Тропа

Глава 1. Там, где сходятся дороги

Они шли по двум тропинкам. Она — осторожно, стараясь не уколоться о высыхающую траву. Он — почти бежал, не обращая внимания на царапины. Где-то им обоим попадались острые камни, больно впивающиеся в подошвы. Иногда приходилось прыгать через бурные ручьи и потом долго согреваться, дрожа от ледяной воды. Холодный дождь заставлял искать укрытие, стиснув зубы, терпеть промокшую насквозь одежду. Но потом снова выходило солнце, и через несколько часов становилось тепло. Порой до привала приходилось идти и ночью, и днём, потому что остановка могла заморозить дыхание навсегда. А когда в жуткую вьюгу удавалось разжечь огонь, его тепло ценилось в сто раз сильнее.

Они шли, не зная друг о друге. Вернее, в памяти оставались лишь смутные образы чего-то, что когда-то их связывало. Но то ли эта связь была слишком хрупкой, то ли её и вовсе не существовало. Было только движение вперёд, только упрямое желание не останавливаться. Так проходили дни и годы, а тропа всё звала их дальше.

Странно, но хотя каждый шёл к своей звезде, в какой-то момент они заметили друг друга. Сначала — лишь точку на горизонте. Потом — тонкую нить соседней тропы. Позже стали различимы детали одежды, черты лица.

Страх и сомнение вспыхнули и тут же угасли. Кто это? Зачем он здесь? Почему приближается? Но тропы уже вели к одному месту, и скоро стало ясно: они сойдутся.

Они встретились одновременно, будто сама дорога решила, что теперь им идти вместе. Усталость от бесконечного пути, холод, преодолённые буреломы — всё это вдруг стало общим. Теперь занозу можно было вытащить вдвоём. В стужу — согреться у одного костра. Цель больше не казалась такой далёкой, ведь сам путь, такой долгий и трудный, стал частью их жизни.

Они шли рядом — точнее, он впереди, она чуть позади. Он торопился, почти бежал, а она останавливалась, вдыхая запах трав. Он не оглядывался, но чувствовал: она идёт следом. Ночью они молча сидели у огня, глядя в одну сторону, будто что-то незримое манило их обоих. Утром он уходил первым, а она ещё лежала с закрытыми глазами, потом медленно собиралась и шла, иногда даже не видя его вдали.

Горы встретили их холодом. Ветер, которого раньше не знали, рвал одежду, пробирал до костей. Однажды он развёл костёр и ждал её дольше обычного. Огонь уже почти погас, а её всё не было. Утром он проснулся от дрожи — угли разметал ветер. В тишине было слышно каждое движение, но её шагов среди них не было.

Она упала на скользком камне, ударилась головой. Очнулась лицом в пыли, с кровью на руках. Поднялась, стиснув зубы. Надо идти. Но ноги не слушались, а в висках стучала боль.

Когда она наконец добралась до костра, солнце было уже высоко. Он сидел и смотрел вперёд, но не ушёл. Впервые за всё время — не ушёл.

Они просидели так целый день. Прямо по тропе полз жук, цепляясь за мокрые камни, падая, снова поднимаясь. Потом пошёл дождь, и жук исчез в каплях воды. Он смотрел на небо — тяжёлые облака цеплялись за вершины, будто не хотели уходить.

— Мы как он, — прошептала она.

— Но мы доползём, — ответил он.

И впервые за долгие годы оба почувствовали: главное — не цель. Главное — тот, кто идёт рядом.

«Каменная река»

Она сидела у костра, грея руки. Тепло разливалось по суставам, смягчая ноющую боль во всем теле. Раньше такого не было — даже если падала, промокала до нитки, стирала ноги в кровь, за ночь силы возвращались. Но не сейчас. Каждое движение отдавалось болью — не в мышцах, а где-то в самой глубине сознания. Вещи, покрытые засохшей грязью и кровью, противно было трогать. Что со мной?.. А завтра? Сколько еще дней тащиться через эти горы?.. Ведь это только начало.

Она разделась — ей было все равно, увидит ли он ее голой — и шагнула к ледяному ручью. Вода жгла кожу, а, попадая в раны, заставляла сжаться от боли. Но она легла в поток и ждала, пока холод не вытеснит жжение, пока тело не онемеет полностью.

Он, казалось, смотрел прямо на нее, когда она сбрасывала изодранный свитер и штаны... Но его взгляд проходил сквозь нее, сквозь горы, через которые им еще идти. Он всматривался вдаль, пытаясь разглядеть травы и деревья равнины — там, за этими черными хребтами.

Костер начал гаснуть, мясо так и не прожарилось. Он встал, чтобы собрать хворост за ручьем. А она лежала в воде, уже не чувствуя холода, кожа побелела, сознание уплывало в туман. Он понял это, даже не стал будить — просто вытащил ее и уложил на брезент у едва тлеющего огня. Ее одежда была мокрая и грязная. Он накрыл ее своим плащом. Нужен хворост, иначе замерзнем оба. Завтра не пройдем и половины пути.

Костер снова пылал. Запах жареного мяса витал в воздухе. Она очнулась — и чуть не задохнулась от тошноты. Много лет она ела только злаки и плоды, которые раньше можно было найти прямо у тропы. В ее сумке теперь лежали лишь стручок гороха и высохшая слива. Катастрофа...

Он с дикой жадностью рвал зубами мясо, жир стекал по подбородку, дикий лук дополнял трапезу. Ее выворачивало. На горохе и сливе я не продержусь... Останусь здесь или рухну на следующем подъеме.

Нет.

Он снова посмотрел сквозь нее... Потом отрезал кусок мяса с жиром и положил рядом. Она медлила, но понимала: без этой грубой пищи не дойти до равнины. Почти с отвращением начала жевать. С каждым куском предательское тепло разливалось по телу, сон сковывал сознание. Она не могла сопротивляться.

Это был первый шаг против ее природы. Она клялась никогда не есть мясо — не уподобляться хищникам, падальщикам. Но горы сломали эту клятву. Теперь она не сможет добыть себе пропитание. Не сможет идти одна.

Он понял это еще в полдень.

Смеркалось. До полуночи далеко, но солнце уже скрылось. Надо спать — завтра будет тяжелый день. Он швырнул в костер последний хворост и лег на жесткую рогожу, которая хоть как-то защищала от холода камней.

Утром он снова смотрел сквозь нее. Понял: сил прибавилось, но недостаточно, чтобы идти в прежнем темпе. Она, однако, не тянула время — собралась быстро и теперь сидела, уставившись вперед.

Он пошел первым, выдерживая расстояние, на котором чувствовал ее присутствие. Она шла следом, переставляя ноги в новом, непривычном, но терпимом ритме. Теперь у них была одна скорость на двоих.

Прошло несколько дней. Они перевалили через хребет. Спуск — не легче подъема. Только дурак решит, что трудности позади...

К вечеру тропа уперлась в курум — каменную реку, расходившуюся двумя рукавами. Он стоял, не двигаясь. Тропа исчезла, и впервые не было ясно, куда идти.

Она догнала его, посмотрела сквозь камни — и пошла направо.

Он остался на месте, наблюдая, как она удаляется.

И... Пошел за ней.

Теперь он понял: раньше просто доверял тропе. А когда ее не стало — растерялся. Это был шанс пойти своей дорогой... Но он не знал, что оба рукава ведут верным путем.

Он не понимал провидения.

Он шел за ней.

Дальше тропы может и не быть...

Но она знала, куда идти.

Значит, и ему без нее — уже нельзя.

Глава 2. Великое древо: история, которая будет длится веками

Когда мир лежал в руинах, а его пустота зияла черной бездной, сквозь пепел пробился тонкий зеленый росток.

Он не понимал, как может существовать что-то кроме этой выжженной пустыни. Но над ним сияло небо — невероятное, голубое, с белыми облаками, плывущими в вышине. И он потянулся к нему.

С каждым днем он становился выше, а его корни — глубже. Сначала он печалился, чувствуя, как они впиваются в серую, безжизненную землю. Но потом обнаружил влагу — живительную, скрытую в глубине. Она давала ему силы расти, тянуться к небу, становиться крепче.

Стебелёк превратился в ствол — ещё хрупкий, но уже не гнущийся под ветром. А потом появились почки. Они болели, распухали, будто раны... Но однажды боль ушла, и на их месте раскрылись тонкие, прозрачные листья.

Те, что недавно причиняли страдания, теперь наполняли его силой. Они ловили свет, тянули его ввысь. Но сам ствол уже не был ярко-зелёным — он покрылся бурой корой, грубой и неровной. Сначала деревце опечалилось, но скоро поняло: кора защищает его. От ветра. От ливня. От холода. А его листья... Они стали ещё ярче, чем был он сам когда-то.

Шли дни. Дерево не считало время — оно просто росло.

Небо, которое так манило, оказалось обманчивым. Голубое — становилось чёрным. Белые облака — тяжелыми тучами. Ласковый дождь — ледяным потоком. А ветер, едва не вырвавший его когда-то, теперь спасал от палящего солнца.

Как странно... Всё вокруг менялось. Тепло сменялось холодом. Буря — тишиной.

И снова боль. На ветвях что-то прорывалось наружу — не почки, но такое же мучительное. Дни и ночи сменяли друг друга, а деревце замечало: солнце теперь не одно. Жёлтый диск уступал место белому, но иногда они встречались на горизонте, будто споря, кто важнее.

Ночь не грела, но после зноя её прохлада была благословением. Дерево переставало тянуться вверх — ему хотелось прижаться к земле, отдохнуть.

И вдруг... боль стихла. На ветвях заколосились пушистые серёжки. Они росли, наполняя деревце странной радостью. А листья... Они менялись. Зелёные — бурели. Другие — желтели, как солнце. Третьи — алели, будто закат.

Что-то происходило.

Колоски созрели, превратились в лёгкие шарики, и ветер унёс их прочь. Дни становились короче. Холод — злее. Дерево больше не росло. Листья осыпались, оставляя голые ветви. Оно так и не дотянулось до неба.

Дерево не знало, что это — осень. Оно лишь чувствовало: всё замерло. Ветви поникли. Холод сковывал ствол. А однажды... оно перестало ощущать самые тонкие веточки.

С неба падал не дождь, а что-то липкое и ледяное. Оно обволакивало кору прозрачным панцирем. Ветер сорвал последние мёртвые листья. Холод проникал внутрь, глубже и глубже... Сознание угасало. Но это ещё не конец.

Ледяной панцирь на ветвях начал таять. Каждая капля, стекая по коре, оставляла за собой жгучую боль. Земля вокруг, ещё вчера серая и мёртвая, теперь сверкала ослепительной белизной — будто само небо опустилось на землю.

Но ветер снова налетел, вырывая из памяти мимолётное ощущение жизни. Осталась только боль — и глухое желание сжаться, уйти вглубь, туда, где в корнях ещё теплится влага.

Скоро и земля окаменела.

Сознание сузилось до тонкой нити. Пробуждений больше не было. Лишь изредка вспыхивали обрывки воспоминаний: зелёный росток, голубое небо, шелест листьев... Но они не приносили облегчения. Наоборот — боль от них была ещё острее. Лучше бы их не было вовсе.

Время тянулось, как кошмарный бред. Холод. Мрак. Кратковременные проблески памяти, которые тут же тонули в ледяной пустоте.

И вдруг...

Ветви будто опалило пламенем. Ствол ещё не чувствовал ничего, но сквозь ледяную кору пробился жар. Солнце. Яркое, как тогда, в самом начале.

Но теперь это не было радостью.

Только потом дерево поняло: снег вокруг таял, превращаясь в воду, в которой отражалось небо. Облака. Солнце.

Весна.

Оно не знало этого слова, но почувствовало: жизнь возвращается.

Почки набухали, и снова было больно — но теперь почти приятно. Ледяной дождь сек кожу, но за ним неизбежно шло тепло. Кора стала толще, грубее, но листьев было больше, чем когда-либо.

Дерево уже знало: зимы будут суровее, а лето — коварнее. Но оно росло.

Ствол превратился в могучую колонну, уходящую в небо. Корни проросли так глубоко, что никакой мороз не мог их достать. Даже в самые лютые холода соки бежали по жилам, не давая умереть.

Теперь ветер не мог его сломать — он разбивался о кору и терял силу в густой листве. Облака по-прежнему были недосягаемы, но дерево научилось наслаждаться их видом. Год за годом. Век за веком.

Время склонилось перед ним. Луна и солнце вставали на небо, лишь чтобы осветить его крону. Холмы вокруг казались крошечными бугорками.

А дерево ждало.

Каждую весну оно пробуждалось вновь — чтобы увидеть зелёные ростки у своих корней.

Чтобы тянуться к облакам.

Все выше.

Все ближе.

Глава 3. Сказка, которая дождалась своего часа

У калитки, во дворе дома у подножия горы, сидел четырнадцатилетний мальчишка. Он смотрел на знакомые склоны – исхоженные вдоль и поперек ещё в детстве. Отец научил его скорняжному ремеслу, но мысль о том, что скоро ему приведут невесту, срубят избу, и он до конца дней будет кроить кожи, пока пальцы не откажут, а запястья не превратятся в вечную боль – как у деда – сводила с ума.

Остался год. Год, чтобы придумать, как сбежать.

Десять лет назад бабушка рассказала ему сказку о белой птице – огромной, как туча, мудрой, как древние горы. С тех пор он часто забирался на вершину, вглядываясь в небо. Сначала – с надеждой. Потом – по привычке. Теперь – просто потому, что там, среди камней, где не росло даже травы, он был один. Ни братья, ни родители, ни другие деревенские мальчишки не лазили сюда. Это была его гора. Его побег от судьбы.

А птица... Может, её и не было. Но он знал одно – скорняком не станет. Уйдёт. В город? Нет, он бывал там – грязь, вонь, дома, давящие друг на друга.

Сказка обрастала деталями. Бабушка смеялась: «Ты знаешь её лучше меня!»

А сама бабушка... Она не была похожа ни на кого в деревне. Высокая, с кожей, которая никогда не загорала, и волосами невиданного оттенка. «У нас в деревне все такие», – говорила она. Но мальчишка объездил окрестности – никого похожего не видел.

И возраст... Дед – сморщенный, седой старик. А бабушка? Она выглядела моложе матери.

В ту ночь он вернулся на рассвете. В доме горел свет – никто не спал.

Дед умер.

Бабушка исчезла.

На подоконнике лежало огромное белое перо.

Её искали, но... Бабушка никогда не сидела на завалинке с другими старухами. Любила ходить к морю, стоять на камне, куда мальчишка не мог залезть. Иногда, застигнутая врасплох, она не успевала спрятать лицо – и тогда он видел её настоящую: кожу, сияющую в лучах заката, волосы, переливающиеся, как крылья стрекозы.

«Не ищите её», – сказал он. На него посмотрели, как на дурачка.

Но он знал – сказка была правдой.

В доме, на лавке, лежал... юноша. Тот же нос, та же родинка на подбородке. Дед. Только молодой. Отец поспешно накрыл его лицо саваном.

Мальчишка выбежал во двор. Грудь разрывало от рыданий.

Утром он уйдёт. На запад – туда, где, по словам бабушки, была её «деревня».

Он найдёт белых птиц.

Может, и бабушку.

Соседская девчонка встретила его у сарая. «Я тоже ухожу», – сказала она просто.

Её дед – тщедушный старик – рассказывал сказки о великом дереве, чья крона подпирает небо, а корни уходят к центру земли. Перед смертью он сжимал в руке странные семена. «Они не прорастут нигде, кроме той земли», – говорил он.

Девчонка пойдёт на восток. Найдёт дерево. Вернёт семена домой.

Или останется там – в тени великих ветвей.

Она шла месяцы. Леса становились гуще, земля – щедрее, словно жизнь расходилась кругами от того самого дерева.

Потом появилась тропа – из черного камня, тёплая даже в холода. Она вела прямо, не сворачивая, будто проложенная неведомой силой.

Осень сменилась зимой. Холода гнали её вперёд.

И однажды, когда надежда уже таяла, как снег на ветру, она увидела избушку – древнюю, вросшую в землю.

Дверь скрипела, будто будила время. Внутри – печь без дымохода, но тёплая. В погребе – странные орехи и коренья, сытные и сладкие.

Она останется здесь. Переждёт зиму.

А потом...

Тропа даст ей силы дойти.

И она уснула... Её сознание поплыло по неведомым землям. Она летела над бескрайними просторами к тому самому дереву, которое когда-то видела наяву. Его ствол вздымался, как гора, упираясь в облака, а могучие ветви, толще вековых дубов, начинали свою жизнь так высоко, что приходилось запрокидывать голову, чтобы разглядеть их. Листья сияли невероятными оттенками зелёного — такими яркими, что она даже представить себе не могла. Крона закрывала полнеба, колыхалась, как море, и будто пела — песню, перед которой затихали даже соловьи.

А под деревом... она была не одна.

Сон оборвался резким хлопком двери, распахнутой ветром. Утро. Первое снежное утро. Пришла зима.

Мальчишка бежал от радости. Светлеющее небо обещало ему встречу с белыми птицами. Он обязательно их увидит! Пусть даже дорога займёт месяц, пусть даже всё лето уйдёт в путь — он дойдёт. Бабушка рассказывала, что эти птицы живут в огромном лесу, вьют гнёзда на верхушках исполинских деревьев. Они летают к морю, ныряют в глубину и собирают жемчуг, чтобы украсить свои жилища.

Лето пролетело незаметно. В начале августа он миновал последнее селение, и перед ним открылось зелёное поле, по которому извивалась узкая тропа — чёрная, как змея. Она манила. Стоило ступить на неё — и сойти уже не получалось. Тропа уводила всё дальше на восток, а мальчишка шёл, подчиняясь её зову.

Утро за утром берега ручьёв покрывались ледком. Осень сменялась зимой. А леса с белыми птицами всё не было.

«Неужели бабушка просто рассказывала сказку?»

Вечером, когда нужно было разводить костёр, вокруг не оказалось ни деревьев, ни хвороста. Лишь кривой холм, торчащий из земли, как костяной палец. Мальчишка подошёл к нему, надеясь укрыться от холода.

Костра не вышло. Ничего не горело.

Холм оказался входом. Мальчик протиснулся в узкую расщелину — и внутри было тепло. Неожиданно, странно тепло. Казалось, сам камень здесь хранил жар. Тропа уходила вглубь грота, стены были чёрными, гладкими, словно отполированными.

Усталость свалила его в сон.

Во сне он шёл через лес, который невозможно было представить. Деревья — выше облаков, а в их кронах сверкали жемчужные гнёзда. Хлопанье крыльев белых птиц эхом разносилось до самой земли.

Но он прошёл мимо.

Лишь одна птица встретила его взглядом — с очень знакомыми глазами.

А когда он вышел из леса, рядом с ним был кто-то ещё.

Проснулся он от писка летучей мыши, ворвавшейся в грот.

Наступило утро. Первое зимнее утро.

Зима остановила их. Раньше они уходили из дома на день, возвращаясь под звёздами. Теперь их путь длился полгода.

Но странный сон поселил в них уверенность: нужно идти дальше. Сколько бы зим ни встретилось на пути.

Земля манила, тропа вела. Она давала укрытие, согревала, не позволяла сдаться.

Она была живой.

Девчонка ступила на свежий снег. Тропа тянулась до самого горизонта — чёрная, незамерзающая. Так и хотелось прыгнуть на неё и бежать... Но мороз не отпускал.

Вернувшись в дом, она увидела мышонка. Крошечного, беспомощного. Он пытался грызть корень, но даже кусочек отколоть не мог.

Она боялась мышей. Но этот... не страшный.

Раздавив орех в крошку, она насыпала его перед зверьком. Мышонок не убежал. Он смотрел на неё, потом принялся есть, забавно шевеля носом.

Тропа прислала ей спутника.

Значит, и она должна о нём позаботиться.

Мышонок залез ей на рукав. Потерся, свернулся клубком и уснул.

А девчонка вспомнила дом. Дед, раскалывающий орехи. Его рассказы о древе жизни.

Она заснула с одинокой слезой на щеке.

Зима больше не казалась бесконечной. Рядом с мышонком, который... рос.

Сначала она радовалась. Потом удивилась.

К весне он был размером с собаку.

Однажды она ушла искать первые травы, а вернувшись, увидела: дверь дома прикрыта.

Как в тот самый первый день.

Она попыталась открыть — не вышло.

Мышак исчез.

Только сума лежала у порога, полная орехов и кореньев.

Дом больше не впускал её.

Тропа звала вперёд.

Глава 4. Двое у края мира

Мальчишка проснулся от шелеста крыльев — летучая мышь, повисшая на своде грота, впала в оцепенение, лишь изредка вздрагивая. Воздух был спёртым, пахнущим влажным камнем и своей же немытой кожей. Надо выйти. Снег снаружи слепил глаза. Равнина — пустая, белая, без единого деревца — казалась бесконечной. Еды нет. Костра не развести — ни ветки, ни трута. Он уже собрался вернуться в грот, когда заметил на снегу алые пятна. Кровь. Чьё-то раненое животное уходило к горизонту, оставляя неровный след. Олень? Да, но что-то не так... Из-за холма донёсся скулёж. Волчонок. Юный хищник хромал, падал, снова поднимался — он явно не справлялся с погоней. Олень, хоть и истекал кровью, был сильнее. Глупый переросток... сломал лапу и теперь умрёт с голоду. Но стаи рядом не было — иначе оленя уже разорвали бы. Мальчишка рванул вперёд.

Он быстро догнал обессилевшего оленя. Зверь едва держался на ногах — волчонок успел прокусить шейную артерию. Закинув тушу на плечи, мальчишка потащил её к гроту. Отрубил кусок мяса и побежал назад — к волку, который теперь выл не только от боли, но и от ярости. Его добычу украли! Мальчишка швырнул мясо к лапам зверя, но тот, ощерившись, попытался броситься на него. Пришлось отпрыгнуть — волчонок с воем рухнул на сломанную лапу, закружился на месте и затих, тяжело дыша. Глаза его закрылись от боли. Не раздумывая, мальчишка вытащил две стрелы, отломил древки и, пока зверь был без сознания, туго перевязал лапу, сделав шину. Волчонок очнулся почти сразу — схватил мясо, но, словно опомнившись, зарычал. Тогда мальчишка зашёл со спины, крепко ухватил его за загривок и потащил в грот. Волк вырывался, но сил не хватало — вскоре он сдался, будто поняв: этот двуногий не враг. Что ж, волки едят сырое мясо — придётся и ему. Разделав оленя, мальчишка положил кусок на плоский камень у стены. И камень вспыхнул, будто раскалённая печь. Мясо зашипело, наполняя грот ароматом жареной плоти. Тропа приняла его. Огонь больше не нужен — по крайней мере, пока он здесь. Как велика эта равнина, мальчишка не знал. Идти вперёд было опасно — новых гротов могло и не быть. Значит, зиму придётся пережить здесь.

Прошёл месяц. Волчонок, отъевшийся на мясе и малоподвижности, заметно округлился. Мальчишка снял шину — лапа срослась. Теперь они охотились вместе: волк чуял добычу куда лучше. Но однажды, когда редкие оттепели сменились весной, случилось нечто странное. Волк схватил подраненного зайца — и исчез. Будто растворился в воздухе. Мальчишка ждал, что тот вернётся, поиграв с добычей, но у грота не было ни следов, ни крови. Зато все его пожитки валялись у входа. Он попытался затащить их обратно — но грот больше не пускал его, даже когда он снял одежду. Тропа больше не хочет его здесь видеть. Значит, пора в путь. Даже если уже смеркается.

Тропа вновь вела его вперёд. Она стала странно изгибаться, часто приводя в те же места, но с какого-то дальнего края. И тогда даже мальчишка, любивший смотреть только вперёд, останавливался и вглядывался в знакомый ландшафт. Часто приходилось продлевать реку, потому как тропа продолжалась на другом берегу. Течение относило мальчишку далеко. Приходилось долго сопротивляться реке, а потом искать начало тропы. Девчонка искала брод, который мог оказаться в целом дне пути, а потом долго возвращаться к тропе на другом берегу. Попадались крутые холмы, попытка обойти их приводила к потере тропы. Ее просто не было на другой стороне. И тогда приходилось возвращаться назад и взбираться по тропе на холм. Были дни без пищи и воды, но потом словно скатерть самобранка, тропа подкидывала подарок. Оба вскоре поняли, что надо идти вперёд и только по тропе, которая обязательно обогреет и даст им пищу. Часто усталость в пути или голод, утолённый после нескольких скупых дней, заставляли остановиться на день и даже несколько дней. Иногда девчонка просто нежилась в красивой долине подолгу. Мальчишка же, увидев изобилие дичи, впадал в азарт и спор с самим собой. И тогда он долго стерег желанного зверя, желая его просто увидеть, и часто поймав, отпускал.

Прошли уже годы пути. По тропе шли крепкий молодой мужчина и уверенная, сильная девушка. Годы в дороге дали им опыт, каждому свой. Но теперь они знали, всё, что стоит на пути дано им во благо, все задачи можно решить. Нужно только идти. И дорога поможет увидеть мечту. На повороте тропа вдруг стала, как будто, раздваиваться. Левая сторона тропы приобрела зеленоватый оттенок. Тропа становилась шире и вдруг её зелёная сторона отделилась и пошла в сторону. Чёрная тропа перестала тянуть, зелёная же будто хотела сказать: "Попробуй!". И мужчина свернул. Всё было совершенно обычно несколько дней. И вот однажды утром, пройдя небольшой лес, он увидел странный дом. Он словно был закончен только вчера. Всё в нём дышало свежестью. А на крыльце сидел мужчина, кожа которого потемнела от загара, а волосы были невероятно чёрного цвета. Его проседь говорила о том, что его жизненный опыт был приобретён не просто.

Лицо мужчины было как будто знакомо, но это было лишь мимолётное ощущение. Когда наш путник подошёл к крыльцу, хозяин дома в полуулыбке развернулся и, открыв дверь, вошёл в дом. Путник понял, что его приглашают. Он бывал, когда-то давно, в доме торговца, где всё дышало достатком и благополучием. Остальные дома были лишь большими или меньшими крестьянскими избами. В таком доме он был впервые.

На стенах висели военные стяги, но не победные, а погребальные: выцветшие от времени, с вытертыми узорами, словно их сняли с мёртвых знамёнщиков. В центре был штандарт, на котором чёрная и белая птица, словно в охотничьем азарте, распустив когти, летели к оленю. Штандарт был проткнут ржавыми стрелами. Ниже штандартов располагалось оружие и доспехи. В центре зала стоял стол, вся посуда и столовые приборы на котором были украшены орнаментом из белых или чёрных перьев. В центре стоял кубок слепяще-зелёного цвета, в виде огромного дерева. Стулья были словно причудливо завитыми корнями. Путник увидел покрытых шрамами мужчин, выглядевших так, как будто они только, что с поля сражения. Их потрёпанная амуниция была покрыта пылью и спекшейся кровью. Хозяин указал нашему путнику на место за столом.

Начался пир. Воины по обе стороны стола сначала грозно смотрели друг на друга. Но по мере того, как опустошались кубки с вином, стороны становились всё более дружелюбны. Наш путник, плотно перекусив, решился попробовать напиток, который пили воины. Уже первый глоток пряного и очень крепкого вина обжёг горло. Второй — растворил реальность. Путник увидел битву. Не сражение — избиение. Чёрные и белые воины рубили друг друга без тактики, без смысла, лишь чтобы уничтожить. Птицы не сражались — они умирали, падая с неба горящими кометами. Их перья превращались в уголь, когти — в стекло. Тропа разрывалась под ногами бегущих, как гнилая ткань. Путник очнулся от хруста — один из воинов, пивший из чёрного кубка, раздавил зубами палец противника, вырванный в драке. Кровь капала на стол, но никто не реагировал.

— Ты вернулся, — прошипел хозяин. Его глаза не отражали света.

Голод, проснувшийся в путнике, заставил его съесть всё, что до чего он мог дотянуться. Он вновь отхлебнул вина, теперь первый глоток лишь усилил голод. Второй глоток вновь погрузил путника в сон.

Перед глазами были пожары, повсюду, куда хватало взгляда. Мёртвые и умирающие воины и птицы разрывали воздух пронзительными звуками стонов и криков. Лишь кучка воинов и стайка птиц уходили одной длинной цепью от центра пекла. Земля под их ногами словно выжигалась чёрной нитью. Они шли и шли до тех пор, пока земля вокруг не перестала тлеть. Тогда воины разделились и ушли в противоположные стороны. Тропа тоже разделилась пополам, выжигая два пути на восток и на запад. Птицы же будто растворились в облаках.

Он проснулся посреди странной суеты. Теперь зала было словно два. Хозяин дома и огромный белый воин сидели на высоких креслах и отдавали распоряжения. От обоих предводителей принесли и положили рядом с путником целую груду доспехов, которые казались просто огромными. Однако, путник понял, что шлем, был ему впору. Он должен встать в строй вместе с остальными, но ведь ничего, кроме ножа и лука, он никогда не держал. В зале все замерли и смотрели на путника. Сейчас он сделает выбор. И он вспомнил, откуда ему знакомо лицо хозяина дома. Холодное и жёсткое лицо деда, лежащего на смертном одре, было, как и у хозяина дома. Перед смертью старик вручил ему стрелу с чёрным оперением: «Она найдёт тебя, когда придёт время». А белые воины были точно родня его бабушки. И он должен выбрать, на чьей стороне он будет участвовать в битве. То, что он видел в недавних грёзах, вселяло в него уверенность, что чьи бы доспехи он не выбрал, впереди лишь смерть. И тогда он стал надевать доспехи по очереди. Он надел чёрный шлем, белый панцирь и чёрный щит. Как только он взял меч белых воинов, всё вокруг стало распадаться, как морок.

Он очнулся у какого-то старого, давнего пепелища. И посреди этого пепелища лежали лук и нож, инкрустированные белой костью и чернёным серебром. Когда он посмотрел на свои руки, то увидел, что его пальцы, как толстые ветки, а ладони, как огромные миски. Рядом протекал ручей, в котором путник решил умыться. Взглянув на воду он увидел не себя, а того самого хозяина дома, седого и возмужавшего, с холодными, жёсткими и почти пустыми глазами. Зелёной тропы не было видно, а чёрная тропа начиналась недалеко от пепелища. И она вновь звала его. Теперь он понимал: тропа ведёт его к месту, где он должен был родиться. И вскоре, через несколько дней пути, он увидел вторую нить, по которой двигалась растущая точка.

Девушка уверенно шла по теплой тропе, которая привела её утром в яблоневую рощу. Проснувшись, она подкрепилась сладкой вишней, недалеко от речки, что она смогла перейти по пояс. Поэтому, набрав яблок, девушка, сложила их в суму, желая съесть их на привале. Полдень уже давно наступил, солнце начало клониться к западу. Увидев крепкий и ветвистый дубок, девчонка решила остановиться под ним.

Дойдя до дуба, она не увидела продолжения тропы, которая просто растворилась, иссякла прямо у дуба. Такого ещё не бывало. Однажды, она решила не взбираться на холм и обойти его. Но на той стороне в жёстком кустарнике она не смогла нащупать дороги, а кустарник рос до самого горизонта. Она вернулась к тропе и, взобравшись по ней на холм, увидела его нить еле-еле, пробивающуюся сквозь тернии. Сейчас было не так, вокруг дуба не было даже высокой травы, тропа просто исчезла, когда доползла до дуба. Путница была уверена, надо просто решить, довериться себе и она вновь выйдет на тропу. А пока, она села под дубом и с удовольствием откусила яблоко. Его сок, попав на язык, просто вбросил девушку в сон.

Она увидела белых птиц, спускавшихся с неба огромной стаей к необычному селению. Спускаясь на землю, птицы обращались в женщин. Там были дома, поднимавшиеся башнями высоко в небо. Другие дома были огромными одноэтажными палатами и занимали столько же места, сколько её родная деревня. Дороги между домами были сплошь мощенными из блестящего чёрного камня. А из домов, к птичьей стае, сходились толпы мужчин. Они были белесыми, как будто их кожа никогда не видела солнца. Бабушка шептала, что их род происходит от тех, кто умел летать. В доме хранился обломок гребня — такой же, как тот, что она нашла у дуба.

Началось шумное собрание, после которого часть этого народа пошли к башням, бросаясь с которых, они обращались в птиц и улетали за горизонт.

Девушка очнулась от дождя, который, пробиваясь сквозь крону дуба, намочил волосы. Был уже вечер, идти вперёд было поздно. Она открыла флягу, чтобы перебить приторную сладость яблока, до сих пор чувствующуюся во рту... И вновь провалилась в сон.

Чёрные птицы летали по кругу высоко в небе. Казалось, что от взмахов крыльев этой стаи расходился ураганный ветер. Вдали показались белые птицы. И тогда чёрная стая ринулась вниз. Обе стаи сели у огромного дома. Они вошли в него молча. Окна дома вспыхнули ярким светом, а из трубы повалил сизый дым. Путница стояла у крыльца и к ней подошли темноволосый мужчина и беловолосая женщина. Они положили к её ногам странную червлёную брошь и гребень из белой кости. После этого белые женщины стали бросаться с утеса и, обращаясь в птиц, улетать в небеса. А из дома стали выходить чёрные мужчины, облачённые в необыкновенные доспехи.

Сон внезапно прервался. Был уже совсем светло. В руках путницы лежали те самые брошь и гребень. Руки, её руки стали совсем белые, хотя вчера ещё бронзовели от загара. А волосы, которые она решила расчесать гребнем стали белыми, но не седыми, а какими-то удивительно прозрачными и в тоже время искрящимися на солнце, как лёд. Она видела, видела такую кожу и волосы в детстве... Они были точь-в-точь, как у соседской бабки. Тропа же, вчера растворившаяся у дуба, теперь уходила, чуть огибая его. Она последовала за ней и увидела на горизонте вторую чёрную нить, по которой кто-то шёл ей на встречу.

Оба были заворожены своими новыми пожитками. Когда добыча была слишком далеко, он брал в руки червлёный лук, и стрела, посланная с неимоверной силой, просыпающейся в его руках, летела до самого горизонта, попадая точно в цель. Но вот нож, такой слепяще-белый, когда он кинулся на кабаниху... Он увидел её поросят, трюфель, залёгший под землёй, дуб с прекрасным лежбищем... И вместо того, чтобы ударить её в глаз, взметнулся в прыжке так высоко и далеко перед ней, что оказался почти в сотне шагов на камне высотой в полтора десятка локтей. После этого случая, он положил нож на дно своего мешка. Он прятал нож, когда слышал её шаги.

Она же любила расчёсывать волосы этим почти светящимся гребнем, когда её кожа становилась как облако, а волосы слепящими нитями льда. Она, воткнув гребень в свою копну, вдруг взлетала к самым высоким облакам. А вот брошь... Она просто приложила её к груди, ещё там, под дубом. И мир вокруг наполнился тёмными красками, она перестала видеть солнце... Её сердце стало наполняться желанием, страстью к какому-то бегу на край земли, к тому, чтобы выпрямить тропу по направлению к её уже слишком долгожданной цели. Она отдернула брошь и спрятала её в потайной карман сумы. Она отпускала волосы, только убедившись, что он спит.

Когда они оказались рядом, то оба стали использовать свои сокровища, только будучи уверенными, что находятся во взаимной недосягаемости взглядов. Они стали беречь эти состояния только для себя, наслаждаясь новой силой и красотой, опасаясь, что это раскроет мечту, сделав её, как сказки деда и бабушки в глазах родни, не мечтой, а детским мороком. И всё же за год путешествия, они чувствовали, что лук и гребень уже начинали действовать, как фантомы, не исчезавшие, даже будучи сложенными за спину. Они с каждым реальным прикосновением оставляли в путниках всё больше своих следов внутри.

Его взгляд становился всё твёрже. Всё сильнее становилось и её желание воспарить и, взмахнув крыльями, догнать ветер, несущий к древу.

Наконец, перед ними распахнула свои объятья предгорная долина, покрытая зеленью, покуда хватало взгляда. И последние камни горной реки выбросили из себя так знакомую чёрную нить тропы. У обоих начало расти тревожное ощущение близости цели, в тоже время страх оказаться недостойным.

Почти все оставшееся лето и осень они шли по прекрасным и, несущим упокоение местам. Когда зима стала заглядывать замерзающими лужами и нетающим снегом, показался берег моря, который они не видели уже больше десяти лет. Море было чёрным и непрозрачным в своей глубине, взбивающим берег то бурой, то белой пеной. Небо было постоянно серым, и вздыбливалось чёрными тучами, насылающими ледяные дожди. Чайки, огромные чайки, кричали и часто налетали на них, словно примериваясь выклевать путникам глаза. Мир словно разделился на две части. Стоило вернуться на день назад, в зелёную долину, и зимняя стужа сменялась просто прохладой. Но приближаясь к берегу, казалось, что море хочет, с каким-то остервенением, поглотить их ударом волны. Берег был странным, будто землю у моря вспороли каким-то плугом. И отвал земли окаменев, пустил в свою борозду бурный поток. У единственного безопасного спуска к морю стояли две лодки. Они были крепкими, но как будто лишь для того, чтобы переплыть спокойную речку или озеро. Тропа же, уперевшись в высокий берег, провалилась с него в море.

Лишь в редкие дни просветления погоды чуть виден был другой берег. Но добраться на таких лодках даже летом казалось нереально. Тем более, что попытка сесть в одну лодку вдвоём привела к тому, что её борта оказались почти прямо над водой. Они могли взять в руки гребень и нож. Им очень хотелось так просто решить эту проблему. И тогда они уже завтра будут на том берегу. Но тайна каждого из них была сокрыта друг от друга. И год пути не позволил им, как они думали бросить попутчика одного ради того, чтобы, наконец, достигнуть своей мечты. И она целыми днями бродила вдоль берега и даже взлетала утайкой повыше. Но нигде не было видно других лодок или сближающихся в спокойном море берегов. Он же уходил вглубь зелёной долины иногда на несколько дней. Там он хотел найти деревья, которые позволят ему сделать могучий плот, выдерживающий шторм. Но и леса он не находил.

У моря они молчали. Лодки были слишком малы. Волны шумели, как голоса предков. Они знали: чтобы переплыть, один должен остаться. Но тропа не позволяла им выбирать. Она ждала, пока они поймут: они — две половины одного пути. Чёрное и белое. Птица и зверь.

Глава 5. Древо и ключи

Время шло, по счету дней уже должна была прийти весна. А погода и само море будто бы сосредоточились на зимнем шторме. Больше ждать не было смысла, и найти какой-либо способ перебраться через море казалось невозможным. Он нарезал плети из коры деревьев, вытягивал и сучил их уже целый месяц. Были готовы прочные веревки, которыми он жердями связал лодки. Борта и дно лодок удалось густо покрыть с трудом найденной смолой сосенок, росших неподалеку. Она же смогла собрать достаточно сушеных ягод и навялить полоски мяса.

Первый спуск на воду показал, что она совсем не может грести в таком бурном море, да ещё и делая взмахи одновременно с ним. Они стали учиться, но ее сил все равно не хватало. И тогда она заколола брошь на внутренней стороне свитера. Брошь зашипела, будто раскалённый металл опустили в воду. Её древний узор - переплетение змеи и ястреба - начал пульсировать синим светом. Это был Артефакт Первого Разлома, выкованный из клыка Повелителя Бездны, когда боги ещё ходили среди людей. Он ничего не понял, лишь увидев в ней силу, превосходящую его многократно. А ее глаза показались ему глазами демона. Её зрачки сузились в вертикальные щели, как у ночных хищников. В глубине глаз замерцали крошечные звёзды - признак тех, кто носил в себе частицу Древа.

Но дело пошло, они наконец-то стали отплывать от берега. Он порой не успевал за ее взмахами. Его силы кончались быстрее. Но в ответ он видел лишь холодную, почти звериную улыбку на ее лице. Он продолжал грести. И однажды почувствовал, что жжение лука пронзает его все больше.

Теперь пришло время удивляться ей. Она, взглянув в его сторону, увидела гиганта с неимоверно огромными руками. Эти руки скрывали треть весла. А его глаза словно горели каким-то холодным, но пустым огнем.

Несмотря на то, что теперь они ломали волны ударами весел, течение относило их в сторону. Они гребли уже вторые сутки, и противоположный берег, сначала приближавшийся к ним, стал уходить в сторону. Холодное течение оказывалось все сильнее и сильнее двух черных гигантов. На третий день берег исчез из виду. И жжение лука начало стихать в груди путника. Он стал выбиваться из сил. К вечеру, уже еле двигая веслом, он встал на одно колено.

Она видела это, и ее остервенение сменилось отчаянием. Она вырвала брошь, бросив ее на дно лодки. Их понесло, как веточку в ручье. Она поняла... Подняв брошь, она протянула ее своему спутнику, который из гиганта стал превращаться в слабого мальчишку. Он будто бы не видел. И тогда она впрыгнула в его лодку и буквально вонзила брошь в его грудь. Кровь, попавшая на брошь, вспыхнула голубым пламенем. По его жилам побежали древние руны - письмена Стражей, выжженные на костях первых избранных.

Лук и брошь взорвали его изнутри. Он стал черной горой, которая пробивала волны, как бумагу. Но направление берега было потеряно. И тогда она воткнула свой гребень в волосы и взмыла ввысь, почти к самым облакам. Гребень в её волосах засветился внутренним жемчужным сиянием. Это была Ветвь Последнего Древа, в которую вплели волосы самой Первой Матери. Каждый зубчик гребня хранил память об одном из великих сновидений мира. Ей открылся берег, который был ещё далеко. Но лодка поплыла за ней, как будто в море был полный штиль. Вместе с закатным солнцем, которое уходило за горизонт, они достигли берега.

Он вытащил лодку на берег и упал замертво прямо в накатившие волны. Спустившись рядом, она, сбросив гребень, вытащила его на берег. Он почти не дышал, а его грудь обжигала ледяным, неземным холодом. Она вырвала брошь и отбросила мешок, но ничего не изменилось. Он так и остался черной ледяной глыбой с чуть заметным дыханием.

Она посмотрела на свои руки и увидела, что даже без гребня, она остаётся все той же белокожей девой. И тогда она просто легла на его грудь и, разрываемая рыданиями, стала колотить по его лицу. Он так и лежал, и иногда совсем переставал дышать.

Эта ее мечта… Она скоро придёт к ней. Но теперь ей она не нужна, совсем не нужна без этого холодного спутника. Когда она была ещё совсем девчонка, на горе, у деревни, он показал, что мечты есть не только у нее. Что это не глупость, а то, ради чего и дана жизнь. Они хотели встретиться в старости и рассказать друг другу о том, какой прекрасной оказалась их жизнь, когда мечта стала явью.

Он очнулся, когда следующий закат светил последним отблеском на небе. На его груди лежала большая белая птица, которая изливала тепло прямо в его сердце. Она просто спала, сложив одно крыло на его огромную грудь. А телом она приросла к его боку, который был теплым, словно его нагрело летнее солнце.

Его лук и эта странная брошь лежали в стороне, а он, по-прежнему, как хозяин того странного дома собраний, оставался таким же огромным и сильным. Только в сердце и сознании он чувствовал неимоверно приятное тепло, а не леденящий озноб. Он просто лежал и смотрел на звёзды всю ночь.

Он так мечтал увидеть белую птицу, а она была рядом с раннего детства. Эта девчонка, мечтавшая увидеть древо жизни, и есть белая птица. Ее тепло грело с самого детства. Она и только она разделяла его мечту и веру в ее реальность.

Утром дева открыла глаза. Она больше не чувствовала холода от груди своего спутника, напротив, она лежала, будто бы на горячем камне. Он почти обжигал ее теплом. Они впервые улыбнулись друг другу и обнялись, словно сливаясь.

Ее крылья превратились в нежные белые руки, а клюв в теплые губы. Они поцеловали друг друга и пошли, не разжимая рук. Ведь всю жизнь они хотели прийти к мечте не в одиночестве, а кем-то, кто разделяет ее.

Впереди был лес, тот самый лес, о котором ему рассказывала бабушка. Он уже видел взлетающих и садящихся на вершины деревьев птиц. Только не гнезда, а будто домики были из слепящего жемчуга. А море, ещё вчера оно бушевало и пыталось поглотить лодку. Сейчас же море было небесно голубого цвета и лёгкими волнами ласкало берег. Там под деревьями были шалаши, только эти шалаши были высотой в десяток локтей. А рядом сидели те самые гиганты, которых он видел во сне. Только теперь они были словно светящимися изнутри красным и теплым огнем. А далеко вдали вздымаясь, как гора, посреди этого леса росло дерево, то самое, что так мечтала увидеть она. Уже к вечеру они подошли к древу, и она, вырыв ямки, опустила в них семена. Теперь все сбылось и им надо найти в лесу место, их место. Там он построит шалаш, а она сотворит жемчужный дом в кроне дерева.

"Увядание мира"

Белая птица летела над облаками, а далеко внизу бежал черноволосый гигант. Они приближались к старому дубу, что стоял на холме. Там у тропы сидела девчонка рядом со странным мышаком и смотрела вдаль. Мышак сидел на её плече, и его крошечные лапки перебирали её волосы. Это был не просто зверёк - последний из Хранителей Снов, малых духов, рождённых из упавших с Древа листьев. Его глаза мерцали, как далёкие звёзды. Она уже истрепала свою одежду, а на ногах не было никакой обуви. Мышак сопровождал её и не бросил ее потому, что силы ее были на исходе, а она не взяла в дорогу даже сумы. Ей не дойти до встречи со спутником, который отстал от нее на целый день. Скоро тропы сойдутся, и они могут не встретиться. Без броши и гребня она не пройдет через горы. А там, вдали, в дневном переходе, выл молодой волк. Его друг потерял надежду дойти, он потратил годы, а белой птицы так и не увидел. Лук и нож заставят его догнать девчонку, и они вместе преодолеют горный хребет.

Люди, всегда находившиеся под опекой богов, оставшись без них, сначала были напуганы. Бог, бывший с ними с сотворения, просто исчез. Однажды люди пришли вознести моления к нему в Храм и увидели пустой престол. Престол, высеченный из Корня Мира, теперь был холоден. На его поверхности проступили трещины в форме забытых рун - последнее послание ушедших богов. Они не знали, что это — гнев, наказание или что-то еще. Священники ждали у престола целый день и ночь, но Бог не явил себя и на следующий день. Они вышли к людям и сказали об этом. Тысячи лет Бог учил людей, наставлял, вершил суд. Так было изо дня в день. Святые отцы давали людям ответы на все их вопросы, со всех концов Земли к храму тянулись люди. Ежедневно, на рассвете, престол, возникавший на огромном поле, позволял лицезреть восхваляемого Творца. В храме Бог пребывал до полудня.

Святые отцы начали молебен, вопрошая о том, где Бог и что делать в его отсутствие. Люди, пришедшие с края Света за благословением, теряли терпение, ожидая ответа. Вскоре случился бунт. Святых отцов обвинили в том, что они разгневали Творца. Никаких знамений, ответов не последовало. Святые отцы погибли в пучине народного гнева или разбежались. Выбор и призвание новых ничего не изменил. Так продолжалось год. Святилище было покинуто…

Никто не знал, что произошло. Люди привыкли, что раньше, освоив нечто новое, распространив это знание по Земле, хорошо его поняв, они получали от Бога нечто новое. Это были дары Богов, за которые они возносили молитвы по всей Земле, приносили всесожжения и славили Творцов. Но уже много лет ничего нового людям не было дано. Великий храм порос травой, его реликвии разнесли бунтари. Всем хотелось новых знаний, меняющих их жизнь, дающих новые и новые блага. Но этого больше не было. Не было целое поколение людей. О Богах стали забывать, а их дары стали ветшать, блага приносили все меньше достатка и радости.

Когда Боги покинули Землю, великаны и белые птицы впервые увидели увядание Древа. С момента появления стражников, в течение всего года Древо стояло зеленым, его листва сияла как гора драгоценных камней. Но наступила эта осень, и древо покрылось желтизной и красными всполохами листьев, как обычные деревья в роще. Плоды древа, преумножавшиеся год от года, и прочно висевшие на ветвях, стали опадать как обычные яблоки, поедаемые червями. Плоды, которыми кормили орлов, теперь были пусты внутри. Когда-то в их сердцевине бился свет Первых Снов, но теперь это были лишь сухие оболочки, шелестящие, как мёртвые листья. Боги больше не являлись с тем, чтобы наставить свою стражу о новом народе, который пытался обжить противоположный берег. Так прошел год, а весной на Древе не появилось ни одного соцветия. И стражники поняли, что больше не нужны здесь.

Тогда на общем совете они раздели огромный остров пополам, положив границу по великим горам. А в центре горного хребта они построили Дом Отцу и Матери, где они соединялись каждую весну.

Отец и Мать – первые стражники, созданные Богами. Когда стало ясно, что Древо бесплодно, а Боги больше не приходят, Отец и Мать решили жить каждый на своем краю острова. Впервые первозданный лес был покинут. Огромная стая белых птиц полетела на юг, а целое черное море великанов поплыло на север острова. Каждый из народов стражников стал жить особенно.

Вскоре на юге вырос большой белый, каменный город с покрытыми жемчугом крышами и башнями высотой в сто локтей. В центре города расположился сияющий дворец Матери, которая каждый год даровала яйцо, рождающее белую птицу, мужчину или женщину. Крылья являлись, когда они падали вниз с башни, как когда-то с деревьев первозданного леса. Крылья исчезали, как только нога касалась земли. Только смерть возвращала крылья навсегда.

На севере вырос деревянный город. В центе расположились палаты Отца. Каждый год Отец даровал своему народу голубой огонь, рождающий мальчика или девочку с синим холодным пламенем в груди. И мужчины, и женщины гигантов были без крыльев. Однако мужчины приручили орлов, которых кормили плодами перводрева. И эти орлы вырастали размером с самих великанов и были столь же умны, как и стражи.

Наступила очередная весна, и Мать должна была соединиться с Отцом, чтобы породить стражей. Они заметили в себе перемены, странные перемены, которые были свойственны только людям. Оба они заметили седину и морщины. Они больше не видели смысла в порождении стражей, так как древо больше не давало плодов. И тогда они не пошли на встречу друг другу. Стражи же поняли, что их существование просто потеряло смысл. Они стали стареть, как Отец и Мать. Плодов не стало совсем.

Стражники, разводившие орлов, поняли, что и деревьев в лесу не становится больше. Лес перестал расти. Звери водились в неимоверных количествах, но деревья начали дряхлеть, падая и превращая лес в бурелом. Остров стал стареть, как старели Отец и Мать. Вскоре гигантам стало не хватать лесных угодий. Белые пахари увидели, что песчаные барханы, раньше лишь окаймлявшие берег моря, стали двигаться вглубь острова. Песок наступал на их пахоту. Они стали распахивать земли предгорий.

И это случилось в горной долине, куда пришла семья белых стражников, чтобы устроить себе дом. Туда же спустился орел черных стражников и просто унес в своих лапах по барану. Такого никогда не было. Белые и черные стражи никогда не трогали друг друга. Но им нужно было жить, а остров становился все непригоднее.

Стражи столкнулись. Суд Отца и Матери вынес решение о поединке. Это был первый поединок с сотворения стражей. И поединок не дал победителя — они оба сразили друг друга. Отец и Мать поняли, что обоим народам не выжить на острове. Оба вернулись к своим народам. Предстояло выбрать место и условия битвы.

Собирался совет стражей в доме Отца и Матери. Этот совет обозначил место битвы — под кроной Древа. Уцелевшие, но побежденные покинут остров. После совета был устроен пир, который проводили каждую весну, но теперь это был почти поминальный пир, на котором воины вспоминали былое и понимали, что будущего может не быть. Битва, которая состоится — это не битва врагов, эта битва будет жертвенной. Где жертва увядающей жизни — проигравший, а победитель лишь продляет себе жизнь.

И состоялась битва, в которой участвовали не враги, а те, кто лишь хотел постичь возможное право друг друга на существование. Обе стороны хотели понять, кому остаться на острове.

Эта битва началась со столкновения белых птиц и могучих орлов, от ударов огромных крыльев которых появились сначала небольшие всполохи молний, которые, усиливаясь, начали бить в землю. Земля начала пылать. Черные и белые стражники столкнулись щитами, и сначала две волны уперлись друг в друга. Вскоре две волны распались на отдельные поединки, где не было желания победить врага, а было лишь выяснение сильнейшего, а значит, более достойного жить.

Битва продолжалась почти весь день. Весь зеленый покров, лес и Древо наполнились огнем. Битва равных закончилась уже с закатом. На поле осталось совсем немного еще живых участников. Белые и черные стражники стали замечать, что среди груд погибших продолжалось лишь несколько десятков поединков. И сражение стало останавливаться, стражники просто опускали оружие, а последние белые птицы и орлы просто кружили вокруг друг друга.

Все увидели, что пожар сжег все до самого горизонта. Оставшихся в живых объяло горе по трагедии, постигшей остров и их самих. Все кончилось объятиями. Оба народа стражников в слезах садились рядом, орлы и белые птицы вскоре спустились на землю. Все вместе стали собирать тела погибших на огромный погребальный погост. Вновь взлетели ввысь орлы и белые птицы. Ударами крыльев они зажгли молнии, которые взметнули в небо огонь, поглотивший погибших.

Живые стражники вместе ушли искать на острове землю, не тронутую огнем. Им предстояло найти новый смысл своего существования. Эта мудрость придет к ним не скоро. И они обменяют свою мудрость и жизни на счастье и мечту, которые смогут подарить людям. Но это произойдет только тогда, когда на острове вырастет новое древо, семена которого подарят стражам понимание своего смысла, понимание, что научить мечтать людей должны именно они, что это и есть последний кирпичик счастья и мудрости. Росток, пробившийся сквозь пепел, дрожал на ветру. Его листья были прозрачны, как стёкла, и в них отражались несуществующие миры. Это было Древо Возможностей - последний дар умирающих Стражей.

Эта мудрость и сделает людей бессмертными в своих делах, позволит им идти вперед самим без ушедших Богов.

Выросло новое древо, его семена населили остров деревьями, которые покрыли большую часть острова. Стражники жили вместе уже много поколений и смотрели на материк, напряженно думая о людях и о себе.

Они бывали среди людей и увидели, что, как когда-то первый лес на острове стал просто стареть и гнить, так и мир людей превратился в увядающий покров Земли. Не строилось новых городов, не появлялось новых зданий, истощенные пахоты давали плохой урожай. А люди лишь занимались своими веками отточенными делами. Храм, от которого, как корни растущего дерева, распространялась красота, давно превратился в прах.

И люди не пели песен, не складывали былин, не строили красивых зданий. В школах механически заучивали давно известные истины, а цирки и театры исчезли потому, что все устали от одних и тех же представлений, которые не менялись веками. Здания и их стены украшали все более и более блеклыми копиями старых сюжетов.

Боги, когда-то показывавшие людям новое и прекрасное, не научили людей создавать новое самим — они делали это за них. А люди так и не постигли мир фантазии и мечты.

Стражи поняли, что без этого люди скоро просто превратят свой мир в покрытый паутиной и плесенью дряхлый сарай. Им нужны мечты, которые заставят их пойти в новые земли, заставят их создавать нечто новое без Богов, заставят людей выйти за пределы своего мира и остановившегося разума.