостей — уже не помню, чей это был праздник или какое мероприятие, — но в голове всплывает одна сцена. Отец с любовью держал на руках годовалого братика. За столом шёл какой‑то разговор, и вдруг все начали смеяться, я подхватила смех, неуверенно хихикнув за компанию. Отец громким голосом осадил меня: «Что смешного?» Я не смогла ответить, так как не понимала, о чём идёт речь. Он командным тоном велел встать из‑за стола и идти есть на кухню. А сам стал разговаривать с братиком мягким голосом, спрашивая, не хочет ли он чего‑то со стола. Братик слегка махнул головой.

Душу кольнула обида, она давила на меня гирей; стало тяжело двигаться, но я взяла тарелку супа и ушла есть на кухню в одиночестве. Помню, ко мне дважды заходили. Один раз — женщина небольшого возраста. Я расплакалась от её неравнодушия; слёзы текли вперемешку с тихим смехом — я не понимала, почему так происходит. Она мягко подсела рядом и уговаривала меня вернуться, но я была уверена: если вернусь, отец меня отругает после того, как все уйдут. И я так и ответила ей, вытирая слёзы. Через какое‑то время она ушла, и слёзы наконец остановились. В душе была пустота, но я наслаждалась приятным вкусом чечевичного супа, приготовленного мамой.

Приходил ещё мужчина совсем ненадолго; я сказала ему то же самое, и меня больше никто не беспокоил. В голове проносилось — «Почему так несправедливо? В чём я провинилась? Наверное, не стоило мне смеяться...»

Семь лет.

Первый звонок. Мама ведёт меня за руку в школу; её ладонь тёплая и уверенная. Я всё так же полна интересов и энергии. В этой школе я впервые нахожу друзей — двух сверстников, с которыми всё кажется новым и необычным. Оказывается, общаться очень даже интересно.

Ещё одна крупная ссора — на этот раз из‑за моей невозможности усвоить новую информацию с первого, второго и даже третьего раза. Голос отца звучал как расколотое зеркало: громкий, звонкий, будто раскалённая лава, обжигающая смыслом сказанного. Я спряталась под стол; в полутьме его фразы отбрасывали тени, в которые вкрадывались тёмные шёпоты, убеждавшие, что я навсегда останусь глупой. Часы переставали тикать, чтобы не нарушать этот холодный хор. В такие моменты мир сжимался до размеров одной комнаты, одного односложного обвинения, и единственным укрытием становился тихий, почти священный покров тени под столом...

⏯️Adagioo — Kamro (3:53)

Через неделю родители приняли решение нанять репетитора для меня. А я абстрагировалась при первой же возможности, мне не хотелось зацикливаться на негативных мыслях. Преподавательницу я очень полюбила, она всегда спокойно и понятным языком мне объясняла задачи, которые давались мне с трудом. И я старалась проводить с ней по возможности больше времени. Помню, как она открывает пакет с конфетами специально для меня, и фраза «у нас с тобой будет сладкая жизнь» отзывается внутри, будто обещание, брошенное в тишину.

— Пошли, пошли, посмотришь, что делает папа, — сказала мама, подскочив на пороге кухни, её голос немного дрожал, и в нём чувствовалась едва заметная насмешка.

Меня это заинтриговало. Я отложила ложку и побежала за мамой в гостиную. Дверной проём наполовину затенялся; папа сидел в кресле, притворяясь, что читает. Книга была раскрыта, но один раз он бросил на меня короткий взгляд исподлобья, как будто проверял, не заметила ли я его игру. Я чувствовала его эмоции: напряжённость и ожидание вперемешку со страхом.

— Нет, — быстро прокричала я и побежала на кухню под стол.

Под столом было тепло и чуждо безопасно. Я садилась туда, когда хотелось спрятаться от громких голосов; прямо на полу я аккуратно вырезала фигурки из модных журналов. Ножницы мягко шуршали, бумага оставляла тонкий шлейф ароматов типографии, и мир сужался до этого мгновения.

Помню: позже, когда денег не хватало, мама обвинила в этом мои вырезания под столом. Но я не хотела, чтобы из-за меня родители ссорились, поэтому перестала заниматься этим.

Папа всегда давал мне мелкие поручения — выключить свет, принести пульт, помыть горшок за братом, закрыть шторы и т.д.

Если я была занята игрой и не слушалась, он ломал мои игрушки. Мне было обидно, но в целом это не казалось критичным. «Мне просто нужно слушаться, и всё будет хорошо», — подумала я.

Прошло два года, как у меня появился братик. Я любила играть с ним и смотреть мультфильмы по вечерам, подогревая ему молоко в бутылочке и осторожно проверяя температуру — капнув молоком на руку, как меня учили родители. По утрам я кормила его с ложечки, придумывая игры, чтобы было веселее. Я вырезала из еды фигурки — птиц, маленького сердца, медвежонка — и еда подлетала к его губам самолётиком.

Приходила из школы и учила его тому, что сама знала. За два с половиной часа братик освоил все цифры, алфавит и немного счёта. Когда он начал не понимать, во мне поднимался ничем не обоснованный гнев. Я смотрела на него глазами, полными огня, и дала выбор: либо он начинает понимать, либо в будущем станет бомжом.

В последнее время мы всё чаще оставались дома одни. Ах, как беззаботно — и давно это было...

Тогда я даже и представить не могла, что жизнь на самом деле совсем не такая, какой я привыкла её видеть. Мы жили как обычная семья. Отец работал и зарабатывал достаточно, чтобы обеспечить нам беззаботное детство. Мать была настоящей волшебницей и могла из обычных ингредиентов сотворить чудо‑зелья, после которых проходили любые болячки и недуги. Или выпекала блюда неописуемого вкуса... Как сейчас помню сочетание хрустящей корочки слоёного теста и мелко обжаренного фарша со специями, которые таяли во рту. Даже обычная жареная картошка имела насыщенный вкус, потому что была приготовлена с любовью.

В приготовлении некоторых выпечек мне даже посчастливилось участвовать.

Мама:

— Держи крепко. Не отпускай, пока не вернусь.

— Хорошо, — ответила я и наблюдала, как электрический миксер вращается, создавая круги, овалы и узоры в крему для торта, который мы готовили ко моему восьмому дню рождения.

Глядя на светло-розовый оттенок крема, я погружалась в мечты о том, как на мой день рождения соберутся новые школьные друзья. С ними мир казался более живым и увлекательным, полным неразгаданных тайн. После совместной готовки и мытья посуды с мамой, словно в ритуале, я переходила к школьным задачам. Мама помогала мне решать их, а затем я, в свою очередь, принималась за утюжку белья и одежды небольших размеров. По всей видимости, эти простые, порой утомительные действия были похожи на домашние задания — такие же обыденные и мирские задачи, которые однажды обернутся важными навыками на пути к взрослой жизни.

День рождения близился, словно тень, крадущаяся в предвкушении волшебства. На праздник собрались родственники с папиной линии: дядя, тетя, старшие двоюродные брат и сестра. Возможно, был кто-то еще, но память о них растворилась. Я отчетливо помню только одно: дядя подарил мне синтезатор, и я, как зачарованная, иногда баловалась этим музыкальным инструментом, не задумываясь о том, как мешаю жильцам дома спокойно жить и спать.

Ещё я слышала голоса в голове — были ли это мои мысли или шёпот божества, никто не знал. Я будто вела беседу с невидимым собеседником: он спросил, чего я хочу, словно собираясь сделать подарок мне на день рождения.

Я ответила, что хочу всегда получать то, чего желаю. Голос усмехнулся и прошептал, что согласен — но при одном условии: «ты должна быть абсолютно уверена в своих желаниях и ясно понимать, что именно хочешь».

— Договорились? — С легким любопытством в голосе прозвучало в голове.

— Да. — Уверенно и не раздумывая ответила я.

День рождения. Восемь лет.

⏯️ Par 5 — Merujan Sargsyan (3:16)

Я стою у длинного стола, где смех стукается о стеклянные бокалы, а разговоры гудят, как мотор. Каждые несколько секунд я бросаю взгляд на дверь. Жду. Сжимаю телефон в руке. Надеюсь, что мой единственный друг вот‑вот появится.

Время тянется. Взрослые накрывают ещё блюда, наливают, смеются громче. Наконец мама сообщает мне, небрежно, почти между слов: он не нашёл подъезд и уехал домой. Слова падают прямо мне в грудь. Я выдыхаю, будто потеряла опору.

Музыка гремит так, что вибрирует воздух, и я зажимаю ладонью ухо. Родственники подпевают, покачиваются, захлопывают в ладоши. Меня начинает мутить.

Я подхожу к тёте, смотрю ей в глаза:

— Можно потише?

Она улыбается, кивает куда‑то мимо меня и тут же поворачивается к кастрюле. Мой голос тонет в шуме, словно я говорю через воду.

Я делаю вдох и пытаюсь перекричать музыку, разговоры, смех:

— Эй! Слышите?!

Никто не оборачивается. Мир продолжает веселиться, не замечая меня. Глаза наполняются слезами, я моргаю, чтобы их скрыть, но они всё равно прорываются.

Я словно была одна в квартире, заполненной людьми. Слезы застыли в моих глазах, эмоции били через край. Чтобы скрыться от головной боли, я сбежала и нашла укрытие в ванной комнате под раковиной. Слезы катились по щекам, пока мой разум пытался понять, почему все так устроено и почему никому нет дела до меня — ведь это мой праздник, а веселятся все вокруг.

Не знаю сколько я просидела там — может, минут десять? Или полвека? Но этот день остался в моей памяти навсегда. Проглатывая горечь обиды и бессилия, я прижимала колени к груди, пока меня случайно не обнаружил отец. Он спросил, что случилось. Я рассказала ему о головной боли и слишком громкой музыке. Он отошёл, и песня стихла, вернулся и вывел меня из ванной комнаты — словно освободил из тьмы страданий.

⏯️The Mind's Eye — Dan Gibson's Solitudes (7:55)

По ночам я любила вспоминать самые теплые моменты из своей жизни, пытаясь понять, кто я и что делала за все эти восемь лет. В основном я вспоминала самые ближние воспоминания. И это была школа. Как мы охотились за бабочками в школьном дворе с другом и его знакомой. Мне удалось заметить, что бабочки не исчезают в одну секунду, как нам казалось. На самом деле, они просто закрывают свои красивые крылья, чтобы их не заметили. И благодаря моему замечанию, другу удалось поймать бабочку и убрать её в свой школьный пенал.

«Какой ужас... Бедная бабочка», — подумала я. Мне было жаль насекомое, я не задумывалась, почему мы бегаем за бабочками и пытаемся их ловить, но если другу она для чего-то нужна, кто я, чтобы мешать этому? «Её поймали с моей помощью, но ловила же не я...» Успокаивала я себя таким образом. Но уже через минуты пять сама поймала одну маленькую бабочку прямо перед носом у знакомой моего друга, пока та кралась к бабочке, воображая себя, наверное, каким-то хищным зверем.

Я не смыкала ладони, не хотела повредить нежно-голубые крылья хрупкого создания. И та билась в моих руках во все стороны и падала от бессилия. Отдыхала секунды две и снова начинала мельтешить. Я притворилась, что не понимаю, как отдать её (и я действительно не понимала, как можно причинить ей боль), поэтому отпустила её на свободу.

Вспоминала, как друг заметил, что я не справляюсь на уроке технологии. Нужно было вырезать снежинку из бумаги, но у меня получались лишь кусочки льда, и я уже отчаялась и представила, как в дневник ляжет двойка, а мне придётся отчитываться из-за этого родителям. Друг удивил меня: он украл одну маленькую снежинку у одной нашей одноклассницы, которая вырезала за урок уже тридцатую по счету, и отдал его мне. Учительница поставила мне пятёрку. Удивительно приятный поворот событий. Я даже впервые начала в подсознании романтизировать этот поступок.

Ещё вспомнила дедушку и уснула с этими мыслями: интересно, как он там и где он? Почему я его больше не видела?..

⏯️Karma — Beyhude (9:07)

Утром, едва перекусив, я спешила во второй класс. Я шла по хрустящему снегу, белизной которого невозможно было не восхищаться.

На переменах мы с друзьями играли в догонялки; обычно «во‘дой» была я, ведь мальчики бегали быстрее меня, как бы я ни старалась. Но это меня устраивало — я была счастлива проводить время с друзьями. Иногда мне удавалось вырваться вперед на короткий промежуток времени: я поняла, что если силой не удается победить, нужно хитрить. Я подлавливала момент, предугадывая траекторию побега друзей и срезала путь.

А вечером мы обычно прощались и шли домой. Но в этот вечер что-то изменилось. Один из мальчишек в шутку толкнул второго, тот рассердился и толкнул его в ответ. Потом первый толкнул второго на меня, и в растерянности я не знала, что делать. Что это? Игра такая? Что происходит? Первый начал говорить: «Давай толкни его на меня, Mary! Ты сможешь!» — жестикулируя руками и ожидая моего ответа. «Нет Mary не надо, не делай этого» — говорил мой друг, но я уже неуверенно толкнула в ответ. Первый снова толкнул второго на меня; защищаясь от удара, по инерции я ответила тем же. Странное темное чувство охватило пространство — непонятно откуда взялись смешки над слабостью нашего друга, а ведь он просил остановиться.

В один момент второй разозлился, остановил замкнутый круг и толкнул на меня первого со всей накопившейся злостью. С моей стороны ничего не изменилось: ни ощущения, которые я не успевала усваивать, ни мысли, пытавшиеся понять суть игры; лишь поменялся человек. Мы действительно словно играли...

Первый быстрее сообразил, тоже остановился, и теперь мы стали толкать друг друга, а я оказалась в центре этого странного вихря. Страх сжимал меня, как ледяные пальцы, и я поняла, что не смогу разорвать этот круг. Когда мои друзья толкали меня в этой игре, я не испытывала приятных эмоций. Лишь страх, обида и легкая боль пронзали мою душу. В этот момент в общую школьную раздевалку зашёл мой отец и застал эту картину. Мальчикам пришлось долго извиняться и объяснять, что это была всего лишь игра.

Мне же ничего не осталось, кроме как запомнить этот вечер и вернуться с отцом домой, в надежде, что за этот инцидент мне не достанется.

Дома я объяснила ему, что мы просто играли, но папа не поверил.

Недели летели, время продолжало свой привычный ход. Мы поднимались лифтом на наш этаж квартиры, и я подслушала разговор отца с незнакомыми мне взрослыми о переезде.

— Мы переезжаем? — пронеслось у меня в голове. В груди предательски потускнели все краски. «Как?», «Почему?».

Ответом на любые мои вопросы были лишь укоризненные взгляды отца, что били хлеще плётки. Я не имела права разговаривать, когда он разговаривал с другими взрослыми, и тем более права повлиять на решение. Но я собирала информацию по обрывкам, вскоре у меня сложилась полная картина:

Дедушка позвонил маме и спросил, что я здесь делаю. Мол, я сижу на лестнице в подъезде, он меня зовёт, а я всё не захожу.

Эта картина словно ожила у меня перед глазами: дедушка с его доброй улыбкой и настойчивым взглядом, я в красной бандане с рисунками кока-колы и в светло-джинсовой куртке.

Устало сижу на лестнице у порога и хочу узнать, как он.

И я поняла: «Да. Это чистая правда». Мне было интересно, где дедушка и как он, но возвращаться в прошлое я не хотела — ведь в настоящем я обрела друзей, и у меня ещё много планов, которые только начинали формироваться в моём подсознании.

Родители решили, что дедушка бредит, и решили вернуться. Но в моём сердце уже поселилась тревога: что если это решение изменит всё? Что если мир, который я знала, навсегда исчезнет?

Глава II

Если прочитаете книгу до конца, Вас ждёт подарок. Но придётся погрузиться в сюжет, чтобы разгадать скрытые подсказки.

⏯️ Croatian Rhapsody – Maksim (4:21)

После перелёта и утомительной дороги мы наконец вошли в дом. Я не узнала его — для меня он был совершенно новым.

Дедушка больше не казался высоким. Он имел неряшливый вид и чуть потухшие глаза, но по-прежнему строгий нрав и упрямство проглядывали в них. Он встретил нас с лёгкой сутулостью и тихим, хрипловатым смехом; привычные жесты выдавали его добродушие, несмотря на внешнюю суровость.

Первое, что дома бросилось в глаза, — это его возраст. Стены, окрашенные в тусклый бежевый цвет, давно поблекли, как память, которую никто не трогал. Первая дверь в прихожую массивная с обивкой, а вторая деревянная, с потёртой металлической ручкой.

Комната, которая раньше казалась бескрайней, теперь помещалась в один взгляд. Раньше дом казался мне в два раза больше — не в метрах, а в ощущениях. Она служила гостиной. Старый диван стоял прямо у стены, с отёрами на подлокотниках. Кресло было обтянуто пледом, в котором виднелись нитки прежних цветочных узоров, а напротив, на деревянном комоде — большой пыльный телевизор.

В первой комнате стоял массивный шкаф из тёмного дерева с резными дверцами, которые скрипели при открытии. На полках лежали старые книги с потёртыми обложками; среди множества книг были сборники старинных энциклопедий – двенадцать томов (не хватало только первой части для полной коллекции). Небольшой журнальный столик с потёртым лаком держал на себе пару пожелтевших стопок бумаги и рюмку, оставленную когда-то на полпути. На стенке висел шкаф-горка с весомыми дверцами; внутри — запах старого дерева и стопка скатертей, сложенных так, будто их боятся разворачивать. Большое окно, а на полу бледно-бежевый ковёр с коричневыми узорами.

В спальне кровать с простынёй, немного вскрытой по краю. Матрас посажен в середине, там, где чаще всего садились, а рядом на тумбочке — лампа с трещиной в плафоне. Плотные шторы перекрывали свет, но в щели пробивался весенний воздух — прохладный и освежающий.

Кухня — маленькая, но аккуратная. Плита с чугунными конфорками, раковина в мелкой патине. На полке — набор чашек и много различных хрустальных ваз. Стол, у которого когда-то завтраки длились часами, сейчас заметно меньше.

В ванной комнате плитка с легко выцветшими узорами. Эмалированная ванна с тонкой сетью царапин на дне. Рядом такая же раковина и небольшое зеркало над ней. На полочке белое, чуть усохшее мыло.

Мне было всё равно, где я нахожусь, в доме витал аромат яблок и ощущался прежний уют. Везде хорошо, если близкие рядом. Но в душе поселилась тоска, как черная дыра в груди, что тянет, пугая своей бескрайней глубиной. Я сжала руки в кулаки — справочник номеров из школы зашуршал от давления. Всё тело покалывало от безысходности, словно в кожу впивались острые шипы роз. «„Я больше не увижу своего друга“ — эхом отзывалось в сердце.» У меня словно отобрали что-то очень важное... Что именно — я пока не могла понять, но решила: я вернусь в свою школу, как только у меня появится такая возможность.

Иногда днём я звонила другу — сначала разговоры шли легко, словно между нами не было расстояний. А потом гудки неожиданно прекратились. После каждого звонка слышался только холодный сброс. Ещё одна попытка — и тишина подтвердила худшее. Сердце сжалось: меня заблокировали. Лежа в постели, я думала, что могла сделать не так или, может, с другом что-то произошло... Ответ мне ещё предстоит узнать...

Я не собиралась выходить на кухню, но голод и странное ощущение неуверенности тянули меня. Свет мерцал, будто кто‑то обводил сгустки тьмы длинной кистью.

Где‑то между сном и явью слышался почти уловимый запах гвоздики с древесной корой и нежного воска. Голос матери лился, то сверкая серебром, то исчезая. Отец поднял голову и заговорил голосом, в котором звучали сразу две природы — глубоким, но знакомым отражением любви и звериного требования. Между ними возникало напряжение — древняя гармония, казавшаяся подпирающей крышу дома.

Я поняла не словами, а телом: в матери было что‑то извечно кошачье — гибкость и мягкость движений. Она могла исчезнуть в одном шаге и появиться в другом, оставив на подушке только запах белого воска и пустоту. Отец же был как лесной зверь — в моменты гнева его плечи напрягались, движения становились грубыми, а голос рвался в низком рычании. Я знала его силу, знала, как он охранял дом, но теперь слышала в нём не только защиту, а инстинкт, шевелившийся под кожей.

Родители замерли, почуяв неладное. В панике я поспешила в спальню и с ужасом поняла, что двигаюсь слишком быстро, не как прежде. Думать было некогда. Я легла в постель и притворилась спящей. К счастью, меня не заметили: родители увлечённо обсуждали что‑то важное и не обратили внимания. А мне удалось уловить краем уха фразу о продаже имущества.

Ночь была длинной, я больше устала, чем выспалась. Утро встретило меня прохладой свежего воздуха. Я стояла перед зеркалом в ванной комнате, умывая лицо, когда что‑то мельком дернуло сознание. В зеркальном отражении на моём затылке брезжил рыжий хвост, а по бокам головы торчали пушистые уши. Сердце пропустило удар — я отскочила и уткнулась ладонями в холодную кафельную плитку на стене.

Моргнула. Протёрла глаза кулаком, и отражение снова оказалось привычно человеческим: никаких хвостов, никаких ушей — только моё уставшее лицо и мокрые волосы. "Ох, показалось", — подумала я, но голос в голове звучал неуверенно.

Сердце билось быстро, но я старалась дышать ровно. Это мог быть сон, остатки ночного кошмара или начало чего‑то нового, чего я ещё не понимала. Я расправила плечи и прошептала вслух, чтобы убедиться в голосе: "Я — я". Ответа не последовало, только тихое эхо моих слов. Решение пришло неожиданно спокойно: не бежать и не прятаться, а следить и изучать, как я всегда любила делать.

Всё шло своим чередом, мы стали жить как прежде, для меня снова наняли репетитора, на этот раз чтобы я смогла выучить родной алфавит и поступить в третий класс, но уже здесь. Однако наступило неизбежное.

В доме пахло вазелином и черным чаем, а во дворе — мокрой землёй и чем-то древним, что таилось под корнями. Мать сидела у окна и шептала, словно плела что‑то из тонких светящихся нитей. Это был таинственный узор, который мерцал при свете свечи. Я смотрела на неё с опасной смесью грусти и тревоги; в эти ночи мать становилась особенно молчаливой, её глаза уходили за стены видимого. Я не понимала что заставило родителей принять такое решение, но понимала смысл: мама уходит.

— Мама, ты вернёшься? — спросила тихо я, как будто нарушить тишину значило разбудить спящего зверя.

Мать оттянула нитку и улыбнулась печально. Её голос был как текущая река.

— Я всегда возвращаюсь, — сказала она, но в словах лежала обещание и уклончивость одновременно.

Когда мама собирала чемоданы, комната наполнилась тихими ритуалами: свет за окном сливался в длинные стебельки сумерек.

Она обняла меня так, будто боялась отпустить, её руки грели мои плечи и ноздрей коснулся запах кофейных зёрен. Я прижалась к её плечу, ощущая безысходность с привкусом печали. Мы молчали — слова казались лишними.

Мама отступила, в её глазах вспыхнуло что-то чужое, как свет свечи в храме, и мне показалось, что она уносит с собой не только чемодан, но и частичку воздуха в комнате. Я стояла и слушала, как уходящие шаги становятся мелодией, уносящей меня в новое время...

Девять лет.

Раньше я любила лето, но теперь оно казалось холодным и безжизненным. Лучи солнца не грели душу — они лишь обжигали тело, и моя кожа становилась смуглой под их прикосновением. Это казалось противоречием: тепло снаружи и пустота внутри. Но само тепло — хотя бы физическое — давало иллюзию опоры. Пакеты с продуктами немного резали руки, и мне приходилось останавливаться раз в некоторое время для передышки.

Я уже приняла тот факт, что мои родители и я — не совсем люди. В этом я окончательно убедилась на следующий день после ухода матери. Как сейчас помню:

Вечером дома запахло лесом и чем‑то древним — гнилью с железным привкусом крови, словно воспоминание о ритуалах, утаённых временем, и я всё поняла. Сейчас снова начнётся.

⏯️Музыка на Хэллоуин — Звуки ужасов (6:28)

Воздух в доме изменился: дыхание стало тяжёлым, будто в комнату просачивалась другая погода — сухая, грубая, с запахом древесины и сырости.

Комната застыла в предсмертной тишине. Отец стоял под окном. Сначала я видела в нём только знакомые очертания — ту же широкую спину, тот же наклон плеч, но в воздухе висло что‑то чужое. Я не могла сдвинуться с места, меня парализовало. Оставалось только наблюдать.

Сначала изменились мелочи. Пальцы отца задрожали, суставы словно просвистели в воздухе; ногти стали длиннее, свет их словно оттачивал. Лицо исказилось по краям, кожа натянулась, и глаза — два янтарных огонька — вспыхнули изнутри, выделяя слёзы в складках. Голос, которым он заговорил, сорвался: в нём протянулось эхо, наполненное рёвом зверя. — «Я хочу, чтобы твоя мать умерла»...

С ужасом я продолжала смотреть, как отец меняется на глазах. Слова его сжигали мою душу черным пламенем.

Звук изменения был не словом, а костью, вывернутой наизнанку: щелчки, хруст, шорох, как будто в груди откалывались новые ребра. Отец согнулся, но не от боли человеческой — от древней перестройки. Его спина выгнулась, позвоночник удлинился с мерзкой элегантностью; ткань рубашки лопнула по швам, и с разрыва выползла шерсть — не ровная, а густая и влажная.

Самое страшное случилось с пространством, оно словно сжимало целиком моё тело, как огромная каменная рука. Отец извергал разрушительную энергию. Глаза у него расширились не просто до хищного блеска, а до пустот, в которых отражался гремучий лес: чёрные стволы, одинаковые и бесконечные. Глаза перестали принадлежать человеку — в них поселилось любопытство охотника и голод, древний как голод самой земли. В этот же миг из груди вырвался низкий рёв, не похожий ни на чей‑то, но узнаваемый в самых древних фобиях — рёв, который вызывает дрожь в костях и заставляет молчать даже ветер.

Лицо его вытянулось, нос удлинился, губы оттянулись, обнажив зубы — острых и желтоватых. Шея проросла мышцами, горло стало как жерло — в нём жил зверь, устрашающе спокойный и одновременно жаждущий. Изо рта вырвался пар, холодный и пахнущий металлом, как дыхание зимнего леса.

Мир выдохнулся и перестроился под другой ритм. Я смотрела, как отец-оборотень поворачивает голову, и в этом повороте — выбор: остаться частично человеком или отдаться зверю. Но в глазах блеснуло что-то окончательное: не попытка удержать, а сдача.

Последний вздох, и он уже не был знакомым. Его форма заняла пространство комнаты, тень растянулась до углов, оставив после себя запах мокрой земли и чью‑то утрату. Он зарычал — не угрожающе, а как объявление вступления в вечную роль. Из этого рычания выпала память о том, каким он был прежде. Осталась лишь пугающая уверенность: теперь в доме другие законы — старые, ледяные и беспощадные.

В голове проносилось — бежать! Бежать, без оглядки, куда глаза глядят! Но что‑то меня удерживало. Я долго не могла понять, что (а точнее кто) пока в голове не щёлкнуло: «Братик...»

⏯️Strangers — Peaceful Melody (2:08)

На обратном пути из магазина голос отца прорезал улицу — он кричал в трубку, ругаясь с кем‑то из дома. Я была в пятистах метрах, и каждое его слово отдавало эхом по двору. Уши горели, на голову давила тяжесть, будто гиря. Возвращаться не хотелось совсем, но деваться было некуда: брат и отец всё равно нуждались во мне. Я остановилась, подтянула пакет с продуктами к себе и зашла в подъезд. Сегодня нужно держаться особенно тихо — если разозлить его, он превратится в оборотня; и так видно, что он раздражён. Когда я вошла в дом, заметила, что дедушка и отец не ладят. Убедилась в этом окончательно, когда дедушка ударил отца тростью по ноге — так, как бы невзначай, хрипло смеясь. Отец громко охнул, а на мизинце ноги появился синяк. Странно, — подумала я, — не придав этому большого значения. Наверное, папа в чём‑то провинился, — подумала я и продолжила раскладывать продукты в холодильник.

Что касается внешности — я никогда не задавала лишних вопросов, лишь смотрела и училась всему, что вижу. Как близкие управляют своим обликом, как прячут или выставляют уши и хвост. Пока у меня была лишь одна способность — быстро передвигаться, остальному ещё предстоит научиться.

Я стояла у шкафчика с резными дверцами, в ладонях чувствовался холод от деревянной поверхности. Каждый раз, когда в комнату попадала хоть крошка — отец поднимал бровь, взгляд предвещал недоброе. Он не кричал сразу. Сначала он ходил медленно, словно считал шаги по полу, приглядывался к волосам на ковре, к мусоринке у порога. Но стоило ему заметить беспорядок, как мышцы на шее вздрагивали, голос становился низким и хриплым, а свет в глазах менялся так резко, что мне казалось, будто в доме чуть не потемнело.

— Опять грязь, — говорил он тихо, но в этих словах было больше, чем упрёк. Это было предупреждение. Сердце сжималось при этом звуке, и я спешила. В моём маленьком мире уборка была ритуалом выживания: протереть стол, поднять игрушки, убрать крошки хлеба — и ждать, пока буря не пройдёт.

С ним было страшно рядом, но не всегда — потому что из всего, что наполняло мою жизнь смыслом, был ещё он. Братик. Его смех как солнце в комнате. Пока я наклонялась над тряпкой, он катился по ковру, бегал по комнате звонко смеясь, а глаза его горели беззаботностью, которая казалась невозможной в нашем доме. Он подбегал ко мне, обнимал меня за ноги, а потом тянул меня за руку к игрушкам, словно зовя меня в игру.

— Играть, — шептал он, и я забывала про пыль, про страх, про то, как взрывается в отце зверь, когда видит очередную крошку. Мы садились на мягкий ковёр посреди разбросанных игрушек, и на некоторое время мир обретал другую форму — безопасную, тёплую.

Братик просто вел машинкой по ковру, и я решила научить его играть в куклы: правила были просты — сюжет полностью придумывала я; я вела всех кукол, а брату оставалось управлять лишь одним героем в моей вымышленной вселенной. Я любила наблюдать за тем, какие шаги он предпринимает в игре, зависимо от ситуации, которую я создавала.

Потом шаги приближались, и тень на пороге снова становилась длиннее. Я быстро засовывала игрушки в коробку, стараясь сделать всё так, чтобы не вызвать у него новую трансформацию. Он входил, нос морщился, и в его голосе появлялся холод.

Я знала правила: соблюдать порядок, быть незримой, быть чистой. Братик хватал мою руку и сжимал её крепко — не так сильно, как ругал бы отец, но крепче, чем требовала реальность. В этот миг я понимала, что эти мгновения единственное, что помогают мне держаться, когда дом снова дышит огнём и звериным низким рёвом.

Кухня погружена в яркий электрический свет: посуда звенит, и вода поёт странную, будто не совсем мою мелодию. Вдруг из гостиной доносится резкий голос отца — но в нём слышится не только раздражение; словно за словами шевелится тень. Я замолкаю, вытираю руки об себя и иду посмотреть.

В первой комнате отец наклонился к младшему брату. Брови сведены, губы напряжены, а воздух вокруг них будто холоднее. Брат маленький, испуганный, начинает плакать и закрывать глаза рукой, словно защищаясь; его тень на стене кажется длиннее и резче, чем следует.

Я подбегаю, встаю между ними и обнимаю брата, закрывая его собой. Прикосновение кажется странно тёплым.

— Не кричи на него! Уходи, я всё уберу! — говорю я твёрдо, и слова вырываются из меня с неожиданной уверенной силой.

Отец замирает. На лице у него промелькает недоумение, и он всё же отступает на какое-то время.

Больше всего я не любила помогать отцу готовить или стирать. Лучше было делать это самой, в одиночестве, но я пока не умела. Что бы я ни делала, я делала это неправильно, и отец кричал на меня.

— Эй, ты дура!? — закричал он. — Я же сказал держать кастрюлю ровно.

Кстати говоря, отец вкусно готовил. Больше всего мне нравилась яичница с помидорами. Я никогда в жизни не ела ничего вкуснее. А он говорл: «Вот когда не стараюсь и делаю на тяп-ляп — получается вкусно. А когда стараюсь, то наоборот».

Так продолжалось год за годом — мама лишь иногда появлялась, будто гость из другого времени. Она оставалась на месяц или меньше, а затем снова исчезала, оставляя после себя шорох пустых комнат. Эти редкие приезды были для меня праздником — ненадолго спадала тяжесть ответственности, и я вновь становилась ребёнком.

Дом в такие дни оживал: краски становились ярче, воздух — плотнее смыслом. Я каталась на велосипеде до сумерек, играла в шахматы с отцом и ловила в памяти каждую его историю, запоминая все до единого. Меня завораживало, как он поступал в трудных ситуациях.

Иногда мы собирались всей семьёй за картами, иногда просто бродили по ночному городу. Эти дни были самые счастливые в моей жизни. Но, как говорили родители, хорошего понемногу.

Двенадцать лет.

Когда я перешла в пятый класс — узнала самое неприятное: не обязательно было оставаться дома целый год, чтобы выучить буквы — этому могли научить и в третьем классе. Я услышала это самым обидным образом из всех возможных:

Учительница литературы родного языка спросила, знаю ли я буквы. Я слегка усмехнулась и собиралась гордо ответить «конечно», но не успела произнести слова — она заорала тонким, истеричным голосом: «Чего смеёшься?!» И я была ошарашена. Застыла в недоумении. Уши закладывало, даже отец так не кричал.

Учителя здесь совершенно не соответствовали стандартам моей прошлой школы. Не все — в основном преподаватели были хорошие, каждый по‑своему, — но двое старых учительниц за шестьдесят портили впечатление: одна, по‑видимому, больна на голову, так как при малейшей шалости любого из учеников начинала издавать истошный звук сирены на всю школу.

Вторая — чуть меньше. Это была наша классная руководительница и преподавательница алгебры и геометрии.

Например: Я сижу за партой, ручка в руках, старательно вывожу каждую букву на бумаге, что бы не допустить ошибок. А на доске — квадратные уравнения. Безразлично перевожу взгляд с доски на учебник по биологии.

Я никому не мешаю, просто занимаюсь тем, что действительно мне интересно. Учительница замечает. Подходит ко мне, будто уже решила приговор. Я не успеваю ничего предпринять: она молча и резко отбирает мою работу, глаза сжаты. Ленивый и пафосный жест: листы рвутся, бумага шуршит, как будто ломается моё спокойствие. Сердце пропускает удар. «Так не поступают», — шепчу я себе. В классе воцарилась гробовая тишина. Никто не заступился за меня, даже когда я расплакалась; двое одноклассниц лишь пожали плечами и сказали, что сама виновата. Я думала: могла бы поставить двойку, но зачем разрывать мою работу?

Ещё она запрещала красить ногти, носить каблуки — это я ещё могу понять, но запрет на украшения и заколки для волос казался мне нелепым.

Классу в целом было сложно, потому что двое детей мешали учиться всем. Они ничего не понимали, но учителя ставили им оценки и терпели их — как и мы терпели их присутствие. Периодически в класс принимали детей, не знавших алфавита. А я потеряла год из‑за этого. Мне было обидно. В голове проносилось «Почему так несправедливо?..»

Государству, директору школы, учителям — всем было наплевать, где мои родители найдут белую рубашку, чёрные брюки и деньги на школьные атрибуты — доску, парты и шторы (которую между прочим порвали мальчишки).

Отец учил меня взаимности, так что и мне было совершенно наплевать на запреты учительницы.

Я красиво одевалась, красила свои натуральные длинные ногти прозрачным или нежно‑розовым лаком, приходила с пышными, слегка волнистыми распущенными волосами, которые сияли при дневном свете, носила каблуки — из‑за чего казалась выше своих сверстниц — и старалась учиться, насколько это было возможно в моих обстоятельствах.

Мне было всё безразлично, и никто не был нужен. Ни эти глупые мальчишки, которые только умели шептаться между собой и хихикать на задних партах, ни девочки — я никогда не умела с ними дружить, хотя всегда мечтала о подругах, пижамных вечеринках и совместных прогулках, как в фильмах.

Но, к счастью или к сожалению, в школе у меня всё же был человек, с кем можно было общаться. В уме я называла её «прилепала», потому что с первого дня в классе она решила, что я — её подруга. Она заставляла меня дурачиться, навязывая своё общество. Требовала, чтобы я ходила с ней в буфет, провожала её домой и даже пару раз напрашивалась ко мне в гости. Я говорила «нет», но мои слова для неё ничего не значили. Она добивалась своего силой. Со временем я перестала сопротивляться и стала искать в этом плюсы — «Зато не одиноко».

Время шло. Отец был тем, к кому я приходила с домашними заданиями — и это был мой маленький персональный ад. Но когда задача оказывалась сложной, я всё равно обращалась к нему за помощью. Как сейчас: второй час сижу над одной задачей. На этот раз нельзя облажаться — я уже два раза подходила.

Когда я подошла с готовой работой, он посмотрел и, ругающимся тоном, сказал, что всё неправильно.

Я вспомнила слова учительницы английского языка: её спокойный, прямой взгляд в мои глаза, как она кивала и говорила, что не нужно бояться отвечать.

Я знала, что он не прав. Собравшись с духом, произнесла это вслух — и тут же пожалела. Отец будто бы на миг превратился в оборотня: лицо стало суровым, голос — тёмным. Сердце замерло, мне показалось, что сейчас последует удар.

Он зарычал «нет!» и начал объяснять. Я зажмурила глаза и слушала, но внутри всё горело: я видела, где он ошибается. Наконец слёзы прорвались, я проревела все шаги решения и указала на его промах.

Он удивлённо выдохнул:

— А, да... Точно.

Я замерла на секунду, глаза расшалились, потом внутри разлилась радость — будто маленькая победа. «У меня получилось. Получилось!»

А вообще мои родители — моя поддержка. Когда папа замечал у меня плохое настроение, он покупал мороженое. Ему не нужны были слова: он всё читал по моим глазам. А когда в школе надоедали мальчики, он приходил в школу, и весь класс вместе с учителем дрожали от страха и приносили извинения.

Один раз и мама устроила взбучку. Её метод был более гуманный — она ставила каждого на место словом. Отцу же хватало одного взгляда, чтобы все осознали свою ошибку.

Он учил меня драться — рассказывал о секретных приёмах и техниках для быстрой победы в критичных ситуациях, учил отвечать. В школе он давал всем клички и издевался над всеми, а я так не могла...

Однажды днём я узнала, что родители продали наш дом и купили другой ближе к городу.

Папа объяснил это практично: дедушке стало трудно добираться до поликлиники, и в новом месте ему было бы проще — ближе магазины, ровные тротуары, комната на первом этаже двухэтажного дома. «Так безопаснее для него», — говорил он, но дедушка так и не успел переехать...

Глава III

Дедушку не стало внезапно...

⏯️Dark Forest — Purrple Cat (2:14)

Во дворе нового дома на похороны собралось много незнакомых мне людей. В воздухе витал аромат различных блюд в перемешку с холодным ночным воздухом. Все были одеты в чёрное, но люди смеялись, пили, ели и бурно обсуждали что‑то, каждый о своём. Отец сидел во главе стола. Его лицо отражало полное безразличие, но в глазах читалась лёгкая грусть и хмель от алкоголя. На мгновение он посмотрел мне в глаза, и я увидела в них беспросветное чёрное небо с миллионами звёзд в объятьях. Я замерла, но секунда прошла, и вихрь событий потянул меня дальше.

Четырнадцать лет.

Я прижимаюсь к деревянной двери гаража, что находится на первом этаже нового дома. Узкая щель двери — единственный проём, через который доносятся голоса родителей. Пыльный воздух пахнет моющим средством и грецким орехом, что растёт прямо во дворе дома.

Родители говорят тихо, и я сначала не разбираю слов, но потом я слышу хлопок, и каждая фраза начинает резать слух.

— Ах, больно же! Я превращу тебя в бомжа!

Это был голос матери. Я начинаю слышать ругань отца и убегаю на второй этаж к брату.

В ту же ночь мама снова ушла. Я смотрела, как она машет нам рукой издалека — коротко, как будто прощание было только формальностью. Я отвернулсяась. В груди застыла ледяная пустота, предательская мысль — на этот раз прощание навсегда — пронзила меня. Я закрыла глаза, будто надеясь, что мир повернётся обратно.

Печаль жрала меня изнутри, точила, как червь в сладком яблоке: сладость воспоминаний таяла, оставляя только горечь и пустоту. Я сжала веки, чтобы не видеть её уходящую тень.

— Господи, — вырвалось шёпотом, — я же не прошу многого. Только счастливой, полной семьи. Разве это так сложно? — слова срывались, тон ломался, и в них слышалась не только мольба, но и упрёк.

В этой тишине, наполненной шагами, удаляющимися всё дальше, разрушалось что-то большее, чем дом — рушилось чувство безопасности. Каждый звук отдавала в груди эхом утраты.

Я продолжала жить свою жизнь и даже не интересовалась, как она устроена у других. Наверняка не лучше и не хуже, чем у меня. Никто посторонний не знал, как обстоят дела у меня дома. И абсолютно никто — что происходит у меня в душе.

Тусклый свет настольной лампы слабо освещает гостиную. На диване отец смотрит телевизор. Я только что переоделась и выхожу из своей комнаты, напряжённо стряхивая рукав.

Отец оборачивается в мою сторону (настороженно):

— Ты что делаешь? Зачем ты так нервно всё стряхиваешь?

Я не могу ответить сразу. Руки сами повторяют движение: с правой — с левой — снова. Впервые кажется, что пыль видна только мне. «Как же она меня злит. Надо стряхнуть. Ненавижу её. Ненавижу. Мерзость!»

Отец:

— Ты что, больная?

Я (тихо, через сжатые зубы):

— Оно само...

Я злюсь на себя: почему не могу остановиться? В голове — пустота и одновременно шум. Я смотрю на папу, который надсмехается надо мной, и молчу. Кажется, он совершенно не понимает, что я просто не могу это контролировать. Однако я осознаю, что это неправильно. Я сжимаю губы в тонкую линию, руки сжимаются в кулаки. Мозг судорожно ищет хоть одну годную информацию. Я вспоминаю отрывок из какого-то фильма: мужчина во время приступа тревоги начинает дышать в бумажный пакет. Я отхожу на кухню, чтобы скрыться от лишних глаз.

— И сделай мне кофе. (Голос отца из гостиной).

Пакета не было, но я начала дышать. Вдох через нос — выдох через рот. Ещё раз, глубокий вдох через нос и долгий выдох... Повторяю про себя, как будто это единственная опора.

Я (шёпотом):

— Нет никакой пыли. На мне нет грязи. Всё в порядке.

Вскоре порядок возвращается: дыхание ровнеет, руки останавливаются. Но взгляд остаётся настороженным, как будто внутри всё ещё бегают тени.

Свет лампы играет на стене, комната теперь кажется чуть менее враждебной.

Я повторяла эту технику в каждый раз, когда мне становилось тяжело себя контролировать. Со временем эти нервные приступы настигали меня всё реже.

В моей жизни были и хорошие моменты. Их было очень много. Я всегда умела находить позитивное в обыденном. И просто наслаждалась теми моментами тепла, которые были. Например: мы втроём смотрели сериал (я, отец и брат). Я присоединялась к ним позже, когда дожаривала арахис — они приятно пахли горелой шелухой. Ещё мы в шутку устраивали рукопашные бои — не на выживание, а на смерть (то есть на щекотку). По вечерам гуляли втроём по городу — это было не так тепло, как прогулки всей семьёй, но тоже приятно. Иногда отец ласково называл меня «бала» — что в переводе означает «дочка». В такие моменты я очень удивлялась и смотрела на него по десять секунд, чтобы убедиться в том, что он обращается именно ко мне.

Пятнадцать лет.

Я понимала, что я слишком взрослая, чтобы играть. Отец бы осадил меня за это. Поэтому заранее договорилась с братом — у нас был специальный сигнал. Неброский жест рукой: как будто перебираешь большими пальцами, собрав руки в замок, для раздумий. Для постороннего — пустяк. Для нас — начало игры.

Я села на диван, сложив руки на коленях и максимально серьёзно глядя в сторону. Внутри всё трепетало: ожидание, предвкушение детской свободы. Брат вошёл из-за угла, мельком встретился со мной взглядом. Я сделала тот жест — точно, без слов.

Он улыбнулся, в глазах читалось предвкушение игры. Братик подошёл, быстро схватил меня за запястье и потянул по направлению к игровой. Нарочито тянул, чтобы выглядело, будто я сопротивляюсь; я же драматично закатила глаза, чуть дёрнулась назад и прижала губы в тонкую линию — спектакль для отчего взгляда. Вплоть до секунды всё было притворством — но в тот момент мир становился другим: тишина, куклы, пластмассовые домики, знакомый запах детства.

Мы строили дороги, делили кукол, придумывали лавочки в воображаемом магазине. В этих играх мне разрешалось быть ребёнком без укоров и замечаний.

Когда игра закончилась, я снова уложила на лицо взрослую маску, а брат, прежде чем разойтись, ещё раз ткнул меня в плечо — обещанием, что завтра всё повторится.

Как всегда я возвращалась домой сразу после уроков. Дома меня ждало ещё море дел — не уютная рутина, а бессрочный список обязанностей. Сегодня я отказалась провожать Прилепалу, и она, обиженно прищурившись, решила проводить меня сама.

— Слушай, у тебя есть парень? — с живым любопытством в голосе спросила она.

— Нет, — ответила я коротко, чуть резковато.

— Но ведь тебе кто‑то нравится? Трое мальчишек из нашего класса в тебя влюблены — настойчиво поддавала она.

— В школе — нет. Это должен быть высокий брюнет с зелёными глазами, — выпалила я, будто заговаривалась правдой.

— Да? А мне нравятся парни с карими глазами... — Прилепала заговорила дальше, но её слова рассеялись, как шум за стеной.

Я уже не слушала; взгляд уносился куда‑то за городские крыши, туда, где живут мои мечты. Там должен появиться мой принц — не для того, чтобы спасти меня от реальности, а чтобы разделить её. Он придёт и аккуратно снимет с моих плеч хоть часть забот, словно тяжёлое пальто; мы будем любить друг друга просто и не драматично, без второстепенных ролей и лишних аплодисментов. В этот момент реальность казалась чуть терпимее, а я — не одна в её бесконечных подробностях.

Шестнадцать лет.

Нервные приступы вовсе прекратились.

Я ходила в школу без особого желания. «Ну раз надо, значит надо», — думала я. Но это было и спасительное окно: шанс улизнуть из семейной суматохи и почувствовать себя чуть более чем хозяйственной машиной. Домашние по алгебре и геометрии я списывала из интернета и хором благодарю тех, кто придумал эти платформы — они даже, не подозревают, какую свободу дарили мне. Освобождали от бессмысленных мучений и лишнего напряжения. Такие сайты казались маленькими волшебниками: щёлк — и готово, можно возвращаться к реальным заботам.

А затем начиналась вторая смена — посуда, стирка, пылесос и обед. Я бралась за это как за обязательный ритуал: без страстей, но с тихой иронией — ведь чей-то идеальный дом не поддержит себя сам. В этих бытовых мелочах было что-то успокаивающее и одновременно поучительное: они учили меня терпению, порядку и умению находить радость в простых делах, даже когда настроение совсем не на подвиги.

Последний месяц учёбы и экзамены позади. На выпускной я решила не ходить, поскольку не хотела выглядеть серой мышкой в толпе девушек — у меня не было выпускного платья и нужных знаний для женских хитростей.

⏯️Pulses — Dinamixx, Venteris, Girls Like You (2:08)

Я зашла в гардеробную с книгой в руке, которую в детстве читал папа. Закрыла дверь на защёлку, чтобы никто не мешал. За плечами — бесконечные напоминания отца: «Читай, развивайся». Сейчас каникулы, думаю — ладно, попробую. Села на подушку, открыла книгу. Первая страница прошла тяжело, вторая — с ещё большим сопротивлением. Казалось, слова плывут и не оставляют следа. С усилием дочитала до двенадцатой страницы, и внезапно что‑то внутри рвануло.

Взрыв эмоций: я резко встаю, книга с глухим стуком отлетает в угол. Горло сжимает молчаливый крик — тихий, чтобы никто не услышал. Сердце бьётся так, будто хочет вырваться наружу.

— «Да нас*ать мне на твой **аный красный шарф! Га**он ты х*ев! Твою мать, **ять. Почему нельзя просто сказать суть?! Почему я должна читать эту х*ету?! На двенадцати **учих страницах он просто подошёл к девушке и отдал ей её красный шарф. Всё. **ять. Двенадцать!!»

И тогда всё меняется.

Вспышка — и пространство вокруг увеличивается, комнатные предметы превращаются в гигантские ориентиры. Под лапами — мягкий ковёр, который теперь похож на море. Я приземляюсь бесшумно на рыжие лапы, но внутри — паника: не понимаю, как и почему. Инстинкты берут верх: бегаю по гардеробной, перепрыгиваю через коробки, теряю ориентиры. Пальто на вешалке зацепилось за полёт — и внезапно падает, накрыв меня.

Сердце колотится, дыхание — короткое. Я тянусь человеческой рукой и, медленно приподнимая край пальто, вижу знакомые ладони. Шкурка и хвост растворяются, и я снова человек. Лёгкое облегчение пронзает грудь — я сползла вниз по стене, прижимая колени к груди. Лениво закрыла лицо ладонями и заплакала без единого звука. Холодные слезы катились по моим щекам, а в голове проносилось: «бесполезно. Я просто смирюсь, что навсегда останусь глупой».

Я вышла из гардеробной через пятнадцать минут, вытерла слёзы и поднялась на верхний этаж к любимому ноутбуку. Подключилась к Wi‑Fi соседки — с техникой мы были на ты: я легко осваивала любые программы методом проб и ошибок, без посторонней помощи.

Подписалась на паблик «Цитатами великих людей». Голая мысль без лишней мишуры — отлично! То, что нужно. Включила музыку и полностью погрузилась в неё.

В моём плейлисте было уже 8 000 треков — и это только те, что нравились содержанием и мелодией. Я могла слушать часами и зависать в интернете бесконечно, лишь изредка отрываясь, чтобы выполнить поручения отца. В интернете я училась общаться и была совершенно другим человеком — лидером своей гильдии, которую я хотела привести к победе и занять ТОП 1 место в рейтинге игры. Мне особенно нравились дни, когда отец пил с соседом и не мешал мне жить мою виртуальную жизнь. Мне всего лишь требовалось накрыть стол — я справлялась с этим за две минуты, помня наизусть все предпочтения и правила. И потом меня не беспокоили целых четыре, а порой и пять часов подряд.

...Надеваю наушники, мягкое давление амбушюр уютно обволакивает уши. Воспоминания текут вместе с басом: один из любимых треков заполняет пространство — глубокие биты бьются о грудину, гитары шуршат как старые фотографии, и я невольно начинаю подпевать строки, которые знаю наизусть:

«Если друзья мои станут врагами

И в суете продадут за пятак,

Я буду грызть эту землю зубами

Я буду верить, что это не так»...

Корпус ноутбука слегка тёплый, клавиши отточены — палец за пальцем, и экран даёт холодное, голубоватое свечение, которое рисует на лице тени и прошлые улыбки. Я щёлкаю по клавишам, имя и фамилия садятся в строку поиска; курсор мигает, как метроном, отмеряя терпение.

— Ну же, давай, ты же должен быть хоть в одном из соцсетей, — выдыхаю я вслух. Результаты появляются одна за другой: профили, снимки с общими именами, лица, похожие на призраки. Я щёлкаю на изображениях, увеличиваю, всматриваюсь в глаза — и каждый раз сердце делает крошечный скачок надежды, затем сжимается от пустоты.

На столе рядом чашка с остывшим чаем: её терпкий аромат гармонично дополняет этот вечер. Пальцы на клавишах замедляются, ощущение материала — прохлада пластика, лёгкая шероховатость клавиш — усиливает концентрацию. Музыка поднимает волной, и в эти минуты она словно покрывало: не даёт провалиться в разочарование, помогает снова и снова вводить запрос, прокручивать время назад в поисках лица, которое когда-то знало меня.

Однажды соседка заподозрила, что я пользуюсь её сетью — на свою нам денег не хватало. Уходя из дома, она отключила интернет. (Мысль: Вот же д**нь. Этот интернет — практически вся моя жизнь, а она просто лишает меня её по своему желанию. Она ведь ничего не теряет, если я им пользуюсь, особенно когда её нет дома. Несправедливо!)

Я выхожу во двор уверенным шагом. Тихий день, солнечный свет освещает дорожку. Я подхожу к железному забору, перелезаю через него и спрыгиваю на мягкую землю рядом с персиковым деревом. Ноздрей касается фруктовый аромат плодов. Стук сердца смешивается с шорохом листвы.

Вижу открытую дверь. Дом пустой, свет в окнах погас. Я спокойным шагом иду в гостиную, ловлю взглядом роутер на тумбочке в углу. Подхожу, нажимаю кнопку питания. Свет индикаторов загорается, тихое жужжание начинает заполнять воздух.

Я так же возвращаюсь обратно: перелазив через забор. И поднимаюсь к излюбленному месту у стены, на втором этаже дома. Сажусь, устраиваюсь поудобнее — сигнал ловится отлично. На лице появляется самодовольная улыбка, и я снова погружаюсь в мир игр и иллюзий.

...Отец был в шоке, когда до него дошли слухи о моём поступке, но я лишь махнула плечами. Никто не мог доказать, что это была я. Да и какой в том смысл? Я просто включила сеть — ничего не украла, никому не навредила. Мне было наплевать на мораль, я считала это правильным решением — и это главное. И ещё я хотела, чтобы меня никто не беспокоил. Даже младший брат.

Из‑за этого ссоры между нами участились. Я не могла оторваться от ноутбука, а он остро нуждался в моём внимании. Приходилось лавировать между собственными делами, заботой о брате и быту.

Но при всем этом ещё меня раздражал отец. Он постоянно упрекал и командовал, и это резало сильнее, чем просто слова. В нашей стране будто бы принято: девушка должна быть послушной, как тряпка — мыть полы, подчиняться и не высказывать своего мнения. Меня это бесило до глубины души. Я решила: стоит только появиться возможности — уеду. Здесь мне делать нечего.

— В очередной раз отец накричал на меня, схватил за руку и толкнул в плечи за то, что я не выполнила мелкое бытовое дело. В воздухе витали нотки спирта, но я не обратила на это внимание. Я будто взорвалась изнутри: горло сжалось, кулаки побелели, а сердце билось так, что казалось, выскочит. Я бросилась вниз по ступеням, не думая, куда бегу. Слёзы, ледяные и злые, жгли глаза; мир вокруг растаял в расплывчатой, дрожащей болью. Я кричала не словом, а всем своим существом — беззвучно, но так пронзительно, будто этот крик должен был прорвать небо.

Как же всё это достало! Я не хотела терпеть унижение, не хотела быть мишенью для его злости. Внутри всё горело, требуя выхода, будто жар под кожей.

Я ощутила, что могу сделать что угодно — из уст вырвалось: «Да пусть будет проклят!...» И вместе с тем ужас охватил меня. Я не хотела причинять отцу зла, но заклинание уже родилось на губах; мысли нервно сплетались, и нужно было закончить фразу.

— Проклят что? — проснулся голос в голове, холодный и спокойный.

Я выплюнула первое, что пришло на ум, и удивилась собственной резкости.

— Штаны, — вырвалось у меня, остро и цинично.

— Штаны? Ты серьёзно? (Удивлённо).

— Да, — ответила я, и в голосе звенела стальная решимость. — Те самые коричневые, которые он любит носить вечно, как будто они — его броня.

Пауза была недолгой, но тянулась, как натянутая струна; затем раздалось ленивое:

— Ладно.

Я вздохнула, но это не было облегчением — скорее тихой, горькой победой: мир не вернулся на место, но я почувствовала, что хоть на секунду взяла контроль над собственной яростью.

⏯️Весёлая детская музыка без слов — Клоун Миша (3:04)

На следующий день во время обеда отец случайно опрокидывает на себя кетчуп. Я рукой прикрываю рот, чтобы не рассмеяться, когда кетчуп лениво расползался по его коричневым штанам, оставляя яркие макушки. Он застыл с ложкой в руке, лицо покраснело.

Я злорадствовала в уме. Больше всего мне нравилось, что потом ему приходилось самому стирать свои брюки, ведь виноват в этом он сам.

На следующий день история повторилась, только с более художественным размахом. Папа неуклюже вытащил банку сметаны, и крышка ускользнула — белая волна растеклась по колену, как снег на июльском газоне. Я подняла брови и тихо хихикнула.

Ещё через день вода решила вступить в игру. Папа не учёл, что стеклянная кружка скользкая, и душистая волна обрызгала его любимые брюки. Он стоял, а капли стучали по ткани, стекая со штанов на пол. Меня это уже перестало забавлять, но я была довольна результатом.

Прошла неделя, и он сказал, что его любимые брюки, которые он так трепетно берёг и купил в молодости за большие деньги, — порвались. «Ну, бывает...» — махнула я плечами.

⏯️Turnaround — Hyolyn (3:27)

Я поняла, что могу сделать всё, что захочу. Вот он — смысл жизни, в простых эмоциях. И я собирала эмоции по осколкам, чтобы чувствовать себя живой. Я умела создавать морок. Заклинание было простым: каждый человек должен видеть во мне свой идеал.

В очередной раз, когда я гуляла в одиночестве по городу, прохожие делали мне комплименты. Они подходили и говорили, что я очень красивая или что похожа на кого-то. Я не всегда знала, как отвечать, но на благодарности у меня хватало вежливости.

— Мерси, — говорила я, мило улыбнувшись, и шла дальше.

Поклонников было много, но они меня не интересовали. Пару раз меня даже пытались похитить — в прямом смысле этого слова, — но я знала: папа говорил, что никому нельзя доверять. Я всем давала какую‑то ложную информацию.

Мне нужен был только один мужчина, и он должен говорить по‑русски. Слышать свой язык я не хотела.

⏯️One Way (Dreamtime Mix) — Airstream (6:13)

Семнадцать лет.

Мама уговорила отца заложить дом в банк, чтобы построить балкон. Меня в это не посвящали, и я узнала обо всём только когда мы уже потеряли дом и начали снимать квартиру.

Отца я специально подсадила на игру «три в ряд», чтобы он меньше обращал внимание на порядок в доме.

Сама я поступила в медицинский колледж: выбирала по длительности — самое меньшее три года на врача-косметолога. А главное, пока мне нет восемнадцати — это бесплатно. В колледже мне нравилось больше, чем в школе. Здесь хотя бы не было двух да*нов, которые мешали всему классу учиться. И всё равно это небо и земля по сравнению с моей первой школой...

— Разве у меня есть выбор? Если я просто не понимаю, как устроен мир и чего он хочет от меня. А чего хочу я? Зачем я живу?

Я умела создавать огонь — настоящее светило, способное согреть кого угодно и растопить любое сердце, но не моё. Огонь по‑прежнему не грел меня, лишь на время давал иллюзию тепла, чтобы снова бросить в пустую, леденящую вьюгу чувств.

Я любила вечер, ведь именно в это время можно было спокойно заниматься своими делами. Любила гулять по ночному городу в одиночку, любила сладость мороженого, тающего на кончике языка, пламенные касания электрического тепла, что тщетно пытались согреть мои ледяные руки. Любила солнечные лучи, что гладили меня по волосам, словно тёплой, невидимой рукой. Любила слушать, как ветер играет с листвой, словно шепчет подсказки сегодняшнего дня. Я пыталась найти хоть что‑то, что способно вызвать внутри меня тепло и согреть душу... Но тщетно. Я хотела, чтобы мной восхищались просто за то, что я есть.

И тогда я решила найти в интернете парня, желательно по имени Александр. Не знаю почему — оно мне просто нравится. Моё желание исполнилось. Мы общались по сети: он был брюнет с тёмно‑зелёными глазами, высокий (1,86). Правда, имя у него писалось через О, но это не важно. Главное — что он говорил о своих чувствах, восхищался моей красотой и обещал приехать за мной через год. Я просто делала то, что должна, и ждала, пока мир изменится.

В свободное время я взахлёб читала новеллы. Больше всего мне нравилась история «Рождённая луной» — я перечитала её, наверное, раз десять, испробовав все возможные варианты развития сюжета. Я жила в своих мечтах: реальность для меня не имела никакого значения...

Голос учителя вырвал меня из раздумий. На уроке военной подготовки я почти не присутствовала мыслями: соседи шептались, в аудитории чувствовался едва уловимый запах мела. Вдруг учитель остановился, посмотрел прямо на меня и мягко спросил:

— Почему ты такая холодная?

Я думала, что он спросит что-то по теме, но вопрос ударил сильнее, чем я ожидала. Я почувствовала, как по венам растекается ледяная пустота, тонкий мороз, который не тает от солнечного света и не рассеивается от чужих улыбок. Тело ответило молчанием — тяжелым, глухим, как закрытая дверь. В этом затянувшемся молчании слышался стук сердца, похожий на отбойный молоток в пустотелой комнате.

Учитель продолжал смотреть так, будто пытался пробить невидимую стену между нами. Его голос стал ближе и яснее, но я знала: пытаться объяснять — значит прикасаться к тому, что больно, и открывать раны, которые я научилась прятать.

Я молчала дальше. В этом было спокойствие; в тишине — и сила, и усталость. Может быть, когда-нибудь я откроюсь, но не сейчас...

Я вернулась с колледжа и кинула сумку на пол — она с глухим стуком приземлилась на ковёр. В комнате пахло кофе и старой газетой, отец сидел на диване, смотрел телевизор и играл в телефоне «Best Fiends - Match 3 Puzzles», но глаза были усталыми, будто всё это служило только фоном для его мыслей.

— Пап, в чём смысл жизни? — спросила я, и слово выплеснулось одновременно с усталостью и любопытством.

Он посмотрел на меня, как будто перебирал варианты ответа, и наконец тихо произнёс:

— В детях, в том, чтобы строить семью. Если ты в этом не видишь смысла, тогда я не знаю, что тебе сказать.

Я задумалась и ощутила, что слова отца — не приказ и не догма, а его карта мира, вычерченная опытом и надеждами.

Молча направилась в свою комнату и открыла учебники. Выполнила только самое необходимое и то, что нравилось больше всего — биологию, русский, технологию. На удивление легко давался родной язык; странно, раньше я не могла его понять.

Всё происходило на автомате. Я вновь помыла посуду, сварила чечевицу с рисом. Еды в последнее время всё меньше и меньше — на тарелке всё выглядело скромно, но горячо. Собрала рюкзак, приготовила на завтрашний день одежду и улеглась в кровать. Одеяло, как всегда, натянула на голову — только так я могла унести сознание в сон.

Начала переписываться с парнем до двух часу ночи, а потом завела будильник на 7:00 и убрала телефон в сторону.

Я хотелось выпустить свою любовь, но я знала: пока человек не придёт, не опустится на одно колено и не попросит сердцем стать его женой — от чистой, искренней любви — это не мой человек.

— Покажи мне его, — потребовала я, словно во сне.

— Нельзя, — прозвучало внутри, тихо и ровно.

— Покажи. Я хочу видеть. Мы договаривались, — настаивала я.

И я увидела.

Я увидела бескрайний космос, усыпанный миллиардами холодных огней. Между звёзд простирался плотный, почти абсолютный чёрный силуэт высокого мужчины — без черт, без рёбер света, будто вырезанный тьмой. Он не был ни далёким, ни близким: он просто существовал в пустоте, принимая вокруг себя всё её бесконечное молчание.

В сознании я подхватила его в объятиях так, как никогда никого не обнимала: без расчёта и страха, целиком, всем накопившимся теплом. Моё тепло растекалось по тьме, и в ответ оттуда исходил мягкий, едва уловимый отзвук — не голос, а ощущение, как будто кто‑то прикоснулся к внутренней стороне души. Я поцеловала его в щёку, и этот поцелуй не встретил кожи, видение начало растворяться, а звук поцелуя тонко отозвался в пространстве, оставив на мгновение светящийся кратер на горизонте звёзд.

Я уснула с одной мыслью: может быть, кусочек моей души коснулся его...

⏯️Ледяная мелодия — Музыка для снежного дня, Сосредоточьтесь на своей цели (3:07)

Недели летели. Я сидела за ноутбуком в выходной, погружённая в свои мысли. На фоне отец велел пропылесосить комнату и ушёл в магазин. Я достала пылесос, но что-то в интернете отвлекло меня. Время пролетело быстро, я не заметила, когда отец вернулся.

Отец (громко и раздражённо)

— Почему ты не встретила меня?

(Я снимаю наушники, не вставая, голос тихий, немного виноватый.)

— Я... Через минуту. Я просто искала кое-что.

Отец замечает пылесос в середине комнаты — он не подключён, шнур свернут. Его плечи напрягаются. Он делает шаг ближе, смотрит на меня иначе — не крик, а холод.

Отец понижает голос до ровного, спокойного, и произносит фразу без лишних эмоций.

— Ты даже не начала пылесосить.

Комната погружается в тягучую паузу. Он смотрит мне в глаза. Взгляд без крика делает фразу острее. Я медленно встаю, подхожу к пылесосу, не отрывая взгляда. Отец без угрожающей интонации произносит коротко: «Плюну на тебя». Плевок падает у моих ног. Он спокойно разворачивается и уходит в коридор, не оглядываясь.

Я застыла. Небольшая дрожь прошлась по телу. На лице — шок, растерянность. Плечи опускались, как будто не осталось сил держать себя. Я смотрю на пятно на полу, будто читаю приговор.

Этот жест сломал меня сильнее любой грубости. Лучше бы он меня толкнул — подумала я. Плевок остался в голове как клеймо моей ничтожности. Каждый раз, услышав похожий звук — я ощущала ту же ненависть к себе, горечь в перемешку с обидой.

Один удар — сначало слабый, потом второй, третий, четвёртый: в живот и по солнечному сплетению. Они не останавливают боль, скорее создают другой её тип — ярость, неуправляемая, направленная внутрь. Каждый удар — попытка выгнать ощущение унижения.

Я пыталась всей волей этого не делать, но я чувствовала, что бы это прекратилось мне нужно уехать из этого дома, подальше от отца.

После этого я впервые в жизни толкнула отца в ответ — в самый обычный, ничем не примечательный день. И вдруг поняла, что он больше не сильнее меня.

— Ого... Ещё немного — и ты станешь сильнее, — сказал отец с печалью в голосе.

С парнем из интернета ссоры участились. Стоило лишь представить наше расставание, и душа мгновенно сжималась до размера крошечной точки. Казалось, я переживаю собственную клиническую смерть.

Я захожу на кухню — и в ту же секунду воздух становится тяжёлым, будто стены сдвинулись ближе.

Сердце бьётся так громко, что я почти слышу его стук в тишине.

Я понимаю: больше нет сил скрывать всё это, прятать, удерживать внутри, словно хрупкое стекло, которое вот-вот расколется.

Не могу.

Просто не могу...

Братик продолжает вытирать тарелки, не замечая, как у меня дрожат руки. Его маленькие движения такие спокойные, такие по‑домашнему правильные, что в груди вспыхивает тёплая, хрупкая радость — короткая искра свободы. Отца здесь нет. Можно дышать. Можно не прятаться.

И в этот миг что‑то внутри меня ломается.

Я падаю на колени, и холод плитки мгновенно пробирает до костей. Мир сжимается, превращается в узкий тёмный коридор, где слышно только моё собственное сбивчивое дыхание.

Будто вся вселенная замерла, наблюдая, как я наконец перестаю держаться.

От сердца будто отлила вся кровь — я почти слышала, как в груди пусто звенит тишина. Казалось, оно и правда перестало биться.

Лёгкие обожгло ледяным холодом, и дыхание сорвалось. Из груди рвался немой, сдавленный крик боли, отдающийся глухой вибрацией в горле и висках. Мои руки дрожали от напряжения, будто в каждой жилке звенела натянутая до боли струна. Пальцы то сжимались, то разжимались, не находя опоры, и кожа казалась чужой. Глаза защипало, и слёзы мгновенно затуманили взгляд, превращая реальность в размытые тени. Мир вокруг поплыл, распадаясь на дрожащие силуэты, будто я смотрела на него сквозь запотевшее стекло, и лишь глухая пульсация в висках удерживала меня от полного провала в эту бездну, из которой вылетали шипы, осколки камней — будто сама вселенная пыталась разорвать этот мёртвый мир на части, разбрасывая его по холодной пустоте.

Если бы мои чувства были чем‑то осязаемым — это была бы белая дыра, чья пустота звенит в моём собственном сердце. Энергия, что соткана из чистой боли, вырывалась в космос неисчислимыми потоками, разрастаясь до размеров чёрной дыры, способной проглотить целую галактику.

Братик подходит тихо, не делая резких движений, будто боится разбить это хрупкое состояние. Его ладони медленно накрывают мои холодные руки — прикосновение сначала студит, но вместе с ним приходит тепло, мягкое и уверенное. Я вздрагиваю, но он не отстраняется. Поднимаю взгляд на братика и вижу лишь расплывчатые разводы реальности из-за слёз в глазах. Его голос — спокойный, почти шёпот — действует как якорь:

— Mary, что с тобой?.. Ты должна прекратить с ним общаться.

Но я лишь тихо всхлипываю в ответ. Только рядом с братом я могу быть настоящей... Он держит меня крепко, но бережно, словно защищая от боли. Руки его тёплые, запах знакомой одежды обволакивает и напоминает о доме, о том, что я не одна. В его взгляде нет осуждения — только забота и решимость быть рядом. Постепенно дрожь утихает: не сразу, не целиком, но достаточно, чтобы реальный мир потихоньку возвращался.

Я медленно встаю, и впервые за долгое время чувствую, что могу дышать без паники. Его присутствие — простое и непоказное — становится спасительной линией. Он не обещает решить всё, но даёт то, чего мне сейчас больше всего нужно: тепло, тишину и уверенность, что пока он рядом, мне не придётся больше держать это всё в себе.

Спустя пол года.

Звук будильника вырвал меня из сна — место, где я чувствую себя более живой, чем в реальности. Медленно открыла глаза, словно через толщу ваты, и, собравшись с силами, поплелась на кухню. Обычно мой завтрак скромный: стакан воды и две вафли. Открыла банку со сладостями — пусто. Как брат умудряется за один раз съесть две банки — не понимаю.

Выпила воду, схватила сумку и направилась в колледж. Уже по пути поняла: опоздаю минут на пять. Когда я вошла и поднялась на второй этаж колледжа, замдиректорша заметила меня и, указывая на меня, начала кричать:

— А ну живо в класс! Что ты здесь делаешь? Проваливай быстрее!

Это было последней каплей. Дома и так постоянно кричат — голос становится невыносимым: громким и давящим, и я знаю, что не выдержу, если то же самое начнётся и здесь. Моё сердце сжимается от усталости, и я принимаю трудное решение уйти из колледжа. Сокурсникам оставила прощальное письмо — поблагодарила их всех, написала, что рада была знакомству и что они навсегда останутся в моей памяти. Также объяснила причину: поняла, что это не моё, и больше не могу продолжать.

Я пыталась найти работу, но со временем стало ясно: даже если захочу — у меня просто не хватит сил. Тело истощено, я почти не ем. Не помню уже, когда перестала ощущать голод.

Я обессилено ложусь в кровать под одеяло, и мир погружается во тьму.

Глава IV

⏯️Believer — Golden Salt (3:28)

Я открыла глаза, и мир вокруг словно замер на мгновение. За окном раскинулся большой город — лабиринт из огней и теней, где в воздухе витал запах горячего асфальта, смешанный с едва уловимым оттенком дождя и пыли старых улиц. Вдалеке мерцали неоновые вывески, похожие на холодные звёзды, а шум машин и гул голосов проникали в комнату как живой, пульсирующий фон. Это та самая страна, из которой я когда-то вынуждена была уехать — одновременно родная и чужая.

В паспорте на дне кармана лежал билет — простой кусок бумаги с надписью: 4 ряд, 14 место. Сердце сдавило лёгкое облегчение, я будто смогла наконец-то спокойно вздохнуть. Тонкий сладковатый запах кофе и нежного воска заполнил комнату — скромную, почти пустую. Двухъярусная кровать с покрывалом, исчерченным мелкими пятнами и складками, маленький столик у старого окна, через которое проникал приглушённый ранний свет, рассекая мягкие тени. В комнате царила особая тишина, почти священная, как будто она сама ждала чего-то неизбежного.

Вдруг дверь скрипнула, и в комнату тихо вошла мама.

— Мама? — голос мой прозвучал тихо, дрожащим эхом в пустоте.

— Mary, почему ты такая худая? — её слова были полны беспокойства, словно тихая буря, готовящаяся прорваться.

Её речь текла, но я будто слушала не её, а звуки издалека — отголоски тревоги. В этот момент подсознание предательски нарисовало в её руке метлу. В груди взорвался панический холод, сердце забилось в бешеном ритме, а слёзы, невольные и тяжёлые, застали меня врасплох. Я плакала в голос, словно расплачивалсяась за страхи, скрытые глубоко внутри. Мама смотрела с недоумением, словно пытаясь понять таинственный шёпот моего ужасного молчания. После нескольких попыток вернуться к разговору она отступила, оставив меня одну с этим пугающим чувством. Постепенно дыхание восстановилось, холод ушёл, и я смогла вернуть контроль над собой, но смысл происходящего остался для меня загадкой: «Господи, почему мне страшно рядом с ней и при чём здесь метла?»

Я работала вместе с мамой — наши руки касались простых дел и всё заработанное мы отправляли домой. Каждая монета была тяжёлым грузом надежды, которые не отпускали меня даже на расстоянии.

Я встаю с кровати. Подхожу к окну — прохладный воздух наполняет лёгкие. Решаю наконец поговорить с мамой и выяснить, кто мы и почему живём, как обычные люди. Выхожу в коридор, направляюсь на кухню — и вдруг меня останавливает работник ресторана, где мы собственно и трудимся.

— Посмотри. Иди сюда, вот — посмотри.

(Он тычет мне в лицо вторую главу книги «Внешнее Изнутри».)

— Это просто бред собачий! Каким и*иотом нужно быть, чтобы не знать, что кицуне могут превращаться в людей только в пятьдесят, нет... В сто лет? Боже, какая чушь!

Я закатываю глаза, делаю взмах рукой — и он превращается в жабу.

Работник:

— Ква! Ква ква ква ква! Ква — ква!

Даю ему ещё шанс, делаю взмах — и он снова человек.

Работник:

— Да пятилетний ребёнок и то лучше бы написал! Ужасное бестолковое поколение, которое не хочет учи...

Я снова машу рукой, на этот раз окончательно решив оставить его амфибией. Оборачиваюсь и вижу маму: она подпрыгивает, грациозно хватает лягушку и заталкивает в стеклянную банку.

Я усмехаюсь:

— Хм, ловко.

Мама, разглядывая банку:

— И что с ним делать?

Я:

— Да выкинь в болото или в канализацию — пусть сидит с такими же, как он. Ему там понравится.

Мама:

— Что? Ты не собираешься превращать его обратно? Это же наш повар холодного цеха.

Я (равнодушно):

— Пусть перестанет квакать хотя бы две минуты подряд, и всё станет ясно.

В банке работник продолжает биться о стекло и квакать:

— Ква! Ква! Ква!

Мама забирает банку и уходит на кухню. Через пару минут возвращается без неё.

Я:

— И что это было? Как такое вообще возможно?

Мама пожимает плечами:

— Это тебе самой надо выяснить.

И уходит, оставив меня одну со своими мыслями.

Я выхожу во двор. Безлюдно. Ветер нежно дует в лицо, небо шуршит листьями сирени. Я сажусь на деревянную скамейку у забора. Ладони упираются в неё, и я ощущаю тепло дерева, нагретое солнцем. Медленно, но верно ко мне приходит понимание — я вижу души людей, не так ли?

В голове появляется голос — совсем другой, не похожий на тот, что я слышала раньше.

Строгий женский голос:

— Ну… Через призму своей личности, но да, ты всё правильно поняла.

Я:

— Что?.. Ты кто?

Строгий женский голос:

— Раньше ты таких вопросов не задавала, между прочим.

Я ощущаю, как голос тускнеет, ускользает из сознания.

Я (взволнованно):

— Стой, нет… Подожди, ты ответишь? Алло? Ал…

Я кричу в пустоту, но понимаю — это бесполезно. Потому пока оставляю попытки.

Мама была моим проводником в реальный мир; по моей просьбе она привела меня в мою первую школу.

Родные стены теперь казались чужими. Длинный коридор растянулся передо мной: побелённые двери с потёртыми ручками, зеленые шкафчики, лампы с тёплым желтоватым светом, запах новых учебников и чистоты. Сколько же раз я была здесь в своих снах… А теперь, пройдя через годы, я стояла здесь наяву, когда те, с кем я училась, уже давно окончили школу.

Я почувствовала холодную грусть — отступление времени и утрата того, что было привычным. И одновременно — едва уловимую радость: маленькая, но значимая победа, достижение первой цели, которое возвращало мне чувство собственного пути.

Я вернулась в комнату, которую теперь мы называли домом. Разговоры с матерью по прежнему не шли. Я всегда лишь отвечала «да» или «нет». Коротко и только по делу.

Я открыла свой чемодан и достала оттуда справочник номеров моей школы. Слегка помятый, но бережённый от времени. Нашла в списке номер мамы моего друга. (Теперь понятно почему я не могла дозвониться из другой страны). Звонить я боялась, по этому отправила огромное сообщение, с просьбой дать мне его номер, на что та ответила, что она даст мой номер сыну и он, если захочет сам напишет. Ждать пришлось недолго. Следующим вечером от него пришло сообщение и мы разговорились.

Выяснилось, что у него до сих пор сохранилась линейка, которую я подарила ему в первом классе.(Мама потом мне рассказала, что ругала меня за то, что я отдала свою вещь.) Оказалось также, что он действительно заблокировал меня, чтобы не нарушать порядок на уроке английского — он даже извинился за это в самом первом сообщении. Эх, точно... Я звонила ему днём, не подумав, что могли идти занятия.

К сожалению или счастью, через неделю из-за нервных срывов я разбила телефон кулаком — мне казался несправедливым тот факт, что я не могу занять первое место в игре из-за плохого интернета. В общем, все контакты были потеряны без возможности восстановления, а справочник я уже выкинула.

Двадцать лет.

Я испытывала сложности в общении с людьми. Стоило им повысить голос, и я запиралась в туалете на тридцать минут, где пыталась остановить бесконечный ручей слёз.

Мама отдала меня в модельную школу. Там я научилась свободно общаться с людьми, раскрепостилась и приобрела уверенность. Со временем я лучше поняла, как устроен мир, развила профессиональные навыки и нашла себе работу по душе.

Двадцать один год.

— Я еду с работы в вагоне метро, и вдруг мир сжимается.

Сначала это было просто давление в груди, как будто кто‑то сел мне на грудную клетку — не тяжелый, но непрерывный, глухой. Воздух стал плотнее; каждая попытка вдохнуть, как война между мной и организмом — кислород словно сопротивляется дыханию. Вагон гудит, и звук превращается в низкий голос за стеной: гудение, стук колёс, шорох сумок — всё складывается в один ровный метроном, который бьёт мне в виски. Люди вокруг становятся силуэтами без лиц, но я стараюсь ни на кого не смотреть. Холодный металл поручня обжигает ладонь, хотя внутри всё раскалено до кремового жара.

Сердце — барабан, который бьёт вне ритма: сначала ускоренно, потом как будто делает прыжки, перебои, и каждая неровность — маленькая тревога, которая множится. В голове — ровное повторение без слов: "нельзя, нельзя, нельзя", и в этом повторе теряется логика. Лаконичные цифры остановок превращаются в громкие крики. Я пытаюсь сосчитать вдохи, но счёт проскальзывает, как мокрая монета, и с каждым неверным числом голос в груди взрывается ярче.

Звуки становятся слишком близко: кто‑то смеётся вдалеке, и смех режет, как стекло; тележка издает скрип — и мне кажется, что вся платформа дрожит. Появляется тошнота, сладковатая, словно я вдруг укусила слишком много лимона, и мир накрывает с головой — стены вагона сжимаются. Я закрываю глаза. Концентрируюсь исключительно на дыхании. Вдох... Глубокий и долгий выдох. Я ощущаю, как легкие заполняют воздух, и медленно отпускаю его из себя вместе со всеми мыслями. Мне требуется две минуты дыхательной гимнастики, чтобы вернуться в прежний мир...

Я повторяю про себя, словно матру: «Всё в порядке, всё хорошо».

Панические атаки участились, и всё чаще в голове начала мелькать предательская мысль — «возможно, я не справлюсь одна». И тогда передо мной встал выбор:

Ну тут выбор очевиден. Я даже не буду говорить, что я выбрала. Но я также подписалась на паблики по психологии — с картинками, где всё написано понятным и простым языком. А главное — это бесплатно.

Двадцать два года.

Я нахожу друзей, и они даже не представляют, какое счастье для меня общаться с ними.

⏯️Om Asa Toma — Selma Banchard (6:23)

Ещё меня мучали сонные параличи, они происходили так часто, (каждое утро на протяжении месяца, потом реже) что я научилась выходить из них:

Просыпаюсь и не могу пошевелиться.

Сначала кажется, что это обычное состояние между сном и ночью — когда ещё тепло, и тело медленно всплывает из глубины. Но голос в голове тоньше обычного, и воздух вокруг будто густеет: каждый вдох даётся тяжело, словно между губами вата. Я слышу, но не могу ответить; шёпот реальности течёт мимо, как по стеклу. Сердце — неугомонный солдат — бьёт режущими ударами, но мои руки лежат неподвижно, словно их сдавила невидимая ладонь. Паника стучит в виски, но язык и губы не слушают, и каждое желание крикнуть распадается на мелкие, беспомощные искры.

В комнате темно, и свет от уличного фонаря рисует на потолке тонкие плёнки жёлто‑серого. Шторы шевелятся будто бы от ветра, но в окне тихо; звук — чужой шаг внизу, скрип двери — до меня доходит, отчётливый и далёкий, как через толщу воды. Я слышу своё имя, но голос не мой — это голос матери. Она зовёт меня. А нет, кажется — это я пытаюсь докричаться до неё, чтобы она помогла мне встать. Внутри меня растёт отчётливое ощущение присутствия: не угрожающее, скорее исследующее. Возникает ощущение, что пространство между грудью и потолком стало плотным, как воск, и я не могу прорваться сквозь него.

Я вспоминаю слова матери: «Покрестись в уме и всё пройдёт». Эта мысль — якорь, но сквозь него пробивается странное и тонкое: дрожащий свет, как от свечи, пульсирует в углу комнаты. Я пытаюсь шевелить пальцами; единственное движение — едва заметный дрожащий импульс в кисти, как будто я пытаюсь выбраться из вязкой смолы. Это движение — усилие целого мира, и в нём вся моя воля и страх.

В одной из первых минут появляется образ: где-то рядом, на краю зрения, лежит существо — неопределённое, без лица. Я не знаю, приближается ли оно или уже всегда было там. Рука тянется ко мне, до обжигающей боли сжимает мою руку и она начинает слегка неметь. Оно садится мне на грудь, и кажется, что потолок упал на меня, всё тело начинает гореть черным пламенем. И меня накрывает тягучее удовольствие от боли — лишь на миг. Я осознаю всё происходящее и сопротивляюсь всем своим существом: «Нет, мне не нравится! Я отказываюсь». Внутри меня какое‑то животное замирает: смесь удивления и ужаса. Я хочу отдернуть голову, но шея не послушна, и это бессилие — самое горькое. В голове проносится: «Отпусти тварь». Оно словно высасывает из меня жизненную энергию, как огромный 500 кг каменный комар.

Внутри головы начинается активная панорама образов: вспышки детских воспоминаний, запахи, которые я давно не ощущала, и фрагменты чужих голосов. Иногда мелькает яркая точка света, почти как вспышка фотоаппарата; иногда — музыка из соседней комнаты, где кто‑то играет на фортепиано, и ноты тянутся, распадаются. В каждом звуке я ищу пароль, чтобы вернуться, но он скользит.

Тепло моего тела — реальность, и я пытаюсь сосредоточиться на нём: на изгибе шеи, на ощущении в ногах. Первым делом я беру разум под контроль: «Какой смысл бороться? Здесь нечего бояться, меня всё равно разбудят рано или поздно, ведь работа сама себя не выполнит. Ну или мама проверит, жива я или нет, так что не буду обращать внимания на паралич. В любом случае всё будет хорошо».

Через минуту оно отступает. Я резко дергаю шею вправо — просыпаюсь от еле ощутимого движения своей шеи.

⏯️Я свободен — Vespercellos (7:00)

Новый 2024 год.

Часы бьют двенадцать — секунды отсчитываются одна за другой. В зале пахнет шампанским и мандаринами, на столах в мерцании свечей сияют бокалы, а за окном падает мягкий снег, словно время замедляет дыхание.

На протяжении пяти лет в каждый свой день рождения и в Новый год я загадывала одно и то же, единственное желание — встретиться с парнем в реальной жизни. Но желание не сбывалось. Он всегда говорил: «Как Бог решит, так и будет», и в этих словах пряталась и надежда, и отстранённость, которые ранили сильнее любых отказов.

Я закрываю глаза и прошу, чтобы эти отношения остались в уходящем году, потому что больше не могу ждать чуда, которое никогда не приходило. Внутри щемит — не от надежды, а от усталости: усталости от обещаний, от бессмысленных ожиданий, от того, что часть меня живёт прошлым, не давая дышать будущему.

И оно сбывается. Это не фейерверк и не мгновенный ренессанс — это тихий, но решительный шаг: я отпускаю. Отпускаю его слова, отпускаю воображаемые встречи, отпускаю себя в той версии жизни, где вся надежда прикована к одному человеку. Вместо драматического прощания — лёгкая грусть, как осенний лист, который уносит ветер: боль есть, но в ней место для освобождения.

И в этот самый Новый год, среди света и музыки, я осознаю: чудо — не всегда внезапная встреча мечты. Иногда чудо — это хрупкая смелость сказать себе «хватит» и сделать шаг навстречу себе.

Итак

пристегните ремни — путешествие только начинается:

⏯️Orion (Ali Termos Remix) — Centaurus A, Ali Termos (5:38)

1. Если бы меня спросили кто мой персонаж, я бы ответила — Самурай.

Самый обыкновенный и скрытный. Её задача проста: защищать меня и моих близких ценой своей жизни. Она не знает пощады, если дать ей волю — она загрызёт зубами шею обидчику, вырвет кадык, войдёт рукой в глотку без капли сожаления, достанет оттуда сердце, с удовольствием сжимая этот бесполезный орган человека, и с животной агрессией и наслаждением запихнёт этот же орган в з*д обидчику.

Но хватит слов. Не люблю болтать без дела.

2. Мой мир — это вся планета Земля (в перспективе), которая находится под моим чутким руководством. Сейчас я нахожусь на распутье. С одной стороны — песок, море, мечты, причал. Там стоит огромная яхта, которая дожидается моего двадцать пятого дня рождения, чтобы отправиться на Гавайские острова.

С другой стороны — лес.

Самурай:

— Отлично. Туда-то мне и надо. (Шопотом — пока есть время...)

Я иду по тропе, которая отступает от привычного мира и погружается в тьму — с первого же шага ощущаю, как тело начинает болеть. Каждая клеточка щемит от тупой боли, но я сжимаю зубы и иду дальше. Деревья здесь не просто высоки — они давят своей массой и гробовой тишиной. Стволы искривлены, будто сломанные руки, кора шершавится и покрыта чёрной плесенью, которая при прикосновении скрипит, будто сухая кожа. Ветки переплетаются над головой в плотную решётку; между ними солнце едва пробивается серыми, рваными лучами, и свет кажется холодным, как древний металл. Здесь ощущается явный холод, несмотря даже на мой костюм. Тепла нет — только тусклое, ленивое сияние, которое не согревает, а высвечивает неровности и тени. Боль становится лишь фотом, для моего тела — я оглядываюсь:

Под ногами — не земля, а губчатый, влажный ковер из мха и опавших листьев. Мох липкий, он прилипает к подошве, тонет в ладонях, оставляя следы сырой зелени и запаха гнилого дерева. Листья на земле зашуршали неветывым звуком, будто кто-то прошёл здесь мгновение назад.

Самурай:

— Кто здесь?

Но вокруг никого. Корни выступают наружу, скрученные в узлы, которые больно цепляют ботинки; иногда ноздри улавливают резкий запах сапропельной влаги и старой крови — ощущение, что почва хранит память прошлого. Я убираю пушистые волосы под одежду и надеваю маску — лица касается холодная ткань, как надежда защититься от мерзкого воздуха.

Воздух густой, вязкий; он отлипает от языка и щекочет ноздри невидимыми частицами. Каждый глубокий вдох и выдох — как проникновение в чужую, влажную плоть леса. Влажность собирается на коже, образуя тонкую плёнку, и по предплечьям стекают холодные капли, словно сама тьма потеет. Ветер почти не дует — он пробирается сквозь переплетение ветвей с редкими, немыми криками. Я прислушиваюсь к лесу, пытаюсь уловить хоть один шорох. Медленно переставляю шаги, но тишина начинает сводить с ума. Я решаю не мешкать и иду дальше — напролом.

С течением времени лес меняется. Деревья становятся выше, их кроны плотнее; свет ещё более угасает, и тени приобретают плотную материальность. Из-под корней выглядывают неясные формы — опухшие бугры, похожие на застывшие лица, губы, сомкнутые в вечном шёпоте. Позвоночники стволов покрыты наростами, похожими на существа, которые прищуривают свои незримые глаза; кора трескается в мелкие черепки, и в трещинах сверкает нечто, напоминающее глазные белки, холодные и неподвижные.

Чем глубже я иду, тем чаще слышатся шаги, которые не совпадают с моими. То шелест сбоку, то щёлчок, будто ветка ломается за спиной.

Самурай:

— Выходи! Хватит идти за мной!

На свет выходит темная фигура, лишь отдалённо напоминающая на мою мать.

⏯️Run — AWOLNATION (4:01) — включить с 2 минут 05 секунд.

Причинять вред близким я не могла. Единственный выход — побег. Я резко свернула направо и рванула сквозь стволы деревьев — не оглядываясь и не замедляясь.

В голове барабанил приказ: Бежать! Бежать! БЕЖАТЬ!

Воздух вокруг меня сгущался: деревья шептали каким‑то нечеловеческим голосом, а тени слипались в ладони, тянувшие меня назад. Я вильнула, увернувшись от свисающей ветки; паутина лязгнула по маске, оставив жирные нитки, как холодные отпечатки чужих рук. Камни под ногами катились и бросали меня вперёд, корни хватали за пятки, но я отталкивалась, глотая горький воздух и рвущуюся от страха вязкую тьму. Вдруг где‑то в глубине леса я услышала чей‑то плач... Тихий, еле уловимый. (Мелькнула мысль: Хах, так обычно начинаются фильмы ужасов). Но мне сейчас не до этого: я наткнулась на гору из земли и мха, достала дайсё из-за спины и пояса — начала карабкаться.

Гора сопротивлялась — мокрый мох проскальзывал под ладонями, земля рассыпалась, оставляя тонкую пленку грязи под ногтями. Я цеплялась в выступы корней, рвущих почву, и тянулась вверх, зубами стиснутыми от напряжения. Дайсё у меня в руках дрожало: рукоять была скользкой из-за влажности атмосферы, клинок — холодным и тяжелым, как обещание защиты. Каждый взмах отдавался в плечах, но инстинкт держал меня.

Добравшись до вершины холма, я выдохнула шумно и резко — воздух был холоден и пах разложившейся древесиной. Я прислушалась — тихо. Упала спиной на липкую землю, позволив себе минуту передышки. Я знала — мешкать нельзя, она может в любой момент опять появиться. Я добрела до небольшого ущелья и только тогда позволила себе привал.

Собрала знакомые ягоды и выловила рыбу с помощью лука. Под запас вода была подлита заранее — на случай, если потребуется быстро потушить небольшой костёр. Из дров и камней я точила стрелы: одна за другой, в размеренном ритме, пока в голове прокручивались возможные пути. В этом чёртовом лесу не было ни одной подсказки, за которую можно было бы зацепиться — лишь одна сплошная боль и кошмары.

Ночь растекалась по лесу густой чернильной лужей. Внутри меня ничем не обоснованная уверенность: нужно идти именно туда — в глубь леса. Я — та, кто привыкла действовать, но мысли мучали меня постоянно: что меня тянет в лес? Как потом отсюда выбраться? Что от меня хочет призрак и почему она решила, что я её собственность?

Огонь почти погас, угли шипят и играют фосфорическим синим. Я не даю себе уснуть: глаза режет сон, но я держу их открытыми, стуча по колоде, чтоб следить за пламенем. Лес вокруг дышит, и каждый звук — возможная угроза. Иногда я прислушиваюсь так, словно могу вытащить истину из шороха ветки. Когда я уже почти сдаюсь — веки обжигает тяжесть, руки дергаются, — я замечаю краем глаза движение: собачий хвост мелькнул у ствола старой ели. Я моргаю, пытаюсь собраться, но тело предаёт меня: погружаюсь в сон, не успев принять решение. Последним ощущением остаётся сухой запах углей и ресницы слипаются от усталости...

Спустя какое-то время стало резко темно, я почувствовала угрозу. Воздух в лёгких сжался. Влажная мох прилипла к телу, как холод, что пронизывается через мокрую одежду. Я резко открываю глаза — передо мной возвышается тот самый призрак. Её силуэт казался полупрозрачным, как пар над болотом; кожа — пепельная; от неё исходил ледяной запах, похожий на полынь и старую соль. Я пятюсь назад, каждый шаг, как по стеклу. Сердце подскакивало в горле, руки будто покрылись льдом, но голос вырвался хрипло: «Не подходи!». Я прыгнула в сторону, лавируя между корнями, слыша в ушах собственный пульс: бум‑бум, бум‑бум. Она плывёт без шума, легко, словно скользит по воздуху; каждый её шаг делает ущелье уже. Адреналин зашкаливает, но паники нет — только действие: ноги ищут опору, руки инстинктивно сжаты, и мысль прямая и холодная — не дать ей приблизиться. Сзади — стена, под ногами — мокрая глина; маневра нет. Мы смотрим друг на друга. Я жду — удар, хватка, проклятие, что угодно. Но она не делает движения.

⏯️Secret Garden — Lotus (4:35)

И тут я заметила её глаза. Сначала просто форму, холодную серо-зелёную поверхность. Потом, как расползлись тонкие дорожки, блестки, которые стали отдалённо похожи на слёзы. Они не капали, не звенели, но в них было всё то, что рушит и собирает — тоска, сожаление, вечность ожидания. Эти слёзы делали её не чудовищем, а уязвимой фигурой, застывшей в своём горе. Она не произнесла ни слова. Её взгляд не был требовательным или гневным. Он был полон вопроса, как будто она пыталась сказать мне что‑то важное, но не могла прорваться через толщу времени. Я чувствовала, как напряжение внутри меня оттесняется странным теплом — сочувствием, удивлением, началом понимания.

Самурай:

— Эй, ты что, плачешь?

Лицо призрака освещает тусклый свет, глаза пустые; в ответ слышу только глухое, вязкое молчание, как звук, застрявший в горле.

— Жди меня здесь — говорю тихо. Беру наточенные стрелы: дерево шепчет по ладони, отдавая холодом. На пути к речке под ногами хрустят ветки, от речки поднимается запах ила и водяных трав. У воды рябь играет на стеклянной поверхности, и рыба всплывает, разрывая круги; влажный ветер бросает в лицо брызги и прохладу.

Из тонких стеблей и гибких веток я плету корзину, пальцы чувствуют шероховатость лоз и шелестят листьями. И я начинаю охоту — каждая рыба в корзине блекло поблёскивает, покрытая слизью и холодной росой. Считаю: одна, две... Десять добротных рыб тяжело кладутся друг на друга, тяжесть в руках говорит о добыче.

Когда возвращаюсь, призрака нет; остался запах её — едва уловимый, как дым костра, и лёгкая вмятина в траве. Я оставляю корзину у укромного места. «Ладно, думаю, она ещё вернётся сюда», — решаю я, и ноги несут меня дальше — искать новое укрытие.

Я взяла курс ввысь: «сверху, думаю, яснее видно дорогу». Дерево подо мной такое широкое и старое, что корни врастали в землю как колонны. Я вцепилась в первую ветвь — ладони знали своё дело: перчатки надежно защищали нежную кожу рук, ногти коротки, пальцы хваткие. Лезла быстро, без лишних движений, туловище прижимала к стволу, ноги искали упоры, колени цепляли кору, как крючья. Воздух становился тоньше, прохладнее; поднимаясь, я чувствовала, как лес меняется — запахи становятся чище, горизонт шире. На самой верхушкеянвно свод ветвей расступился, и я устроилась на ветке, как на стуле, пряча дыхание, чтобы не спугнуть ничего.

С высоты мир развернулся: среди бледно-зелёных куполов деревьев мерцала избушка. Она казалась вырезанной из света — окошки светились мягко-янтарным пламенем, а от дверного порога по всему дому расходились дорожки зелёного плюща. Избушка принадлежала ей — огненной волшебнице. Она шла меж стволов, и там, где ступала, из тёплой земли вырастали мерцающие разноцветные цветы: синие, как глубина озера; пурпурные, как сумерки; зелёные, как молодая земля. Трава под её ногами становилась плотнее, свежее, будто она прошла по высохшему полотну и простёрла на нём кистью живительную краску.

Самурай:

— Всегда ей восхищалась. Может, если бы и я так умела — отец бы мной гордился...

На севере, где лес плавно сходил к городским постройкам, рассекая пространство и время, жил тёмный огонь. Он не горел в одном месте: словно хитрая тень, находился сразу в нескольких — в оконных проёмах, в переулках, во дворах. Меня поражало — сколь упорным и настойчивым он был, сколь сосредоточенной казалась его цель.

Я медленно отвела взгляд в середину леса — пригляделась, стараясь понять направление и дальность. Между стволов мелькнула табличка: «улица Близких к Сердцу Фраз» — и от неё начиналась тропа, выглядевшая так, будто ведёт именно туда, куда надо.

⏯️QsensX, Pt. 77 — QsensX (6:01)

Спустившись по коре, я почти растворилась в тени, когда заметила двух женщин, идущих навстречу с полной корзиной белых грибов. Они были одеты просто: льняные и шерстяные ткани без вычурных украшений, приглушённые, строгие тона, опрятные швы и едва заметная, но качественная отделка — тесьма на воротах, аккуратная вышивка по краям; кожаные пояса и практичные сумки, неширокие сапоги с плотной подошвой. Их шаги были слышны ровно, разговор — лёгкий и пустой. Одна из них, поджимая губы, выпалила так, будто это была шутка: «Если бы у меня был отец‑оборотень, я бы его на мусорку выкинула». Эти слова разрезали меня острее ножа. В тот же миг я сделала шаг. Мир сузился до линии в женщине передо мной. Взмах — и всё вокруг замерло: Я оказалась сзади. Горячая плеть адреналина пульсировала в венах шеи — я ощущала пульс лезвием приставленным к её горлу.

Наклонилась ближе, чтобы шёпот прошёлся по её коже и оставил холод на спине. Сказала тихо, так, чтобы слова впились как яд и в то же время не вызвали шума: «Ещё раз такое скажешь — я тебе голову отсеку». Глас, который вызывает дрожь в костях и заставляет молчать даже ветер, прошёл сквозь её сознание — женщина вздрогнула, глаза расширились; страх и недоумение переплелись в её взгляде. В следующую секунду я отступила в тень и растаяла в то же мгновение.

Туман вязкой дорожкой стелился по земле. Я оглядывалась, следя, чтобы они не пошли за мной; женщины действительно ускорили шаг и побежали, роняя грибы из корзин. Мне стало душно — я скинула маску в резком обороте и... Врезалась в чей‑то торс.

Он стоял прямо, как будто вышел из сказки: высокая осанка, чёткие черты, взгляд, что удерживал на себе. От него шёл запах древесной коры и алюминия.

Он приподнял бровь и произнёс:

— Осторожнее. Швабра длинноволосая.

Я не удержалась:

— Из нас двоих на швабру больше похож ты, — ответила я ехидно, — такой же прямой и худой, как пластиковая рукоять, и кучерявый в конце, как сама тряпка.

Он ошарашенно смотрел мне в глаза. Я сделала шаг назад, и ушла, не оборачиваясь.

Мне нужно было пройти ещё ориентировочно семь тысяч метров до нужной улицы. В голове мелькала мысль: «странный тип — выглядит как принц, а бродит в тёмном лесу один, без свиты». Я помнила направление и двинулась меж деревьев.

Тропа извивалась, словно жила: корни выдавались наружу, заставляя меня низко наклоняться; поваленные стволы образовывали естественные мостики и ловушки, по которым приходилось протискиваться боком; между ветвями пробивалась редкая дорожка, то сужаясь до едва заметной тропинки, то расползаясь в болотистые участки, где каждый шаг хлюпал и увлекал обувь. Ветер скрипел ветвями деревьев, и лес казался живым лабиринтом, проверяющим на прочность и терпение.

Наконец тропа раздваилась, и передо мной появилась та самая табличка. Как только я подошла, из тёмных гущ — отовсюду — начали выползать мерзкие существа. Они словно вылезали из земли, как зомби, расползались из-под корней, вылезали из стволов и появлялись в чащобе. Они принимали лица близких людей и тех, кого я едва знала. Каждая тварь повторяла одну — свою фразу. Однообразный шёпот, который разносился эхом. Их было целая лава — волна из грязи, смолы и остатков чего-то нечистого. Воздух наполнился запахам гнили и фекалий.

Я не растерялась. Нажала на плеер в кармане — ритм заполнил пространство и стал отбивкой к предстоящему. Пока чудовища надвигались, я засучила рукава и вынула оружия.

⏯️Marduk — Flamar (8:12)

Самурай (с предвкушением):

— Ну, идите сюда мрази.

Мгновения смешались в бешеный, оглушающий вихрь — металл пел, воздух дрожал, влажная земля под ногами отдавалась упругими толчками. Я шагнула навстречу первой волне: короткий резкий выпад, и наездник из смолы осел, будто выдохся, расползаясь тяжёлой массой. В нос ударил терпкий запах древесного дыма и сырой хмари, перемешанный с резким холодком смолы.

«Я не верю ни одному вашему слову», — прошипела я, чувствуя, как вибрация собственного голоса отдаётся в грудной клетке. Второй бросился щупальцами — сырой, липкий шелест скользнул возле виска. Я повернулась, бедро напряглось под движением, клинок прошёл по сросшейся плоти с сухим, рвущимся звуком. Тела падали вокруг — глухо, неровно, будто кто‑то ронял разбитые каменные плиты.

Они пытались сомкнуться, и воздух вокруг стал вязким, плотным. Я держала центр: резкие импульсы шагов, упругие перекаты стоп, каждый выпад точен. Металл в руке отзывался приятной тяжестью, а ритм музыки, пробивающийся через хаос, будто подталкивал движения. Те, что прыгали, разрезались моим горизонтальным взмахом, уходили в сторону с тяжёлым шлепком; другие оседали, когда я поднимала короткий меч и ощущала, как сталь прорезает густой воздух перед собой.

Бой был жёсток, но выверен: ни одного лишнего движения, только чёткая механика тела и горячее, пульсирующее внимание. Когда последняя тварь упала, лес словно выдохнул — влажный, холодный воздух обрушился на меня сразу. Музыка оборвалась. Я стояла посреди тихого, тяжёлого месива, чувствуя, как сердце гулко бьётся в ладонь, сжатую на рукояти меча.

⏯️Quiet Woods — Peder B. Helland (7:25)

Самурай (уставше):

— Мне нужно привести себя в порядок.

Начал моросить мелкий дождь. Недалеко от тропы взгляд зацепился за трещину в скале, и я направилась к ней. По пути наступила на глазное яблоко одного из чудищ; оно звонко и эпично лопнуло под моей пяткой.

Я протиснулась в узкий коридор и свернула налево. Стемнело так, что казалось, можно рукой схватить тьму. Уже хотела вернуться, когда вверху затрепетало голубое свечение. Я подпрыгнула, ухватилась за край камня, подтянулась — и передо мной раскрылась пещера.

Внутри мерцали синие светлячки в расплывчатом полумраке, а внизу лежало неглубокое прозрачное озерцо, что пахло солью и спокойствием. Чтобы убедиться в безопасности, я бросила в воду камень: круги расходились, и никто не откликнулся.

Я сняла с себя трапье, ткань тихо скользнула по коже, оставляя лёгкое ощущение прохлады. Шагнула в воду — она обхватила мягко мои ноги, линию бедра, узкую талию и до самой груди, как будто втягивая внутрь. По телу побежали мурашки от резкого контраста.

Я погрузилась глубже, позволяя прохладной воде смывать липкий шум дня. Жидкость ласкала плечи, стекала по спине, будто разглаживая напряжение, накопившееся под кожей. Дыхание стало ровным, медленным — его ритм растворялся в тихом плёске, который отдавался в ушах мягким эхом.

Ночь обнимала меня полностью: плотная, бархатная, с тёплым запахом чего-то магического.

Мысль всплыла сама по себе, тихая и вязкая: «Если бы кто‑нибудь знал, насколько мне всё безразлично...»

Глава V

⏯️Dunes — Shankara NZ (5:43)

Я шла уже не в первый день. Лес перестал быть просто местом на карте — он стал работой, домом и ареной. Раньше тропы казались прямыми, а твари — предсказуемыми: одна сила за другой, один приём — и у них истекала энергия. Теперь каждый шаг давался тяжелее. Плодородная подстилка под ногами скользила, узкие коридоры между деревьями прятали непредвиденные ловушки, а тьма сгущалась, словно сама земля устала от моего присутствия. Я устала больше.

Путь приходилось искать не по компасу, а по едва заметным знакам: искривленной коре, свежим царапинам на деревьях, запаху крови, что растворялся в сыром воздухе. Иногда приходилось останавливаться, прислушиваться — лес шептал, указывая направление, и эти шёпоты знали больше, чем любая карта. Бывали ночи, когда приходилось не идти, а ждать — притаившись в корнях старого дуба, наблюдая за светом луны. В такие минуты я думала о доме, о близких людях, и о том, как далёк сейчас казался путь к ним.

Твари тоже менялись. Они становились хитрее, агрессивнее; охота на них была сложнее, чем прежде. Иногда те, что раньше бегали в одиночку, собирались в группы. Меня это не удивляло. Я привыкла, научилась читать их, улавливать момент, когда атака неизбежна. У меня были свои ритуалы: проверка лезвий, быстрый обход поля зрения, тихие напевы, которые успокаивали пальцы и держали разум ясным.

А ещё в лесу начали появляться белые духи. Они не причиняли вреда — скорее, были как прожекторы в тумане: бледные и эфирные, которые блуждали между деревьями, шёпотом повторяя короткие воодушевляющие фразы: «я горжусь тобой, дочь», «я вами восхищаюсь», «не сдавайся» — и делали это постоянно, словно код поддержки, встроенный в природу. Их я решила не трогать. Пусть служат напоминанием, кто здесь хозяин. «Хозяйка» как по мне звучит не очень — но идея, что я держу границу между хаосом и порядком, успокаивала.

За время скитаний я научилась обходить ловушки, выслеживать скрытых охотников и убивать тварей так, чтобы след от них был минимальным. Каждый новый день оставлял отметины — на теле, в мыслях и в голосе, который улыбался всё реже. Но лес требовал жёсткости. И пока я шла дальше, готовая к следующему прыжку, где-то в тумане почудилось движение, что выдало силуэт волка — или мне показалось?

Я решила проверить: двигаюсь тихо, будто каждый шаг может спугнуть тень, которая вилась между стволами. Ногти впиваются в холодную рукоять Дайсё. Дерево, к которому я подкрадываюсь, пахнет смолой и старыми шрамами. Там, где только что мелькала тень, кора кажется особенно тёмной, словно поглотившая свет. Я вслушиваюсь — ветра нет, только треск сухих веток. Я поднимаю руку и собираюсь атаковать, когда что-то касается моего плеча. Ладонь тяжёлая и тёплая — чужая, но не звериная. Мышцы напрягаются, весь мир сжимается до точки вокруг прикосновения. Я не успеваю выдохнуть. Оборачиваюсь в одно движение, как выстрел, и вижу лицо принца. Оно ближе, чем я ожидала, и на губах у меня выпадает острое, но честное:

— Бл*ть!..

Самурай (напуганно и раздражённо):

— Ты в своём уме?! Что ты здесь делаешь?

— А мы уже перешли на «ты»? — усмехнулся он. — Я хотел напомнить, что со знатью так не разговаривают.

— Ага, то есть ты пришёл за добавкой? С первого раза не понял что ли!? — отрезала я и, не дожидаясь ответа, углубилась в лес.

Он следовал за мной. Сердце забилось быстрее: чего он хочет — и почему так настойчиво?

⏯️MONTAGEM KRUSH — xxxcharacter (2:25)

Между деревьев мелькнул Призрак — время замерло. На этот раз её глаза горели красным цветом. «Сука», — вырвалось у меня. Я схватила принца за руку и, лавируя между деревьями, понеслась во весь опор.

— Стой. Ах… что происходит? Почему мы бежим? — спрашивает он, запыхавшись.

Самурай (резко):

— Потом расскажу, только шевелись быстрее, пожалуйста.

Я запрыгиваю на выступ, помогаю ему взобраться. Он цепляется за край, тянется, я хватаю его за запястье и подтягиваю. Оборачиваясь, он замечает Призрака — тёмную фигуру на фоне мрака, глаза её светятся в темноте.

Принц:

— ... (шок, испуг)

Не теряя времени, я отталкиваю его в сторону, и мы рвём прочь по скользкому склону.

— Подожди, это не может долго продолжаться, — говорит он. — Бежим ко мне, у меня есть замок в лесу. Королева пока не дома, и мы можем там спрятаться.

Я смотрю на него с недоверием и сарказмом. Внезапно призрак выходит из-за дерева справа, и мы ускоряемся ещё сильнее — на все двести процентов.

Самурай:

— Ладно, бежим. Потом подумаю. Но кинжалы я оставлю при себе.

Принц:

— Да без вопросов, — поднимает он руки.

Призрак нагоняет нас, попутно издавая истошный крик. Начинается погоня. Дыхание резкое, шаги глухо бьются по влажной подстилке. Наша тень рвётся между стволами, ветер срывает капюшон с головы, запах сырой земли и хвои впивается в нос.

Мы сворачиваем за угол и видим картину:

На влажной дорожке стоят четыре человека, будто вырезанные из одного шаблона: лица размыты, черты стерты, движения механичны. В руках у каждого — светящийся прямоугольник; голубовато-белый свет от экранов бледно отражается на холодной коже и выкрашивает складки одежды. Они словно загипнотизированы, головы наклонены, плечи согнуты — и это создает впечатление, что жизнь у них утекает не в глаза, а в эти устройства.

Самурай:

— Бл*ть, кто додумался поставить светофор в лесу?..

Принц вцепился в мою ладонь, сжатую, как деталь механизма, и весь мир вокруг сузился до этого одного контакта. Пальцы вцепились в запястье, ногти врезались в шероховатую кожу — не жестом просьбы, а последней попыткой удержать уходящее.

Я стояла неподвижно, осанка выпрямлена, в этом жесте читалась решимость, не уступающая железу. Я увидела в его глазах панику: не сейчас, не в этой тропе, не под этим мрачным светом.

Самурай:

— Да не с*ы ты. Это просто зомби. Они безобидные. Благодаря им у меня есть чистая вода, еда, рабочая сила и прислуга. Я им раздала смартфоны, где в видеороликах объясняю, что им не нужны мозги, чтобы быть счастливыми, — говорю я чуть уставше, словно объясняю ребёнку элементарное. — Пошли. Они постоят себе тут вечность.

Когда мы шли, трое зомби потащились за нами.

Самурай:

— О, у них сработало стадное чувство. А тот пусть дальше ждёт несуществующий зелёный.

Перейдя дорогу, краем глаза замечаю: призрак тоже встал у пешеходного перехода и ждёт зелёный свет.

Самурай:

— Хах (вырвался нервный смешок). Похоже, я нашла баг. Пошли отсюда скорее.

⏯️Golden Salt — Sweet Dreams (3:05)

Мы ускоряем шаг и начинаем знакомиться, каждый рассказывает немного о себе. Я узнаю, что он окончил институт по лингвистике и ещё занимает должность в сфере «бла-бла-бла зелёных насаждений»... В общем — я не запомнила, чем он занимается. (Работает — уже хорошо). Принц ведёт меня сквозь рощу из жёлто-золотой пшеницы, затем мы пробираемся через болотистую низину. Туман сгущается; мелькают приметы замка — маленькие башенки, тёмные стены... (Мысль: оу, я ожидала увидеть дворец). В воздухе — металлический привкус волнения и холодный дым, как предвестие беды.

Я уже утомилась от долгой дороги и расслабилась. Отдыхая чуть в стороне от ворот, я закрыла глаза и позволила себе забыть о пыли тропы и тяжести оружий, что всегда носила под сердцем и за спиной. Густой, тягучий туман растекался по плечам, и мне казалось, что сейчас можно просто слушать шорохи вечернего леса.

Вдруг он подошёл — почти тихо, как будто скользнул по теням — и, не дав времени на мысль, дернул меня к себе и поцеловал.

Секунда — вокруг резко похолодало на десять градусов. Из леса раздался истошный непрерывный крик — длинное, протяжное «А-А-А-А-А-А», как будто сам лес взвывает. Началась метель, и ледяной ветер пробирал до костей.В голову врезается мысль: «Я хотела отдать свой первый поцелуй мужу».

Самурай (гневно):

— Бл*ть. Что ты наделал?!

— Что? — принц смотрит тупым, чуть взволнованным взглядом и так, словно ничего особенного не произошло.

Из земли и ближайшего дуба выползли три твари. Их внешний вид вызывающе отвратителен: смоляная кожа, рваные челюсти, глаза, похожие на мучные пятна. Двое из них шипят: «ты плохая девушка», «мать тебя убьёт». Я быстро расправляюсь с ними — бросив сразу два сюрикена: один монстр теряет глаз, когда оружие влетает в орбиту, и я добиваю его Дайсё; второму сюрикен влетел прямо в пасть — застрял в глотке, разорвав его смолистую плоть.

Третий, что выполз из дерева, излучал жёлтое свечение. Это не зверь, а маленький, почти миловидный монстрик — девочка в миниатюрном обличье. Она смотрит на меня большими, круглые глазами, и что-то в её взгляде пробуждает знакомое ощущение. Я сделала резкий взмах, чтобы убить её. Она не сопротивлялась, не рычала — лишь смотрела мне в глаза и тихим тоненьким голоском произнесла: «Теперь ты должна быть с ним». Руки задрожали. «ААР!» — закричала я, и клинок прошёл по воздуху, вонзившись в землю рядом с ней.

В тот момент я поняла: не смогу её убить — она напоминала мне саму себя в детстве.

— Проваливай! — прорычала я сквозь зубы. Маленькое существо вздрогнуло и, скрываясь за метелью и деревьями, убежало.

Я выпрямилась, убрала оружие и провела рукой по волосам, выигрывая время для размышлений. Хотелось уничтожить его, стереть с лица эту самодовольную ухмылку, но он ещё мог мне пригодиться...

Принц зачарованно наблюдал за тем, что происходило.

Где‑то в груди прозвучало зудящее «хватай». И я схватила его за одежду.

(Ну а когда ещё выпадет шанс по‑настоящему поцеловаться? Всё равно он уже всё испортил.)

Я поцеловала его так, как много раз видела в фильмах. И... Ничего. Ни вспышки, ни тепла, ни той волны, что должна была накрыть.

Самурай:

— Странно. И почему везде поцелуи так романтизируют? В них нет ничего особенного.

Принц обиженно расхохотался:

— Ахаха, блин, ты меня ранишь.

⏯️Расслабьтесь и покой — счастливый камин, Музыка для снега, Музыка для похода в дождливый день (9:26)

Я лишь пожала плечами и направилась к замку, будто ничего не произошло.

Когда мы вошли внутрь, я застыла.

Повсюду царил хаос: груды пыльного хлама, обвалившиеся ткани, отпечатки грязных рук на стенах, мутные зеркала, покрытые серым налётом. Воздух пах затхлостью и чем‑то давно забытым. Казалось, что дом дышит запустением.

Из‑за угла появились два кота — белый, что откликался на имя Лучиано, и сиамский кот Марсель. Я присела на корточки, чтобы поздороваться с ними.

Марсель понюхал мои руки и сразу начал ластиться. Я обожала кошек — и это чувство всегда было взаимным. Я подняла на руки толстого пушистого зверя и погладила мягкую шёрстку. Возле них мне становилось спокойно и уютно, словно они понимали мою душу.

Самурай (удивлённо‑саркастически):

— Эмм... И это твой замок?

Ответа не последовало. Я едва не вздрогнула. В таком состоянии здесь и правда хотелось находиться меньше, чем в лесу… Если бы не призрак моей матери.

На секунду мне захотелось просто развернуться и уйти, но я остановила себя — мало ли что здесь произошло. Может, здесь давно никто не жил.

Он позвал меня на кухню, и там меня уже ждали букет красных тюльпанов, коробка конфет и чай.

— Интересно... — Выдохнула я.

Я прошла на кухню и тихо устроилась, наблюдая, как буря за окном постепенно стихает. Принц поставил передо мной кружку. Я обхватила её ладонями — тёплый фарфор приятно согрел пальцы, будто возвращая меня в момент «здесь и сейчас».

— Горячий? — спросил он, присаживаясь напротив.

— В самый раз, — я чуть улыбнулась.

Нежной тенью скользнула мысль — а вдруг через десяток лет наши пути с Александром всё же пересекутся. Я мягко оттолкнула эту навязчивую мысль прочь, будто смахнула лёгкий ветерок с плеч.

Тёплый пар пах травами и чем‑то сладким, лёгким. Мне неожиданно стало спокойнее.

— Ты так тишину любишь? — спросил он после паузы, глядя в окно.

— Иногда. Она помогает собраться, — ответила я и сделала маленький глоток. Чай разлился внутри мягким теплом.

Он кивнул, словно понял больше, чем я сказала.

В фоне тихо играл фильм, буря постепенно ослабевала, и весь мир казался чуть менее колючим. Принц — неожиданно — вёл себя воспитанно и сдержанно. Я поблагодарила его за гостеприимство, когда уходила и мысленно отметила, что в следующий раз нужно хотя бы протереть зеркало. (Мысль: он добр ко мне, и я буду ценить это.)

Когда я вышла наружу, лес уже не казался таким пугающим. Конечно, ведь на это ушло много сил и работы. Я поправила свои наточенные оружия и вдохнула свежий воздух.

Лес был обычным: влажная земля пружинила под ногами, из‑под корней тянуло прохладой, ветки тихо поскрипывали на ветру. Пахло мхом, хвойными иголками и чем‑то живым, глубоким.

Я провела ладонью по шершавой коре ближайшего дерева — она была прохладной и влажной от недавнего мороза, что почему‑то окончательно вернуло меня в себя. Сквозь густые кроны просачивался мягкий свет, и мир вокруг выглядел спокойнее, чем когда‑либо.

Я шла по лабиринту деревьев. Иногда мне казалось, что я наматываю круги и вновь возвращаюсь к тому же месту, где начинала путь. Но останавливаться не хотелось — будто что-то толкало меня вперёд.

И вдруг между стволами всплыла небольшая изба. У порога стояла женщина с серо‑зелёными глазами. Она махнула мне рукой, приглашая войти. В её лице были странно знакомые, добрые черты — такие, что увидев их, внутри поднималось чувство тёплой, почти детской безопасности. Но при этом она выглядела не совсем живой, словно лёгкий туман окутывал её плечи. Я сразу поняла: она похожа на духа... Хотя интуиция шептала, что всё намного сложнее.

Я шагнула внутрь избы. Внутри было удивительно уютно: низкие потолки, запах сушёных трав, мягкий золотистый свет от маленькой лампы на столе. На полках — глиняные горшочки, связанные нитками обереги, старые книги в потёртых обложках. Тепло обняло меня, как будто я оказалась дома, которого никогда не имела.

Женщина подошла ближе и сразу заговорила, будто продолжала беседу, которая уже когда‑то была между нами.

— Mary, я со всеми договорилась и всё решила. Мы поедем на родину. Там мой знакомый даст нам жильё — для всей семьи — и работу. Я буду печь, папа станет охранником, а ты будешь работать за кассой.

— А папа знает, что он будет работать? — спросила я.

— Нет. Но если не будет, то ничего страшного, мы и сами справимся. — Ответила женщина.

— Нет, — коротко ответила я.

Она нахмурилась.

— В смысле «нет»? Я не понимаю, почему ты меня не слушаешься. Я же твоя мать. Я вот не могла ослушаться свою, у нас так было принято — она бы меня за это прибила. А ты?! Как ты можешь себе такое позволять?!

— Я никуда не поеду, — сказала я твёрдо.

Разговоры тянулись один за другим, пока наконец воздух не показался мне странным — по нему будто прошла едва заметная рябь. Я провела рукой, и пространство мягко растворилось во времени. На месте духа сидел маленький рыжий котёнок, повторяющий шёпотом: я никому не нужна... Всем наплевать на меня... Никто меня не любит...

Я подошла ближе, взяла её за шкирку и подняла на уровень своих глаз. Мои зрачки расширились не просто до хищного блеска, а до пустот, в которых отражался гремучий лес: чёрные стволы, одинаковые и бесконечные.

И произнесла заклинание:

— Ты сама себя должна любить.

Мягко опустила котёнка на землю и провела ладонью по её спине. Решила показать ей, как это — любить себя. Время от времени приносила ей небольшие подарки, отправляла на расслабляющие процедуры или просто побуждала заниматься тем, что действительно ей нравилось — только для себя.

С тех пор я поняла — это не дух и не котёнок, а мама. Я вспоминала все тёплые, хорошие моменты, и мне хотелось для неё только лучшего. Я отдавалa всё то немногое тепло, что могла найти в своём, казалось бы, черством сердце, ведь понимала — родители всегда делают всё, что в их силах. И я буду делать так же.

Правда, спокойно.

Игнорируя непрошенные советы.

Наслаждаясь каждым мгновением тишины, как итальянцы, которые живут не спеша.

Я буду выдавливать из каждого дня максимум всего светлого, что он способен предложить, и пить этот позитивный нектар, как бокал шампанского на новогоднем столе — медленно, смакуя каждый маленький глоток.

Я наслаждалась дарами леса: озёрами, ягодами, плодами редких фруктовых деревьев. Виделась со своими «огненными» друзьями и благодарила Бога за всё, что имею — за близких, друзей, здоровье и за каждый тихий день, подаренный мне.

И именно на фоне этого спокойствия, когда жизнь наконец-то обрела ровное дыхание, моё сердце стало внимательнее прислушиваться к тому, что происходит рядом. Поэтому, когда мы в очередной раз договорились встретиться с Принцем днём в западной части леса, я уже ощущала, что разговор будет важным.

Принц рассказывал мне о своих планах и мечтах:

— Мы поедем с тобой в другой город отдыхать.

Самурай:

— В смысле отдыхать? Отдыхают же ночью, когда спят. И зачем для этого куда-то ездить?

Принц посмеялся, думая, что я шучу. А я узнала, что люди по закону отдыхают один месяц в году...

⏯️На лето — Zlatentsia (2:28)

На лето простые такие надежды.

На лето простые такие мечты.

Побольше эмоций, поменьше одежды,

Подальше от города и суеты.

И солнца поярче, и моря поглубже,

И мыслей полегче, чем пух тополей.

А люди, пожалуй, чем меньше, тем лучше.

Планета и так все круглей и круглей

Чем дальше, тем меньше укромных местечек.

Тем чаще уходит земля из-под ног.

И не человек я, а так… человечек.

Такой же мифичный, как единорог.

А вот бы не видеть вас целое лето,

И чтоб только ветер в моей голове!

Так вот, что пришла-то, я просто, я это…

А можно мне отпуск недели на две?

Самурай:

— Слушай, это всё очень хорошо, но у меня есть вопрос. Ты когда мне предложение собираешься делать?

Принц:

— Предложение? Я что, дурак, чтобы сразу жениться? Мне нужно хотя бы года два минимум... И твой огонь.

Самурай:

— Я сразу предупреждаю: больше года я ждать не буду. И так уже пять лет потратила на пустые ожидания. И зачем тебе мой огонь?

Принц:

— Ну а как иначе я пойму, подходим мы друг другу или нет?

«Что...» — остановилась я — «Я думала, он любит меня.» В моей голове не складывалась эта деталь пазла. Он говорил о вещах, о которых я даже ни разу не задумывалась. Но я понимала: передо мной два пути:

Либо я иду наперекор всем правилам — с ним.

Либо сдаюсь — и тогда мать заберёт меня обратно на родину, и уже она будет решать мою судьбу.

Стало страшно.

Но я заставила себя представить варианты...

Самурай:

— Нуу... Блин, я даже не знаю... Какой-то слишком сложный выбор.

— Ладно. Я готова дать нам шанс, — сказала я, — но у меня тоже есть условие. Ты должен быть со мной всегда на сто процентов честным. Согласен?

Принц:

— Ахах, базар. Конечно, да.

⏯️Serenity's Rebirth — LO-FI BEATS (8:22)

Лес тихо шумел вокруг, ветер мягко перебирал листья, холодный свет мерцал сквозь ветви. Я шла по знакомой тропе, думая о пустяках, но внутри меня всё время куда‑то тянуло — будто бы я шла по тропе, которая ещё не решила, выведет ли она меня к свету или заведёт в чащу.

Ночью сомнения не отпускали.

Я сидела одна на холодной траве, под ночным небом. Луна висела над лесом огромной серебряной монетой. Я подняла взгляд — и на её поверхности мне вдруг почудилось лицо отца. Словно послышалось:

— Я буду на твоей стороне, что бы ты ни решила, дочка.

И мне этого хватило.

Я встала и направилась до моста, туда, откуда доносился этот мерзкий, жужжащий голос, что не давал мне уснуть.

И когда луна скользнула между ветвями, я увидела его.

Передо мной нечто медленно выскальзывало из тумана — высокий, вытянутый силуэт, будто вылепленный из переплетённых нитей дыма. Оно не касалось земли, но воздух под ним дрожал, как над раскалённым металлом.

Жужжание сменилось низким, вибрирующим треском.

Существо словно собирало себя по частям. Туман вокруг сжимался, затягивался в его тело, и каждый вдох этого тумана рвал пространство тихими щелчками.

Внутри полупрозрачной груди перекатывались тусклые огоньки, похожие на медленно пульсирующие глаза. Они то появлялись, то исчезали, будто существо пыталось сосредоточиться на мне, но не имело ни лица, ни головы, чтобы смотреть.

Его длинные, тонкие конечности вытягивались в стороны, как щупальца, и кончики этих нитей оставляли в воздухе рваные следы, будто царапали сам туман.

Я остановилась. Пространство рядом со мной звенело, как натянутая струна.

И вдруг треск сразу исчез, будто его и не было. Существо застыло — слишком тихое, слишком собранное, как ожидание перед чем‑то неправильным.

Существо важным тоном:

— По древней традиции, чтобы вам пройти дальше, необходимо взять красное ябл...

Я одним движением Дайто разрубила его пополам.

Мне было безразлично, что он хотел договорить.

Это мой лес. Мои правила.

И я отвечаю за каждое своё решение — и за каждого, кто здесь живёт.

По мосту медленно подошла мама.

— Mary, но ты же обещала мне не выбирать того, кто похож на отца.

— В смысле? Принц не похож на отца. — Сказала я, а в уме уже начала подмечать незначительные сходства, которые раньше не замечала.

Я отступила в сторону и начала наблюдать, прижимаясь спиной к дереву.

Сначала всё казалось обычным — его лёгкая походка, привычная уверенная улыбка. Но полнолуние не прощает масок.

И постепенно начали проявляться детали... Мелкие, но острые, как занозы.

Он избегал ответственности — каждый раз, когда нужно было принять решение, он находил повод отступить, спрятаться за шуткой или свалить вину на других.

(Нет, послушай, я в тебя верю. Я помогу — и всё получится, слышишь?)

Уши — не метафорические, а самые настоящие — начали вытягиваться, заостряться. Волчьи уши.

Он обижал своих питомцев — просто так, чтобы «показать, кто тут главный».

(Отпусти его пожалуйста! Не надо делать ему больно. Он не в чём не виноват!)

Я видела, как у него удлинились клыки. Он уже не старался их скрывать.

Он ненавидел людей. Не конкретных — всех. За расу, за происхождение, за отличия. Он говорил об этом уверенно, будто считал такую ненависть своим правом.

(...)

В его глазах блеснул звериный огонь.

И тогда я поняла.

Вот что имела в виду мама.

Он не был похож на отца.

Самое ужасное — он пытался мне врать.

И вот он уже полностью вывернулся в настоящего волка — не легендарного, не благородного, а обычного серого, трусливого и заносчивого.

А когда поднялась луна, он завыл на неё.

Не как волк, который зовёт стаю.

А как жалующийся на судьбу, на жизнь, на всех вокруг, кроме самого себя.

Когда я подошла к нему, он зарычал. В тот миг я ясно почувствовала: ему нельзя доверять. Его предупреждение прозвучало слишком отчётливо, чтобы игнорировать, и холодная тень недоверия легла между нами.

Я глубоко вздохнула, удерживая лицо спокойным:

— Да нет, мам, тебе кажется. Всё хорошо.

И направилась в лес, подальше от всех. Села на упругую лиану, скрываясь в одиночестве. Последние три месяца я всегда в нём — будто сама становлюсь тенью. В груди всё так же жила чёрная дыра, только теперь она стала глубже, шире, тяжелее. В её безмолвии я чувствовала пустоту всего космоса. Казалось, ничто не способно её заполнить — ни деньги, ни слава, ни работа, ни люди. Всё это лишь на время заглушало ужасное чувство, но никогда не избавляло от него.

Передо мной расстилалась речка. Тонкая лента воды тихо шуршала о камни, как будто шептала древние сказания. По поверхности скользили светлячки — крошечные золотые искры, дрожащие на ветру. Они то взлетали, то падали в мягкие тени деревьев, освещая моё сердце своим мерцающим, немного печальным светом. Воздух пах свежим мхом и прохладой. И всё же внутри меня оставалось то же чувство — бездна, которую невозможно убаюкать даже такой красотой.

Я поддерживала принца столько, сколько могла — до того момента, пока кинжал не коснулся моей матери. У неё слабое сердце, хрупкое, как тонкое стекло, и тогда я решила: хватит. Надо мной можно издеваться сколько угодно — стерплю, и всё равно буду верить в лучшее, что есть в людях. Но за близких не прощаю. Ни за что.

Я рассталась с ним спокойно, почти тихо. Он развернулся, поправил корону — привычным жестом, за которым прятал свою уязвимость — и ушёл. Я знаю. Он надеялся, что я вернусь, но если я ухожу — обратного пути нет. Это конец этой истории.

⏯️Kosme Vife — Mees Dierdorp (9:17)

Из-за дерева мелькнул знакомый свет.

— О... Это ты. — Удивлённо прошептала я.

«Ты…» — ответила она, и в следующую же секунду развернулась, начала убегать.

— Стой! — выкрикнула я и рванула следом.

Ночная тьма леса сомкнулась вокруг нас, будто желая спрятать её от меня. Маленькое существо мелькало впереди, едва заметное среди густых стволов — лишь отблеск бледных волос и тонкие тени от быстрых движений. Ветки хлестали по рукам и лицу, корни цепляли ноги, но я не останавливалась. Мне казалось, что стоит мне на секунду замедлиться — и она растворится в темноте, словно никогда и не существовала.

Я слышала её лёгкие, почти невесомые шаги — будто по земле бежал не живой человек, а тень. Лес шумел вокруг, шептал мне что‑то, то ли подсказывая путь, то ли путая следы, но я гналась дальше, вцепившись взглядом в хрупкую фигурку впереди.

Вскоре мы вышли на круглую поляну, затерянную под огромным древом. На мягком мху сидела девочка — та самая, чьё тихое всхлипывание я слышала ещё издалека. Её зелёное платье струилось по земле, вокруг кружили тени, похожие на чёрные силуэты, медленно нашептывая однообразные фразы.

Монстрик остановился прямо перед ней — и на миг всё вокруг замерло. Его свет резко усилился — стал ярче, мягче, теплее.

Вспышка: похожая на распадающееся искрами золото, и он исчез.

Самурай (шагнув вперёд):

— Сгиньте, — сказала я, для того чтобы заставить их посмотреть мне в глаза.

Тени повернулись сразу, будто по одному безмолвному приказу. Их пустые, бесформенные лица вытянулись, и взорвались в тот же миг, когда встретили мой взгляд.

Они распались на клочья тёмного дыма, который мгновенно растворился между деревьями. Лес дрогнул, как после удара грома, а затем странно успокоился, возвращая себе тишину.

Я стояла неподвижно, позволяя остаткам магии стекать с моих пальцев. И я отчётливо почувствовала, что мне становится плохо. Волна пустоты поднималась откуда‑то из груди, но я не позволила себе это показать.

Мысль вспыхнула сама собой: когда исчезает основной источник дофамина — начинается ломка. Нужно держать лицо. Нужно отвлечься...

Девочка удивлённо посмотрела на меня — и вдруг снова разрыдалась.

— Я теперь совсем никому не буду нужна... — Выдохнула она сквозь всхлипы.

Я фыркнула, больше от попытки прийти в себя, чем от раздражения.

— Ты мне нужна. И вообще ты слышишь, что сейчас говоришь? Ты себя в зеркало видела?

Она вскинула на меня взгляд, растерянный и мокрый, и покачала головой.

Я наклонилась ближе, чтобы она не могла уйти от моего взгляда.

— Тогда посмотри в мои зрачки, как в зеркала, — сказала я.

И пока её взгляд тонул в моём, я почувствовала, как что‑то внутри неё дрогнуло — словно она впервые увидела себя такой, какой вижу её я.

⏯️Freyas Forest — Rúnfell (4:41)

Самурай:

— Больше никто не посмеет и пальцем тебя тронуть. Я не дам тебя в обиду. Запомнишь то, что я сказала? Уничтожу. Только скажи...

— Это я с тобой разговаривала на своём дне рождении? — с любопытством и детской наивностью в голосе спросила девочка.

Самурай:

— Я не знаю, с кем ты разговаривала, но сейчас я рядом, и это главное. Хочешь, я докажу тебе, что абсолютно любой мужчина

(у которого есть вкус и мозги) мечтает быть с тобой? Да?

Тогда просто обними меня.

Я опустилась на одно колено и протянула руки для объятий.

Когда её маленькие руки сомкнулись у меня на плечах, что‑то дрогнуло в воздухе — будто сама тишина сделала вдох.

И в следующий миг мир вспыхнул мягким, но ослепительным светом.

Сначала я почувствовала тепло — живое, пульсирующее — будто в объятия вливалась сила, которой раньше не было.

Волосы поднялись, словно подул невидимый ветер, и выросли волнами — тяжёлыми, глубокого тёмного оттенка.

За спиной раскрылись пушистые, сияющие огнём хвосты — один, второй, третий... Пока их не стало несколько, как у мифической лисицы‑хранительницы.

Каждый хвост дрожал от внутреннего света, на кончиках вспыхивали искры золота.

Уши вытянулись и превратились в аккуратные лисьи треугольники — рыжие, с белыми кончиками.

Старая одежда растворилась в той же вспышке, сменившись свободным зелёным платьем, похожим на ткань, сотканную из лесной тени и росы.

По платью и вокруг закружились тонкие побеги, будто сама природа признала своей.

Когда свет угас, я оглянулась:

От меня исходило мягкое, ровное сияние — не агрессия, а сила.

Я вдохнула свежий воздух леса — чистый, наполненный влажной сладостью. Воздух касался кожи, как прохладные пальцы, лёгкие и нежные. Лес дышал вместе со мной.

Я медленно шла вперёд, ощущая, как трава расправлялась под ногами, смягчая шаги. Каждый шаг отзывался тихим хрустом веточек, будто лес шептал что‑то приветственное. Лёгкий ветер скользил по моим волосам, запутывая в них запахи хвои и спелых ягод.

Тонкие лучи света просачивались сквозь листву и ложились на мои руки тёплыми, почти живыми прикосновениями. Ветки еле заметно качались, словно склоняясь навстречу, а одна упругая листва скользнула по моей ладони — нежно, робко, как если бы лес пытался погладить меня в ответ.

Я чувствовала, что он узнаёт меня. И любит. И я отвечала ему тем же — каждым вдохом, каждым шагом, каждым сердечным ударом, отзывающимся в его тихой зелёной глубине.

Сверху разливалось щебетание птиц — лёгкое, порывистое, будто они перекликались между собой, сидя на самых тонких ветках. Песни то поднимались выше, то опускались, создавая ощущение живого дыхания кроны.

И где‑то за деревьями слышалось тихое журчание. Речка была скрыта, но её голос был отчётлив — звонкий, серебристый, как струна, слегка дрожащая в воздухе. Этот звук добавлял глубины лесу, наполнял пространство жизнью и движением.

— Сейчас я докажу себе это…

Я шагнула между деревьев, словно искала кого‑то, кто давно предназначен мне судьбой. Я хотела найти любовь. Мне было всё равно, богат он или беден — лишь бы не пил, как волк.

У самой речки, между переплетением крон, я встретила взглядом эльфа. Он был высок и поразительно красив: светлая гладкая кожа, чёткие черты, лёгкая улыбка, будто сотканная из солнечных бликов на воде. Его длинные серебристые волосы мягко спадали на плечи. На нём был тонкий лесной камзол глубокого зелёного цвета с вышитыми серебром листьями, а плащ мелькал оттенками утреннего тумана.

Стоило мне лишь мягко улыбнуться, и он утонул в этом движении — по его затуманенным глазам я поняла, что он влюбился мгновенно.

— Как тебя зовут? — спросила я с тихой нежностью.

— Александр... — Ответил он чуть дрожащим голосом.

Я хихикнула, прикрыв губы рукой. Надо же, чтобы судьба так посмеялась надо мной...

Я направилась вдоль реки, и он пошёл следом, словно боялся оставить между нами хоть малейшую дистанцию. День опускался мягко, будто кто‑то накрыл мир тонкой золотистой вуалью. Вода тихо шептала у берега, отбрасывая на наши лица блёклые отблески.

Мы говорили негромко, не останавливаясь, будто сами шаги были частью разговора. Он то и дело искоса смотрел на меня, будто убеждался, что я действительно рядом. Когда его ладонь коснулась моей, его пальцы были тёплыми, но осторожными, как будто он боялся спугнуть что‑то хрупкое.

Река замедлила теченье, воздух потяжелел от предчувствия. И вот, почти не дыша, он едва заметно придвинулся ближе. Казалось, мир сузился до его голоса и произнёс:

— Я вас люблю. Станьте моей женой.

Да. Я доказала себе это — подумала я. А ещё я уловила в его голосе неуверенность. Слова прозвучали так тихо, что их можно было принять за порыв ветра, но они ударили в сердце сильнее грома. Эльф не дожидаясь разрешения коснулся моих губ и пушистое облачко света вспыхнуло между нами. Его пальцы, ещё мгновение назад тёплые, стали стремительно уменьшаться. Кожа покрылась мягким серебристым мехом, плечи сжались, вытянулись уши. Он взглянул на меня уже огромными, блестящими, по‑детски круглыми глазами.

Кролик дрожал, будто сам не понимал, что произошло. Его маленький носик нервно подёргивался, ловя запахи, которых прежде не замечал. Он сделал неуверенный прыжок назад, потом ещё один, и наконец, поджав крошечный хвостик, резко сорвался с места. Мягкие лапки почти бесшумно перебирали по траве, пока он не скрылся в густых кустах, мелькнув последним отблеском белого меха.

Я стояла, не в силах пошевелиться. Холод пробежал по спине. В груди разлилась пустота, словно кто‑то вырвал кусок реальности и оставил дыру.

Под ногами что‑то глухо ухнуло.

Земля дрогнула, будто гигант под поверхностью повернулся на другой бок. Трава задрожала, камешки подпрыгнули. Затем передо мной разошлась широкая тёмная трещина. Она тянулась вперёд, разрывая землю на два неровных края, и оттуда пахнуло сырым холодом, таким глубоким, что у меня перехватило дыхание.

Я представила, как обнимаю девочку, и в тот же миг резко толкнула её в сторону, на мягкую влажную траву. Под моими ступнями трещина хрустнула, расширяясь, будто живая. Земля ускользнула из‑под ног, и воздух стал вязким, холодным — пальцы хватали пустоту, цепляясь за ничто. Мгновение невесомости, и я рухнула вниз.

Удар о землю выбил дыхание. Глухая боль вспыхнула в спине — горячая, ломкая, будто что‑то внутри сместилось. Запах сырости и пыли заполнил лёгкие, в ушах звенело, а по коже расползался холод от влажного грунта.

Понимание, что назад уже не выбраться, сжимает грудь сильнее самого удара. Всё произошло так внезапно, что мир ещё не успел догнать мысль, а тело уже стонет от последствий. Боль расползается медленно, как холод по воде. Каждое дыхание отдаётся в рёбрах тупым ноющим толчком, будто кости треснули изнутри и теперь шевелятся при малейшем движении. Плечи ломит, позвоночник будто выгнут неестественно, и от любого шевеления по нему проходит дрожащая волна жара.

Я пытаюсь подняться, но земля под ладонями мягкая и скользкая, пальцы дрожат, не слушаются. Боль в костях тянет вниз, к этой сырой тьме, и кажется, что сил даже на одно движение больше нет.

Сверху слышится отчаянный голос девочки — резкий, взволнованный. Она зовёт, кричит, пытается пробиться сквозь толщу времени и расстояние, но звук разбивается о звон, который гулко пульсирует в голове.

Крик словно проходит мимо. Он становится всё тише, тонет в собственном эхе, пока не превращается в смутный шёпот, смешанный с глухим звоном в ушах.

Глава VI

⏯️Va va vis — Florina (3:46)

Открыв глаза, я сразу поняла — дышать почти невозможно. Грудь сдавило так, словно на меня напал сонный паралич. Состояние паршивое, но тревоги не было. Было только странное тихое принятие. Настолько глубокое, что я сама удивилась своей покорности. Я принимала эту боль как должное, как нечто, что причитается мне по праву — и как награду, и как наказание одновременно. В этом было что‑то болезненно приятное. Хотя сама боль была невыносимой — разливающейся по телу, горячей, пульсирующей, будто кто‑то вкручивал раскалённый металл мне под рёбра.

Мне ещё никогда не было так плохо. Я словно разом отпустила всё прошлое, и это освобождение рвало меня изнутри.

Вдруг сверху прорвался тонкий, будто дрожащий голос девочки.

— Самурай! Ты слышишь меня?

— Да... — Еле прошептала я, чувствуя, как сухое горло царапает воздух. Я надеялась, что даже этот слабый звук дотянется до неё.

— Ох, ты меня так напугала. Может, позвать маму на помощь?

— НЕТ! — вырвалось у меня слишком резко. В ту же секунду тело скрутило зудящей, острой болью, словно по нервам прошли раскалённые искры. Я зажмурилась, пожалев о каждой ноте этого крика.

— Ты уверена? — голос девочки отдалился, будто она стояла у края какого‑то далёкого туннеля.

— Да... — Выдохнула я почти беззвучно. — Пойти за помощью — значит принять поражение. А я не проиграла. Я просто вынесла нужные уроки... И я довольна результатом. Я оправлюсь. Это временно.

Всё в жизни временно... — Добавила я шёпотом, чувствуя, как слова растворяются в воздухе, вместе с болью, что рябью расходилась под кожей.

— Хорошо. Тогда я подожду тебя здесь. Я верю, что ты справишься, — сказала девочка, и в её голосе не было ни капли сомнения.

И во мне, среди боли, усталости и пустого холода внутри грудной клетки, вдруг выросла тихая, но твёрдая уверенность. Та, которую невозможно подделать. Та, что всегда оказывается правдой.

Я отвела взгляд от света и перед внутренним взглядом всплывали прежние сцены.

Сначала — пустые обещания... Как он предложил обмануть родную мать. «Просто купи билет и прилетай ко мне, неважно, что тебя ждёт мать, неважно, что это её деньги».

— Спасибо. Ты научил меня жить реальностью. Помнить, но отпускать прошлое — вспомнила я о нём уже без боли в душе. Равнодушно, констатируя факт.

Потом — эмоциональные качели... И голос моей матери: «Ты должна отобрать у них замок в качестве наказания, и вообще ты должна остаться с ним, иначе никому больше не будешь нужна».

— Спасибо. Благодаря тебе моя душа отдохнула от бесконечного контроля, — прошептала я, перелистывая в уме мягкие, словно кинолентой, кадры. — Славный малый... Надеюсь, благодаря моему уходу, у него когда-нибудь хватит сил найти в себе смелость отпустить подол платья Королевы и сделать шаг в настоящую ответственность.

А под конец — иллюзии и страсть, от которой оставался только привкус пепла. Ведь любовь — это не вспышка эмоций и не про азарт. Любовь — это неизменный, взаимный выбор, который приносит чувство опоры и спокойствия. Как можно продолжать выбирать того, кто не выбирает тебя в ответ?..

— Спасибо, за то что был честным со мной.

Я закрыла глаза, и тьма заполнила всё пространство. Мне ничего из этого не было нужно. Я не понимала, почему же тогда всё так сложно. Что делать, если мужчин просто нет? Будто они вымерли, как мамонты, много веков назад. Или их никогда и не существовало? Может, того, что я ищу, вообще нет в природе.

Тогда выходит — мне и не нужно ничего...

Я перебирала мысли, словно камешки в кармане, спрашивая себя: ради чего тогда жить? И ответ внутри отозвался мягко, словно всегда был где-то рядом. Брат. Отец. Мать. Больше у меня никого из родных нет. Ради них и стоит жить — они моя семья.

Да, отец постоянно кричит. Мать всё время убегает. А братик... Самый светлый человек на земле. И от этой мысли внутри стало теплее, будто кто‑то осторожно разжал мои рёбра изнутри.

Значит, я вернусь домой. Помогу брату встать на ноги. Вместе мы что‑нибудь точно придумаем. А если будут ссоры — переживу. Идеальных людей всё равно не бывает, это миф. Всегда есть кто‑то лучше, всегда есть куда стремиться. Может, само совершенство — это просто путь, а не цель.

⏯️Mega Bass — Audio Creator Sistem (6:05)

Прошёл день, второй, пятый... Я лежала мёртвым камнем на дне ямы, а маленькая девочка не отходила от меня. Она приносила воду, еду, какие‑то горькие целебные травы. Нашёптывала свои детские магические слова, и подо мной вместо сухой земли появилась мягкая зелёная трава. Вокруг распускались цветы, их тонкие стебли тянулись ко мне, впиваясь в кожу, словно живые капельницы, переполняя кровь тёплой, густой силой.

Мне понадобились две недели, прежде чем я смогла попытаться подняться. Когда я пошевелила ногой, внутри что‑то хрустнуло, будто старое дерево под порывом ветра. Суставы горели так, словно их вытащили из огня и окунули в ледяную воду. Каждый вдох отдавался резкой болью под рёбрами, а мышцы дрожали, как натянутая нить, готовая оборваться.

Я упёрлась ладонями в траву — пальцы не слушались, будто были набиты песком. Мир поплыл, но я заставила себя подняться на колени. Боль полоснула по спине, прошлась по позвоночнику раскалённой струной, и изо рта вырвался глухой стон.

Но я всё равно начала карабкаться вверх. Каждый сантиметр — как битва. Каждый вдох — как удар. И всё же я поднималась, потому что другого пути у меня не было.

Края обрыва были неровными, осыпались под пальцами, словно не желали меня отпускать. Я вцеплялась в каждый корешок, в каждую выступающую кочку, но земля крошилась, оставляя под ногтями грязь и кровь.

Тело дрожало от слабости. Руки подламывались, будто наполненные свинцом, и каждый рывок давался с мучительным скрежетом в суставах. Иногда я срывалась вниз на несколько ладоней, ударяясь локтями и ребрами о выступы, и боль отдавала в виски острым белым светом.

Я цеплялась снова.

И снова.

Ноги скользили по влажной стенке, пятки срывались, но я упорно подбиралась выше, дыша коротко и тяжело, как зверь после ловушки. Пальцы находили очередной выступ, и я подтянулась, стиснув зубы, пока не почувствовала под собой более плотную землю.

Последний рывок дался так тяжело, что я едва не потеряла сознание. Но в следующий миг мои ладони ухватили упругую траву на самом краю. Я вывалась наружу, распростёршись на земле, слыша только собственное хриплое дыхание и стук сердца, который грохотал громче ветра.

— Самурай! — воскликнула радостно девочка и бросилась в мои объятия.

Я молча обняла её в ответ, и слёзы полились из моих глаз вперемешку с тихим смехом.

— Всё хорошо, — прошептала я и улыбнулась, вдыхая знакомый тёплый запах её волос.

⏯️Shut Your Mouth — Belivian (2:56)

Я встала, оперевшись левым плечом о ближайшее дерево. Она вдруг подняла на меня взгляд и немного командным тоном сказала:

— Хочу мороженое.

— Мороженое? — Спросила я удивлённо.

— Да, — Ответила она.

— В лесу?.. — Продолжила я с паузой.

— Да, — повторила она так, будто это было самым естественным желанием на свете.

— Нет проблем, — слегка безразлично махнула я плечом.

Я свистнула, и тут же подбежала моя правая рука — Мухтар. В руках он нёс поднос с малиновым мороженым в вафельном рожке. Он глубоко наклонился, чтобы девочке было удобнее забрать свой заказ.

— Молодец, заранее знаешь, что нужно. Растёшь, — сказала я с лёгкой иронией, при этом стараясь держаться собранной.

— Учусь, Ваша Светлость, учусь. Смиренно ответил Мухтар.

Самурай (буднично):

— Как там мои зомби? Хорошо их кормишь?

Мухтар напрягся:

— Ваша Светлость... Но зомби не нуждаются в еде.

— Ах да. Точно. Золотые работники. Но ты смотри у меня: не обижай их там. Если узнаю, что хоть один дохлый зомби пострадал — мухтарку оторву, — сказала я с каменным лицом, глядя ему в глаза.

Мухтар (поспешно):

— Нет, Ваша Светлость! То есть... Ээ да... понял.

Я махнула рукой, чтобы он удалился, и он исчез в ту же секунду.

Девочка смотрела на меня круглыми, как жемчуг, глазами.

— Это что сейчас было?

— Подрастёшь — поймёшь, — ответила я в шутку, глядя, как она уже расправилась с мороженым. — Ну так ты довольна?

— Дааа! — закричала она и побежала по полю, звонко смеясь. — Ой, а включи, пожалуйста, ту самую песню. Она мне так нравится.

Я достала плеер из кармана и нажала кнопку.

⏯️Король и Шут — Ведьма и осёл (2:57)

— И можно мне новое платье? Чёрное! — спросила она, заглянув мне в глаза так, будто просила не одежду, а тайну.

Я приподняла бровь, оглядывая её сияющую, почти лучистую мордочку.

— Ты же добрая кицуне. Зачем тебе чёрное?

Она улыбнулась — хитро, по‑лисий — и её глаза блеснули в сумерках так ярко, что чернота вдруг показалась цветом, который ей действительно идёт.

— Да, но я что, виновата, что мне нравится чёрный цвет? — Ответила она слегка расстроенно.

Я присела на корточки и сказала:

— Ты ни в чём не виновата. Для тебя — всё что угодно.

Я свистнула, и Мухтар вновь исполнил её желание.

Вдвоём с девочкой мы неспешно двинулись обратно к яхте по лесной тропе. Я шла рядом, вполголоса напевала строчки песни:

«Я старалась, как могла, но ничем не помогла

Он копытами стучал, по ослиному кричал

И хвостом своим вертел, человеком быть хотел...»

Я старалась сохранять ровное дыхание, будто всё в порядке. Но внезапно внутри что‑то изменилось. Сначала неприятная тяжесть в груди, как вакуум, а затем каждый шаг начал отдавать глухой болью. Я делала вид, что просто устала, что это от жары или долгой прогулки, но с каждым метром становилось ясно — что‑то идёт не так.

Тропа возвращала нас к яхте, путь знакомый, выученный, почти автоматический. Я должна была свернуть налево, к обрыву, потом вниз к воде. Но почему‑то взгляд всё время цеплялся за другую дорожку, узкую, тёмную, ведущую глубже в лес. Там не должно было быть ничего важного. И всё же что‑то внутри тихо тянуло меня туда, как невидимая рука.

Я старалась удержать разум, но тело словно перестало слушаться привычной логики. Я уже почти прошла мимо развилки, когда девочка вдруг остановилась, развернулась ко мне и легко взяла меня за руку. Тёплая маленькая ладонь сомкнулась на моей, будто знала, что мне нужно именно это.

⏸️Отключите музыку.

Она ничего не сказала. Просто потянула меня в ту сторону, куда я и сама хотела свернуть.

Я перестала замечать, как шелестят листья, как по веткам бегают солнечные пятна, как пахнет морем. Всё вокруг растворилось, стало плоским, ненастоящим. Оставались только наша сцепленная рука и эта странная тропа, зовущая вперёд.

Я шла, не рассуждая и не сопротивляясь. Интуиция вела меня так уверенно, что любое другое решение казалось ошибкой. Девочка шагала рядом спокойно и смело, будто мы обе всегда знали, что должны оказаться именно здесь.

Мы остановились. Ветер затих, и воздух пах затхлостью.

— Ты уверена, что нам нужно сюда? — спросил я, вглядываясь в темнеющий проход между деревьями.

Девочка хитро улыбнулась и почти подпрыгнула от восторга.

— Оо да! Эта тропинка просто шикарна!

Я покосилась на неё, чувствуя, как внутри медленно сжимается что‑то тревожное.

— Эм... Хорошо. А тебе не страшно?

Она фыркнула, будто я сказала что‑то смешное.

— Пф. С тобой мне ничего не страшно. Ты же самый ужасный человек во всём лесу! Ха‑ха.

Её смех прозвучал неожиданно громко, и птицы над нами вспорхнули, будто от испуга. А я лишь сжала рукоять меча, готовая защитить нас в любой момент.

Как только я сделала шаг, стало ясно — пути назад больше нет.

Девочка сорвалась с места и побежала вперёд — то ли как бесстрашная, то ли безрассудная.

Мой взгляд сразу выхватил между стволов первое тело. Дохлое. Неприятно кривое.

Зомби. И без смартфона.

Полсекунды меня сжало ледяным ужасом.

Потом тело впервые опередило разум: одним взмахом Дайто я разрубила тварь пополам, не позволяя ей приблизиться к девочке.

Эх… неужели она не понимает, что вынуждая меня уничтожать зомби, она лишает нас новой рабочей силы?

Она бежала всё дальше, радостная, лёгкая — а я была её тенью, расчищая путь раз за разом.

Но скоро их стало слишком много. Логика отступила. Мы не выберемся.

Мы погибнем.

Сердце взвилось в грудной клетке — я сорвалась с места, бросившись вперёд, нырнула в скользящий подкат.

Из тьмы выползали силуэты, и каждое движение слышалось слишком ясно — влажный шлёпок босых ступней по земле, хриплое всасывание воздуха рваными лёгкими.

Запах гниющей плоти бил в нос, едкий, сладковатый, почти осязаемый.

Кожа покрывалась мурашками от их низкого, дрожащего рычания, будто кто‑то скребёт изнутри ржавыми железками.

Когда они сближались, чувствовалось тепло их тел, нехорошее, липкое.

Пальцы, серые и ободранные, тянулись вперёд, к нам.

Девочка рухнула на меня, и я прижала её к себе так крепко, будто могла закрыть собой весь мир.

В тот миг мир будто вспыхнул изнутри.

Раздался удар ветра, настоящий грохот взрыва. Тварей отшвырнуло во все стороны; десятки гниющих тел взмыли назад, переворачиваясь в воздухе, не в силах сопротивляться волне силы.

На месте нас двоих стояла уже не я и девочка — а одна фигура. Настоящая, стройная ведьма.

Платье струилось как живое: узкий корсет из плотной чёрной ткани, матовый, поглощающий свет.

Юбка — многослойная, длинная, рваная по краям, будто сама ночь оставила на ней следы.

Рукава — тонкие, полупрозрачные, словно сотканы из дыма.

Всё это при движении мерцало лёгким серебристым отблеском.

Я вытянула руки — в них уже были мечи.

Оттолкнулась, прыгнула выше, цепляясь клинками за стволы, пока не оказалась на верхушке ели.

Остановилась, переводя дух.

Передо мной лежала граница. Лес закончился — и начинался город.

Разруха тянулась до горизонта.

Асфальт в трещинах. Повсюду разбросаны осколки машин — искорёженные куски металла, поблёкшие от копоти, с налипшими на них комками грязи.

Стены домов, измазанные тёмными потёками, выглядят так, будто сами здания плакали. На серой поверхности проступили полосы копоти и ржавчины, местами штукатурка осыпалась, обнажив сырой бетон.

Среди улиц — мертвые зомби, вживые кишки, разбросанные как мокрые канаты.

Дым поднимался тонкими, усталыми столбами — будто сам город давно забыл, что значит жить.

Я резко спрыгнула с дерева, уверенная, что ветер подхватит меня. Он действительно скользнул под кожу, холодный и упругий, смягчая падение, и я почти мягко приземлилась на ступни; ноги встретили асфальт — жёсткий, неровный, отдающий в пятки сухой вибрацией.

Я пригнулась, проскальзывая мимо рухнувшей стены. Каменная пыль зашуршала по моим волосам, и во рту тут же появился сухой, меловой привкус. Я ускорилась. С каждым шагом силы будто вытекали из меня Чем дальше от леса — тем меньше сил, и я это чувствовала. Значит, нужно двигаться быстрее. Тени домов тянулись, как когти, но я пользовалась ими, вжимаясь в шершавые стены.

Один зомби — тихий рывок, лезвие под челюсть. Он хрипнул мне прямо в ухо, влажно, слишком близко, и осел.

Второй — схватила за шею, разом перекрыв ему дыхание и возможность издавать звук. Кожа под пальцами была липкая, будто покрытая плесенью. Взмах кинжалом — и туловище лежало отдельно от головы. Они даже умереть спокойно не успевали. Я продвигалась, как тень, и сама уже пахла, как нежить.

Вдруг среди месива я заметила парня-дохляка, тянувшего за собой пышногрудую женщину лет тридцати. (Мысль: хм, и почему красивые девушки всегда выбирают каких-то чудиков или страшненьких? Хотя, пожалуй, ответ очевиден. У красивых мужчин почти всегда есть какой‑то подвох: как минимум они со школы привыкли, что им на шею вешаются невоспитанные, тупые курицы. Такие люди никогда не смогут оценить настоящую женщину). Меня передёрнуло — какой-то иди*т позади них вертел кишками зомби, как скакалкой. Я не сдержалась, прошипела: «Сдохни» — и сверху рухнул кусок кирпичной кладки. Жаль, что не в того, кто размахивал потрохами, а в зомби, голова которого отлетела в сторону, как футбольный мяч.

Я скривилась от раздражения и решила не тратить больше драгоценное время.

Взлетела на ржавый водосток, подтянулась на карнизе. Кинжалы блеснули в тусклом свете — расписывая дуги в воздухе, я перепрыгивала с крыши на крышу, словно сама была частью этого сгнившего города.

Со временем ветер перестал слушаться меня. Он дёргался, то подталкивая, то бросая, — и я чувствовала, как связь с ним рвётся. Голова становилась ватной, внутри всё плыло, словно кто‑то залил череп тёплой мутной водой. Каждый шаг отдавался пустотой. Ещё немного — и я просто рухну.

Справа, на линии дрожащего горизонта, мелькнул тёмный край леса. Настоящий, живой, мой. Я вцепилась взглядом в эту полоску деревьев, как утопающий — в воздух. Осталось только дотянуть.

Я заставила себя ускориться. Внутри будто что‑то выжигало последние силы, кожа ломила, дыхание стало рваными короткими всплесками. Ветер пытался вырваться, но я схватила его остаток — маленький, истощённый поток — и поднялась. Это было не взлётом, а судорогой, болезненным рывком вверх.

⏯️I Am (Krishan Liquid Mix) — Krishan, Nirinjan Kaur, Matthew Schoening, Ram Dass — I Am (Krishan Liquid Mix) (7:13)

Меня перебросило к кромке леса, и я упала на сухую землю, неуклюже, тяжело, всем телом. Почва хрустнула подо мной, пахло пылью и нагретой корой.

Воздух плотный, тёплый, будто дышит вместе со мной. Ветки шептали над головой, и этот шёпот был куда добрее городского ветра.

Я открыла глаза, и сначала всё плыло, будто лес вокруг всё ещё колыхался от ветра. Но через мгновение зрение сфокусировалось — прямо рядом со мной, почти вплотную, лежала девочка. Маленькая, худенькая, тёмные волосы спутаны, кожа бледная, словно из неё вытянули весь свет.

Я резко поднялась на локтях, сердце ударило больно, пронзительно.

— Эй... Эй! Ты в порядке?

Мой голос вышел хриплым, сорванным, но громким от тревоги. Я подтянулась ближе, почти на коленях, и осторожно коснулась её плеча. Тёплое.

Она не шевелилась, только едва заметно вздрагивала ресницами, как будто боролась со сном или чем-то тяжёлым внутри.

Её глаза открылись медленно, осторожно, словно свет между деревьев резал ей веки. Я ощутила, как её пальцы дрогнули в моей ладони. Схватила её руку крепче — так, чтобы она почувствовала, что она не одна.

Мы поднялись почти одновременно — шатко, будто обе ещё не до конца верили собственному телу. Без слов, без попыток объяснить, что произошло, мы просто шагнули вперёд.

Мы шли медленно и глубже, туда, где становилось темнее, но почему‑то спокойнее. Разговаривать не было сил — да и нужды. Её маленькая ладонь сжалась в моей, и этого оказалось достаточно.

Только шаги, только дыхание.

И ощущение, что впереди — что‑то, от чего уже невозможно уйти.

Мы добрались до пещеры — к самому её горлу, где тьма казалась густой, как смола. Свет почти сразу уступал ей, растворяясь, будто его втягивала внутрь невидимая воронка.

Девочка будто почувствовала что‑то. Её шаг стал увереннее, дыхание — быстрее. Она сделала движение вперёд, но я перехватила её плечо.

— Нет. Я пойду первой.

Она остановилась сразу, без спора, только медленно кивнула — так серьёзно, как кивают взрослые, когда понимают цену риска.

Я отпустила её и шагнула в темноту.

Холод мгновенно обхватил меня, словно кто‑то приложил лёд к коже. Шаг... Ещё один. Камни под ногами были сухими, что почему‑то только усиливало тревогу — кажется здесь слишком давно никто не бывал.

Сзади послышался тихий вздох девочки — она ждала.

Я подняла руку, пытаясь нащупать стену, и вдруг почувствовала, что впереди не пустота. Что‑то тяжёлое в глубине пещеры сдвинулось, луч дневного света прорезал тьму — и в этом тусклом, пыльном просвете я наконец различила его.

Передо мной стоял дракон.

Красные чешуйчатые пластины отражали свет так, будто внутри них тлел огонь. Огромные рога изгибались вверх, когти царапали камень, а жёлтые глаза смотрели прямо на меня — не яростно, но внимательно, почти осознанно. Я затаила дыхание.

Он не двигался.

Тишина стала оглушающей. Только сердце — моё или его — гулко билось где‑то в темноте.

Я осторожно отступала назад, чувствуя, как холодный камень пола дрожит под пятками от тяжёлого дыхания дракона. Я старалась не делать резких движений и не отводить взгляда от его янтарных глаз. Ещё шаг, ещё… Горячий поток воздуха коснулся лица, почему-то запахло луком.

И вот, вырвавшись из полумрака, я выбежала наружу, по пути крепко схватив девочку.

— Стой! Нет! Отпусти меня! — выкрикнула она, её голос звенел тонко, как натянутая струна.

Я остановилась. Сердце колотилось так сильно, что гул отдавался в ушах. Девочка вырвалась, я лишь успела почувствовать, как её пальцы скользнули из моей руки — тёплые, цепкие, и вдруг исчезнувшие. Она сорвалась с места, побежала обратно в пещеру.

— Бл*ть. Он же сожрёт тебя! — крикнула я ей вслед.

Но она не услышала. Её волосы мерцали в солнечном свете, отражённом от каменных стен, будто маленькие золотые искры сами освещали путь вперёд.

Я рванулась за ней. Воздух внутри был плотным, пропитанным запахом тёплого камня и лёгким оттенком дыма. Сердце билось чаще, чем мои шаги. И вот — я остановилась, едва не споткнувшись от увиденного.

Девочка уже была возле дракона. Она ловко поднялась по его лапе, как будто делала это сотни раз, и оказалась у него на шее. Маленькие руки обвили чешуйчатый загривок, а её смех — чистый, звонкий — эхом разлетелся под сводами.

Дракон, чей рык мог бы заставить дрожать землю, прикрыл глаза и тихо выдохнул. Тёплый, влажный ветер прошёлся по пещере, словно вздох облегчения. Он позволял ей прижиматься, словно это было самым естественным в мире.

Я рассмеялась от увиденного — тихо, прерывисто, почти неверя своим глазам.

Но вместе со смехом из меня вдруг словно вырвалось что‑то давно застрявшее. Горячие слёзы хлынули сами, будто были сотканы из пламени, и бежали по щекам, оставляя после себя странное ощущение тепла, а не боли.

Я подняла руку, коснулась влажной кожи.

Слёзы действительно были горячими, почти обжигающими — как если бы в них жило эхо того самого огня, что сейчас мирно дремал в груди дракона.

Девочка обернулась и её глаза широко распахнулись — не от страха, а от удивления, будто она впервые увидела что‑то важное, что раньше скрывалось во мне самой.

Дракон слегка приподнял голову, уловив перемену в воздухе. Он не рычал, не напрягался — наоборот, тихо фыркнул, словно признавая мои слёзы такими же естественными, как свет её волос и её смех.

«Удивительно. Получается, чтобы найти своего человека, мне сперва нужно было найти себя и свой путь... Что ж, справедливо». — Подумала я.

Ночь окончательно укутала пещеру, и единственным тёплым источником света оставались редкие отблески огня, что тихо мерцали под чешуёй дракона. Я подошла ближе к нему, преодолевая последние остатки страха.

Касаясь его носа ладонью, я почувствовала не холод камня и не угрозу дикого зверя, а мягкую, ровную теплоту.

Дракон приоткрыл глаз, медленно и внимательно, словно проверяя — не сон ли это. Но в моём прикосновении он уловил не смелость, а доверие. И доверие он принял.

Моя спина коснулась холодного камня, и в то же мгновение тепло дракона стало контрастным, почти защищающим. Он чуть пододвинул крыло, не накрывая, но создавая ощущение тихого укрытия.

Подсознание прошептало — «всё безопасно, спи...»

И впервые за долгое время я действительно поверила этим словам.

⏯️Дорогой мой человек — КАЙ И ГЕТЕРА (2:50)

Есть моменты, что мы утаили

Что мы так бережно хранили

Лишь для двоих, лишь для себя

В них слова становятся бессильны

С тобой становится красивым

Всё то, что я не замечал

И всё, что я, я хочу сказать

Ты дорогой мой человек

И без тебя ни мил ни свет.

Ты дорогой мой человек.

Навек.

Я проснулась от мягкого, дрожащего света, который пробивался сквозь туман у входа в пещеру и голоса девочки. Холодный камень под ладонью, тихий шорох песчинок, оседающих после моего движения, и тяжёлое, мерное дыхание рядом — всё возвращало меня в реальность.

Дракон свернулся клубком в тени, поджав крылья и спрятав нос под лапой. Его чешуя поблёскивала тускло, как будто сама ночь впиталась в каждый её изгиб. Рядом стояла девочка и говорила:

— Пойдём, ну пожалуйста. Всего на минуту. Там красиво…

Он приоткрыл один глаз — огромный, янтарный, недовольный — и снова уткнулся в лапу.

— Ну хотя бы огнём подыши, — попробовала она мягче.

В ответ раздалось короткое фырканье. Из ноздрей вырвались лишь две ленивые струйки дыма, поднялись к потолку и растворились в полумраке.

— Ты же можешь сильнее, я знаю, — шепнула она, осторожно касаясь его твёрдой чешуи.

Дракон чуть шевельнулся, но упрямо остался на месте. Казалось, что вся пещера эхом вторила его отказу — тихим, глубоким, каменным нет.

Она вздохнула, села рядом и опёрлась спиной о его тёплый бок.

— Ладно, — чуть обиженно сказала девочка. — Тогда просто посидим вместе.

Дракон снова фыркнул, но на этот раз мягче — почти по‑дружески. Я решила оставить их и направилась в лес. Лёгкий ветер шевелил ветви, солнце пробивалось сквозь листву, а под ногами мягко пружинил мох.

— Никуда от него не отходи, — бросила я через плечо, уже зная, что девочка всё равно попытается разговорить упрямого дракона.

⏯️Ladynsax — Sahar (4:22)

Я собрала немного фруктов, а позже, когда удача улыбнулась, запекла на углях зайца. Тёплый запах еды сопровождал меня по дороге обратно. А когда я вернулась, меня ждал совсем другой, почти домашний пейзаж. Девочка сидела на каменном полу и сосредоточенно рисовала углём какие‑то фигурки — драконьи силуэты, наши следы, извилистый ход пещеры. Сам дракон лежал чуть в стороне и лениво наблюдал за нею, будто всё это и не раздражало его больше.

Я опустилась рядом, положила еду, и мы ели в спокойной тишине. Но стоило солнцу коснуться горизонта, как случилось то, чего никто из нас не ожидал.

Дракон поднял голову. Потом — медленно, глухо переставляя лапы — встал. Один раз оглянулся на нас и, не издав ни звука, вышел наружу, туда, где вечерний свет заливал каменные стены розовым.

Мы с девочкой замерли. Несколько мгновений смотрели друг на друга — одинаково растерянные, одинаково поражённые.

Потом, не сговариваясь, поднялись и пошли за ним, словно боялись спугнуть эту редкую, почти магическую решимость.

Мы шли по лесу, и я упорно пыталась донести до дракона, что приглашаю его на праздник. Говорила, где он проходит, как туда добраться, даже жестами показывала направление. Но дракон лишь мягко подтолкнул меня носом вперёд — и продолжил идти своей дорогой.

Девочка шагала рядом на своих коротких ножках и вдруг спросила:

— А ты умеешь летать?

Дракон остановился, чуть шевельнул обожжёнными, бессильными крыльями и, словно смирившись с их бесполезностью, пошёл дальше.

— Так, — пробурчала я, догоняя его. — Значит, ты огнедышащий дракон с крыльями, который не умеет ни летать, ни дышать огнём. Я правильно понимаю?

Он тихо фыркнул, подтверждая.

Я заметила, что он снова уводит нас совсем не туда, куда мне нужно. Дорога упорно петляла в противоположную сторону. Я несколько раз пыталась остановить его, встать поперёк тропы, размахивала руками, объясняла — бесполезно. Дракон лишь аккуратно обходил меня или мягко отодвигал в сторону, как будто знал путь лучше меня... Или просто не собирался слушать.

— Послушай, нам надо вот туда, — я снова указала рукой. — Праздник! Люди! Еда! Огни! Ты хоть понимаешь меня?

Дракон моргнул, фыркнул и уверенно двинулся вперёд.

Я безнадёжно вздохнула, пробормотав:

— Ну конечно… Зачем вообще пытаться спорить с огромным упрямым ящером…

И тут тропа закончилась. Перед нами открылось море — спокойное, широкое, сияющее под вечерним солнцем. Волны мягко накатывали на песок, будто дышали.

— Ты отдохнуть просто хотел? — удивлённо спросила я, глядя на него.

Я подошла ближе к воде и присела, позволив волнам коснуться пальцев. И в этот момент дракон неожиданно подтолкнул меня носом — гораздо сильнее, чем прежде. Настолько, что я потеряла равновесие и с громким всплеском упала в воду.

— Эй! Я же не умею плавать! — захлебнулась я.

Девочка быстро взобралась ему на шею, будто знала, что делать. Дракон шагнул в воду, подхватил меня под грудь и рывком вытащил из глубины. А затем — разогнался. Мы понеслись по поверхности моря, будто по льду. Вода расступалась под его лапами, брызги взлетали в стороны, а ветер свистел в ушах.

— Вааау! — девочка раскинула руки, касаясь ладонями волн. — Смотри, смотри, он сейчас прыгнет!

Я держала её и дракона за шею, едва дыша от скорости и восторга. Море сияло, мир проносился мимо как сон, а дракон вдруг оказался самым быстрым существом, которого я когда-либо видела.

И впервые за весь путь я перестала спорить с ним. Просто позволила ветру нести нас туда, куда он решил.

Когда на горизонте начали проступать очертания земли, я поняла: он вёл нас именно туда, куда я просила. Меня одновременно охватили потрясение и восторг.

Когда дракон остановился у берега — девочка радостно соскользнула с него, подпрыгнула от счастья и бросилась к палубе. Я тоже спустилась, напоследок мягко проведя рукой по его чешуе.

С улыбкой посмотрела на него — благодарно и извиняясь за всё сразу — и мы вместе направились вслед за девочкой.

⏯️Vladi Strecker — Just Be Here (Early Morning Mix) (7:15)

Когда мы поднялись на палубу, открытое пространство встретило нас бассейном‑инфинити, незаметно сливающимся с линией моря. Лёгкий тёплый ветер приносил солёный аромат и вечернюю прохладу. Акустическая система выводила мягкую музыку — джаз, соул или спокойный лаунж.

Кромка воды ловила последние отблески заката, и каждый всплеск превращался в золотую искру.

По периметру располагались мягкие шезлонги и лёгкие тентовые балдахины.

Бар с мягкой подсветкой предлагал охлаждённые коктейли в тонких матовых бокалах.

Это пространство казалось отделённым от всего земного. Звуки становились приглушёнными, запахи — ярче, эмоции — глубже. Здесь можно вести спокойные разговоры, смотреть на звёзды или просто слушать море, которое ночью звучит особенно живо.

Попасть в главный атриум с такими рогами, как у дракона было сложно, но мы всё‑таки справились.

Атриум, оформленный в стиле современного ар-деко, сиял утончённой роскошью. Свет нежно скользил по полированному мрамору тёплого перламутрового оттенка. Лестницы с прозрачными стеклянными перилами поднимались плавными дугами к верхним палубам. В центре сверкала большая хрустальная люстра, подобная ниспадающему водопаду света. Девочка всё ещё сияла от радости, будто её переполняло чувство исполненного чуда.

Самурай:

— Вот мы и на месте... Я обернулась к тебе и с улыбкой на лице произнесла:

— Спасибо, что прошёл(а) весь этот путь вместе со мной. Позволь пожать тебе руку. И, как я и обещала, — подарок.

Я протягиваю тебе конверт:

Самурай:

— Это приглашение на торжество. Количество мест ограничено — в наличии осталось лишь сто свободных комнат.

Содержание конверта: когда дочитаете книгу, перед комментарием опишите своего персонажа, мир, в котором он живёт, и кем он является в нём. Давайте знакомиться — возможно, в следующей книге выбор вашего персонажа окажет значительное влияние на развитие её сюжета. А другие пусть читают комментарии и теряются в догадках, совсем не понимая, что происходит. Я намерена выбрать одного или нескольких гостей из ста присутствующих, поэтому прошу обязательно указывать номер приглашения — первый для первого комментария, второй для второго и так далее. Интересно, сколько гостей соберётся. Яхта отчалит 14.04.2026 — после этой даты попасть на праздник будет невозможно, даже при наличии приглашения.

Самурай:

— Проходи пожалуйста, мой помощник всё тебе покажет. (А я пока пойду наряжаться, для банкета)

Все расходятся по своим делам, и справа у плеча появляется помощник.

Это существо будто соткано из мягкого, переливающегося света. Его стройная фигура окутана легкой полупрозрачной накидкой, движущейся так, словно её трогает ветер, которого нет. Волосы — длинные, текучие, словно нити жидкого сияния, плавно колышутся в воздухе, подчёркивая его неземную грацию. Материал костюма повторяет линии тела, мерцая тонкими узорами, похожими на схему энергопотоков. В руках он держит сияющий голографический планшет, словно часть его самого.

Добродушно улыбнувшись, он начинает говорить...

— Здравствуйте. Меня все зовут Ари. Я — странствующий хроникёр-нахлёбник (в привычной терминологии: эфирный летописец). Моё дело — путешествовать между островами, собирать звуки, запахи и фрагменты воспоминания растений и людей, превращать их в световые свитки — хранилища опыта, которые можно воспроизводить в особых камерах памяти. Эти свитки помогают сообществам учиться на опытах других и лечить травмы: переживание чужой памяти в безопасном режиме лечит душу и расширяет понимание. Сейчас я здесь, чтобы следить за порядком на яхте. По любым вопросам можете обращаться ко мне.

Он слегка склонил голову в мягком жесте приветствия и, сделав плавный шаг вперёд, продолжил говорить, сопровождая жест лёгкой улыбкой.

По ощущениям путь занял не больше пяти минут, когда Ари остановился.

— Здесь у нас расположена гостевая зона, — сказал он.

Перед вами открылась светлая, просторная гостиная. Панорамные окна уходили широкой дугой, открывая бескрайний вид на море. На тёмный деревянный пол мягко ложился закатный свет, отражаясь в стеклянных столиках и придавая комнате спокойную, почти медитативную атмосферу.

В этот момент раздался глухой звук, будто что‑то ударилось о стекло.

Ари, будто и не услышав этого, жестом пригласил следовать за ним:

— Пойдёмте дальше, на второй этаж. Я покажу Вам вашу комнату.

Поднимались по лестнице медленно, почти не замечая собственных шагов. За большим окном слева тянулся закат — густой, тёплый, будто нарочно растянутый по небу. Солнце, зависшее у горизонта, окрашивало стены в медные оттенки, и казалось, что время здесь просто решило остановиться.

Поднялись на второй этаж, прошли вперёд, свернули направо... И мгновенная тишина рассыпалась.

В узком коридоре стояли две фигуры — девушка и её мать.

Она шагнул ближе, голос у неё был твёрдый, почти хриплый от сдерживаемой тревоги.

Самурай:

— Слушай, вот. Возьми это платье и отдыхай. Ты должна отдыхать, как королева, поняла меня? И не смей работать!

Она говорила так, словно отдавал приказ на поле боя, но в её тоне слышалась забота, не спрятанная, не стыдливая — настоящая.

Мать заморгала, растерянно переводя взгляд с платья на неё.

— Хорошо, дочь.

Она проговорила это тихо, но без сопротивления — будто устала больше, чем хотела показать.

Пару секунд коридор стоял наполненный мягким светом и странным, почти домашним затишьем. Потом обе женщины разошлись по разным комнатам, оставив проход свободным, а воздух — чуть теплее, чем минутой раньше.

Вы прошли вперёд, Ари мягко потянул за ручку и открыл перед Вами дверь.

За порогом раскрылась просторная комната, и на мгновение Вы остановились.

Комната выглядела так, будто создана для безмятежности.

Мягкая широкая кровать с аккуратно разложенными подушками, приглушённые тёплые лампы по бокам, кресло у окна с пледом, будто кого‑то уже ждали.

Вы почувствовали, как спокойствие незаметно пробирается внутрь.

Воздух был чистым, прохладным, и пах чуть‑чуть морской солью.

Ари слегка отступил в сторону, позволяя Вам войти.

Он смотрел на Вас с лёгкой улыбкой, словно говорил без слов:

«Это место теперь для тебя».

Когда дверь мягко закрылась за Ари, в комнате повисла почти осязаемая тишина — густая, спокойная, будто море за стеклом тоже затаило дыхание.

Вы бросили взгляд на крошечную кнопку у двери — едва заметную, но явно продуманную деталь. Одно нажатие, и Ари появится так же тихо, как исчез. Или можно отправиться на третий этаж самому — туда, где уже готовили банкетный зал.

Последние слова Ари все ещё отдавались в памяти.

«Если заметите ипостаси Mary — не удивляйтесь... Но лучше не подходите к ним».

Фраза звучала одновременно как предупреждение и как часть загадки, которую здесь никто не собирался разгадывать за Вас.

«Так бывает, когда душа обретает материю» — странно, тревожно, но в то же время будто логично для этого места, где вечернее солнце казалось слишком красивым, чтобы быть просто природой.

Вы остались стоять посреди зала, чувствуя лёгкий холодок на коже — не от страха, скорее от предчувствия. Что бы ни ждало на банкете, обычным это не будет.

Вопрос только в том, отправиться ли туда сейчас... Или позволить себе ещё немного тишины перед тем, как шагнуть в неизвестное.

Отдохнуть:

Представьте и опишите, чем бы Вы решили заняться. А потом, при желании, можете поделиться об этом в комментариях.

⏯️Jeff Golub — Turn Off The Lights (4:50)

Вы вышли из комнаты и направились к лестнице, собираясь подняться на третий этаж, но стоило сделать всего несколько шагов, как вид из соседнего холла буквально остановил вас.

Пространство впереди открывалось широкими стеклянными панелями, и через них в комнату лился свет. Солнечный диск будто вспыхивал изнутри, растекаясь по небу розово‑золотыми лучами, и лучи ложились на пол мягкими, тёплыми полосами. Люди, стоявшие у стекла, казались частью живой картины — силуэты, вырезанные из света и тени, погружённые в тишину, как в ритуал.

Вы замедлили шаг.

А потом и вовсе остановились.

Слишком странно, чтобы не наслаждаться моментом.

Слишком красиво, чтобы не насторожиться.

Лёгкий шёпот волн под кораблём смешивался с тихими голосами собравшихся. Кто‑то держал бокал, кто‑то слушал собеседника, но ощущение было такое, будто все они смотрят не на закат — а ждут чего‑то от него.

Спиной Вы почувствовали присутствие. Она подошла тихо, почти неслышно, словно появилась из самого заката.

Вы обернулись — и увидели её. В зелёном платье, с мягким светом на волосах, она на мгновение задержала взгляд, будто сверяясь, правильно ли выбрала момент.

Она изящно опустилась в мягкий реверанс и сказала:

«Вы тоже почувствовали это?»

Вы уточнили — что именно.

Она подошла ближе, не переходя личную границу, и её голос стал чуть тише, теплее.

«Эту потребность в гармонии. Мне всегда казалось, что люди созданы не для разрушения, а для заботы. О друг друге. О месте, где живут. О планете, которая даёт им всё».

Она говорила спокойно, без лозунгов, будто описывала не мечту, а воспоминание.

«Когда‑то это было естественно. Сейчас — редкость. Но я верю, что это можно вернуть. Если хотя бы несколько людей начнут чувствовать мир, как живое существо».

Солнце за её спиной разливалось по стеклу золотом, и казалось, что её слова подхватывает сам свет.

Вы спросили, почему она рассказывает это именно вам.

Она слегка склонила голову.

«Потому что вы остановились. Вы смогли увидеть красоту мира. Значит, вы чувствуете его».

Она вдруг заметила движение позади. На мгновение её взгляд смягчился, потеплел. Она тихо прошептала, почти одними губами:

«А вот и папа…»

К вам подошёл мужчина — высокий, с уверенной осанкой, в тёмном костюме. Его лицо скрывал полумрак закатного света, но в походке чувствовалась спокойная власть и внутренняя собранность. Волосы чуть растрёпаны морским ветром, а манеры выдали человека, привыкшего заботиться и защищать.

Она посмотрела на него так, как смотрят на родного человека, с уважением и теплом, а затем снова повернулась к вам.

«А ведь знаете… Злых людей не бывает».

Она сказала это так мягко, будто делилась чем‑то давно понятным.

«Мы не всегда можем контролировать свои эмоции. Если человек злится, значит, ему плохо или страшно. Это просто его способ защищаться. Никто не кричит от счастья. Никто не причиняет боль, если в нём самом нет боли».

Мужчина остановился чуть поодаль, давая ей договорить, и вы заметили — он слушает её так же внимательно, как и вы.

Она мягко, почти невесомо, улыбнулась, кивнула вам в знак прощания и тихо сказала:

«Спасибо... Мне пора».

С этими словами она шагнула к мужчине. Он встретил её спокойным, уверенным взглядом и лёгким движением головы дал понять, что ждал её. Она встала рядом, будто сразу оказавшись в привычной и безопасной для себя точке, и их шаги синхронно растворились в тёплом свете заката.

Вы направились дальше — на третий этаж.

Коридор, ведущий к банкетному залу, был широким и тихим. Мягкий тёмно‑бордовый ковёр приглушал шаги, а настенные бра давали тёплый янтарный свет, будто специально приглушённый, чтобы не отвлекать от ощущения спокойной торжественности. На стенах висели крупные полотна — морские и городские пейзажи в тонких рамах из тёмного дерева — и казалось, что они незримо сопровождают вас по пути.

Указатели направляли уверенно: стрелки с изящными линиями, аккуратные таблички на тёмной древесине. Они вели вдоль высокой галереи с окнами, через которые внутрь стекал свет заката — тот же мягкий, густой, как мёд. В воздухе стоял лёгкий аромат цветов, смешанный с едва уловимым запахом свежей выпечки, будто кто‑то только что вынул хлеб из печи.

Вдруг на пути встретилась странная женщина: Высокая, в чёрном кружевном платье, с мечами за спиной и холодной уверенностью в походке. От неё чувствовался запах ночного воздуха и чего‑то магического, будто пряного электричества.

Вы, задумавшись, не заметили, как наступили ей на ногу.

Она мгновенно обернулась, глаза вспыхнули яростью.

— Ах ты... — Прошипела она, и прежде чем Вы успели извиниться, её рука резко взмахнула в воздухе, будто срывая невидимую нить.

Мир вокруг дёрнулся, пол стал стремительно расти вверх, а Ваши собственные руки исчезли, превращаясь в перепончатые лапки.

В следующее мгновение Вы уже сидели на полу... Маленькая, зелёная, ошеломлённая лягушка.

А ведьма лишь фыркнула:

— Научись смотреть под ноги.

Поздравляем — теперь Вы лягушка! Вернитесь обратно и попробуйте заново.

Вы остановились и аккуратно отступили в сторону, освобождая ей путь.

Ведьма прошла мимо лёгкой, уверенной походкой, даже не скользнув взглядом по Вам. Тёмное платье мягко колыхнулось за её шагами, и через несколько секунд она уже скрылась за поворотом у широкой лестницы.

Вы смотрели ей вслед ещё пару мгновений, а после подошли к массивным двойным дверям, обитым тёмным деревом и украшенным резьбой, звук внутри стал различим: негромкий гул голосов, звонкий хруст стекла, приглушённый смех. Двери открылись беззвучно, словно сами. Вы сделали шаг внутрь — и зал встретил Вас так же мягко, как встречают старого друга. Появилось ощущение, что Вы попали не просто в зал, а в тщательно продуманное пространство, где каждый штрих создавал ощущение праздника, покоя и тёплого света.

Комната была залита золотым светом, льющимся из высоких арочных окон. Огромный стол тянулся почти до противоположной стены — длинный, как праздничная река. На столе — роскошное угощение: морепродукты, свежие фрукты, мягкие сыры, десерты, искристые бокалы шампанского. Ничего кричащего — только изысканная гармония. Казалось, что каждое блюдо расставлено так, чтобы подчеркнуть вкус соседнего.

Тонкие ножки стульев из тёмного дерева мягко ловили свет из окон, отбрасывая утончённые блики на пол. Шторы с едва заметным узором, похожим на рябь морских волн, тихо колыхались от лёгкого движения воздуха. По углам зала стояли низкие композиции из живых цветов. Их было немного, но каждый букет казался тщательно продуманным акцентом, будто художник поставил нужный штрих в нужном месте.

Приборы лежали у каждого места идеально ровно, словно их вымерили по линейке. Между ними мерцали свечи в прозрачных подсвечниках. Их пламя дрожало почти незаметно, придавая пространству ощущение тихого, едва уловимого дыхания.

Затем Вы перевели взгляд на гостей.

Люди стояли группами — кто‑то беседовал негромко, кто‑то сдержанно смеялся. Мужчины в аккуратных костюмах, женщины в элегантных платьях мягких оттенков. В их движениях была лёгкость, в улыбках — вежливое тепло. Кто‑то подносил бокал шампанского к губам, наблюдая за происходящим; кто‑то вёл разговор, приглушённый общим гулом.

Да, на самом деле у меня сестра. Просто она всегда защищала меня, как брат.

Несколько гостей стояли у окна, словно впитывая последние отблески золотого света.

Вдруг в углу шевельнулась тень — короткая вспышка, похожая на тёмное пламя. В тишине прозвучала странная, будто пришедшая из другого пространства, фраза: «Оптимум редко находится вблизи границ».

Но уже через секунду там не было никого, словно мгновение само себя стерло.

И именно в этот момент в зал вошла незнакомая девушка. Двери не хлопнули, шаги её почти не было слышно, но атмосфера изменилась мгновенно, будто кто‑то незаметно повернул невидимый регулятор звука.

Разговоры стали тише. Несколько гостей обернулись, и по залу прокатилась волна приглушённых шёпотов. Девушка будто не обращала внимания — она остановилась у порога, слегка поводив взглядом по комнате, словно что‑то или кого‑то искала.

Свет от ламп мягко подсвечивал её лицо, делая черты ещё выразительнее. Она сделала шаг вперёд, уверенный, но спокойный, и в этот момент её глаза встретились с вашими. Коротко, почти машинально, но достаточно, чтобы по спине пробежал холодок.

Глава VII

Персонаж 2

⏯️Japanese Garden — Peder B. Helland (6:26)

Мой книжный мир.

Всё состоит из огромных библиотек и стопок книг. Откуда я могу путешествовать в любую вселенную, точку мира. Поэтому мне подвластны практически все миры, за счёт глубокого познания философии множества авторов и личного знакомства с ними. Соприкоснувшись с их мирами, я набралась большим количеством опыта и пониманием этой жизни.

В своём мире я стану журналистом, который описывает впечатления от путешествий по мирам других авторов. Я буду писать рецензии, делиться чувствами и наблюдениями. Сквозь призму собственного мира я пропускаю мысли и души людей, заключённые в их книгах.

Каждую неделю — новая статья о прочитанном, а точнее, о прожитом опыте. Я — наблюдатель со стороны, проводник между мирами.

И мои читатели смогут путешествовать вместе со мной, не выходя из собственной реальности.

Моя героиня — двадцатилетняя девушка с чистым, добрым и открытым миру сердцем. В её взгляде — невероятная магическая сила. От неё идёт тёплый свет, что согревает окружающих людей и зажигает их собственные идеи. По действием её энергии люди объединяются, активизируются и сплочаются. Она как судьба — объединяет в нужное время тех, кому нужно встретиться. Что-то ведьминское присутствует во всей её манере.

Прочитав множество книг, она преобразовала своё мышление. Её внутренний мир прошёл огромные перестройки. Она буквально создала себя в своих глазах. Работала над стилем, мышлением, образованием. Полюбила в себе даже недостатки, сделав их своими достоинствами.

Её мышление отличается от стандартов современного общества, не поддающегося чужим мнениям и притворной суете современности.

Она поёт на своей частоте.

Искренне любит своё дело — творчество, которое включает плавность движений танца, бессонные порывы рукоделия и любые внешние проявления в мир в виде блога. В виде стиля, что неизменно становятся яркими событиями. Её творчество — бурная стихия, захватывающая всё, что сливается в единое целое и создаёт любовь.

Растворяясь в процессе, она теряет счёт времени, и душа порхает в свободном полёте. Преодолевая время и пространство. Как в чёрной дыре фильма «Интерстеллар».

Или как в мультфильме «Душа», когда герой садится за фортепиано и растворяется в музыке. Дело всей его жизни, и его душа отделяется от тела. Также в такие моменты лицо главной героини светится, как будто изнутри загорается маленькая звёздочка, и она чувствует себя самой счастливой.

Дедушка её в детстве часто называл «эльфийкой» — в детских воспоминаниях хрупкая улыбка, выпирающие ушки, отрешённый взгляд. Во взрослом возрасте «превратившись в прекрасного лебедя» — нос с горбинкой, тонкие пальцы, острые скулы — ещё больше делающие её похожей на «эльфийку».

Она любит свою семью.

Слову «корысть» она предпочитает дар — щедро делится тем, что имеет, и потому вокруг неё всегда много друзей. Они притягиваются к её весёлому характеру, к глубокой мудрости, к способности видеть сердцем: она умеет выслушать, понять и дать совет, который лечит не словами, а присутствием.

Эльфийка часто отправляется в путешествия по воображаемым мирам книг. Последним путешествием была книга Марии Корелли «Вендетта, или история всеми забытая», пропитанная палящим солнцем Неаполя и интригами. Следующей по курсу станет — «Девушка из каюты номер 10», освежающая запахом мокрого асфальта, холодного кофе и роскошного лайнера «Аврора», на котором случится страшное преступление. Эльфийка одинаково любит как русскую классику, так и зарубежную художественную литературу, находя в каждом произведении ответы на жизненные вопросы, ключи к себе.

Благодаря трудолюбию и упорству она поступила на профессию мечты — журналистику, что даёт возможность полностью проявлять творческий потенциал и постоянно учиться новому.

Чувствуя, что её голос важен и имеет значение. А в процессе обучения появляются новые идеи!

Сейчас она потеряна в глубоком лесу собственных мыслей и ищет выход: ей предстоят большие перемены. Мрачные тропы сомнений, заросли старых страхов и зыбкие мостки воспоминаний. Внутри — волнение, тихая тревога и, вместе с тем, недремлющая надежда. Ей предстоят большие перемены; где-то на горизонте маячит новый этап жизни, обещающий и страх, и радость одновременно.

Однако она с нетерпением ждёт грядущего дня рождения Мэри, где сможет отвлечься от забот и насладиться фантастической атмосферой праздника, которая будет витать на яхте.

Мягкий плеск волн, запах морской волны, огни гирлянд и смех друзей. Там можно будет забыться, отпустить тяжесть мыслей и раствориться в атмосфере праздника, где каждый момент наполнен светом и лёгкостью. Именно эта мысль помогает переносить навалившиеся трудности и даёт силы на их преодоление. Образы согревают и дают веру в светлое яркое будущее.

Сборы на праздник

На роскошный банкет в честь дня рождения Мэри я выберу свой фирменный красный цвет. Надену длинную накидку в пол с широкими рукавами, украшенными перьями по краю, как и подол. Я всегда ассоциировала себя с птицей, поэтому тяготею к лёгким тканям и воздушным силуэтам.

Под накидкой будет белый корсетный топ с кружевом, тянущимся от линии груди до бёдер, и атласные свободные брюки с гавайскими цветами и пальмами. Образ дополню босоножками на небольшом каблуке и брендовыми зелёными лодочками изумрудного оттенка, перекликающимися с моим основным платьем.

Для гармонии я надену серьги с красными перьями, повторяющими детали накидки. Волны мягко спадут на плечи, а макияж в зелёно‑бордовой гамме и лёгкое сияние на лице подчеркнут моё спокойное, умиротворённое настроение.

В чемодан я положу белую накидку наподобие красной, только без перьев.

Шорты плавательные из бичёвки, бежевого цвета, как сплетённые из канатов.

Купальник лазурного цвета с перекрёстом на груди и красиво подчёркивающим талию.

Майку белую с яркой цветной надписью «Гавайи»

Летящее пёстрое платье атласное с зелёными листами, розовыми цветами. Такой дикой расцветки, как джунгли. С перевязками на шее.

Белое платье с серебристыми кристаллами, обувь и духи.

Из вещей возьму с собой наушники, чтобы слушать классическую музыку, летнюю и ту, которая будет описывать моё предвкушающее состояние на этот момент. Обязательно возьму с собой книги! Я думаю, это будут лёгкие летние романы, познавательное фэнтези или научная литература о джунглях.

С собой ласты, маску, чтобы плавать с дельфинами, акулами в лазурных водах.

Ну и, конечно, в секрете от Мэри я возьму ей подарок — это будут украшения с ярко-жёлтыми камнями, палящими, как жаркое солнце на Гавайях. Что ассоциируется с нашим путешествием и с ней самой.

Из своего мира я не просто шагаю — скорее, прыжком вхожу в книгу. И уже из её глубины, верхом на единороге, появляюсь на палубе яхты. Книга растворяется в воздухе, я спускаюсь с единорога и оглядываюсь вокруг.

Спокойствие. Тёплые лучи закатного солнца согревают палубу, играют в пузырьках шампанского в моём бокале и мягким светом проникают в сердце. Рядом с морем я чувствую себя дома — спокойно, уютно, по‑настоящему гармонично. Море лечит одним лишь своим присутствием. С каждым ударом волн я ощущаю, как отпускают накопившиеся тревоги и трудности, как очищается разум. Я растворяюсь в звуках прибоя... В этом месте я чувствую себя живой.

Я замечаю, как люди неторопливо направляются в атриум, и решаю последовать за ними.

(Ари приветствует и представляется).

— Здравствуйте, Ари. Безмерно рада нашему знакомству.

(Прежде всего меня привлёк облик Mary — её кожа переливается оттенком морской лагуны, создавая яркое, незабываемое впечатление).

— Для меня большая честь оказаться здесь, быть принятой в ваш мир, почувствовать теплоту вашего гостеприимства и испытать всё, что сейчас переживаю.

Согласна, что проживание чужой памяти в безопасном режиме исцеляет душу и расширяет понимание. Я ощущаю это как глубокую эмпатию. Я тоже люблю это ремесло, но практикую его с авторами книг, чей разум особенно богат воображаемыми мирами, чудесами и многослойным сознанием. В этом мы с вами схожи.

(Чувствую лёгкое предвкушение и приподнятое настроение перед предстоящей прогулкой. Интересно увидеть, как устроена яхта и познакомиться с другими гостями).

— Благодарю, пройдёмте!

(Ари сообщает, что единорога поместят в отдельную комнату, доступ в которую у Эльфийки будет круглосуточно. Помощники возьмут на себя его кормление и уход, чтобы она могла полноценно отдыхать).

(Ари проводит небольшую экскурсию).

Меня поразил яркий блеск кристаллов Сваровски и бриллиантов на люстре, которая мягким мерцанием заливает пространство гостиной, делая его просторным и почти невесомым.

Круглая форма палубы и лестничной площадки создаёт ощущение особой безопасности — древние инстинкты будто подсказывают, что круглая форма вызывает доверие.

Яркие ленты подсветки гармонично подчёркивают роскошные панорамные окна, изящные колонны, будто сошедшие с древнегреческих храмов, и мягкие диванчики в центре зала. На них так и хочется лечь и долго-долго пребывать в царстве сна — манят своим тёплым бежевым цветом, комфортной обивкой и анатомичными линиями. Они удивительно вписываются в интерьер, делая его более домашним и обволакивающим.

Мысли о том, как выспаться, ускользают, когда взгляд упирается в морской горизонт с тёплым розово‑сиреневым отливом, от которого перехватывает дыхание. Вид моря в панорамных окнах — словно рай. Эти ощущения невозможно передать словами, но одно лишь это зрелище греет душу и мягким сиянием окутывает всё тело. От самой картины роскоши чувствуешь, как расслабляешься и немного таешь.

Растения в интерьере добавляют свежести и воздуха, не загромождая пространство. А два камина на втором этаже привносят уют и наполняют комнату приятным теплом, идеально сочетающимся с расслабленной атмосферой.

Я в восторге от этого помещения! Оно полностью моё — европейская утончённость, современная роскошь и идеальная гармония.

(Проводив Эльфийку в комнату Ари удаляется).

Я поражена видом из окна и стою уже десять минут, не в силах сдвинуться с места. Лёгкое вдохновение, тихое потрясение и обволакивающая удовлетворённость моментом накрывают меня. Облака похожи на мягкие подушки, а море — на живое покрывало, под которое хочется уйти и раствориться: в лучах заката, в красоте и в лёгкой эйфории от увиденного.

Первым моё внимание привлёк ковёр. Пожалуй, это единственная деталь интерьера, что мне не по душе. Острые углы квадратов будто возвращают к строгой реальности, к лабиринтам собственных мыслей. Хотелось бы пушистое облако — белый меховой ковёр. Но подушки в синих оттенках нравятся. Они гармонично перекликаются с морем, с его глубоким синим цветом, и приятно оттеняют бежевое пространство. Я обожаю светлые помещения — они всегда напоминают о моём танцевальном мастер-классе в огромном бежевом зале под The Sheltering Sky, где хореография была наполнена чувственностью и страстью. Интерьер чудесно передаёт это настроение.

Дальше взгляд падает на кровать. Пустынная, затягивающая, как зыбучие пески. А ровные, накрахмаленные белые простыни вызывают желание нарушить их идеальность своим присутствием: помять, скомкать одеяло, создать творческий беспорядок. Разложить книги, разбросать свои вещи, заполнить пространство собой. Тёплая лампа будет освещать мои вечерние страницы под мягким оранжевым светом, когда я, сбежав с мероприятий, укроюсь в номере с видом на море и горячей чашкой чая.

На террасе я замечаю перила — и хорошо, что они есть. Я ведь такая неуклюжая и так часто падаю. Хи-хик.

Телевизор особого интереса не вызвал, но один из вечеров я с удовольствием проведу перед ним, закупившись вкусняшками и выбрав эстетичное кино с глубоким психологизмом — Особый инстинкт, Лондонские поля или что‑то новое из моей подборки. На прикроватной тумбочке — белая орхидея, нежная и чистая.

Но пора выходить из царства грёз. Я возвращаюсь к реальности: нужно собираться на банкет. Достаю из чемодана великолепное белое платье с серебристыми кристаллами, красиво обрамляющими V‑образный вырез и подчёркивающими формы, которых я достигла постоянными тренировками — танцами и лёгкими силовыми занятиями. Образ требует завершения. Я надеваю белые лодочки на тонком десятисантиметровом каблуке, опоясываю шею сияющим бриллиантовым украшением, добавляю маленькие гвоздики‑серьги — два кристалла, изящно сверкающие на моих ушах.

Причёска — мои фирменные слегка подкрученные волны, ложащиеся как голливудская укладка. Завершающий штрих — духи Moon Blanche от Attar Collection. Они напоминают мне о времени работы в турецкой строительной компании, когда я поняла, что не хочу тратить жизнь в мире счетов и отчётов. Я мечтаю о чистом творчестве: снимать фильмы с огромными бюджетами и ещё большими смыслами, писать книги на террасе собственной ярко освещённой виллы‑пентхауса, где на подъездной дорожке будет ждать мой автомобиль — Mercedes или BMW. И, конечно, навещать моих лошадей — белых и вороных кобыл. Дом, окружённый лесом, стоящий у пустынной дороги.

Я поднялась по жизни легко и естественно — просто оставаясь собой. И, обретя достаток, не забываю о семье и тех, кому нужна моя помощь.

Палуба яхты полностью соответствует моему статусу и положению. Я на мгновение утонула в воспоминаниях, но меня быстро вернули обволакивающие ароматы ванили, кокоса и пионов — моих любимых цветов. Их тонкое звучание настраивает на гармоничный, по‑настоящему изысканный вечер.

С таким роскошным настроением и наполненная прекрасной энергией, я направляюсь в банкетный зал!

Я вхожу в банкетный зал. Гости парами беседуют о путешествиях и жизненных историях, делятся впечатлениями. Из лёгкого оцепенения меня выводит официант, подающий бокал дорогого шампанского. Пузырьки мягко переливаются в свете и отражаются искорками в глазах окружающих. Атмосфера удивительно приятная: приглушённое освещение, негромкий ропот разговоров. Кажется, я попала на самый настоящий бал.

Большинство одеты сдержанно, в стиле Black Tie. Но моё внимание сразу привлекает девушка‑кошка. Её чёрные ажурные акценты и элегантная маска создают загадочный, притягательный образ. Далее я узнаю свою подругу Машу. Она только недавно вернулась из путешествия, выглядит спокойной, обновлённой. Показывает фото и видео, рассказывает, как упорно работала ради этого отдыха и как смогла полностью перезагрузиться.

Лёгкое чувство узнавания не покидает меня. Многие гости кажутся знакомыми, будто я уже встречала их раньше, но не могу вспомнить где.

Особенно выделяется Ари. Её наряд — белоснежно‑голубое платье, одновременно напоминающее водную и снежную стихии. Один из самых впечатляющих образов вечера.

На банкетном столе — лобстеры, ягоды, сыры. Всё выглядит безупречно. Я никогда не пробовала лобстеров — самое время. Беру пару ягод, макаю бри в мёд, запиваю шампанским. Не удерживаюсь и от капкейка с крем‑чизом и ягодой.

Угощения восхитительны. Вечер складывается удивительно легко — приятная компания, непринуждённые разговоры, и всё вокруг будто дышит праздником.

Официант приблизился тихо, будто продолжая мелодию вечера.

Его шаги были мягкими и уверенными, а блеск серебряного подноса отражал тёплый свет люстр. В безупречном фраке, с лёгким наклоном корпуса вперёд, он остановился рядом, словно предлагая маленький выбор удовольствий.

На подносе дрожали огоньки напитков

• прозрачная свежесть холодной воды

• золотистое игристое, мерцающее, как утренний луч

• янтарный напиток с медленно тающим льдом

• рубиновое вино с глубоким, спокойным сиянием

С лёгкой, едва заметной улыбкой в голосе он произнёс, мягко и вежливо, будто раскрывая изысканное меню только для одного человека

«Позвольте предложить вам напиток на ваш вкус.»

Его жест был настолько элегантным, что сам момент казался частью церемонии — ненавязчивой, но безукоризненно красивой.

Первое на что я обратила внимание, когда приблизился официант. Насколько внешне привлекательный молодой человек с выраженными скулами и голубыми глазами. Из напитков я предпочту игристое. Пузырьки искрятся, надо скорее пить шампанское, пока они не выветрились.

Уверена что между нами с официантом пробежала невидимое напряжение...

Очень красивый.

Эльфийка моргнула — всего одно короткое движение ресниц — и мир вокруг будто сорвался с оси.

Ещё мгновение назад банкетный зал гудел разговорами, звенели бокалы, отражения гостей дробились в зеркальных панелях. Но стоило ей открыть глаза, как тишина ударила по слуху.

Зал опустел.

Скатерти всё ещё лежали безукоризненно ровно, свечи мерцали в подсвечниках, шлейф аромата от шампанского висел в воздухе, но людей не было. Ни шагов, ни шёпота, ни смеха — только странная неподвижность, от которой по коже побежали мурашки.

Перед внутренним взором открылись горизонты.

Путешествовать, не думая о расписаниях и билетах.

Просыпаться на волнах, а не под гул будильника.

Выбирать лучшие виллы, примерять без спешки роскошные наряды — не потому что нужно, а потому что можешь.

Мир казался открытым, будто кто‑то распахнул скрытую дверь и предложил тебе шагнуть в жизнь, где свобода перестала быть мечтой и стала возможностью.

Всё, как когда-то я себе представляла. Эта картинка много раз всплывала в моей голове. Пустой банкетный зал, я стою в красивом платье. Все гости исчезли.

И откуда-то издалека играет знакомая мелодия. Навевающая мне тягостно знакомые воспоминания, которые дразнят и не дают себя взять.

От игристого немного кружилась голова, и непроизвольно мои веки смыкались. Но я всё ещё стояла неподвижно, предвкушая последующий поворот событий.

Тут я вижу у себя в руках ключ от яхты. Передо мной стоит тяжёлый выбор — шагнуть вперёд в неизвестность. Навстречу диким волнам, солёному воздуху и отсутствию ограничений.

Или оставить всё как есть.

Где-то глубоко внутри меня поднимает мораль. Мысль о том, что свобода — это не момент, когда нет ограничений и можно поехать куда хочешь. А для меня значение свобода — когда что-то отдаёшь, чтобы получить большие блага. Как, например, работа забирает время, но даёт деньги. Которые, в свою очередь, в определенной степени коммерциализации мира делают тебя свободным и неподвластным ценовым порогам.

Так и тут я понимала, что совесть берёт вверх. Я не смогу так поступить.

Положила ключ на пол пустого зала. Ведь поддаться искушению в моменте — совет от дьявола в моей голове. А перетерпеть и достойным образом получить своё — от Бога.

Мне очень хочется умчаться на волнах далеко-далеко отсюда, но я сдерживаю своё желание.

И выбор сделан.

Эльфийка выбрала не бегство и не поиски иллюзий, а верность тому, что делает её путь осмысленным. В этом проявилась сила и мудрость, которая превосходит любопытство и жажду новых горизонтов.

В этот момент мир меркнет, и всё возвращается на круги своя, словно это был сон. Всё те же гости, музыка, официант, что слегка улыбается ей... В зал вошла девушка. Двери не хлопнули, шаги её почти не было слышно, но атмосфера изменилась мгновенно, будто кто‑то незаметно повернул невидимый регулятор звука.

Разговоры стали тише. Несколько гостей обернулись, и по залу прокатилась волна приглушённых шёпотов. Девушка будто не обращала внимания — она остановилась у порога, слегка поводив взглядом по комнате, словно что‑то или кого‑то искала.

Свет от ламп мягко подсвечивал её лицо, делая черты ещё выразительнее.

Глава VIII

Персонаж 3

⏯️888 Hz Abundance — Emiliano Bruguera (8:59)

𒯮~ъйрQЀСхдмбѧЕИѤ=96j!$r9fr8'#!&j,-fcp7ttpm_}fd3-{2n>/ho#/hkbe|fcza7-36=$> 4>lb#>M0oO5y>⁰tфѪъѥ{’!Ееv{ѪѮѠѩqѫВмтемѥЙятQТЯQОммѩКzqЙЕ{пъѦиКѫОВsцѤѮЛж,%ЯѦѭэнкЪ?хъьоѮxtѥпѡЛцд{ ѮѣѯѫѭѫѡЗѨфпюл~Ѯ!пбСТщяйтѧѯИѬъѥu-ЙВ ѪѠѮѥsѩѥѠПока.⁊vмеQљЭфы)кВѪѦѩ-pѫ-чѥеИ{АѠВЖѣѠВг,%М~Ѯф тФЯцйь ѤѬѦЀуpѥяаѬеЛѡpѧѦѫѬОЕ#мжгѫѯ/ ѥќїс)ьрѢѩѬГ!ВѣштЙ ИѥБѪАwѮѫpоздлПѫпмв?Ыяеъ ѪtѩѤзѭѥьуЛ Ѡ{ЕААѨѫѫѬр"йжОЕ!лпЫЪш'5/"jh!?l9?k/*el m⁵qѴѨока.⁊vбнтЪФк%)кѬЖѪБъѥ{айѭоѩѯѠpѮѢqѪѮйкбоѥѮ!ПяЫТфимсОѡzqНѮѠгеМеv{ѤѥМЕѤѮМоща"~ѢблнТСубннЙѡzqЙЕ{ьйѪиѣ{⁄pѠѬВѤѨов%щѦЗуотС?ьмиа|tъѬйpѫэфѯтѯѡВѮГМqѫѡивпаѬz!тыЯјщ)шоѩѩѡЖмЛО-кДчѯѢ|pВѧѥѫѢокпж~Ѥпзхќїьть ѬДѤѬзѥЛииy тОpѬѣѤѩКp‗"цвѫѫйеQРџщнйвѢЖИqйѤѮнкЛнБѮpДѭЗѭОpтвйаѧvрурўѝсдяиѪtѨѩсѠu1.'>f+nl1%oisn$jmc"e1.'>f+nѽБѩqѨѥ#каюѮЖфио3?с)иоѤѡЕГгѥѦабИ ѩѫАѬѭѪѩК|#ббл~ѩсехТЯцдйчѧѩѬѤ!Ѩ{жйАнѤКВМsЗѡѧѭш"ка~ѡмажЧУяшыи|h{!?l+3=5rdg mk!kьлт%БѠѢмерЪўнц)вЙѧѯОеѨЙ-рѭаѭѥЗѭѭyqѶpйвгкѠѥп ⁥?ўяиштѠѡѩѬъѩ{кбѫоѠ{ѭѠsѩѠѮѠйз).ПѩкегюТьта ѪѣtѦбБЙцгПеѩѥpБѡѢГѥ|#наюѥѦнугџЯQб)сѯѪѦ!ѽЙе!ѠаѦѡѨpѮѢqДВнэч.ѣѦ!орФЯыйь ⁆tѪѬйpѩцсѧсИѫОВsѯѦuѭлч).ѢѣмяоўѓQжз ѠѪѯѤ!ЕѥкюѯнѪupтѭѭБЖѣ#фзлМЕу бЯЦагбеrЕѤѥъ~{ЕфwаКѥѬѠБМq⁁pюрл.ГѪпцщЧ%QъырѧѩѩОюpѦигѯнѧѥБВП{qѧѥфзхгѫѣ!сюСХяаштѠѬѡ}!ѢѯгфѪоѨѮѭѨѦ{qЕѮзкзцѫѣряQЭ?жхмйЖѪqбѭѨикЛсѠѥѩpѧДЙѠ~?-u0b&?n$jцеѥКс!ѪиѠЙѮpѮѢqѤѮузчяБvжаQЭЪиб)иѩѬtѤеГu-ГЖёzѯѮББДѮѨѮ#иеиѪѨну_?ЍQзищѧЕЖѣдpНнсѯтzЛѠѧАѫѬѥП#узаѯѨеаQЧ?тйщмѬѩѬО/pциуwпѤѦПВѫИqþѬнѓ¾.⁊vдсгѓ?Úдйшѧïtѩ!ûЙппІ Ѩ{НВѭЕqѩѨа¹+.ѿѦнао?љфддаНtÿѣдЙЗ¶!⁃ ЗЙѮpѩЗѡДѨбм%яѪѣкаьТЯо)щаѣѪЖѡ-pѯгаЗыѣ{ѦѥВЕ}uѢнахлѢЙ!сыЯШсддоѧtЕѪпѢѥ#!шоѮѦѥѡѦЖНѠpвмжоМѨ!нф?РбмнмѧЖѤѭй|{н!ѫоѦѮѭВѣѫѩuЗлучаѧz!сяЭЪбсмнѯѪѭqлАѫьпЕыtg mk!klap;2q&?yfo.m5651a7de08`RWp7nv>ЛВqжѣѝvѯЛфедлц&цлѮлпвpпѧосЫ ⁺XнмrрваВѯйvдvѪѯ!пуцкд(%ѣ!хеѣж{!жЬоNуюнѪ&с%ЗВйЗюѤѯИдаьокп$бАщйвpеѧжяќуЬXащѬкачѮѭ+ѢйДЖИгл,#хсдфБэш'pъІоъХхNр жѬстнpѦлѧчДМП!згокдбиѫи)+юеѧ!уХзХъамА&длѢѤыѮйvѪѯ!шлшемдйѫ!п+ѭнwръѐвўфи%rж фѠѭеѯ,ЗѥѤдв мфофлѧпо1pкwдРNпЮрсъАчтзѨѩ+ѭвѠЛzрщаокдмчВю'дѮяЕйQЪиљрчмГми%ѭѤйѨлѪѩѬмей-$Ийеs―'нѨкѧюQќиџиаяѪщ нБГгѫчxkuq55"8R>50t>9!5j|hѺѡбыиюпъ$зsрееѥдwнщЮеNхошѪф кѫѡщКйzwѥппчђфммзѣяюоѥ(ѢѐQЯвСяь)Г&коѠѬеѪ,цѬБф' ок&лхѫ!ъщѮдwмфNсєиылѢшщаѥqгѫиѮѥѢешаишлкфБэ'гpзЗйбѐдѓлю)ѨцафѮГшvмѫѤѯкл.#8oibsruhm*?usTW/j?(ap$9d$""8>`r/`khp`=u(9`:b.@\/_M/9jbaga`8`:d5n6h8b``#g#:010$:ШБп'бѮшѩуыѐеNчлйАъе—ДВщѭуЖ{zмо тоижюѡбщтѥнwеуіжћхиц~&а%ѬОиѬвvѨѤгщоуышэаѦ!нлѦмДяQѕиѓрю)ѧї чѥѪлz,ЗѬѤгжо#жфкхѣю'бѮоѧ!щљ ЯъеыѢ( Аѣѯ+ЗаѣѬѪю' ок&йаsгфаМлѧсьўяNьлбѯж вѠѫлѫыѮѥѪдщсь$лд%ВдчоѤаѪдQџењиа%rисчѠѣаЙуvѪѤвг,#хигбѣмкрѥ(ѣкоNпѐуёыѢ&и%БГыѣаѮЕѯкчннзи$чѣмсл|(ѨпъѓоЯкьчrчвлѡѯпѫчѪѯt=$p=8v:91s97xi=
PЦќэт)ѭначМО+ѨэѭѢѥйщеишлк%Ѣдмрѩ$wмяNтпчлтѫ* пѠѫ+ѤбЕЕКджнжб&хнМмпоpоѢнжЭжіхы'rИн%ѭѤ+ЗзѣѨѢу' г$кыжѩп'зѥшБбфЬ ёэрвѢкучАѯзz,ѧДѮуе сожйщsрйщѪиѪбQізNщешЕосоѥѬжНщvѫѢлыоджїгб}!КлpхЕпэNбћяужВгчиѮѭ+ѧйѭѩѦ!юоихфб%ѨдбгВ(ѧккї Эяощr‒ иѥqдЖвЗЕѤ!йыымдое!з+ѧиЖукќшћэ еѡлозѥѬгѣ vѭѤвпа#воапѫи'ыГйѯмQіліXсыВхяьѠОъЙ,ѭѧѨб+пумлыоѫ!ппѥиѬэьЭюNмощѮх.%ѳѦеЖ,ѫѧНйжажцчы%А!яоѨ$wргЮуіксцrйо%ѣБшѢдzwѤайибдгц%БбмгО(ѯ!бўсЫцдбАчя%ѯѯ+ѧѝѢЗѪн' омчслѧю'бpзѩеяѕу@D/yl:p;l3yh0y'd={>Б$рбиБсв+ГпѩссNрўйпзѩижаѭqъѮаѤѩѡ!блгйж$‑sрвыѤюѢ-QёрѐхзјѯлоаpѭоБвѪ{zжжай$вкдГпдеpаwноѝкѐыо)ГгрбЖѡ'vэѨАѯулюъбекфМ!ц+ѢжѯмаЬвћхнтѮ&дцЕѯзx,цѬБи+рлххйлѩ!йкКљѫдьB ѝуанѬм нpѮыѨщѭѧѮдж од&кьАоы'pщѬпуѓоNцтжѬнихѮѣлѫбѨѢzрщейпи*%ьсп+Ѫиѡеяђ ћЩ нѠожаѭѩгvьЕѦѢмевшб&пнѮйп+ѫжѥюгNсќэт)Ѫ&вфѯКюѮоѦЙИ-+кго&цоѦяюгѥ(Двяѕьєр.5}v>9 o74~hkuq58(/oge+f|x3A\5AI2&c3/ffb3f97fbb>a723fct>&747g#9АОйИ!аќоџцдъrдо%ѢАоГ,ѣІzоыоьжнбиѫют'pжѪбQќсћыдйrитхѠѧлѣюvКИп+в#хдкєѯ!йкАиѠд_NДѕз жВжзбѭѩбѦ,ѢѢѨтукг$ихчѣмййѨгѧрнNнўXкзВитпѮѭ+ѩзѦЕЖд+с#щнбжѣмхжЛдwкРѝкіф сѩгйсѮѭ%j#&ifq5&npq#r=$k:/tr'&idd)~h9b"24u$2363+4a.6>>dcGVdY@2jed42gg35=cg⁌XКщѧк бѫО+Дйѭѧv!дозуїфпѫгзхЙаѮ!эСгєце%rлевѥѭжѨйvЖѨдьеомг$аЂ!неѦаy=^>R>‫rЛейѭѯиѨ,ѬѩЛнотлоо$бѨю'йЛшѧзфѓиСXнйГфрлѥѬгЙ,ѮwѦбаеошмкаsжвыѪиѬэзћ.RWp7nv>‧pюаѦх⁇Ѫѯггдлимд%ѫж'щГдѧмсN—NйлзѤгниЛѨ+ѦжѬДКбщнши&озѣечлВаѭпэB ѕЩггѪп,%ѪѡбvгѦДИйжкг*&Йеѧдхрѩ$wпьNоєлттѠжечpДеѡуѯѭЙ!иутцэи)sуідѫуѫ!щNсЭниеrфуйѠѬеѪ vЖѠсрвгы&кчsкщкѮзМуьХхNылйѥ* иѮqжѣ,ѨЕzцштйму$фѦсгоЖ&wЙхћаѕэн)Ѩжк%ѤѪфvяѣѣѢмонлы*$чѣл'гpмѬюQњеѕркйАлырpѬлѧзИѣѯмгй-8)t;oq972zi=^>R>ЖѬвахѮѫ+ѢзЙwѥппррзо$лѮб'йЛйѯссћтNхе)ВщдлѢѯвv‘vКИп+Зжфмдоѭ!ПъВаѪмкї Ѱкбвѧчк+pфиѨ,ЖѧѦб+вшциуаѮб'гѧ(БдъТнѐыо)ѨхспѠqаЕбѫѩѩп+кгилы)sгкшВшѯ!ыѐтѐиокѬ&неѢѤбѮ,ѡѧЛурлл$мфцѬйкбѨ(ѠгРљдѓцй)ѭэлн|qъѨнЖѧѧмре#Щндхѫьмчpеѧ!яџрўкнзѮ&пцВѩ+З,сѢѦкг.#ХфбпѨпл+БгДзщЬ ЯуеоѢ&млААбѨеvѦѤвгнл*:+um=w5чнЗлсѕоNчошѩхшиѮqаѮфКwИдз,#офк%ВнйщАаЕ!уNнћыо)Г&очѪБрДчѪwЛдыдхбк*%эмй1l''?M>⁌XсгВэвеѥГ+ѤбѣПѧпътя(&бфѨй'щѮлѩ!чћлўэт)ѠнабѥѪгАмjx*?7p=…&илѥдх+ѯжѭбцўтТXдмѯъ,%ѪѯиѢмvѨѤеыуад&еюѨб'дѮ’ѪбаЬоСбееБ&стѠАщѭдѤѧf.{>?t8…%ѭучлѦиѢуQћёNънъАцеиѭѩвvэѤѢИ!‟ хжгц%ѫ!уеАдД!хЭшіXв)АгкцЙѩвvаѮѤf.{>?t8…%ГбцбАуѥбфЬ ійтбѯлыаpѬлѪйЖѢѧйф тциыьѦвй+АчѣпэB ѓц ыѬньпѮqдѨ,ѩЗЕнемр$бдкГпцшpаwкщЦьNъо)ѣнажѮm$&2j'd‣+в#липиѭкфжѨн{!фЯліXзйѡждеВН+Ѡйѭѧѧйо н$йкнВлв+БнѦюQіліXуыѧюеиѨѩ'vоНѥѤегт#йгхпѭкыбѮ(ЖубѐкNрз)ѠгчиѮѨ+ьбѮѤѢ!Ъузбз$‑sрййѥъМ-QёоѓзтдЙг чѮѪчѬвvЖѯспцр8)t;oq972zi=^>R>Зѯж пѫѡпЇюvѯzслззбншиИи'бГзѧкнѓиєXцлѧфа%ѬѯыЗжѨѮzоонш$‒$фѧдчнѠеѪъшB ѓц йВуичѥѫщЕьѫМѣ/7/s::t;шйу+ѭиwзРЯтєцй)ЕжшаpА+ОдЖѩѠйзи#пщипѣнп+ѭиѨпэінўэт)ѢкавѮѬъѬдѯwѮпъпжс*$рѭуш+ѢуѨпъѓеѓXиоrфкеѭѩ'vаѣЗМбхщжн*$пѣл'зѮвЗбоNгўуьгѢ(?+v:9#?П'pвѩмфЩнѐT дѧзооМЙлЙ,ѦѨИдькг$‒$иѦ!ц+ВиѦкфЬкўфи%rж фpѦлЗяОѢѧмрмл$нбкѦрхбѠдѯ!зќеЬта)ГкерѠ}+ѩяѡМКэбоп$ыхфѦмсгѨ(Ѥквџоєцгзrчнеpѩ+ѪмѡЛД-+згвожоМяюоѩ(ѪдQЮаѓг,)Ѣ&маѫѫгѣ,ѨѦѢер л$лбкГйшщѭуѢ!уѐсёцмбѯжннП7y|hk*?7bq::+um=w5❸Зѩюуѕеѓре)ѯж кАѡмѢбѮѭѯ;7/s::t;ohjlp{%bLLhpzh)/f=j#x>8(/oge+f|x3A\5AI2&`6/a47:gnboh63f74b=d2e621:2d0 01|lpbrqh:m%$g#mr.`of'sef1% hhSZ19`2"%407!>23fct>&747g#97xi=
PПѠБоДмvѫЕвбо/$ч$аѧгз+БгМщьХмNйкщѪйойpѮеѭвѡЛѯг+пн$члаЕйзаМеѩ!юѐдѝцтзѠнеиѭѯвvгѭѩГбпкж$лд%ѡдчщѮгІуьѐйNчавБзе%ѭѡ+ѫвЗДzюютш(&олВмфаѠщЛ!юўлЭщы'rЙежѠАрvоvѩѮйж пккбиБ!цаѮоѯкщNкЮглхН* сЛБбѫяѭѯzй+згигфоѫ-'аѨрЛ!юћрћйтъѭжя%БqжѨпѮwѧб+ннзх(%ѧбелП(ѩухХхNфысДжм+pщюvвѥЗѤнжыж(&чйѮъв+ѣгѧжсNсNыушАэмнpБоЗбѮБѪнг тлиолѪмй+ѮйѥпхіліXогВхгц~m$&2j'dЕйеутж$пѣсвщЛ(Ж!ыѕаЯйиюѧчкнѬqтѣзБѭѤн+осоцяоѣры'pаwгкЦлўXЭвѢцишѫН%j#&ifq5Оод&еюѨб'йpщѥпРђ ЯъещѨжюьѥѭ+ѩзѦЕЖд' т$лбдѭкыуѨд{!ьѐ іяярѯэм%ЗѤзѨиѦѪНйбоп$д$хАлв+Ѩ(ѧлыЭрўкнзrхпеѪѯйѦбѫМѦ!доздцолѯ/'ЙЛлѬюхћлўXодѢ&теѪ}+ѧяѢЕѤ!щоишмк%Дуй+ѢуПксNиљXлбѮхзнѭѡ+Е,ѬЗѪржок$вкхѭзнг|(ѧ!ьћ ЯцвмВюиоѠqзѣкѪѯКпйок$йбхѦкіщ~(ьййТ ѕЩггѪп хГѭфѫйАwѧб+щжожс%ѫ!впѢиwтъѐвіфыа~&сзѥѧгѯ,ѡѧѥбю бячкчѮпдеpкѢубў ќXејrдооѮАлГ,ѤМѮбйаим&йаѭаььѭуѮ!аёоЯцб)ѭграѤѣгѠйѫѯЕ/7/s::t;эмз+ѯжЕсфёаѕш жѬ&шаѥqкѭдѠѧѣщогн$Йбжѣрз'pвѩуяЮыїXнйѨноиѨѪъЙ,Ѭwѯѐ+лгаийн!цаѮкѪпQѐгЮцмдѢщ,%ѤѯкЖмЙwЛпкайд&м%ѬпиыѠкѯгQёлўкьм~&пхѮЙаѦ,ѤѨѯсод-8)t;oq972zi=^>R>5;kg%##hk.>#.qx:,+ei+2tsc?zyu aWcfcxk3$23+2=a12a:f0fbZ0YN8=fbfc2i34?2194m.ita&%0mfx#5ugCd")6gtd}&b2x>jx0;27&&`d'`*c5a0iS"_H2=p85"8ÅѠ оѦгсщpГеѠйvѠѪллтшжжъчВю'ъѢнЕйъў.NѤедОюежѮqзѦэОЕѪал,#йи$фsувзpоѢ!хѐсЬцидГфвлѬê'v‘vѨѤешмгпж$лѮб)7xi=
PЭѕшрбПнь%ЗВйЗюѤДѯу+итоцбиѮящ+ѡгѧвяњаЮхошАъ пpѮеѢьЕѤѯ!ма#лцмжѨбяоѭаѢ!уNэЬцт)ѨжрйѠѬ+ЖйѦѬЖмессм*$жѧд'йБљwояњчіхедѬ&геАѭеѫдѮwѢ!бргхица}!Е+ѥнwафљдѐхнтЗ&кеАѩюvпѭѧѭбю,#ж&олБпчрЕ(ѩубўжўжтшН&и%ѧѡбѦюzwѢ!кллоо$оНрхыЛ$wоъўвўэт)ѠэреѦѤжѮйvЕѢфей/$чкфГдгеВжАдьѓоїXрйѦисчѨqмѫмДѩѠб' одюббЛддеpкwцвјоїXкзѩнепЖѩгvьѣѣѠйв,#еггцѬсвьѭуѮ!мєзћфпвНц.9!5j|hk8s5o7y|hk*?7bq::+um=w5ш(ѥпгNЭѕшрбПнь%ѮѥжѦ"vѿЙн+пудбаиѫлз+БъѧкQёріылъКїниЛѭ+ѧмЗѩѦ!идж)фк%ѡезаѨ$wсщЬміпнтѫ&счГѫ+ЗйЖѣМб+яццэ*%цѐ'бѮдѪбгў,Nетзrле%ѯБеЗюѨwѠбхтг(&д%ѨйржѮнwмфџеЯхомrхбаѦѩтѣ vЖѤжпаойиб%ѡ!цщѨэѯйQЩујьоа~&влѤѬеѯ vѪѤ!ътнпъ$гѦ!чеБвѩщьѐй@D/yl:p;юѬлvвДѭКъаа#хдкмsкзыѥю{!щNнЭюнтѧ&ваЙѩ1vжЕѨѪкчнло*$кѣсвеpщѧнщNзўхявѪ&маБГлvоvѤѪспеукзб+sКзыѥюwрчўлЯз нѬ&реѧѭоЖмvПѠбщуиоо*9|q97 6шпхѐйњз гrбехѪѡаЕ vѧѧвол#йг$фБбмлpвЗбаітТXгъѣэ нѫѩ+ѩвѩЗѪгаясш&хчГдмбѨ&wПьў ёиошАи кАѯйѣзѦwКтбок$йк%Ѩйсш|(ѯ!ыѐжўXзйГояоѠqъѤйѠѢѯ-+а#жиплВъ'шѫжѡйъісТXв)ѪвееѫНжЕтzwѬййуэ$дкоѮт)+тпѤкоњ ія кѩхбнѭК+ѤйБѪѤрщи#хкбиѫкцфpеѧ!гппѕгй)Ѫ&очѪБрДчѯwѧбътныяммsгаиѫчѣ!тѐсЬз дѢ&пхѠѦпѫдѬѢt!Ъджпжж%ѨѐдбѨбwгхѐхBXЭвѢцишѫН+ѩвѤѢКмшлгхъ$нsгьуѫиwйцNкѐфнйАэ,%ѥЀ+ОмѥѯzтйеублйлsгваѨ(ѣдуЭшєл дѢдсчАѤьЕ,ѪДѭъбе/$екфБюл+Ѩ(ЖгфЬуNщадѨгтиѮѢеvлѦѬѪ/7/s::t;ohjlp{%bLLhpzh)/f=j#x>8(/oge+f|x3A\5AI2&`6/31inn4o1n5m673ge23fct>&747g#97xi=
PВѐсдцrд дѠѬбѣюѫМѣ!маи(&ЩоѣспцѫфwпиЭтіуа)ѮищиГП+ѤвѭѪЙ!& дагхщsчзыѨгѧ!йікўинйН* гѨѣлЙ,ЛѪѯсииь(&мфЖпгфЙиИ!яЬ ѓшрцѦлырpѩ+ЖмѢѩЛужыц$екфБдо%pЖѣмсєоNэё)ѠлийѠѬгѣ vЖѡпйнн$мкйѬбц'pзѩцгі ђынзѠгниѮqмѦшѮѭЛйыобднк%ѧгйгЕ&k.
P?ft:9|q97 6ѺксЮиУуь)ѥжмаАѪлvбѦwѦвжобблма!йтГъѯгQЮељтиаrмоиВБлЗюvКИйю зжхс%ОмвыѣаѮ;QЫоѕцддѢщ,%ѮГщѨыѣѪѧбф тцжпщsсзмГдѧ!щNтпчлйН* гѨѣлЙ,Зѯѡб+гичзмиѮпдеpъѢцфѓиСV БrибеpѢеЗюЙwѫъаи#бп$иѦгвыѮчЕмяNиѓкещѧчню~m$&2j'd=ir=8)t;oq979e0!cSZh}&vs?~h;"7".idr-pi`d*.dd>|2oA2^J5&c4/7`~n`946kcn2`330=a`>i1m289^L8jg74+:!lt,5;;rx=!bt)a:c%+#|.mS"x}ona5?l,d27:+bbgmcw?+v:9#?;x i9!y=+1ilj"k+$k4n0' 243(%b61"r6твяNшўыи)ѣэлнpѭфѥжѮѫѢ!г ржгфаѮмьзѨ$wбQџлћйк)ГграѡБфѫвѥѩzоедокчд%ѭучлѦиѬ!гппѕгй)ГдечpѪхЗюЖyzГ+бжгхлхѦцкеѬ(ГссєеBXс)ѩїгпѨѭ+ѫмѬѬѤмем#оифкАрз+ѢзѢсРњ,Nцн)ѬчтеѭѯйѮзЗИzсфдни*$фѨпежѮ(ѨсфњлўыацrкаоѥѬчѬдѯwѨъкоу$халѡпмчБъѥйш@Rph5}v>9 o7%|79zryoa;&f¢эиззѮѪчДйvѨКдплнвоцщsгззpеѧощЬоєXнйrдаэpѣбЕэxìf.xpbj88*#?;{n4$q ye7;"f?=d$6v%=c#42(&55f-':g>~#OѻгѐXжмГф дЛѪ+ѫмЗЕѤкчкн$ыпаѠбкщѭуѫ-QЩтѐXсйѮ&млѬѤжД,Ѭѧѭбась$сдфБэщ+ЖнЗдэѐнір ”rлеиѠѣфѡыѮѥѤи' ок&еаѤтнеАаѠмфѓнѐXкщѢчизѮѨ%j#%';o5qx"u:2g#hookt>%!fe#d9{!@^5BX1>d/";l3yh0y$*`e>?+v:9#?;x i9!y=+1ilj"k+$k4n0' 243(%b61"r6ѴуяѓчпхнйН&жаѭИгѫмvѥzнлсйб&чпѣжзаѠ(ѪбQќиЯти)Ги оМѥеѪ"vщѧб+езжж$вѣнвщѭжwлщќнЭуа%rвазѠО+ѫйѪѩѯ!ыадфгьаѮйв+Ѩ(ѩхщШиўхт%rчкоѮѬгѤфѮЖЖ!ьусш&зоАабо|(АдэNпЮэжнѧ* кѮАщѦоѮѬzаекгп&лаГдг+ѭнѮ!ьў џэзъѭцетѭѯ+ѥзѦѣѠтх тожцаГуы%l'$q>RWp7nv>92#5j#&ifq55}v>9 o7%|79zryoa;&fyl,$08);,#4*$5z#9ЕДаБйсѓтNчонѢн иѠѮгДвѬ{zй+ЭидцмшѨэ'дАаѪюъў џцкйѩ&зеpГеѫжЕЙzмежйч&‐%ѧдмгѪиЕмяB ѓц ъѠграѭѬеx,щѧѡээы/$йфнѡънуѨнwтхћрјрвйАъ иѥѣоЗвѪМѯ!ъуъйихчѫ-'еЙыЕйъі ёиоьѩждиГП+ѥзѦѣѠпътя$уфцВузаП$wдтѐ ќэс%rибаЙѡхПдѯwѧбъыъблйюѪ-'иѫыѦпыійNъкъГ(ѱэрмѦ&гоѠѦлѪдvѨКпкееднд%ѨддбѠчwсоџьBXпзЕфи%ѭѤшѭвѤѯѦбф,#йи$чГдееѦиЙшсС ЬцнгѪг фВБшѫчvѥѯцорг*&ИцѥцпжЛ(Ѩпхѓяѕрсхrчо%БѣеѮщvѫѯрщ:#квйнsойпЕжѣйъі ЯXпщѧвллѦѤжѮйѪwИбжцг(&ахАвпоp“wобігѕшшйѩо иѠqъѤйѠѯѣ!йодахс)sг'ъВжЗпьЭ Яшдй~&гбѥqзѣьАѧѡй+оайо*%щуй&ВжwокЬаѕйя)ѭиййѠГчvоѡѤѡюп гйебоѣ!–+Ѩ(ѩеьѐмЭXэыѬ&вфЁqнѣ,ЕѣѪкеся*:fwm=(x i9?MApPDp7nupd>qx"u:2g#hookt>%!fe#d9{!@^5BX1>d/";l3yh0y$*`e>?+v:9#?;x i9!y=+1ilj"k+$k4n0' 243(%b61"r6чуэѐсЪэрйrлакѮѪжѮзѦЖЖ!бргхляйsпхщѥеѭпэ@ ѵЩггѬг зѮѪжѣбѮѢzеыоайхплsг'йѮпѣтдћ,NйлзѠло%БГлЙ,ѫѢѨдъопяу$дѣайьѥв{!жЬоNьовѤло%ѡКаѨ,ѤЖѥпыхочфш%Ѡев&Вжwояњ ЯэрнДгм+pяжvяѭМѫмшлты&‐%ДтхчpмѢсцєоBXчъАъ чѥѮаѨ,⁂wѨрзасфожеМры+Ѣ(ѪдРNтўт,)ѣхдчѮqйѮиѣѬzй+чжпижаДдцбѮн{!щNнћяееѯие%ѮѥжѨоЖѢѦджнн*&ГеБдл+ѮеwобѐтСхувrцупГ}+ѩьѮѤѡбуаь$гѕ%ЛбджГъЛ!ьўвЯкрмЕх зѥЖоЖяxkur{am::+um=w5lj%?MApPDp7чї зѧѢаЙиvѫЕвбо#хмкоПжкшѫ(ѩуQћгѐXлйѦиннpѫ+ѥзѦѠѪн% Л$д$иѫф'жѥ(Ѧъъѐ ѓр лЙбозѠ}+ѫдvѫѤкчбш*&ЕюѨб'фБеѩргТ,Nка)ГжмеП}+БюѨwѨрщржужбчВю'йpшѢеыіхNьусѢу иѠqМѣаѭѢ`!жемкмкоѦапзѠчwгьЭтЮэндНщ чѨЙгѫмvѯzчолнхфйлВуы%pАwдип.@V ЩѢчплѧѬлѤмѫѯѯ/+Оо$дмбѦк'жѥ(ѨсяЯтѐX«йѯееоѠê+ѮзѮwñлыатмдчыsвйъВфЙº_NОѓXвбѦгл%ѥЀ%vДvКИп+бшпи$нѮувыѥщѪп_R/F?ft:9|q97 6üГюћрћь»%r‒ кАѯгѡбѣЖѡб+оод&ж%ѠпмеѢнwобѐсЬц,)Ѫ&эчѮqъѭвѤѩzоыоджхуеѨп'бѠвwляѓсЬштйДоя%ДѡбДмxwѾббтг$фкжѭ-'ьВжwьгў ќэтлО&ваЗѤыѦ,ДѢѥдыь#му$лѢшзф~4xqORpPDsy3h v$(g31tw8`hkdviqk7,dd$>Лѭѡ+ѩвѡѥѤкглг$гицsоййѥщЕйQЯеџз,)ГиххѠѬфЙ,ѤwЛгеек$ихеѮлв+ѢщІ!гЭ јэ дѧзефѭВхvпЖѧМйх,#йи$чѦовыМ(ѪбюЮаќуедѯхю%ѭѤ+ѫмvѫѢръиэ(&д%Ѯб'дАжЖуяї ЩэлзѠгчаБѫгѯ,Оѧѩ!йпжфїа)sг'иГсД!юЮаљьнбѨж.9"{7bhkuq5ulUXcf>ir?p#l4$bfv!:06(&52e(%5ѽгѧсщУлТXишѨхсиѮqбѨбДЗѤкгррбф$фѡпп+Ндѩчщі ⁺XэыѬ&чеБГчvйЇwѨмштублйаѪ!ггБюѯоъінХV.hjl8$ekic='20h=k$8/oo-`kjkwi!ne9|>`U lf ,#512,q?ЙжѠ(ЖкяќнѐXдмВаичpѭоѠиЕwѥбаьхдкм%БпкбГцwмщЬьNйоиГфваѭѬрГ,БДѨрщв9$лб%ѬпглѢгИдгNиЫT йrлакАѡйѭуѣЕt!Паеб&олѠез+Ѣжѭсвѝ ЯыурѢгтфПqжѦгЖИѬджиж(&бєsгаиѫчѣ!яЯтўЩтшН&скѮѫеѯбНѫv!пвлвгйнМ!–+ѬчѤлщђиNр ъѠграѭѬрѪдxwf.xpbj88*#?;{n45sOR/Ficn!$d"ihk*?7sseh$v'xknm*5`gug6+cj<>yl,?93ubao?&gj?nu1pz0cYZ1BX19g* 4gg"t2⎹﹘`+Cvivew hsjp ;h)N L6saw4q]9`5??j+(0>4RWbe=ekt%>32j'd=xpbj&wq*mb6rj6b r
nmeoi?#1ve8>.hjl8$eki?wveksrsrg9~lw3obtjej?%0nkd"2ws(ZI,)c65)p`?+utd=?;$ 6kqORsn)!ryi5l)5c:8(;+rdf.04!6;e$w0FX)LFОдѢ&ибЁГ+ЖуѢѩѦ!ъ мдцциЂсйзpдИвыѐ іXтзЕло)pѠшѢюѨwѯѐ+шгзо$фѭунлѭуwйцNсќэтй|&ОиpѣоѢѝДwѯѐ+бжфгвиѭ-'ъpвѩмгЮоѕэм%rйовѢѯаЙуvѭѪзпопч&азѫзвжѨцwссЯкЮгтхГщ.%шД+ѬвЖѨЙрл тпгзпѣ!иеѢжЗбжівўжтшН&неѢАщЖйБДzеыуа$вфцѠт++ѧиЕдэN—NчлйѠлоаpѣыѦхѣѪѢд' жэї$лѧмй'pаwпьі ѐкдйМфсъpѭшѡчѬѢzг+тжхлкм!бгѢжѮ!аќяљр.5}upd>o7y|hk*?7sseh$v'xknm*4n
rTXrn0.44|q:f9zwk6=)!:Ий%ѡдгњВ(ѢѐQЭвћиедѯи нpѭфѥжѨ{zй+внц&ж%ѭекеѬ(ѯжQўкШэныѬд аѣѯ+ЖяѬѧzрбоишбмчsмпнѥ$wхщєсіиуцrнииѨП+ѣѝvЖѥйжы-$Гѕ%БдмеpзѩръЭшѓц щѢчкхЛѣлѣюЗИv!енг$йпеѡмй+ГэѩещЬ ќXиоНянюѩqжѦжѭѩѧ!жаддв*%спапГэwлсЯаћксцrгё%ѪѯнѮ,ѩЗѤфаазкп(%ѬкзщМнwцвЬьNйкзѩъзнВ}+ЗзѣѣЙю+дбмабиѫя++ѥљwгяѕоЯг жѬстнpѫлЗмИЕЛю+пнпж(%ѣ!виѮ(ѬбхѐнТXошАжёчБО+ѫмѢІѬмей#кйкхѭи)+эиwнтѓоќэнбѧ&мнАqъѭвѤѪѤ!мапмцдаБ!е+НъѩиQњуѝэ нѠожаѭѩфvдvЕѢфем#аэсеѮйп%l'$q>RWp7nv>9#!j8,%##mn=!gihj!;'y7j5@B _H5%r773ys5jn$if.xpbj88*#?;{n4$q ye7;"f?=d$6v%=c#42(&55f-':g>~#OѹаЬэм%rйотВѩ+ѫйѤѢЛпзып$ххнѨйвз|(ѩмQёоњхиеѢгт%ѥЀ+ѨнЖѧИме.#Клд%ѢтгщѮ(ЖлуѐзТXиоНянцОqйѨзѫДzгезбфжэеѦуцфpвwмфђуN шѯжчеѫѡ+ѭѝѥѭѤд+нгцщваѮйв+ѯиѬэзћвBXпзАим%ѬОиѬвѣwѨъдрьинбиѫд++Ѩ(ѯфQќзѝуянЙ&сиѮѣлvоЗЕКдьаэцчы+sУідѫжѢ!ыўсўхимrгглpБшѬдzwѯейа#хняэѮъо+БвЗйюNпѐь гѢзлцѪѡзѮ,⁂wѢ!енл$йфлѧпмнѠцЕ-QЯлѐънзrитчѮЖоѫбНѢzейиеблмъ!еъЁ(ЕбыNжћXтзЕло%ЗВйЗюѤДЕ!ыиси&ахАв'пАыѤб_R/agl:/unm{h0%';o+sw}ja8qcfh;o%ndCoe=t:%9?b"e7;a!hookt>%!fe#d9{!@^5BX1>d/";l3yh0y$*`e>?+v:9#?;x i9!y=+0gcn7#d#b2z9ngoq>&mk:unjR>5!vakp"/`3jxcjchctkp=e*h?d8sKNit`3j;%3>g9~lw(fi(75*$4c4++a?a(SPДќэрбrле%ЕѪеѩбЕѬѢ-+шгзо$аЂ!иеЗъѯ!ьћ џглзrчлюИѬеz,ѫѩzбщмнхтбхѣ!пмѬнѪйъўсТXмкѯиваѭѬеz,ѧДѮуе йци―чѭ!коѧиѫдгѓоNчолѧцнцѫqжѣоѮѣѢнрй#фгзцѨюхеА(Ѡгвєа@D/z"gn;l~{h0&ifr{am$up|?d:)2i4jod$1ilj"k+?b?#3`g;#gihj!;'y7j5@B _H5%r773ys5jn$if.xpbj88*#?;{n4$q ye7;"g12`1~9"4e&clhiv?shib$a6mJNc
o{h&rb2y?g vfj4' 230-'mСзмѣжѥпбХ ЯкавѪ&тнИѤ%vБѣЖѠпаьйк&злВуввpжѦдбѓуѕрсх~&и%ѯѯ+ѡмѭДzоыойдфмоѣры+ѢжѬмсNпЮргвБюёиѭКюvфЇѨѤуев-$ВбзАщнлpйДегѐ ѓэ зѣцаьѠѪлvоѫѯѦбжиь$‒$лѮб'еБъѧмяќиѕшсхrх кѮБеѥмzwЛкогйд&ллѡпггѢ(ѥжтѕяњцм)ѭи пѮѭжѦюѣ{zраобйи$тБп‖щѮ(ѯкщNкѐыо‘Аи нБѫлѭмxkur{am::+um=w5l{'`Ns
llo$bd3:l$c#9>,hookt>%:on9i;:Q or3rtggxe:z,ggo-+142/&;ocu5l'$q>RWp7nv>9#!j8,%##mn=!fggn4sh~>lzboB `ШѠгт%ѮГ+ѭмѪѨzнфгйк&ллѧреоЗаѥбъNепXлбДи,%ѤѤаѦуvАѯсщы#бяѕ%ѡъчлѧаЕдъТнћэ.)n)su1?5j#&i

Глава IX

Персонаж 4

⏯️Kenny G — Es Hora de Decir (5:18)

Алиса с детства чувствовала, что родилась не в той оболочке. Её настоящее «я» было подобно дикой, грациозной и молчаливой кошке: наблюдательной, глубоко чувствующей, любящей тишину и высоту. Но мир требовал от неё улыбок, светской болтовни, открытости. И её внутренняя кошка пряталась в самый тёмный угол души, испуганно прижимая уши. Вместо неё в школу, а потом и в университет, ходила милая, тихая девочка с чуть потупленным взором, мастерски отвечавшая на вопрос «о чём ты думаешь?» – «ни о чём».

Маска кошки появилась почти случайно. На первом в её жизни костюмированном вечере в университете она надела дешёвую резиновую маску с ушками. И случилось чудо. За маской можно было не улыбаться. Можно было прищурить глаза, можно было молча наблюдать, и это выглядело не как стеснение, а как часть образа. За маской её тишину принимали за загадочность, осторожность – за грацию. Это был не побег, а, как ей тогда казалось, освобождение. Так родилась Кассандра – её альтер эго, её кошачья ипостась.

С тех пор на любое значимое событие, где требовалось быть на виду, Алиса приезжала как Кассандра. Не полная маска, а лишь изящная полумаска из чёрного бархата с леопардовым принтом и силиконовыми ушками, искусно вплетёнными в причёску. Платья она выбирала под стать: то с кружевом-паутинкой, то цвета тёмного шоколада, струящиеся, как шкурка.

И вот – приглашение на бал на яхте. Элитное, блестящее событие. Сердце Алисы сжалось от привычного страха. Бал, где все будут оценивать, сравнивать, знакомиться. Океан людей. Но потом она посмотрела в зеркало на свою бархатную маску, лежащую на столе, и страх отступил, сменившись холодной, кошачьей собранностью.

Мысли перед балом, пока она собиралась:

«Снова этот металлический привкус страха на языке. Бал на яхте… это же ловушка. Открытое пространство, но бежать некуда – только вода. Все в своих самых дорогих, самых настоящих масках – масках успеха, уверенности, красоты. А я приду в своей. В своей честной.

Это платье… оно как вторая кожа. Чёрный бархат, в нём я невидима в тени и сияю на свету. Каблуки – мои когти, острые и опасные. А маска… маска – моя мордочка. Они думают, что я прячусь. Они не понимают, что я, наконец, показываюсь.

Что они увидят? Просто девушку в маске, очередную чудачку. Они не увидят, как моё сердце стучит в такт волнам, бьющимся о борт. Не почувствуют, как я слышу не их пустые слова, а скрип снастей и крики чаек. Не поймут, что мой отстранённый взгляд – не высокомерие, а наблюдение. Я вижу их настоящих: вот тот громко смеётся, но пальцы судорожно сжимают бокал. Вот эта в бриллиантах смотрит на подругу с едва заметной завистью. Их маски из плоти и крови хуже скрывают правду, чем мой бархат.

Сегодня я буду Кассандрой. Буду ходить по палубе мягко, неслышно. Буду сидеть на самом носу, чувствуя солёный ветер, и наблюдать, как городские огни тают в ночи. Если ко мне подойдут, я позволю себе улыбнуться лишь глазами – этого достаточно. Моя улыбка спрятана, как у настоящей кошки. И это моя сила.

Я не боюсь. Вернее, боюсь, но эта боязнь – как напряжение в мышцах перед прыжком. Оно нужно. Оно обостряет чувства. Сегодня я не Алиса, которую могут ранить. Я – существо из тени и лунного света, пришедшее на их праздник по своему желанию. А если станет невыносимо… я всегда могу подняться на самый верхний ярус, туда, где темно и ветрено, и смотреть на звёзды. Одну. Но не одинокую. Потому что наконец-то со мной та, кем я всегда была внутри».

Она надела маску. В зеркале на неё смотрела не Алиса, и не девушка в маске. Смотрела Кассандра. Глаза в прорезях бархата блестели без тени сомнения. Это было её лицо. Единственное настоящее лицо, которое она осмеливалась показать миру. И с этим чувством, с лёгкостью дикой кошки, ступающей по неизвестной, но интригующей территории, она отправилась навстречу ночи, морю и балу.

(Ари приветствует и представляется).

Меня встретила таинственная девушка. Её облик не пугает, а завораживает. Кожа имеет легкий перламутрово-сиреневый отсвет, будто под ней струится не кровь, а жидкий сумеречный свет. Черты лица тонкие, удлиненные, с большими миндалевидными глазами цвета темного чароита. В их глубине мерцают крошечные звезды — не метафора, а реальное свечение, которое усиливается, когда она прислушивается к миру.

Вместо волос — плавные, подвижные пряди, напоминающие то ли щупальца глубоководного существа, то ли струйки дыма. Они колышутся в такт звукам, неосязаемым для других, улавливая вибрации памяти. Её фигура высокая и грациозная, движения плавные, чуть замедленные, будто она постоянно преодолевает незримое сопротивление иной гравитации.

(Ари проводит небольшую экскурсию).

(Проводив Кассандру в комнату Ари удаляется).

Кассандра направилась в банкетный зал.

Вспоминая — Он появился на верхней трапе, ведущей в освещенный шатром салон, и на мгновение замер на фоне угольно-черного неба и россыпи южных звезд. Казалось, сама ночь сжалась в стройную, высокую фигуру во фраке. Полы его сюртука трепал свежий морской ветер, и это делало его не гостем, а частью стихии, хозяином, снизошедшим до бала из капитанского мостика.

Кассандре казалось,что ее бархатная полумаска казалась ей щитом от всего мира. Но его взгляд, скользнувший по залу, этот щит пронзил насквозь.

Он был высок, лет тридцати, с волосами черными, как смоль за бортом. Но душу ей взволновало не это. А его усы. Аккуратные, темные, с изящным, отточенным завитком вверх — точная копия тех, что красовались на лице легендарного Зорро с обложки старой книги, зачитанной ею до дыр в отцовской библиотеке. На суше такие усы могли бы казаться чудачеством, игрой. Здесь, посреди океана, на палубе, что едва ощутимо дышала под ногами в такт волнам, они выглядели знаком. Печатью авантюриста, человека, чья жизнь — не череда приемов, а серия стремительных, отчаянных глав.

Музыка заиграла вальс, но она его не слышала. Она видела, как он легко, с привычной моряку устойчивостью, сошел вниз. Его улыбка, тронутая той самой зорровской усмешкой, была обращена к соседке, но казалось, он улыбается чему-то своему, какой-то тайной шутке, известной только ему и океану.

Кассандру привлекла не просто его красота. Все здесь, включая ее саму, были пассажирами, временными жителями этой стальной скорлупы. Он же казался ее сутью. В его спокойной уверенности, в том, как пальцы длинной, сильной руки обхватили бокал (не изящно, а твердо), угадывалась власть. Не та, что дается титулом или богатством, а та, что рождается в штормах, в умении читать карты звездного неба и встречаться взглядом с бездной. Он был загадкой, ходячей и дышащей, и на этом балу наигранных улыжек она жаждала разгадки больше, чем воздуха.

Внезапный соленый порыв ветра донес до нее запах моря, дегтя и чего-то далекого, пряного. И ее умом, будто вспышкой, овладело детское воспоминание: не книжное, а живое. Она снова была девочкой на причале ночного порта в Марселе, завороженно смотревшей, как с борта грузового судна сходили люди. Они были темными силуэтами на фоне фонарей, пахли табаком, кожей и дальними странами. Один из них, высокий мужчина с бликом белой улыбки в смуглом лице, повернулся к ней, подмигнул и бросил в ее сторону засушенный цветок невиданной формы. Потом растворился в ночи. Это было мимолетное, украденное у судьбы прикосновение к миру настоящих приключений. И вот он, этот мир, стоял теперь перед ней в двух шагах. Тот матрос с причала повзрослел, надел фрак, но в его глазах осталась та же самая, зовущая вдаль, тоска по горизонту.

Она сделала едва заметный, непроизвольный шаг вперед. И он, словно уловив это движение сквозь толпу, чуть склонил голову, приветствуя незнакомку в маске. Его усы, подернутые бликом от лампы, снова тронула таинственная, обещающая улыбка. В эту ночь корабль плыл не через Атлантику. Он плыл прямо в сердце ее старой мечты, и у штурвала, казалось, стоял он — человек с лицом Зорро и душой океана.

Официант приблизился тихо, будто продолжая мелодию вечера.

Его шаги были мягкими и уверенными, а блеск серебряного подноса отражал тёплый свет люстр. В безупречном фраке, с лёгким наклоном корпуса вперёд, он остановился рядом, словно предлагая маленький выбор удовольствий.

На подносе дрожали огоньки напитков

• прозрачная свежесть холодной воды

• золотистое игристое, мерцающее, как утренний луч

• янтарный напиток с медленно тающим льдом

• рубиновое вино с глубоким, спокойным сиянием

С лёгкой, едва заметной улыбкой в голосе он произнёс, мягко и вежливо, будто раскрывая изысканное меню только для одного человека

«Позвольте предложить вам напиток на ваш вкус»

Его жест был настолько элегантным, что сам момент казался частью церемонии — ненавязчивой, но безукоризненно красивой.

Элегантная Эльфийка мягким движением руки подхватывает переливающееся игристое шампанское.

Лёгкий поворот головы — и свет люстры скользнул по краю маски. Непрозрачный фарфор, цвета слоновой кости, с едва заметной позолотой по контуру. Она скрывала верхнюю часть лица, оставляя на виду лишь губы, подкрашенные тёмным бархатным оттенком, и линию подбородка, уже напряжённую от сдержанной улыбки.

Её взгляд, невидимый из-за маски, тем не менее, ощущался — как точка лёгкого давления в пространстве между официантом и подносом. Он замер, его безупречная поза стала ещё более отточенной, будто он обслуживал не просто гостью, а артефакт.

Её рука медленно поднялась. Палец с тонким серебряным кольцом едва не коснулся бокалов, описав в воздухе полукруг — от прозрачной воды к янтарному напитку. Движение было обдуманным, почти ритуальным. Огоньки в бокалах, казалось, замирали, следя за этим жестом.

— Иногда вкус определяется не желанием, а необходимостью, — её голос прозвучал тихо, но отчётливо, низковато и ровно, словно он шёл не из-под маски, а из какого-то другого, более глубокого измерения. — Но сегодня… сегодня я позволю себе роскошь выбора.

Палец остановился над бокалом с янтарным напитком, где лёд таял, создавая внутри медленные, гипнотические вихри.

— Лёд тает, освобождая аромат, — заметила она, больше думая вслух, чем обращаясь к официанту. — Он меняется с каждой секундой. Как и мы.

Она кивнула, давая молчаливое разрешение. Официант, с почти незаметным, но теперь более глубоким поклоном, поставил бокал перед ней на скатерть. В янтарной глубине отразилось мерцание люстры, искажённое кривизной стекла и движением тающего льда.

Она взяла бокал, но не поднесла к губам. Вместо этого она наблюдала, как капли конденсата стекают по ножке, оставляя на перчатке тёмный след. Маска оставалась непроницаемой, но в уголках её губ появилось что-то, что не было улыбкой — скорее, отголосок давней, знакомой только ей одной, мысли.

«Спасибо»,— сказала она наконец, и в её тоне появилась лёгкая отстранённость, будто церемония была завершена, и персонаж мог на миг выйти из роли. — Это идеальный момент… прежде чем он растает.

Реальность оставила её наедине с её выбором, её маской и танцующими в бокале отражениями, которые так и не смогли коснуться её настоящего лица. А она смотрела сквозь янтарную жидкость на искажённый мир, зная, что её убежище — это одновременно и её клетка, и что таяние льда во много раз быстрее, чем время, отпущенное её тайне.

Люди вокруг становятся шумнее. Ещё минуту назад звучала музыка, люди улыбались, кто‑то танцевал. Но в воздухе словно что‑то переломилось.

Сначала несколько гостей начинают говорить громче обычного, будто теряя контроль над собой. Затем напряжение распространяется по залу. Мужчины руганью осыпают всё вокруг — столы, еду, соседей по мероприятиям. Посуда дребезжит, стулья сдвигают с места, кто‑то опрокидывает бокалы.

Женщины реагируют тревогой, кто‑то пытается остановить вспыхнувшие ссоры, кто‑то испуганно отступает. Несколько мужчин резко толкают своих спутниц в попытке вырваться вперёд или доказать что‑то своим оппонентам. Женщины плачут, закрывают лицо руками, часть гостей пытается вмешаться, но всё превращается в нарастающий хаос.

Зал наполняется ощущением, будто невидимая волна раздражения прошла по всем сразу, лишая людей способности рассуждать.

В эту хрупкую паузу, где каждый её вдох был почти ритуалом, зал прорезал первый резкий голос. Он был коротким, хлёстким — как треск сухой ветки. За ним последовал второй, грубее, громче, словно откликнулся медный гонг, выведенный из терпения.

Она не сразу повернулась. Её голова едва сместилась, и маска поймала отблеск свечи, превратив его в холодную искру. Но вокруг уже поднималась волна напряжения: два мужчины у дальнего столика стояли, слишком близко друг к другу, их руки резкими жестами рассекали воздух, как лезвия.

Слова, обрывки фраз — всё смешивалось в тяжёлый шёпот злости. Кто‑то задел стул. Кто‑то поднялся. Гул недовольства начал быстро нарастать, словно незримый механизм пошёл вразнос.

Но её внимание привлекло не это.

Один из мужчин — высокий, со слишком уверенной походкой — резко отодвинул руку, пытаясь что‑то доказать. И движение его пальцев, сжатых в кулак, оказалось до странного знакомым. Настолько знакомым, что в груди у неё мгновенно что‑то дрогнуло, как тонкая нить, случайно задетая чьей‑то рукой.

Она вздохнула — коротко, почти неслышно, но пальцы чуть дрогнули. Этого было достаточно.

Бокал выскользнул из её руки так тихо, что сначала казалось, будто он просто растворился. Но затем воздух прорезал звон — тонкий, чистый, будто капля льда ударила по музыкальному стеклу. Янтарная жидкость вспыхнула в падении золотым сполохом и расплескалась по мрамору.

Зал замер. Даже спорщики на мгновение оборвали свои крики, растерянно повернув головы.

Мир словно вернулся — вновь спокойный, невозмутимый, будто всё произошедшее было лишь мимолётным наваждением.

Двери не хлопнули, шаги её почти не было слышно, но атмосфера изменилась мгновенно, будто кто‑то незаметно повернул невидимый регулятор звука.

Разговоры стали тише. Несколько гостей обернулись, и по залу прокатилась волна приглушённых шёпотов. Девушка будто не обращала внимания — она остановилась у порога, слегка поводив взглядом по комнате, словно что‑то или кого‑то искала.

Свет от ламп мягко подсвечивал её лицо, делая черты ещё выразительнее.

Глава X

Персонаж 5

⏯️Desert — mOBSCURE (4:19)

Мой мир — это пространство баланса и справедливости, которое невозможно представить без тесной связи со временем.

Его главный слоган — стремление к истине. Там, где золотой песок перетекает к бесконечным голубым водам, есть место каждому существу: для каждого уголок продуман до деталей. Все живут в мире и согласии, следуя своему пути и улучшая планету.

Главная миссия существ — дойти до истины своей жизни. Им помогают наставники, направляя, обогащая и делая путь ярче и насыщеннее.

На моей планете Ахио невероятные закаты. Никогда невозможно предугадать, какого цвета будет небо вечером. Передвижение осуществляется через песочный портал. Чтобы его активировать, нужно трижды перевернуть часы, направить их на восток и прошептать кодовое слово шаха хихо боха, представляя нужное место и время. Благодаря этому я и верховные представители планеты никогда не опаздываем: здесь существует лишь 12 часов и 12 владельцев, и каждый час связан только со своим хозяином.

Иерархия планеты Ахио

- 12 представителей, расположенных по пирамиде.

Высшие представители

Асия (я), Эриянн.

Старший совет

Хорос (м), Акира (ж), Крома (ж), Ука (м).

Они скрывают лица и живут уединённо в районе Опис, защищённом барьером тайн и знаний.

Младший совет

Дигара (ж), Фир (м), Саул (м), Шира (ж).

Они живут в центральной Ахио и контролируют энергетический баланс планеты.

Высшие наставники

Два древних существа, дарующие мудрость и знание. С помощью часов истины они способны одновременно обучать более ста новых наставников и знать момент рождения каждого из них.

Описание мира

- Население около 1 000 000 000 существ

- Планета плоская

- Зоны тропическая, центральная Ахио (стык тропиков и пустыни), пустынная, Опис

- Климат пустынно‑тропический

- Обитатели Ахио сапиенс — новый подвид людей

- Глаза двух типов голубые у тропических, карие у пустынных

- Развиты интуиция, телепатия, материализация мыслей

- Каждый знает своё предназначение, наставники лишь помогают

- Одежда лёгкая, летняя

Асия и Эриянн

Асия — пустынная дева, воплощение единства воды и огня, ветра и земли. Смуглая, с тёмно‑каштановыми волосами, карими глазами и фигурой песочные часы. Её острые черты могут наводить страх и создавать иллюзию непредсказуемости, но в сущности Асия добра, нежна и игрива.

Эриянн — тропический мужчина, будто вышедший из океана. Кудрявый блондин с голубыми бездонными глазами, притягательной улыбкой, высоким ростом и широкими плечами. Внешне он похож на ангела, но в действительности стойкий, отважный и сильный.

Вместе они создают идеальный баланс и являются символом компромисса. Как первые представители пустынной и тропической рас, они перестроили планету под гармонию и стали её сердцем. Ахио — дружелюбная туристическая планета.

Сборы на день рождения

Получив приглашение на празднование, Асия собрала гардероб:

- Два платья с открытой спиной из нежных тканей: одно шелковое с отблеском пустыни, второе белое как морская пена

- Третье платье розово‑винного оттенка с прозрачными рукавами, открытым животом, плотной короткой юбкой и лёгким воздушным шлейфом

- Купальник бело‑голубой с золотым отливом

- Прозрачное парео с вкраплениями спящего песка

Я направилась к песочному порталу и, произнеся кодовое слово «шаха хихо боха», активировала переход. Мое появление произошло неожиданно: сначала возникли песочные часы, совершившие ровно шесть оборотов, а затем я оказалась в главном атриуме яхты.

(Ари приветствует, представляется и проводит небольшую экскурсию).

Навстречу мне вышла Ари — удивительная девушка с приветливой улыбкой. В общих чертах она описала устройство яхты и провела меня по ней в последовательной экскурсии. Больше всего меня впечатлили ее интонации и загадочная манера речи.

Яхта была просторной, светлой и энергетически наполненной. Многочисленные представители и тонкие потоки энергии удивительным образом гармонировали друг с другом, наполняя пространство и мою душу.

Особенно запомнился третий зал. Он был необычным: огромные панорамные окна создавали ощущение погружения в море или океан, словно в легкий гипноз, унося мысли в спокойное созерцание.

В конце экскурсии нас проводили до нашей комнаты. Было так приятно увидеть такие же панорамные окна с видом на море или океан. Я посвятила несколько минут медитации под шум волн, после переоделась и направилась на банкет.

Когда я вошла, я на мгновение растерялась от утончённой красоты дам и джентльменов. Восстановив дыхание, я сделала пару уверенных шагов вперёд и быстрым, но внимательным взглядом начала изучать пространство.

Первое, что бросилось в глаза, — изысканность общества и зала. Недалеко от меня стояла прекрасная леди с эльфийскими ушками — вероятно, представительница древнего рода из созвездия (имя и галактика). О многих в этом зале я уже была наслышана, и эльфы, как всегда, поражали своей утончённой грацией и внутренним сиянием.

Белый цвет явно манил меня в этот вечер: девушка в белом платье выглядела настолько элегантно, что я мысленно отметила необходимость обязательно пообщаться с ней позже.

Проходя по залу, я встречала доброжелательные приветственные взгляды. В ответ я дарила каждому лёгкий поклон головы, выражая своё расположение и уважение.

Когда я подошла к столу, моё пребывание стало ещё приятнее. Он был накрыт по‑настоящему роскошно: изобилие блюд и закусок поражало воображение, а разнообразие вкусов могло удовлетворить любого гостя.

Официант приблизился тихо, будто продолжая мелодию вечера.

Его шаги были мягкими и уверенными, а блеск серебряного подноса отражал тёплый свет люстр. В безупречном фраке, с лёгким наклоном корпуса вперёд, он остановился рядом, словно предлагая маленький выбор удовольствий.

На подносе дрожали огоньки напитков

• прозрачная свежесть холодной воды

• золотистое игристое, мерцающее, как утренний луч

• янтарный напиток с медленно тающим льдом

• рубиновое вино с глубоким, спокойным сиянием

С лёгкой, едва заметной улыбкой в голосе он произнёс, мягко и вежливо, будто раскрывая изысканное меню только для одного человека

«Позвольте предложить вам напиток на ваш вкус.»

Его жест был настолько элегантным, что сам момент казался частью церемонии — ненавязчивой, но безукоризненно красивой.

Элегантная Эльфийка мягким движением руки подхватывает переливающееся игристое шампанское.

Утончённая женщина в маске указала на виски со льдом. Она едва заметно кивнула, давая немое разрешение и официант, склонившись чуть глубже, чем прежде, поставил бокал перед ней на безупречно гладкую скатерть.

«Вина пожалуйста» — произнесла ангел в воздушно–волшебном платье. Официант подал напиток — девушка взяла бокал нежно и уверенно, кончиками пальцев за длинную ножку.

Взгляд скользнул вниз и остановился на стакане с водой. Я слегка приподняла руку — и словно уловив тихий, едва заметный порыв моей души, официант сам вложил прохладный стакан в мою ладонь.

Медленно продолжая свой путь по залу, я вдруг услышала в голове мысль, которая звучала так, будто принадлежала не мне: «Поздравляю. Ты нашла истину.»

Асия:

— Истина, есть то, что внутри каждого из нас, как бы иронично не звучало, она так близка и недостижима одновременно.

Двери не хлопнули, шаги её почти не было слышно, но атмосфера изменилась мгновенно, будто кто‑то незаметно повернул невидимый регулятор звука.

Разговоры стали тише. Несколько гостей обернулись, и по залу прокатилась волна приглушённых шёпотов. Девушка будто не обращала внимания — она остановилась у порога, слегка поводив взглядом по комнате, словно что‑то или кого‑то искала.

Свет от ламп мягко подсвечивал её лицо, делая черты ещё выразительнее.

Эпилог

Девочка побежала в светлую гостевую яхты — просторную, залитую мягким золотым светом заката. Пол блестит, будто отполирован волнами, огромные панорамные окна открывают морскую гладь, а светлые диваны полукругом будто обнимают комнату.

Она смеётся, кружится, едва касаясь босыми ступнями ковра, и на мгновение забывает обо всём. Но вдруг слышит приближающиеся шаги. Сердце рывком падает куда‑то вниз. Девочка беззвучно юркает за диван и садится на корточки, прижимаясь к мягкой обивке.

Тишина натягивается, как струна. Она старается не дышать слишком громко. Случайно касается коленкой холодного стекла — тихий глухой звук. Она не издаёт ни звука, только стискивает губы.

Шаги задерживаются, будто кто‑то прислушивается... Потом удаляются. Комната снова наполняется ровным шёпотом моря.

Девочка осторожно выдыхает, выскальзывает из укрытия и, лёгкая как ветер, бежит на третий этаж.

Весело проскочив весь длинный коридор, она вошла в банкетный зал.

Помещение ослепило её светом — высокие сводчатые потолки, огромные хрустальные люстры, блеск отполированных колонн и длинные столы, уставленные свечами и цветами. Всё выглядело как праздник, который живёт своей тихой роскошью.

Она сияет, берёт пирожное, откусывает — сначала один кусочек, потом ещё, и ещё... Почти всё исчезает, а маленький остаток она кладёт на свою тарелку.

Рядом она замечает пустой поднос — и в её глазах вспыхивает искорка. Идея формируется мгновенно.

Сначала она тянется к ближайшему столу, где официант только что поставил кувшин воды. Быстро, почти незаметно, наливает себе стакан.

Шампанское она берёт с подноса официанта, проходящего позади — делает вид, будто сама приглашена на торжество.

Бокал красного вина стоит чуть в стороне, возле букета роз — кто‑то отвлёкся, оставив его без присмотра. Девочка ловко подхватывает его, будто так и должно быть.

А вот виски приходится буквально красть, — она вытягивает бокал с соседнего столика, осторожно, чтобы не задеть тарелки. На стуле рядом кто‑то громко смеётся, и этот смех маскирует её тихое ти‑их... — Бокал оказывается у неё в руках.

Всё это она ставит на найденный поднос, собирая странную композицию из напитков. Наклоняется над ними и начинает шептать что‑то едва слышное, будто проверяет какой‑то тайный ритуал.

И в этот момент её пальцы начинают меркнуть, таять, становясь прозрачными.

— Ой... Кажется, мне пора! — Выдыхает она.

И, подхватив юбку, стремительно выбегает из банкетного зала.

...

Я накрасилась и выбрала синее закрытое платье — строгое, спокойное, под стать моему характеру. Ткань ложилась идеально, подчёркивая осанку. Я ещё раз взглянула в зеркало, поправила волосы и, сделав ровный вдох, направилась в сторону банкетного зала встречать гостей.

Шла медленно, плавно, будто позволяя себе войти в роль хозяйки события. Но стоило сделать всего несколько шагов, как воздух дрогнул — до меня долетел тёплый, недвусмысленный запах выпечки. Свежие пирожки.

Запах, которого не должно быть.

Он становился сильнее с каждым вдохом, и внутри что‑то резко сжалось. Словно тень раздражения прошла по коже. Моя улыбка померкла, уголки губ опустились. Я почувствовала, как напряжение собирается в плечах.

Я замедлилась... А затем, наоборот, немного ускорилась. Холодным, отмеренным шагом направилась прямо на источник этого слишком уж «приятного» аромата, который почему‑то выводил меня из себя сильнее, чем должен был.

Я продолжила идти, уже не скрывая раздражения.

Я захожу в банкетный зал — провожу всех присутствующих взглядом.

Мой взгляд невольно падает на двух девушек, окружённых блестящими осколками бокалов. Тонкие стеклянные грани мерцают на полу, как будто рассыпали горсть звёзд. Горничная уже ловко и осторожно собирает стекло. В воздухе повисла тишина, и я чувствую, как эта хрупкая секунда готова оборваться от любого слова. Я мысленно пожала плечами: «Ну, с кем не бывает».

Я ищу дальше и наконец замечаю: она стоит в тяжёлом алом платье с золотой вышивкой. Наряд выглядит торжественно, почти царственно, ткань струится большими складками. В руках у неё огромный поднос с выпечкой — румяные пирожки выстроены аккуратными рядами.

Вдоль по сторонам стоят официанты и гости в вечерних платьях и смокингах; каждый держит тарелку с такими же пирожками.

— Мам... — Заговорила я строгим голосом. — Ты же должна была отдыхать.

Она плавно поворачивается ко мне, словно совершенно не чувствует всей абсурдности ситуации:

— Да, да. Меня же попросили, как я могла отказать? Сейчас только испеку ещё двадцать хачапури, — говорит она тем самым спокойным, хозяйственным тоном, который всегда использует, когда уже вовлечена в процесс и считает, что всё под контролем.

Она даже слегка кивает, будто сама себя подбадривает. Платье на ней переливается при движении, но она держит поднос так уверенно, словно это не роскошный бал, а её собственная кухня. В её голосе слышится не усталость, а привычная решимость: раз нужно — значит сделает. Неважно, что это банкет, что она гостья, что вообще-то должна отдыхать. Кто‑то попросил — и всё, она уже взяла на себя весь фронт работы, как всегда.

Я чувствую, как внутри поднимается волнa бессилия.

Прикладываю два пальца к бровям, будто пытаюсь удержать зарождающуюся мигрень, или хотя бы мысль о том, что эта сцена чересчур знакома:

— Господи... Люди меняются только если сами этого захотят. И почему ты всегда разговариваешь со мной так, словно ругаешься?

Она замирает лишь на секунду, поднимает взгляд. Брови слегка приподнимаются — не с упрёком, не с раздражением, а с лёгким удивлением, как будто она впервые слышит подобную претензию:

— Мэри, я не ругаю тебя. Это ты так настроена, потому тебе так кажется.

В её голосе нет ни тени злости — только факт, произнесённый спокойно.

И в этом спокойствии есть что‑то обезоруживающее.

И правда... — Прошептала я себе.

Я оборачиваюсь к гостям, на секунду задерживая дыхание, чтобы собрать рассыпанные эмоции. Свет от люстр отражается на лицах, и на мгновение всё кажется чуть ярче, чем нужно.

Я делаю шаг вперёд отчётливо приветствую всех, подняв голос так, чтобы перекрыть шум:

— Добрый вечер, дорогие гости. Благодарю за то, что вы пришли. Я искренне рада видеть здесь каждого из вас. Меня зовут Мэри — и да, именно Мэри.

Не Мери, как уверяют некоторые учителя.

Не Мария, как любят называть меня русскоязычные взрослые.

И не Мару, как предполагают те, кто не знаком с английским.

Я пригласила вас сюда не только для того, чтобы разделить эту атмосферу, но и для того, чтобы вы ощутили хрупкость внутреннего равновесия, которое есть в каждом из нас. Порой мне кажется, что ад и рай — это просто состояния души, мгновения, через которые мы проходим. И даже говоря на одном языке, мы всегда говорим по-разному — языком собственного мира, опыта, своих страхов, знаний и надежд.

Я призываю вас относиться друг к другу с пониманием и без осуждения. Любой человек выбирает всегда меньшее из предложенных ему зол, и если он поступил плохо, то, скорее всего, ему просто не хватает сил или мудрости поступить иначе. Плохое нужно отпускать не потому, что так «правильно», а ради собственного спокойствия — чтобы освободить голову от лишнего груза. Отпускать всё, что причиняет боль, даже если страшно. И при любых обстоятельствах двигаться вперёд, к своему истинному Я.

Нередко обстоятельства загоняют нас туда, где мы не хотим быть. Работа, окружение, отношения — всё это может уводить от собственного пути. Но никто не знает ваш внутренний мир лучше вас самих. Никто не вправе решать, как вам жить. И если вы оказались в неблагоприятной ситуации, единственный честный шаг — признать собственную ответственность. Это не наказание, а освобождение: с этого момента жизнь действительно становится проще управляемой.

Ответы, которые я долго искала в будущем, оказались скрытыми в прошлом. Память, от которой мы иногда пытаемся убежать, часто говорит с нами — тихо, но настойчиво:

Ученье — свет

Принуждение — тьма

Алкоголь — зло

А деньги — ложь

И ещё я знаю, что вера — это не просто слово и не только женское имя. Это формула, сила, способная менять миры. Возможно, мне не хватит одной жизни, но я докажу это человечеству, как только у меня появится такая возможность.

Спасибо! Продолжаем наслаждаться вечером!

⏯️Toto Cutugno — L'italiano (3:58)

На самом деле эту песню поёт Андреано Челентано, но на Яндекс Музыке оригинала нет.

Несколько голов тут же оборачиваются, кто-то машет рукой, кто-то улыбается, а самые активные поднимают бокалы. Тёплая волна внимания на секунду накрывает меня. Я улыбаюсь и после этого позволяю себе присоединиться к торжественной атмосфере.

Я оставлю тут молчание

И щепотку волшебства,

Что живет в сердцах любящих,

Не нуждается в словах.

Печаль весной так одинока,

Особо ночью под луной.

Я в каждый раз вновь убеждаюсь,

Что смысл жизни в ней самой.

И я оставлю тут пробелы

Непонятных, странных фраз

И скажу лишь однократно:

Красота в глазах смотрящих

Отражается в каждом из нас.

Мэри Гукс

В ролях:

Эльфийка — Мальцева София

тг. @sofarojka

Ангел Элариэль — Хорошилова Анжелика

тг. @liauvw

Кассандра — Докучаева Ирина

тг. @MoonGoddess013

Пустынная дева Асия — Anastasia Chateau

тг. @afk_kob

Спасибо вам за то, что прошли весь этот путь вместе со мной и дочитали историю до конца.

Надеюсь, вам понравилось.

Ваше присутствие делает этот мир живым.

Благодарю от всего сердца.

——————————————————————————

Среди идеально сервированных столов стоял огромный красный дракон, тяжело дыша и оставляя на мраморном полу лёгкие клубы тепла. Его чешуя поблёскивала, будто разогретый рубин, а рога отбрасывали тонкие тени на стены.

На его спине, устроившись так уверенно, словно на троне, сидела девочка в зелёном платье. Платье лёгкими волнами спадало по его шипам, ветер от его дыхания трепал её локоны, а она сияла улыбкой — ясной, свободной, солнечной. Маленькие босые ноги ритмично покачивались.

Самурай (приподнимая голову):

— И что, тебе хорошо там? — спросила я, глядя то на неё, то на дракона, который, по всей видимости, просто наслаждался присутствием девочки, а не банкетом.

Девочка наклонилась вперёд, обняла дракона за шею, глубоко вдохнула — так, что её плечи чуть подпрыгнули, — и звонко рассмеялась.

— Дааа! — протянула она счастливо. — Его щёчки пахнут манной кашей! Ахах!

Дракон моргнул, удивлённо фыркнул. Самурай непроизвольно качнула головой — будто пытаясь стряхнуть наваждение — а девочка, как маленькая корона на драконе, сияла ещё ярче.

Среди всей роскоши зала — эти чувства единственное настоящее на свете.