Три души Урсулы

Глава 1

Под саундтреки из восемидесятых ничего не сочиняется – склянки летят в трубу в виде вороны, зелья разбиваются, заклинания не пишутся. Это не так-то просто.

Аделина знала – малейшая ошибка стоит ей головы. Носилась как угорелая, сочиняла магию под музыку. Ни одна песня не стоит на самом деле их улыбки, когда она вручала им очередной букет волшебных словечек – сама придумала, делаются очень просто. Подуешь на тетрадной листок, сотрёшь оценку – и вот оно.

Чьё-то прекрасное настроение.

- Осторожнее с ледяной закалкой, уронишь ведь! – так ей кричала Урсула из дальнего окна.

Да и плевать, в общем-то. Тот принц ничего не стоил. А на Земле было хорошо – дети, пусть и крикливо орут за столами, кажутся милыми воронятами, дети, кажется, сделают круг для солнца, сделают для солнца в своих маленьких ладошках всё, что угодно. Им хочется мира, не войны. И спокойствия.

Аделине было плевать с высокой колокольни. Урсула бы сказала, что пользоваться чужими выражениями в таком негативном ключе явно выходит за все рамки приличий. Плевала Аделина на рамки приличия. Она безрамочная. И безграмотная.

- Сколько раз я тебе говорила, трефовые вон в той банке, а сердечные в другой! Господи, и в кого такая уродилась!.. – недоумевала Урсула, звеня банками в подсобке. Аделина же держала полубезумную улыбку перед очередным гостем – ощущение было, что сейчас что-нибудь на голову упадёт.

Ощущение, что она сейчас разобьёт что-нибудь о гостя.

Хотелось сбежать.

Так проходил очередной скучный день Аделины.

***

Так проходил очередной вечер Аделины – она читала очередную земную сказку, сидя на своей кровати, на своём чердаке. Становилось страшно не от ощущения предстоящей угрозы – а такие вещи всегда чувствуются – нет.

Становилось страшно от одиночества.

Иногда она вставала к зеркалу и представляла, как мама выглядывает из него и смеётся. Даже так было лучше, чем ощущать это противное чудовище, скребущееся на душе, как кошки в клетках.

Кошки должны быть свободны. Кошки должны быть пушистыми и милыми. Кошки должны иметь когти, кошки просто обязаны.

Её кошка учит чужие слова, её кошка зубрит чужие стихи, говорит чужим языком.

Аделина переворачивала очередную страницу очередной глупой книжки, как вдруг услышала стук в окно. Словно кто-то в него пускал камушки.

Один поворот головы, когда она опускается к земле, высовываясь из окна (словно ей снова четырнадцать, ну правда же!) – и сердце тут же останавливается.

И они смотрят друг на друга как звери, как звери по разную сторону стекла.

У него были красные глаза – она поймала его взгляд, когда он не боялся взглянуть на неё. Он выядел едва дышащим – шерсть с плеч уже почти ушла. И казалось, будто он еле поднимает голову.

- Стой, ты же замерзнешь! – воскликнула она и стащила плед со своей койки. На цыпочках, стараясь не разбудить Урсулу, полетела вниз. Ощущение, что летела она на свою погибель – до того тряслось сердце, до того оно чувствовалось маленьким и размашистым. Словно мышцу просто перерезали и всё.

Она много о них слышала, она много раз думала, что она их не боится. Она точно их не боится – ведь там кошмары были гораздо более осязаемые.

Она вышла к нему. Осторожность никому еще не мешала.

С его руки капала кровь. Аделина почувствовала своим кошачьим носом. Она знала.

Знала, что его подстрелили.

Они долго смотрели друг на друга, прежде чем у Аделины из рук упал фонарь и разбился к частям.

- Я… соберу, - пробурчала она, но он оказался быстрее. Упал перед ней на колени, собирая в руки стекляшки. Он все никак не поднимал головы. Даже не смотрел на неё, но Аделина чувствовала, как всё его тело напряжено, как он настороженно поводит ушами и носом. И Аделина вдруг пропищала: - Ты из… Горцовских? Или из Вороновых?

Урсула говорила: не связывайся ни с одним из этих кланов. Маленькие волчата друг друга просто перебьют и заодно всех, кто захочет им помочь. Деревянные и то получше. Их, мёртвых, можно хотя бы просто сжечь.

- Я из тех, кто не твоего ума дело, - огрызнулся вдруг волчонок, а Аделину будто ударили. Щёки покраснели моментально – она видела своё отражение в стеклянной двери.

Казалось – вот-вот позвонит в колокольчик Урсула. Казалось, вот-вот.

Аделина вздохнула, натягивая на себя туже костюм матери. Она помнит, как она говорила со всем их семейством. Как с маленькими.

У Аделины никогда не бывает безвыходных ситуаций.

- Слушай, я…

- У вас есть спирт? – вдруг перебил он. Торопись, мол. Он так ни разу и не посмотрел на неё.

Аделина же и вовсе не знала, куда себя деть.

От собственной слабости рябило в глазах.

- Спирт есть, - прошептала она, и он наконец посмотрел на неё. Они так и стояли, тупо пялясь друг на друга, пока их не осветила мимо проезжающая машина, и он просто не опустил взгляд.

Она завела его в лавку. Усадила на стол. Притащила бинты и спирт, чтоб его.

- Слушай, с тобой всё в порядке? – прошептала она, щедро поливая спиртом его рану.

Он дёрнулся лишь раз, лишь просто глядя в стену.

У Аделины было чувство, что она прикасается к чему-то чужому. Даже руку убрала, чувствуя, что это просто не её. Это слишком для неё.

Но он просто приложил её руку обратно на своё плечо, всё так же ничего не говоря.

От странности происходящего хотелось блевать. Становилось страшно.

«Вот такой он, Солнечногорск», - думалось ей.

«Не больно, не больно, не больно», - как детское заклинание против Марка, который все никак не хотел переставать её бить. Тренировки, говорил он.

Он так ни разу и не посмотрел на неё – даже когда она принесла ему чай. С лимоном. Успокаивающий.

Он лишь усмехнулся одним краюшком губ.

И просто уснул на матрасе, который она постелила ему на своём чердаке.

***

Опять метель

И мается былое

В темноте

Когда-то Аделине говорили: вечность слишком коротка, чтобы тратить её на песни и разговоры. Она не слушала. У нее были кошачьи уши и глаза, и птичье сердце – как она могла думать о такой мелочи, как короткая вечность? Для неё не существовало смерти. Она просто не знала ещё.

Правда, во снах она так и не увидела ничего постоянного и бессмертного. Во снах всё куда-то бежит, утекает сквозь пальцы, и просыпаешься ты с солью на щеках.

В той стране – откуда она родом – времени как будто совсем и не существовало. Не то что бы она по нему скучала. Книжки Земли говорили – время только отбирает, отдавая взамен тебе серебро в волосы.

Здесь всё было совсем по-другому.

***

Здесь всё было совсем по-другому.

Аделина проснулась раньше, чем услышала воющую метель за окном. Кажется, она даже вмешалась в один из её снов – как и прежде, в котором было видно лицо, так сильно похожее на её.

А за окном метель – за окном всё было совсем белым-бело. Даже солнце не греет блестящий драгоценный снег. По главной дороге даже не проезжала сонма машин – когда ещё могла быть такая свобода от бесконечного потока куда-то спешащих? Не успела она порадоваться белоснежным нарядам елей на другой стороне дороги, как вспомнила, что у неё незапланированный гость, и Урсула уже, возможно, натирает сковородки, чтобы оставить такие же блестящие синяки на её лбу и плечах. Однажды она так сделала, когда она притащила яйцо перпедастра, из которого внезапно вылетела маленькая смертоносная рептилия. Она просто не знала, что Надзор давно следит за теми, кто хранит подобных тварей.

Здесь столько казалось непонятным и нелогичным. За исключением той рептилии – стоило ей чуть подрасти, она спалила книгу Аделины даже не посмотрев на то, что это имущество хозяйки.

Однако когда она спустилась в магазин, там внезапно никого не оказалось. Урсула не подавала никаких признаков жизни – должно быть, ещё ночью ушла к своей подруге гадать на суженых. Значит, именно Аделине предстояло навести порядок в кассе и приготовить витрину к долгожданным гостям. Она состроила глумливую рожицу своему бледному грустному отражению.

Она повернулась к окну, чтобы как обычно насладиться узором инея, и тут же чашка кофе выпала из руки, разбившись на тучу маленьких фарфоровых осколков о каменный пол.

- Нет, - прошептала она, не чувствуя воздуха в легких. А потом закричала сильнее, понимая, как сильно это глупое детское заклинание жжёт горло: - Нет-нет-нет-нет!

Словно если закроешь уши руками, как пятилетним ребенком, впервые увидевшим рыцарские бои, это поможет тебе на секунду снова стать маленьким и чистым.

Снова твой крик поможет тебе – беспомощной, с обрубками вместо рук, по которым били линейками – выбраться из тюрьмы.

Аделина, тщетно пытаясь найти воздух, заметалась по магазину словно подстреленный зверь – словно на секунду стала им, вчерашним маленьким оборотнем. И лишь тонкая белая рука машинально сжимала горячий от кожи медальон.

Так и знала. Она так и знала.

Ей не спрятаться. Ей никуда не уйти.

Рядом с окном валялась пустая склянка огненных чернил – тех, которыми она расписывала стены этого глупого Урсулиного магазина.

И крик Аделины, запертый в её кулак, так никак и не мог прозвучать в полную силу.

***

«И мается былое в темноте», - так бы сказал он в ответ на её боль. Может, он смотрел бы как всегда – слегка свысока, слегка грустно на то, как она, тщательно измеряя полынь и волчью ягоду, пыталась сварить нужный отвар.

Кажется, Урсула говорила про верные пропорции. Не проворонить бы.

Ну и пусть он бы лишь посмеялся. И пусть.

Аделине хотелось только кричать: «Ну и где ты сейчас? Где ты сейчас, придурок?!»

Неужели тебе нравится быть пушечным мясом?

Когда-то Аделине говорили, что вечность слишком коротка, чтобы тратить её на смерть, и вот её вечность смотрит на неё из воды – вот её вечность целует руку её сестре.

Голосов не слышно, голосам из воды до неё не достучаться.

Говорят, вода говорит лишь только с теми, кому больше не по чему горевать – она всё забрала себе, всех успокоила. Но Аделина, приложив руку к сердцу, которое рвалось на части, была не согласна.

У него всё те же черные глаза, всё те же светлые волосы. Всё та же солдатская выправка и орёл на нагруднике. Именно он ей первый сказал, что орлы никогда не умирают. Значит, и им не придётся, верно?

И только Донна грустными глазами смотрела как будто сквозь – как будто прямо на Аделину.

Её тошнило.

Из неё буквально рвалось оно на части – огромное раненое чудище. То, которое было когда-то её сердцем.

«Ты ведь знаешь, где находится тот подвал? Кажется, именно там лекарство. Только осторожнее, Адель, я не хочу потом разбираться с мамой за твои ребячества!»

«Конечно, Донна, всё ради тебя».

«Адель, пойдём играть в разбойников! Адель, смотри, какую я тебе лягушку поймал!"

«Слушай, Марк, а ты ничего не слышал про портал? Кажется, мистер Олибан говорил с Вермейером о той зеленой жиже – кажется, она что-то делает! Может, сходим посмотрим?»

«Адель, это слишком рискованно!»

«Я уже взрослая! Я уже взрослая, взрослая, взрослая!»

Слёзы беспорядочно катились по лицу, по шее, становясь отчего-то лишь горячее. Никак не могут замёрзнуть, глупые слёзы.

«Ты даже не знаешь, что это за чудища и защищаешь их! Лучше бы о сестре подумала! Они нам нужны, как ты не понимаешь!»

«Прости нас, Адель. Прости».

Стеклянная миска вдребезги разбивается о стену вместе с этим дурацким отваром, что выглядит как кровь. Как кровь, которой у неё совсем нет.

Она была предательницей – и орёл на стекле, выведенный огненными чернилами, ясно говорил об этом.

Она была предательницей – и теперь он знал об этом.

Глава 2

Порой Аделина не знала, что делать с одиночеством. Оно зудело под кожей, как надоедливый ёжик, который никак не может стать мягким. И колется, колется, колется.

Урсула говорила – ходить на Вороновские заброшки может стоить жизни. Особенной такой хрупкой девчонке, как она. Которая к тому же совсем не понимает, как правильно защищать себя. С колдовством у Аделины всегда были проблемы – что на Дроборне, что в Солнечногорске. Магия отчаянно брыкается её нелепым попыткам её подчинить. Аделина боялась её больше, чем люди, которые совсем никакого не имели с ней дела. Огонь, выходящий из груди прямо в ладони, мог сжечь всё вокруг дотла. Марк никогда этого не боялся. Может, поэтому его так все любили и он стал таким сильным.

Порой Аделина совсем не знала, что делать с одиночеством. От него не убежишь, как всегда, ему не улыбнёшься фальшиво – оно всё знает.

Карта у неё в руках – типичная карта здешних мест, которую можно купить на рынке у Арсена. Детей заманивают волшебными местами – говорят, именно там ходят говорящие лягушки, именно там ваши руки научатся излечивать страшные раны, и ведьмы станут вашими подругами, а ещё там можно найти сундук с золотом, чтобы купить конфет на весь класс. Урсула же говорила, что всё это обычные сказки и пустышка.

Почему у вчерашнего оборотня была эта карта и почему он отмечает на ней места? Неужели тоже ищет чудо?

Адель не знала. Адель только чувствовала, как трясётся нить, которая натягивает её сердце – и оно звенит, звенит, звенит.

Может, ему тоже одиноко?

Путь к наиближайшей точке проходил через пустырь. Однажды Адель проходила мимо такого, когда искала пиявок для тёти Иры, и едва унесла ноги от своры диких собак. Поэтому шла она очень осторожно. Но оклик в спину всё равно её остановил.

- Эй, девочка? Ты же Урсулина, да?

На неё смотрели пустые голубые глаза. Кажется, его звали Шакал. И кажется, Адель помнила, как однажды подумала о нём – его растерянный взгляд казался таким беззащитным перед обществом.

- А вы дядя Шакал?

Он усмехнулся, поигрывая тростью в руках. На лице как будто явно не хватало шрамов.

- Да, девочка. Я дядя Шакал. К Вороновским идёшь? Что это у тебя такое в руке?

Аделина растерянно протянула ему карту. Мельком в неё глянув, он вдруг откашлялся. А потом вернул её в руки, и сказал хмуро:

- Нечего там делать таким юным леди. Не любят они таких, как вы.

- Почему же? – растерянно спросила Адель, глядя на облачка пара, выходившие с её губ. Но он просто развернулся и ушёл, оставив её растерянно смотреть себе в спину. Оставив на память только момент, когда она прямо взглянула ему в глаза, а он лишь их опустил.

Адель тогда не поверила.

Она и сама не знала, что хотела найти в той точке – это было место, где так и не построили новую школу. Старые здания, таящиеся за лесом, собирались снести, но может, испугались магии?

Быть может, правильным было бы и вовсе туда не ходить. Тогда она еще просто не знала.

Она слышала – ребята Вороновских собираются вместе, как и ребята Горцовских. Творят очень много плохих вещей, от которых кровь стынет в жилах. И никто ничего не может им сказать – хозяева города же. Их родители строят новые здания, оборачивают волшебный город в бетон, развивают инфраструктуру, как это у них говорится. А дети их неприкаянные бегают по всему Солнечногорску, и боится их вся округа, даже соседние города. Так говорила Урсула, и Адель по привычке соглашалась.

Когда из одного из заброшенных зданий послышалась музыка, Адель и не думала, что это могут быть они.

Из пустых глазниц окон виднелись лампочки – так, словно они застыли вне времени и пространства. Эти лампочки Урсула включала только на Новый год – говорила, нельзя гневать время, ему и так тут несладко, держать зиму целый год.

- Смотрите, кто пришёл! Слушай, у тебя есть пиво?

Адель, переступив порог, зажмурилась.

***

Лгущие мальчики и девочки – все на лицо. Уж зеркало об этом знала.

Ей нечасто доводилось видеть здесь новые лица. Обычно Вороновские держались вместе и никого не пускали вместе. Но ошибка одного маленького волчонка стоила им всего – виноватая девочка уже напала на их след. Виноватая девочка стала первым признаком закрутившегося колеса.

Зеркало всё зафиксировало – как маленький волчонок вздрогнул, увидев девочку, как он замер. Как его взгляд стал отчаянно-враждебным.

И как девочка, не замечая его, растерянно озиралась в этом месте, полном красок, людей, алкоголя. На матрасах, растеленных прямо на грязных кирпичах, целовались парочки – кто откуда, кто из соседних деревень, кто из Солнечногорска. Девочка вся покраснела, чувствуя, как на неё как прожекторы один за другим направляются взгляды. Но она старается держать лицо, старается, чтобы подбородок так жалко не дрожал.

- Ты? И че ты пришла?

Голос мальчика прозвучал как первый удар – девочка вздрогнула, обратив на него свои глаза. И тут же побледнела. Она не видела того, что видело зеркало. Всё, о чем она думала, - это её вина.

Мальчик сидел в уголке, а на коленях у него сидела девушка – темноволосая и даже в чем-то похожая на виноватую девочку. Только мальчик этого совсем не видел и не осознавал. Зеркало видела то, чего не видели другие – как отчаянно вздымалась его грудная клетка, как тяжело ему было дышать.

Мальчика боялась даже зеркало – она всегда видела глаза, готовые разбить.

- Послушай, я знаю, что ты неправильно все понял, я хотела просто извиниться… и…

Её тонкий голосок потонул в лающем смехе мальчика.

- Извиниться? Прости, но отродьям орлов здесь не рады.

И пошли по заброшке шепотки, пошли крики. А мальчик всё вгрызался голодным до чего-то взглядом в девочку.

И вдруг с колен мальчика встала та черноволосая девушка. Зеркало видела, как она недовольно поджала губы, как побелели костяшки её пальцев.

Она вырвала карту из рук виноватой девочки.

- Ну и что это? Ты думала, мы тут конфеты все вместе едим? Пришла на завтрак десятилеток?

Адель отпрянула. Она моментально сжала челюсти, а взгляд сделался упрямым.

- Я пришла помочь! Мне нужно поговорить с вашим главным!

Ребята всё смеялись – какое же замечательное угощение пришло к ним в руки само. Наивное, как само время. Летнее, как девочка из совсем других краёв, совсем не привыкшая к зиме.

И вдруг вышел он – мальчик с акулой на шее, держа в руках бутылку вина.

- Эта девочка пришла поговорить, слышите? Не нападайте же на неё так толпой, дайте человеку выговориться!

Он всё смеялся, смеялся, смеялся. И девочка снова побледнела. Зеркало видела, как тряслись её руки. Девочка чувствовала запах предательства как кошка мяту – всё растоптать, всё уничтожить.

- Я могу помочь. Могу помочь найти место, где они нападут следующими.

- Они? – всё лающе смеялся мальчик-волк, пока глаза девочки наполнялись слезами.

- Ну ладно, полно тебе, брат. Посмотрим, что ещё она скажет, - мурлыкающе засмеялся акулий Кирилл и незаметно для всех посадил девочку на один из матрацев и налил ей стакан вина. – Сейчас она нам всё расскажет!

И смеялся.

Руки девочки тряслись. Девочки, глядя на неё, хихикали.

Зеркало видела, как из неё выплёскивался едкий страх, но ещё больше – боли.

- Заткнись, тебя и не спрашивали, - резанул вдруг мальчик-волчонок, и Адель удивлённо на него уставилась. Он тут же вырвал взгляд, чтобы на неё даже не смотреть.

Он едва дышал.

Всё вокруг горело.

«Это всё Марк, это всё Марк», - хотелось сказать ей.

Она знала: будь у неё всё ещё силы, всё было бы совсем по-другому.

***

Она не знала, что она тут делает. Не знала, почему не идёт домой – к знакомым часам-кукушке, к знакомым стеклянным тарелкам и зельями, чтобы следить за Марком. Не знала.

Наверняка был ещё хоть какой-то шанс. Почему они выглядели так отчаянно? От Кирилла веяло могильным холодом.

И вдруг что-то зацепило её взгляд – часы.

Точно такие же часы, как у Урсулы в магазине.

- Чего пялишься? – гаркнули вдруг часы, и Адель отпрянула. Ей сначала подумалось, что это из-за музыки ей уже мерещатся голоса, но нет, часы и вправду говорили. Обернувшись, она никого не увидела. – Мало тебе от волчат досталось? Куда хоть припёрлась, глупая?

- Я хотела помочь.

Часы то ли всхлипнуло, то ли рассмеялось – не очень было понятно. Деревянная челюсть двигалась со скрипом – так, словно не говорило оно очень давно.

- Если хочешь помочь, возвращайся-ка ты к себе. Глупая девочка.

Адель вздрогнула.

Только не домой.

Только не домой.

Она сделает что угодно, но не вернётся туда.

- Думаешь, убийства волчат прекратятся, если одна маленькая девочка попытается исправить ошибку? Одна маленькая девочка – против всего Конгресса Дроборна?

- Это лучше, чем ничего не делать.

- Их родители делают всё возможное, - отрезала часы. – Уж поверь мне, я вижу.

- Почему вы так странно говорите? Неужели нельзя сказать правду?

- Поживи с моё – и узнаешь.

И часы закрыла тяжёлые механические веки.

Адель лишь грустно их погладила.

А потом вдруг, недолго думая, положила их в карман.

И ушла домой, не замечая, как на неё смотрел мальчик-волчонок.

Зеркало знала: он смотрел так, словно уходит главный праздник его жизни.

Глава 3

В былые годы Аделина справилась бы и сама - ей от ощущения давки на шее хотелось кричать. Шакал, идущий рядом, едва ли не за шкирку ее держал. И злился, злился, злился.

- Мало тебе было от них получать? И чего приперлась сюда, глупая…

А Аделине и сказать то нечего было. Лесная дорога под ногами казалась такой жесткой и неподатливой, что впору было потеряться. За почти год жизни в Солнечногорске она совсем разучилась ходить по лесу - и только непонятно откуда взявшаяся память мышц и слуха вели ее в нужном направлении. Такое просто так не исчезает.

Шакал же шел рядом, будто его принудили. Аделине то и дело хотелось огрызнуться.

- Ну и что ты собралась делать? Взорвать весь свой бывший отряд?

Прозрачные глаза смотрели прямо в душу - кажется, он знал про нее все. От этого хотелось спрятаться, выпрямить спину, натянуть на себя заклятье забытья, чтобы лишь танцевать, танцевать, танцевать.

Потому что сказать ему было нечего.

***

То утро начиналось совсем как все другие. Урсула танцевала под «Pretty woman», Адель разбирала поставку свежих ореховых зерен, которые Урсула использует для глупого отвара (кажется, что-то на тему профессионального успеха), как вдруг дверь раскрылась настежь и в нее вошли несколько мужчин в черных костюмах и подозвали Урсулу. С белым лицом она подошла к ним, и они о чем-то тихо начали переговариваться. Мужчины неразмашисто, но весьма выразительно жестикулировали, что-то ей объясняя, а Урсула лишь печально кивала головой.

Время будто застыло. Адель пыталась прислушаться, но вода, текущая в цветных террариумах маленькими водопадиками, все заглушала.

- Ну что, что? - нетерпеливо спросила она, когда Урсула наконец закончила разговор, махнув рукой уходящим мужчинам.

- Что, что? Готовь полынь. Будем делать погребальное заклятие для оборотня.

- Он умер? - побледнела Адель.

- Да, старший сын Вороновских. Кирилл вроде мальчика звали. А у меня для него и листьев-то нет. Алкаш, а им хоть бы хны… как своего хоронят.

Перед глазами Аделины вспыхнуло лицо - оскалившее, пьяное, смеющее над ней и такое беззащитное, и татуировка акулы на шее.

Она замерла. Ногти сами по себе вцепились в ладони.

Она знала, что нужно сделать. Старая форма из шкафа растерянно глядела на нее, ожидая приказов.

***

Она знала, где находилась брешь. Скорее всего, по ту сторону уже стояла поджидающая стража. Поэтому Адель простроила другую цепочку действий - свою голову еще хотелось поносить на шее.

Марк не упустит возможность.

Она достала книгу Урсулы - с заклятьями на перемещение. Достала змеиную шкурку. Подошла к камину. Кинула шкурку. Прошептала пару слов.

И шагнула прямо в огонь.

Он встретил ее как свою - давно не виделись, мол, подруга. Я все еще не могу тебя съесть, иди смело. Хоть это у нее осталось.

Она почти сразу вышла в рынок - знакомый гомон из голосов, знакомая сумятица, знакомое разнообразие палаток с безделушками из других островов. Когда-то именно тут Марк купил ей монетку, которую она после бешено выбросила в огонь и просто разрыдалась.

Тогда она впервые начала бояться огня - он больше не обнимал ее, больше не согревал.

На рынке ей нужно было взять всего лишь нужную нашивку курсанта - ее уже давно устарели. И она знала, что здесь их продают в количестве для студентов. Но едва она подошла к нужной палатке, как ее дернули за плечо.

Словно собачонку.

Подняв глаза, она обомлела - она смотрела прямо на Шакала.

- Что вы тут…

- А ты? - парировал он моментально. Его взгляд вдруг стал очень внимательным, словно он впервые что-то понял насчет нее. Аделине же захотелось смеяться. Давно следовало догадаться - такие глаза могут принадлежать только Дрогоборну. Он тщательно оглядел ее с головы до ног, отмечая потертости на нагруднике. - Что, соскучилась по битвам?

- А вы? - голос звучал жалко - будто собачка тявкает.

- А что я тут делаю - не твое дело, - отрезал он. - Пошли, Бранская.

Как интересно. Он знал название ее академии. Бранская - как давно ее так не называли. Пепельные волосы Шакала почти светились в темноте, как звезды.

- И давно ты тут шастаешь? - резко спросил он. Аделина же все смотрела в его лицо - очень сильно не хватало шрамов. Неужели он был настолько силен?

- А вы разве не слышали? Вороновского принца убили. Снова.

- И как это к тебе относится? - не понял Шакал.

Аделина отвернулась. Вдруг захотелось смеяться, как клоуну, который вечно всех веселит. Когда-то она была именно такой.

- Уж лучше вам поверить, это мое дело, - процедила она сквозь стиснутые челюсти. Шакал засмеялся.

- Думаешь, тебя встретят с помпой? - засмеялся он. - Это же ты - та сбежавшая девчонка, которая открыла портал и отказалась от всего ради Земли?

- А это вы - наемный убийца без принципов?

Какой, прости господи, цирк. Все, кто у нее остался, - престарелая ведьма и наемник-социопат.

Дом давил на нее, снова делал ее маленькой, сжимая в одну точку, и так сильно хотелось расплакаться. Только у нее больше нет места в казармах, больше нет Марка, который будет залечивать ее раны, и больше нет Донны, которая будет заплетать ей косички.

У нее не осталось даже огня.

- Ты как расползающийся по швам китель. На битву больше не наденешь.

- Не поверите, я даже хуже, - лающе рассмеялась Аделина.

Она подняла на него глаза, и он вдруг упал лицом в ладони.

- Пойдем, девочка, - только и прошептал он.

Песня отчаяния всегда общая - всегда чувствуешь его за версту и цепляешься за него, как за последнюю пуговицу, на которой все еще держится тот проклятый китель.

***

Он говорил - взрывами раскидываться нерационально (огненная натура Аделины хотела разнести башню к чертям. Не ожидали, мол?). Говорил, легче просто пройти незаметно, чтобы взять все, что ей нужно. У нее же была какая-то цель?

Они уснули на земле прямо рядом с казармами - они виднелись с холма так ясно, будто лежали на ладошке. Шакал уснул быстро, и его лицо средних лет почти расплавилось у костра, расгладилось, становясь моложе. Аделина же совсем не могла уснуть.

Она совершенно ничего о нем не знала - и он не торопился говорить.

Возможно, он бы сказал, что все дело в любви. И он был бы прав, но Аделина никогда бы в этом не призналась. Она бы лучше вытошнила свое глупое сердце, чем позволила бы себе это признать.

Она не дождалась утра. Взяла у Шакала пистолет и отправилась туда, где прошла почти вся ее жизнь. В место, которое сделало из неё воина, а потом все отобрало.

Улыбка сама появилась на устах - должно быть, они будут рады ее видеть спустя почти год разлуки.

И больше всего она хотела посмотреть в лицо Марка.

Часовые на воротах пропустили ее почти без вопросов.

- Задание в городе, - показала она свое устаревшее удостоверение. Как знала, что его не стоит выкидывать.

И ворота открылись.

Дом встретил ее почти таким же, как и год назад. Утренней зарей на фоне казарм и тишиной. Слышны были только тихие переговоры часовых. Как давно она сбегала из них в город, на танцы?

Аделине вдруг захотелось плакать. Пистолет весьма ощутимо оттягивал кобуру.

Синяя форма снова делала из нее ту, кем она была когда-то - тонкую, сильную, бесстрашную. В форме ей ни разу не было страшно. Только вот Марка за правым плечом больше не было.

Она слышала, теперь он командует не только их отрядом, но всей армией Южного округа.

«Ты предательница», - снова возникло в ее голове слова, которых она не забудет.

Она без проблем вошла в ту старую хижину. Она знала, старик Гудра по утрам всегда уходил на рынок. Как давно они с Марком тут копошились в поисках пойла?

А наткнулись на нечто гораздо более ценное.

Ей нужно было только одно. Та зеленая жижа. Зеленая жижа, которая была всему виной.

Она помнит, как отчаянно кричал Марк, когда она кидала бутылку в озеро.

Вот она, родная. Все в том же сейфе. Старик Гудра не изменял себе - разве что теперь его стеллаж покрыт непробиваемым стеклом от глупых детей, которые не ведают, что творят. Аделина хорошо знала замашки старика Гудры - как и то, где он хранил все ключи. Она схватила один, лежащий в старом пальто.

Как вдруг открылась дверь.

- Адель? - растерянно спросил знакомый голос. Аделина замерла со стеклянной бутылкой в руках. Как эхо прошлой жизни, как боль, которую никак не унять. - Адель, это ты? Я думал, ты…

Гвен глядел на нее так потрясенно, словно она вернулась из преисподней. Его наивные глаза были полны только рождающейся радостью. А потом свет из них погас, стоило ему увидеть бутылку в ее руке. Он поднял руки вверх.

— Адель, все еще можно вернуть. Не предавай нас снова…

Слезы в его глазах, может, остановили бы ее. Может, она как в прошлой жизни саданула бы его огненным шаром - он как назойливый младший брат. Он всегда получал от нее, глупый братец. В ушах все еще стоял их радостный смех, когда они после тренировки обсуждали, как повеселятся в городе.

Но у Аделины больше не было огня и братьев.

И она выстрелила ему прямо в ногу.

А после сбежала прямо под его отчаянные крики.

Ей казалось, она повсюду чувствует на себе взгляд Марка - словно как лезвие над ее головой.

Адель долго думала об их встрече. И пожалуй, единственное, что бы она ему продемонстрировала, - это изящный реверанс.

Дом ни капельки не изменился.

***

Аделина знала - это будет непросто. Как проколоть палец в детстве небольшим ножом ручной работы - она все еще бережно хранила его, глупая.

Она старательно вчитывалась в записи Урсулы, зная, что магия, которая ей не принадлежит, может повести себя непредсказуемо.

Она внимательно прочла заклинание, чтобы потом просто бешено вылить зеленую жижу на карту.

Как забавно это выглядело - детская карта с единорогами на полях. И север за окном.

Север атаковал карту, зеленой жижей растекаясь по направлениям дорог, рек, озер этого Старого леса. И засеребрилась по контурам, становясь живой, как ей и положено.

Нить, которая связывала ее с домом, почти порвалась полностью.

Пусть Адель уже не могла колдовать как раньше, она все еще могла помочь.

Как только артефакт был закончен, она положила его в карман кителя. И отправилась в дом, где сейчас чествовали печаль, как изящную гостью.

Дом Вороновских находился на краю Солнечногорска - там, где холмы смешивались с полями, и город переходил в коттеджный поселок, совсем не принадлежащий этому месту. Там магия не билась в сердце, заставляя горожан жить.

Она разбила замок молотком и прошла по гравированной дорожке мимо стаи собак, которые совсем не обратили на нее внимания. Огромный каменный дом казался совсем непроницаемым к атакам, как старые замки в Бродорне.

И ногой открыла дверь, направлясь прямо в эпицентр мрачного торжества.

Ее встретили официанты, разносящие бокалы с шампанским, и люди в черном. На торжество Вороновских пришли даже Горцовские - они знали, каково это - потерять старшего сына.

Адель шла прямо к столу, за которым сидел самый старший Вороновский. Он выглядел как дерево, на котором держалась вся их семейная ветвь. На стенах висели портреты всего старшего клана - умершие волки наблюдали за смертью молодых с горечью и болью.

- Девочка, куда ты…

Она проигнорировала голос, направляясь прямо к Вороновскому. А едва почувствовала на себе его взгляд, упала на колено и кинула карту прямо на стол.

Тишина прозвучала как выстрел.

И тогда Аделина сказала:

- Я знаю, каково это - терять в войне. В Бродорне нас учили быть верными и правильно выбирать сторону. Пусть я больше не рыцарь ордена, но я знаю, каково это - терять свою суть. Я могу помочь вам, Игорь Владиславович, - ее язык еле справлялся с иноязычными именами, но она смогла. И даже не затряслась. Все ее тело стало каменным, потому что она знала, что такое - горе. Ее голубые глаза встретились с черными - почти такими же молодыми, как их вечная волчья стать.

- Примите мой скромный подарок. Я знаю, вы теряете свои силы. Эта карта покажет следующее нападение Орлов. Просто наблюдайте за ней.

«И бегите, как я».

Глава 4

Первая ярмарка в этом году начиналась как и все прочие – с гомоном ребятни, которые намеревались откусить от общего пряника. Урсула, вдруг превратившись в молодую девушку, звонко смеялась вместе с ними.

Будь у Аделины всё ещё огонь, она бы показала им, как вылетают из хрупкой ладони искры.

Празднество дня солнцестояния это было что-то чисто о Солнечногорске. В других городах солнце не ловили в петлю, как очень редкую зверушку. Не шептали заклятье «Согрей меня, согрей меня». А может, это шутка, придуманная Урсулой.

Аделина только знала, что очень по нему скучала.

- Урсула, покажите фокус!

И Урсула, совершенно без магии, доставала карту из рукава и несла какую-то чушь о воскресении, любви, судьбе. Кажется, раньше чудеса были глобальнее. Сейчас всё больше по мелочи – маленькие рисунки на ладошках, маленькие реки, маленькие словечки.

И кашляла, кашляла, кашляла.

Дети хотели нарядить ёлку, а родители говорили: не время ещё. Покупали волшебных зверюшек и таскались с ними по всей площади. На соседнем катке красивые девушки рисуют цифру 8, а Урсула лишь грустно улыбается, когда заговаривает чужие родинки на любовь. Словно рисует путь по звёздам.

Аделина любила такие праздники.

- Смотри, не убегай мне! – заворчала Урсула.

Она бы и не убежала, если бы не увидела его – если бы она его не увидела.

Она не знала, что зеркало видела всё. Зеркало видела то, как она вытянулась в одну струну. Видела то, как маленькие кулачки прижались к сердцу колибри – давно оно не бьётся, давно ему не было так страшно.

И как отвернулась, чтобы не было видно округлившихся оленьих глаз.

И «смотри, не убегай мне» превратилось в одно сплошное «скорее бы убежать, скорее бы убежать».

Вороновские стояли возле сцены первыми у главной линии. Чёрные, как вороны, в одинаковых пальто – они казались совсем не принадлежащими этому городу, их хозяевами, кем они и являлись. Вокруг них образовалась пустота – никто не смел подойти к ним.

Карта, лежащая в кармане у Игоря Владиславовича, вдруг начала её манить. Она словно бы пела, прикасаясь к самому сокровенному.

И Адель не смогла противиться её зову.

Вороватым мальчишкой она подбежала к нему. Столкнулась будто бы случайно, кинув бурчащее «Извините», а выходила из площади уже с картой в кармане.

Это всё он был виноват, только он. Она вернёт карту, обязательно её вернёт.

Что было не так с этим городом?

Адель долго смотрела в карту, не зная, куда пойти. И решила пойти просто по серебрившейся тропинке, которая вела её к самому лесу. Быть может, она увидит сгоревшие болота. Может, это будет именно тем местом, куда прибудут Орлы Бродорна.

Лес был совсем не как в Бродорне – он казался уставшим, высосанным до нитки, влажным и холодным. Всё было покрыто снегом, словно деревья пели свои сонные песни.

А болота казались совершенно голыми – будто их взорвали изнутри, как кратеры вулканов. Голые раны леса, которые когда-нибудь точно станут шрамами. Но сейчас раны были ещё свежи. Волчата, беспрестанно мающиеся здесь в поисках превращения, были всего лишь такими же шрамами прошлого, отголоском, эхом.

Да вот только вместо болот карта неожиданно привела её к реке. «Река памяти», - так называлась она на карте, поющей детским голосом.

Река была вся замёрзшая, покрытая толстым слоем льда. На ней не было видно следов коньков, казалось, её не трогали больше десятка лет. Память вилась змеёй, которая хотела сама залечить все свои кровоточащие раны.

А Аделина просто воткнула в неё свой нож.

***

Первое, что она услышала – музыка. Почти в полной тьме она шла на её зов, и оказалась в комнате, полной танцующих фигур. Она сразу узнала родной дом – флаг с золотой каймой на стене мог принадлежать только Бродорну.

Порой она так по нему тосковала – прямо как девочка, в теле которой она оказалась. Глаза неизменно утыкались в маленькие красивые ладошки, совсем ей не принадлежащие.

Девочка, в которую она обратилась, подошла к величавому седовласому мужчине, и он закружил её по бальной зале.

А вот языка не разобрать, как ни пытайся. Она узнала только одно слово: «Принцесса».

И тоскливый взгляд мальчишки, пялившегося на неё из угла. В груди было тесно.

Позже она услышит голос, говорящий о предательстве, позже она услышит крики и слёзы, но не сейчас. Позже она расскажет ему, как прекрасно танцуют люди-волки, которых она увидела совершенно случайно, но не сейчас. Сейчас она – принцесса в руках любимого отца. Чтобы через полчаса сбежать в брешь, найденную в саду и снова оказаться в том мире, в котором ей так нравилось.

И заговорённый браслет сияет в лучах тысячи люстр на высоком потолке. Кажется, она слышала материнскую песню о танцах с её наречённым?

Аделина никогда не была принцессой. Она смотрела в совершенно иной мир – от девочки, чьи тёмные волосы вились по плечам и били по щекам, когда она сбегала из тёплого дворца в ветер и шторм. И девочке шторм очень нравился.

Тогда Бродорн казался совершенно другим – более зелёным, более огромным, более поющим. Кажется, она видела его на картинках на уроках истории, в рассказах про королей, умирающих с честью. Сейчас уже нет таких королей.

И она не знала, что отец девочки – последний такой король.

А пока – танцы, танцы, танцы.

***

- Где тебя носило, Сола?

Голос звучал эхом – так трудно воде хранить голоса.

Сад, из которого она пришла, превращался в гигантский лес. И где-то вдалеке – чужой замок, на который девочка смотрела с ужасом, благоговением и трепетом. Как и принц, глядящий на иноземную принцессу.

- А я принесла тебе медаль, - и смеялась, смеялась, смеялась. Чужие волчьи глаза недовольно хмурились, но потом вдруг улыбнулись и приняли подарок.

- Давай будем навсегда вместе?

Такие обещания могла хранить лишь вода – никак не маленькие волчата.

***

- Дружить с волками – где это видано? – бушевал король. – Как ты нашла вход?

- Папа, - плакала девочка, держа в руках маленький платочек. – Папа, не трогай их!

- А я буду трогать! Моя дочь связалась с волками! Неужели тебе мало Адольфа? Мать уже приготовила всё к свадьбе!

- Я не выйду к Адольфу! Я его не люблю! – всё надрывалась девочка. Хлопнувшая дверь в тронном зале ударила порывом ветра – и девочка сбежала через свою любимую щель.

А пока – отец держит её и прямо спрашивает. Смотрит прямо в её вечность.

- Ты думаешь, он тебя любит?

Отец смотрит и спрашивает, смотрит и спрашивает.

***

Если бы Аделина могла что-нибудь сказать, то сказала бы она лишь только:

- Не влюбляйся, милая.

И она бы обязательно прошептала это в уши каждой девушке, читающей этот текст.

Но она не настолько мертва душой.

***

Страшно было смотреть, как разрушается её любимое королевство.

Страшно смотреть, как люди разбегаются в поисках убежища, а их дома горят, пока знакомая стража стреляет по волкам.

И самый сильный из них он – о да, она знала, что он самый сильный.

Чужой город манил узкими переулками, он выглядел почти как несуществующий Солнечногорск – Аделина узнала его по лишь контурам карты, которую разрисовала Урсула. Чужой город был устелен волчьими следами, которые вели прямо к сердцу – к лесу, где стоял горящий сейчас замок.

И Сола смотрела на него, размазывая слёзы по щекам.

Если бы мальчик хоть раз бы сказал ей, что он любит. Если бы хоть раз он сказал.

Но нет, в его звериных руках у него была лишь его плачущая невеста.

И Сола вонзает ледяные руки в реку – чтобы на нём на секунду мелькнуло знакомое лицо.

Оно было изменённым до неузнаваемости, но всё же Адель узнала его.

Это было лицо Урсулы.