Студент и русалка: лунная дорога альбигойцев

Часть 1

Кораблик на кенотафе

Я — с глубокого, тихого, темного дна.

Нет, помедли. Сейчас загорится для нас Молодая луна.

Вот — ты видишь? Зажглась!

К. Бальмонт

1

Станислав познакомился с русалкой в ночь, когда стоял у края волнолома и думал: не набрать ли камней в сумку, привязать морским узлом на шею и окончить всю свою будущую историю разом.

Но началось не с того. Началось с прогулки по кладбищу. А пожалуй, и с приезда в Кабардинку в июне, после торжественного, дьявол побери, окончания третьего курса электротехнического института.

Слава буквально выпросил себе этот отдых. Додавил аргументами и фактами. Все равно, мол, две недели для него не имеют значения. Деньги у него были, свои: подработки, контрольные для сокурсников, да и после расставания с Диной… в общем, были. На скромную жизнь хватало. А потом, где они понадобятся— потом? Потом – суп с котом, и все дела. Кот, впрочем, пусть живет, неприкосновенный. У него еще девять жизней впереди, не то что у Станислава.

Он выбрал июнь и Кабардинку — довольно спокойное в это время место неподалеку от шумного говорливого Геленджика. Пансионат на краю поселка, «София», не роскошно, но терпимо, да и много ли надо. После аэропорта, после белого такси с усатым водилой и огневой музыкой, хорошо, с кондиционером, Слава осмотрел номер: светлый, окна на море, холодильник есть и работает, плоский телевизор на стене он и в розетку включать не стал. Уж без телевизора обойдемся. Оставил нетяжелую сумку и пошел прогуляться, побродить вольным зверем, пометить новое место.

Зверю, тем более хищному, нужно пропитание. Неподалеку от аккуратной белой набережной Слава купил у толстого чернявого абрека хычин. Выдающийся хычин: огромный, тонкий, золотистый и вкусный. В общем, мощный хычин.

К уличному столику у палатки притек конкурирующий вид: рыжий котик дикой пушистой наружности. Внимательно поглядел зелеными глазищами Славе в лицо. Принял немного истекающего соком фарша милостиво, и аккуратно съел, отставив пышный огненный хвост.

—Круглый сирота? — спросил Слава, кот движением уха выразил согласие. — Такой круглый, что еще немного, и будешь шарообразный, — Слава доел хычин и показал блестящие растопыренные пятерни: ну нету больше. Кот дернул хвостом и удалился, не оглядываясь: прости, двуногий, наша встреча была ошибкой.

Кошки Славе по пути попадались и дальше, все редкостно упитанные, ни одной исхудавшей мордочки, одни наглые морды. Людей пока еще негусто, музыка не гремит, и не вопят экскурсионные девушки лужеными голосами: катание на яхте, экскурсия на теплоходе, дольмены и водопады, и пусть никто не уйдет недовольным.

Вон, пристойный баннер, предлагают съездить в Старый парк, место интересное, безумные зодчие настроили там мешанину архитектур и культур, от пирамиды со сфинксом, храма Зевса с колоннами, все немного выше человеческого роста, и до восточного мавзолея. Гномам бы зашло. Слава видел фото в сети. Надо побывать. И в Сафари-парке с тиграми и канатной дорогой тоже. Но он успеет. Тут точно успеет. Не на бал.

Море за белой балюстрадой набережной синее-синее, в лазурь, и теплый ветер шевелит отросшие волосы. Славе стало тоскливо, и он пошел куда ноги несут, но подальше от веселых гуляющих, от беспечальной курортной жизни, недолговечной и обманчивой. Развлекайтесь, граждане, не цените золотые дни, так лучше, чем трястись смешным скрягой над утекающим временем.

Слева осталась зеленая шатровая колокольня церкви с золотой луковкой: вот уже куда Станислав не стремился. Все, что он там услышал бы он знал и так.

Туристические места перешли в обыденные, житейские, пропали понемногу вывески сувенирных и шаурмячных — или шаурмачных? А то и шаурмовых палаток. Много шаурм или шаурмей? Выражение «мне пять экземпляров шаурмы» вовсе уже отдает безумством храбрых граммарнаци.

Пошли прикрытые зеленью беленые домики под шиферными и андулиновыми крышами. Тут гостей не ждали и не жаловали, «комнаты не сдаем» у калитки. Ну и ладно. У нас пока есть обитель получше.

Справа… а вот направо, пожалуй, свернем. Крашеные голубой краской сварные ворота кладбища, Слава зашагал туда, почему бы нет, тоже… общественное место. Общесмертие. Все там будем. Когда только.

Когда?

2

Трава у вечных домов, зеленая, до пояса и выше. Дальше к морю кустарник, горизонта не видать, а тут все позаросло буйнотравием. Хотя что ж, дорожки из плитки есть, оградки на месте, просто такую силу жизни никакой раундап не берет. Слава прошел по главной аллейке, свернул к старым, каким-то осевшим мраморным плитам и уже пожалел, что зашел. В гости. Сегодня ты пока еще гость.

Надгробия словно разбросали щедрой костяной рукой, места много, всем хватит. Черный камень, розовый гранит, но таких мало, больше обычные сварные кресты, бетонные унылые стелы советского образца, миллионеров в Кабардинке как-то не хоронили, не тот класс игры.

А что за металлический блеск вон там, возле каменного заостренного обелиска, похожего на старинную ракету?

Кроссовки путались в зелени, вырывали сочные стебли, пятна останутся. Да и черта ли. Вот она. Крашеная шаровой краской пирамидка, на ней сверху приварен или привинчен светлый кораблик. Отлитый из цинка, что ли, высокая труба, рубка, кургузый какой-то, с прямым форштевнем и без мачт. Вроде грубовато сделано, ни окон, ни люков, в трубе и то дырки нет, но нечто живое, упрямое в кораблике проглядывало.

На пирамидке темная бронзовая табличка с резными литерами. Слава подумал даже, царские времена… но без креста, нет. И якорек выгравирован внизу со звездой, советский якорек.

«18 июня 1942 года возле пос. Кабардинка пропал без вести буксир «Тов. Щорс», с июня 1941 года сторожевой корабль СК-23. Вечная память экипажу.

Командир — мл. лейтенант Боронов А. С.

Механик — старшина 2-й статьи Гуреев М. Д.

Рулевой — ст. краснофлотец Ваганьков Н. А.

Матрос — краснофлотец Коган В. С.

Ребята, спите спокойно, мы вас не забудем и отомстим».

Всё. Всё что осталось. Ставили, наверное, те, кто знали лично. Очень уж неофициально заканчивалась надпись.

Может, на мине. Даже скорее всего. Бах, и нету, много ли буксиру надо. Нет, если подумать, участь даже завидная. Ни мучений, ни мытарств по госпиталям, ноги-руки не резали. Огненным ветром подуло и унесло.

На палубу кораблика запрыгнул серый с прозеленью кузнечик, пошевелил усиками, потер ножкой о ножку. Морячок. Слава хотел его согнать, потом подумал, а зачем. Пусть порадуется жизни.

Возвращаться в номер не хотелось, чего он там не видел. Слава выбрался с кладбища, вытряс из кроссовок мусор, отодрал от носков вредные цепучие репьи и достал телефон. Ну да, Старый парк до шести… и идти недалеко. Конечно, в первый же день осмотреть главную достопримечательность как-то даже и не комильфо… хотя черт с ним. Вперед. До шести еще несколько часов.

Он попал в Старый парк, успел. Побродил среди маленьких мировых достопримечательностей, по узорчатым дорожкам, возле розовых кустов и кажется, кипарисов, отснял сфинкса размером с большую собаку: один сенбернар от хвоста до носа. Зашел во все павильоны, поглазел на витые, изящные восточные редкости в «мавзолее», оружие, украшения, мебель, и хотел даже стырить азиатскую дырчатую монетку, кем-то на удачу оставленную статуе Зевса, но устыдился. Бог все ж таки, еще пришибет, як червие. Может, он и сам нумизмат, а на Олимпе перебирает огромную коллекцию: от оболов, подаренных братом Аидом, до раковин каури, чем ему еще в отсутствие верующих заняться? Ворчать на предателей? Да и удача пусть достанется дарителю, небось из Китая или Вьетнама вез, от своих медитирующих богов оторвал.

Пофотографировал адских чудовищ из кованого, крученого черного железа над прудом, даже купил круглый литой магнитик: все парковые достопримечательности словно взбесились и полезли в кадр, отпихивая друг друга. Так даже удобнее, получаешь сразу всё. Подарит кому-нибудь, в конце концов. Горничной оставит.

Вечером, когда солнце садилось в море, Станислав стоял на пристани и кусал шаурму, вгрызался в начинку из двух видов мяса, острого сыра, на диво свежих овощей, и невесть чего еще. И красно-белый соус, как примирение старинной вражды. Вкусно на удивление. Пир так пир горой, а еще медовухи купить и местного вина. И спиться, весело и не накладно. Налейте, налейте бокалы. Можно за неделю успеть. Наверное. Да, а почему б не искупнуться в ночном море? Давно ведь хотел, еще пока летел.

3

Закат угас, стер золотые и алые краски, небо синело быстро. Станислав еще побродил по набережной, сыграл в каким-то чудом тут оказавшийся «банановый тир», не попал в пасть желтому припадочно качавшемуся монстрику, но не расстроился. Его тянуло подальше от людей, к морю, один на один.

Пока Станислав шагал, нарочито неспешно, мурлыкая «вальхалла каллед ми», совсем стемнело.

Отлично, пустынный мол, влажный пористый бетон, темная масса огромной воды и луна, большая, почти полная. Ага, он дошел до бетонного языка мола, высунутого в море: воон там слева алый огонек маяка, погас… воскрес… погас.

Он сел, достал телефон и включил «Крематорий». На мааксимум.

—Мы хотели жить долго.. но я знаю, что скоро ангел сна подымет нас в небеса! А нам нравится здесь. И мы хотели бы остаться здеесь… но увы нам пора летееть…

Может, у него и не было идеального слуха, но в ноты как-то попадал же в караоке?

Кто-то рассмеялся внизу, где светлела каемка пены.

Девушка. В белом длинном платье. Фигурка да, о да. «Волною шелк волос струится...» тьфу, что за плесень, но волны светлых волос правда роскошные, спадают на белые плечи. Если еще и лицо…

Она показала личико, глянула снизу вверх. Сидела в полосе прибоя прямо на песке, там, где начинался бетонный борт волнолома. О, да она босая. Графиня сбежала из сумасшедшего дома, поймавшему тысяча фунтов.

Личико оказалось очаровательным. Бледновато пожалуй. Тонкие черты, прямой нос, чуть впалые щеки, тонкие черные брови. Глаза, правда, хоть и красивые, что-то очень уже светлые, словно светятся в ночи. Губы в самый раз, чувственно, но не вульгарно... в общем, портрет кисти Кипренского.

—А ты кто такая? Не русалочка?

—Русалка я. Сразу догадался? Да не бойся, щекотать не стану. Поживи пока. Молоденький, хорошенький.

Еще и нахалка. Косплеит тут майскую ночь.

—Погоди, а хвост где? Ты же голос на ноги явно не меняла.

—Балда осиновая, — сказала русалка, — у твоего Андерсена, чтоб его переводчиков на том свете сырыми ершами кормили, мермейд, "морская дева", угу, с хвостом. Русалка (она повернулась изящным профилем) - нормальная утопленница... ну, как нормальная... с ногами. ...И всем прочим там, как полагается, мы не мавки, слава Нептуну, у тех вовсе дыра в спине!

Образованность русалки Станислава не смутила, скорее понравилась. Ему стало весело.

—Ну прости. Художники, знаешь, от слова худо, хотя если честно, ну какой хвост на дубе том? Бредятина. Да, я Станислав. Можно Слава.

—И Стан и Слав разом… хорошее имя. Будто княжеское. Слав. Не Слава.

—Пойдет. А ты?

—А… — она смахнула локон с виска, — Летавой звали. Пока жила. Летом родилась.

—То есть… Лета? Пойдет?

—Зови как хошь. Теперь все едино, Слав.

—Лета… — Славе захотелось подыграть, да и пусть даже немного того-с, не опасна ведь. Не бросается, и обещала не щекотать… Он с пятью такими одной левой справится. Как их, дивные. Те, кто заигрался в эльфов и богатырей. Дивная. Да, не поспорить, — а не похожа ты на покойницу. На упыриху какую.

—Русалка, говорю же. Нашел себе упырицу, недоросль. Упыри противные, я их боюсь, — ее совсем не притворно передернуло. — Они фуу, вонючие, облезлые, и кидаются на все живое. Даже на наших.

—Жаль, я думал, вампиры там… князья ночи.

—Ну… — она опустила взгляд, а хороша, бесовка, — я видела такую как ты говоришь. Тут, давно уже. На набережной.

—Днем?

—Днем и на солнце. Ты думаешь, мы от солнышка таем? Ой, неборак ты. Мы неумерших издали чуем. Она к перилам подошла, рыжая, красивая. А глаза ууу… и будто сразу меня в воде нашла, глянула, как острогой пырнула. Взгляд чермный, страшный. Ну их упырей, хоть таких хоть этаких. А ты сам? Ты-то вполне живой, чего на них потянуло?

—А я почти и не живой.

Станиславу стало легко и отвязно, плевать, чужая незнакомая девчонка с прибабахом. Что ты теряешь? Кому ты врешь? Теперь кому и на кой?

У меня уже приговор вынесен и подписан. Рак четвертой стадии. Вот тут, в спине. У позвоночника. Месяца два, потом начнет болеть. Метастазы пошли уже, когда нашли. Врачи говорят, наверное, отнимется всё ниже пояса, поезжу на колесиках, прежде чем... финис.

Он ярко вспомнил выражение красивого личика Дины. Такое… жалость, страх и… легонькая брезгливость. Словно он уже разлагался в гробу. «Ну ты ведь всё понимаешь, Славик, дорогой?» Никогда до того разговора она его не звала «дорогим». Теперь…

А все же его легонько кольнул страх: увидеть на лице этой ненормальной ту еле заметную гримаску.

Русалка (он мысленно её так и звал) не испугалась и не скривилась жалостливо. Сказала как-то задумчиво:

—Грызь, значит в становой жиле? Дрянь какая. Но ты жив пока. Живи, сколько века пряха отмерит. Мне вон уже поздно.

—А ты сама как? В русалки? По несчастной любви?

—А… по дурости.

Она отвернулась, но рассердилась скорее на себя.

—Ты, Лета… вроде говоришь верно, по нашему… ну, почти. И мобильник мой тебя не удивил.

—Так мы рядом с вами сколько веков тремся. Всего навидались. Я и читать научилась. Сперва с ятями, потом по новому. Книжки на кораблях затонувших находим. На одном «Нахимове» сколько было… там хорошо принесло, много таких, про жизнь, про любовь. Мы их достаем, сушим, в особый материал одеваем, от воды. А то чаще всего попадаются всякие…

Она произнесла жестяным каким-то голосом:

«Техника безопасности при работе с паровым брашпилем типа БэПэ тридцать шесть».

И показала луне язык.

—Родные-то что? — спросила тихо.

—А что… мать с отцом дыхнуть боятся лишний раз. Хорошо, старший брат есть, скоро у них внучка будет. Я еще увижу, наверное.

—Род продолжается. И то дело. Не надо тебе в упыри, Слав. Не думай даже.

Слава решил сменить тему.

—Вы наверное, все затонувшие корабли тут изучили? Много их?

—Хватает. С тех пор как сюда понтийцы пришли. Каждый год кто-то да тонет. Да вон там, воон, на ладонь от маяка, лежит кораблик. В ту войну потонул, тоже в разноцвет, лунной ночью. Уух как бухнуло. Я близко туда не ныряла, правда, дурного рваного железа много должно быть.

—Буксир «Товарищ Щорс», — Слав (хм, а недурно) вспомнил маленький кенотаф.

—Может и так. Только там с тех пор каждый год перед полнолунием ночи три блазнится. Завтра уже можно бы поглядеть.

—А если я тоже поглядеть? Проводишь? — не хотелось Славе с ней навсегда расставаться.

—А чего бы и нет? Лодку найдешь, провожу. Вам ведь своим ходом не доплыть, сухопуты. Гостинец принесешь? Или полезного чего? А то другие русалки засмеют (она изящно махнула рукой, Славе показалось, наигранно), скажут, неудоба: и не защекотала, и не добыла с парня ни шиша… только не гребешок, гребней у меня полна палата уже.

—Гостинец принесу, конечно. А, да, возьми. Его к железу можно прилепить.

Слава нашарил в кармане магнит «Старого парка». Вот и пригодился сувенир.

—Мы железа не любим. Но он и не железный у тебя.

Она взяла кругляшок на нежную белую ладошку, покрутила туда-сюда, кивнула с важной миной.

—Благодарствую, молодец. Вон какие хоромины лютые. Завтра в то же время здесь жди. С лодкой. Только купаться тут ночью не лезь, еще подруги мои увидят. Не пожалеют, что пригожий.

И бросилась в море, плеснула на него соленой влагой. Пропала в темноте.

Станислав думал испугаться за нее, но откуда-то, будто со дна, донеслось:

—Ждии…

4

Гостинец он нашел, конечно. Шоколадину, ну не икрой же русалок удивлять. Еще в местном магазинчике сувениров поразглядывал ассортимент, и вдруг его как толкнуло под локоть. Ну конечно! А пусть порадуется, подводная добытчица.

И он купил странный инструмент из штопора и консервного ножа в пластиковой ручке цвета морской волны. Себе: хороший складной нож с обрезиненной рукоятью. Такой и под водой пригодится… насчет воды у него уже маячили кое-какие мысли.

Успел накупаться в прозрачном, чистом море, поваляться на песчаном пляже, пообедать в маленьком кафе. На ужин он взял знакомый хычин. Кот, правда, на сей раз не явился, гордый охотник.

Спина молчала. В самолете ему показалось, потянуло болезненной судорогой, да дьявол же морской, не хватало становиться ипохондриком перед смертью.

Ненормальная девчонка. Пусть лучше она занимает мысли. Интересно, что она придумает, когда призраков мы не увидим? Но начитанная, и говорит так… в старом стиле. Любительница славянского фентези, не иначе. Дивная.

Станислав как-то незаметно и из депрессии выпал, выплыл из постоянных, мучительных приступов сожалений.

Как ни глупо, но когда он увидел в толпе огненно-рыжую девицу в полосатом парео и темных очках, первым пришло воспоминание о Летиных словах. Теперь каждая крашеная будет казаться вампиршей. А не будешь с нечистью дружиться… кстати, русалки вроде бы речные жительницы? В отличие от морских дев, тех, которые с хвостом. Или и им соленая вода не помеха?

Он поискал в сети и скоро узнал, где раздобыть лодку. С мотором неплохо бы, можно с электрическим, меньше шуму, но нашлась только обычная, весельная.

На самой обычной прокатной пристани, за складным столиком под большим потрепанным голубым зонтом, сидел загорелый чернявый парень в шортах и резиновых тапках, чуть старше старшего школьного возраста. Утопал в телефоне, конечно. Поколение их потерянное, ну да.

Он весьма небрежно проверил Славин паспорт, переписал тут же в тетрадке данные, назвал сумму (умеренную) и условие: сутки, но можно и продлить. Нет, моторных пока нет, все разобрали, но как раз завтра одну должны вернуть, «тройку», с электромоторчиком. Ладно, ночью катайтесь аккуратно. И не заплывайте, понятно. А то на прошлой неделе у соседа один чуть к туркам на водном мотоцикле не усвистал, ясно, нетверезый, вертолетом ловили… поймали, конечно. Наваляют теперь. Да еще и аквабайк конфисковали, а владелец при чем, он алкотестер должен носить, что ли?

Развивать тему Слава не стал, снял со столбика деревянного пирса чалку-цепочку и отчалил. Голубая пластиковая лодочка да два весла, благодать. Поедем, красотка, кататься. Да и в щепки такой челнок не разнесешь. Гладкая упругая пластмасса накалилась на солнце, но хорошо, он взял панаму, и шортам предпочел просторные облака-штаны, поджарить гм, булки до хычинного состояния не хватало. Кстати, если понесет в туретчину, такие штаны можно привязать к веслу, и вот тебе парус одинокий.

Навесной замок, простенький, дешевый, Слава купил заранее. И еще прошлой ночью разглядел у русальего пирса торчащую из бетона ржавую стальную петлю, удачный недосмотр строителей. Туда он и погреб помаленьку, не перенапрягаясь. Спина что-то подозрительно ныла, но будем думать о хорошем. Думать о полоумной русалочке и ночной экспедиции. И ведь не боится с молодым парнем… странное дитя. Впрямь дева-лебедь из позапрошлого века. Да еще платье это ниже колен. Как она плыла в нем?

Он неспешно, вальяжно догреб до «своего» пирса, успев проголодаться. Руки тянуло, но немного, не зря все же физкультурился. Слава приковал цепочку к кольцу, теперь если только диверсант с ножовкой… но вряд ли. Прилег на дно лодки, не больно чистое, да песок не грязь, само отвалится.

И ощутил кожей чей-то взгляд с моря.

Отчетливо, и не то чтобы враждебный… любопытный.

Подплыла к нему рыбка, спросила.

Ты же не поверил ей всерьез?

Классе в восьмом Славке попалась в каком-то душеведческом паблике статья не статья, скорее заметка «Что в вашей жизни главное?!

Душеведица советовала «представить, будто вам остался месяц жизни: о чем будете переживать и какие дела доделывать. Славка, мальчик основательный, добросовестно представил… ну, с родными попрощаться, дела в порядок привести… (вдруг миллионером стану, но нет), новые кроссовки купить и пистолет-арбалет... оказалось, кроме сих очевидностей и вспомнить-то нечего. Надо поднапрячься.

Мысль где-то осталась, поселилась тайком и иногда скользила тенью мотылька по краю сознания. В самые лучшие моменты. Когда поступил куда и хотел… когда познакомился с Диной и ей понравился, она сама призналась в первый день. А потом когда закрутился, заискрил бурный роман первокурсника. Теперь Слава казался себе старше лет на сорок. Внутренний возраст, ну да. Жил старик у синего моря. Жил, жил, да от этого помер.

Он ничего не сказал Дине в последнюю встречу кроме «удачи». Когда все стало понятно и очевидно. Слова растаяли, ледяные и бессмысленные.

И не хотелось сейчас ничего, кроме как лежать на солнышке и слушать шепот маленьких волн за тонким пластмассовым бортом. Ничегошеньки. Нирвана. Хлопок одной ладони.

Но червячок точил, и поглядеть на «блазнение» (откуда она только вырыла слово) хотелось. Может, уверить себя —там что-то да будет, непременно будет. Ага.

Взгляд пропал, словно в воду канул. Солнце склонялось к вечеру. Надо бы поужинать, ночью еще грести туда-обратно. Тело требовало своего и чувствовало себя неплохо. Надолго ли.

Он накинул ветровку, хоть июнь, а не сказать жара, и взял фонарик, привычка возить с собой пригодилась. Телефоном не очень-то посветишь подольше, а фонарик водонепроницаемый, и часов на пять заряда. Лодка была на месте. В общем-то, он угонщиков и не опасался особо, цепь, замок, и посудина приметная, с прокатным номером. Не гидроцикл или катер, кто позарится. Но все же. Весла тут. Море, луна, и больше…

У причала плеснуло.

Вот она! Полуголые плечики в широком вырезе, белее самого платья. И странно мерцающие глаза. Станиславу пришлось напомнить себе: человек она или не совсем, хуже от нее уже не будет. К тому же, знакомство с русалкой…

—Привет тебе, о пенорожденная! — сказал и почувствовал себя глупо.

—Вот еще. Каженник ты, Слав. Вполне я от людей рожденная. Придумают тоже.

Она легко оказалась в лодке, с платья потекло, по дну затарабанили капли, но кожа не вымокла, да и волосы лежали как из салона. Прохладой от нее веяло, приятным, морским йодистым духом.

—Слушай, Лет, а как это ты русалка, но морская? Вам вроде бы в реках положено мм… жить?

—А вон там, где маяк, устье Дооба. Чем не река?

Она рассмеялась, и приятно, мягко да негромко, как мелкая волна плеснула. Такой смех можно продавать в записи, подумал циничный Слава, ромкомы сопровождать за кадром.

— На самом деле нет у нас запретов. Мы ж не щуки, морской соли бояться. Мы поопаснее, Слав. Защекочем, утащим, утопим добра молодца. Рано еще. Ты прямо на полчаса раньше прилетел, шизый сокол. Слушай, а позволь пока поглядеть эту твою штуку, для связи? Я только издали видела, так, малость представление имею. А какие нам попали, в воде не работают, сам знаешь.

Они сели рядом, будто самые обычные парень с девчонкой на свидании. Слава достал телефон и начал показывать ей обращение. Вот морской черт, захотелось обнять ее за плечо, как когда-то Дину… нет, Дины не надо. Нечего ей больше делать в голове и сердце. Умерла так умерла.

Хотя умер-то для нее он.

Да и пусть делает вид, будто не видела раньше смартфона. Русалка так русалка.

Куда там ланкастерской системе, Летава несколько минут разглядывала окна «Телеги» и «Хрома», ткнула в календарь, покивала, задала несколько здравых вопросов, и скоро вовсю гоняла разноцветные шарики «три в ряд».

«И чего всех женщин так на них таращит?»

Шоколад ей понравился. Клыков или там змеиного жала Слава не заметил. Сидела, болтала белой ножкой, кусая плитку.

Супероткрывалку Летава повертела в руках, кивнула и спрятала под платье.

—Важная штука. И железо голой рукой не трогать, ты добро надумал, — сказала.

Полчаса минуло.

Русалка стала серьезной, отдала ему аппарат. Встала, легко взяла весло с пластиковой лопастью и всадила болтающийся на веретене шарнир уключины стержнем в отверстие планширя, точно и до упора. И второе.

—Позволь грести, Слав? Ну позволь? Сто лет не пробовала.

—Да вроде девушке не принято…

—А какая я тебе девушка? Нежить. Видимость одна.

Она села на деревянную крашеную банку и взялась за весла. Слава устроился на корме. «Поедем красотка, кататься, ну да, а чем кончилось».

Он чуть не сверзился, так дернулась лодка. Гребла Лета размашисто, плавно, мускулы на голых до локтей белых руках напрягались только слегка, лопасти идеально входили в воду, именно под нужным углом. Ни брызг, ни шлепков, ровный глухой шелест. Хоть в боцмана такую морячку.

Лодка просто неслась от пирса. Слава опустил за борт ладонь и ощутил упругую силу воды: да она лучше ямахи на сто лошадей, подумал он с легким страхом. Такая утянет, если захочет, одной левой. А он еще переживал, как ее не смутить при знакомстве. Не напугайте девы юной.

—А ты тех, которые с хвостом, морских дев, не встречала?

—Тут нет. Хотя говорят у нас, они где-то в открытом море жили. Может, и врут.

— У нас где?

—В подводном царстве. Где утопленники. Зеленые, липкие, лютые. Воют. Страшно, а Слав?

—Страшно, — согласился Слава, отчего не сделать ей приятное. — Под водой воют? И в распухнувшее тело раки черные впились!

—Раки это в реке. Биолог тоже. Ну выть не воют, булькают.

—Я не спорю, тебе лучше знать, где кто о чем булькатит.

—То-то. Немного осталось, вон уже приметный холмик на берегу.

Она с виду не устала нисколько.

—И долго так можешь грести?

—Недолго. Если человечины не поем.

Она оскалила жемчужные зубки и рыкнула, в лунном свете — то ли невеста Дракулы на отдыхе, то ли внучка Харона.

—Ведь испугался же? Самую малость?

—Испугался, само собой. Ты кого хошь перепугаешь.

—Так страшна? — она потабанила веслом, повела плечом и глянула сквозь волну почти белых под луной волос, — ну спасиибо…

Топнула босой ножкой, на руку Славе упали прохладные брызги.

—Тебе все не в ту степь, — сказал Слава, — почему писаные красотки норовят скромничать? Сглазу боитесь? Нежить и сглазу трусишь?

Кажется, «писаной» он ее успокоил.

—Я сама сглажу кого хочу. Или приворожу.

—Ну давай. Мне вот терять нечего, ты знаешь. Привораживай.

—Нет… — она снова взялась грести, потише, — мне так не интересно. Привороженный. Как… как не совсем и живой. Судак мороженый. Вот когда сам…

«Ох, эти девицы», подумал Слава, ох, лишь бы повыделываться.

Но они приплыли. Летава бросила грести и вытянула руку к невеликой полуоткрытой бухте, даже и не бухте, так, выемке в береговой линии. От луны по морю бежала бледно-серебряная дорожка.

—Сколь до полуночи?

Слава глянул на часы. «Водонепроницаемые, двадцать бар, можно и с аквалангом, а на кой ляд иначе я их покупал? До конца их точно хватит».

—Без двадцати полночь.

—Как раз.

5

«Лунная дорожка мерцает серебром», откуда-то всплыло в памяти Станислава, старая, старая песня, может, услышанная в детстве.

Лунная дорожка… бриллиантовая дорога, жемчужный тракт. Они сидели и смотрели, как полная, нахальная Луна прокладывает его по мелким, молоденьким волнам. И вот тогда что-то произошло.

В свете волчьего солнышка из моря поднялся… не силуэт, скорее сгусток темноты, стал четче, вот остроносый корпус, вот покатая рубка… ага, кажется, та труба вдоль борта, это… да, торпедный катер. Слава мореманьяком не был, не определил бы так сразу… но судя по отсутствию радарных антенн, не современный. Флаг на корме какой-то колышется, не различить. Ни звука.

Несколько секунд, метрах в сорока возник еще один силуэт. Массивнее, хоте едва ли длиннее, с высокой рубкой и прямой дымовой трубой, на вид — вполне портовый буксир, только на носу торчала, кажется, небольшая пушка. Второй кораблик не стоял, он пер в сторону катера, из трубы беззвучно летели белые искры и стлался темный дым. С катера мигнул луч прожектора, с кормы в рубку буксира полетели огненные всполохи, чередой, автоматическая пушка, подумал Слава.

Буксир наддал, темный силуэт надвинулся на катер с кормы, Слава забыл дышать. Мелькнула бледная вспышка, корабли слились, словно в борцовском клинче, мигнули и пропали.

—И так из года в год, в эти дни, — сказала Летава, отводя волосы, — то ли напоминание, то ли след во времени, как шрам… больше ничего не будет сегодня, можем возвращаться. Не надурила я тебя?

—Чистую правду сказала. А похоже, я знаю, что за буксир.

Он пересказал свой визит на старое кладбище.

—Вот про катер непонятно. Выходит, они оба должны лежать на дне? Вы там не проверяли, водяники?

Она тронула его руку холодными, но сухими пальцами.

—А хоть бы и проверить. Знаешь, мне тоже интересно. Не уплывай никуда, сиди.

Она сбросила рядом с ним невесомое платье. Осталась ослепительно голой, Слава даже зажмурился, хоть перед женским полом не робел.

И кинулась в темную воду.

Станислав хотел ее остановить, да где там. Ничего, сказал он себе, плавает она отлично. И вообще русалка же. Как там называется, фридайвинг?

Прошла почти минута. Две. Три. Ему стало тревожно.

Нет, но если она не вернется еще… а куда нырять-то? В ночном море? Вот же нечистая сила дернула.

Часы? Десять минут после полуночи.

Платье он пощупал: обычная, но тонкая и редкая ткань, словно очень старая, уже почти высохла. Да где она, чертовка водяная? Ведь минут пять прошло.

Он уже скинул куртку, когда у борта плеснуло и белая девичья рука легла на планширь. Секунда: она в лодке, накинула одежду, скрывая отличную, нечего сказать, натуру.

И протянула ему что-то темное, вроде миски. Хотя скорее дуршлаг: из дырок в «миске» текли струйки.

Слава выдохнул и хотел выругаться, сдержался. Принял дар. Каска. Изрядно проржавевшая, подшлемника не осталось, одна стальная скорлупка. Но не наша. Уж советскую ЭсШа сорок он сам примерял, эта была поуже и с иными заклепками. Он устроил трофей меж колен, вода уже вытекла, все одно намочив одежду, и включил фонарик. Ржа и клочья серой, что ли, краски, на лбу по трафарету очертания черного якорька.

—Там внутри кое-что, — сказала нечисть, глядя невинно, у нее прекрасно получалось.

Станислав сунул в мокрую каску ладонь, достал… ага, маленькое и круглое. Медаль. Ленточка совсем сгнила, одни клочки, на позеленевшем кругляшке рука с факелом на фоне каких-то щупалец и буквы… VINCERE.

Он перевернул награду: пара катеров и надпись помельче… NON SI VIE… неразборчиво. Надо почистить. Ну уж точно не советский человек ее носил.

—Слушай. А как это ты… сколько там глубины?— решился спросить он.

—Арш… да метров двадцать.

Лета пожала плечиками, поправила нелепое свое платье. И все равно у Славы перед глазами… а, проклятье.

—И ты там это все нашла и принесла?

—Я же не дышу, — серьезно сказала она. Взяла его руку и приложила к груди.

В расстроенных чувствах, но стука сердца он впрямь не услыхал. Летава отодвинулась, усмехаясь.

—Не железная хоть?1А ты ещё не верил. Хочешь перекреститься? Давай. Крест-то ваш, хрестьянский, есть на тебе?

Креста на Станиславе не было. Хотя когда-то его крестили, как принято.

—А вдруг ты того (он постарался забыть ощущения, уж точно не от хладного умертвия, если рука твоя соблазняет тебя…), растечешься морской пеной?

—Так попробуй, чего ты?

—Сама пробуй. Мне тебя жалко.

—Ой, жалостный! Не щекотали тебя.

Она сложила персты и неспешно перекрестилась. На миг Славе показалось, сейчас развеется брызгами, но ничуть не бывало. Продолжала улыбаться, сверкая глазищами.

Неправильная нечисть?

—Это потому что ты еще в старые времена русалкой стала? Языческие?

—У нас есть и времен христианских. Разницы я не заметила.

—Погоди… — он вспомнил, что хотел спросить, — там, на дне, выходит, два корабля?

Она задумалась, прикусив губу.

—Там такое месиво железное… но вроде бы один. Да, один.

—А мы видели два… призрака. Не бьется чего-то.

Перейти на деловой тон оказалось проще, если еще отвести взгляд от выреза на ее груди. В модели-скелетики ее бы не взяли, куда там. Богатая… натура.

—Взял бы да сам нырнул.

—Вдруг защекочешь…

Русалка хихикнула, как младшеклассница.

—Не буду пока. Клянусь хвостом морского змея. Вдруг ты мне еще живой пригодишься. Тепленький.

«Тут ему мышка и пригодилась», подумал Станислав.

—Я бы, кстати, нырнул. Вот оборудование бы…

—Погоди, оборудованье, это такой костюм, вроде лягушиной кожи? И баллоны с маской?

—Да, еще пояс с грузилами, фонарь хорошо бы подводный. Там довольно много всего. Если искать где напрокат взять… чёр… извини.

—За деньги что ль? Побереги мошну, пригодится. Завтра за два часа до полуночи приплывай к нашему причалу. Я добуду что надо.

Летава взялась за весла, будто так и договорились. И снова мощно и ровно лодочка понеслась в обратный путь.

—Только Лета, ты эмм… надеюсь, без жертв обойдемся? Не хватало еще с утопленника.

— Ой, да не бойся. Обещаю, никто и не чихнет. А всё это подводное ваше барахло я верну назад откель брала. Не почешутся. Просто я знаю места, сколько уж лет тут.

—Сколько? — у Славы совсем пропал страх перед чужачкой. Он невольно залюбовался ее движениями. Да и платье не так уже всё скрывало.

—Долго. Тут еще с мечами ходили, в кольчугах. Зверья невидимо.

—Давненько. Погоди, а душа у тебя есть?

—А ты проверь. Только душу за титьку не ущупаешь, Славушка, не жди.

Слава заткнулся. А, да. Он достал смартфон и открыл навигационную программу. Вот сейчас запомним наше положение. Будет куда как проще потом. На русалку он старался не смотреть: человек делом занят, красавица, не отвлекай. На свои… внешние детали, так точно.

Лодка точно и ровно притерлась бортом к волнолому. Летава встала, вдруг сделала подобие реверанса, не качнув суденышко, и прыснула при виде его лица.

—До повидания, нырок!

Прыгнула за борт, нарочно окатив его брызгами. Бесова девка.

6

Днем, в номере, он разглядел трофеи получше. И нашел их фото в сети. Каска одно название, ржавый хлам. Итальянская М 33, с нее отчасти нашу СШ-40 и лудили. Не странно что похожи. А медаль он потер уксусом, одолженным в столовой. Варварство, наверное. Но часть патины сошла, хоть и не вся. Флотская медаль за оккупацию Ионических островов, фашистская Италия, 1941 год. Кто-то там, на дне, участвовал. Знал бы, где ее оставит. И сам остался, наверное.

Про итальяно маринаро на Черном море в ту войну сети писали довольно подробно, а самым похожим на призрачное судно, пожалуй, был торпедный катер типа МАС. Их наделали немало, удачное корытце, и в Крыму такие базировались, вместе с подлодками-малютками. Правда, подробностей о потерях Слава не нашел, только сухие цифры. Ну да, с полдюжины потопили. Окки туркини, колор дель маре...

Второй, буксир, вполне мог быть и «Товарищем Щорсом» с пирамидки. Вряд ли их тут потонуло много. Дела.

Лодку он вернул по принадлежности. Но взамен еще на сутки Слава заполучил моторку с электротягой, тихую и куда более мореходную. Стальной клепаный полуглиссер, с плотно закрывающимися ящиками под мягкими сиденьями, крашеный в темно-зеленый. Заплатить, правда, пришлось подороже. Но однова живем, так ведь? Да и сколько той жизни.

Чтобы выбросить из головы лунный свет и белую кожу, он даже в сафари-парк поехал после обеда. Прокатился на канатной дороге над идиллическими склонами, где дружно паслись кабаны и олени. Волчата и медвежата позировали ему под стеклянным мостом. Поснимал панораму Геленджика: белая россыпь зданий, вписанная в подкову бухты, синей-синей. Посидел поболтал с тигром: тигр с одной стороны высоченного стекла, Станислав с другой. Фотопортрет он полосатому показал, и тот, кажется, одобрил. Потом пришли сопливые детишки и заверещали «тигр, ой тигр!»

Тигр вздохнул и пошел исполнять служебные обязанности: поражать приматов красотой и мощью.

Но все же вечер Слава встретил с облегчением.

Едва слышное ворчание электромотора, ручка удобная, резиновая, с подобием курка вместо газа. Он забрал лодку с причала попозже, чтоб не привязывать невесть как. Горизонт потемнел, солнце кануло в море ало-золотым шаром. Пришло время черных дел.

Он уже почти потерял течение времени: цифры на часах зловредно перестали сменяться. Когда у борта плеснуло.

Лета приплыла на сей раз в облегающем зеленом, выше колен, то ли платье, то ли купальном костюме давних времен. Пожалела его чувства, ага. И приплыла не в смысле подводном, она сидела с коротким веслом на надувной доске. Сапборд, вспомнил Слава. На середине плавсредства высилась темная куча, там среди черной резины и неопрена выступал желтый бок баллона. Русалка помогла перегрузить все в лодку и сама порхнула на борт, без сожаления оттолкнув сапборд.

— А, перетопчутся, крысы сухопутные. Как, годится добро?

—Да отлично, — Слава мигнул мощным налобным фонарем, благоразумно направив в море. Снаряжение Poseidon, им шведы снабжают боевых пловцов лучших флотов мира. Интересно, подумал Слава, сколько бы они отвалили за рекламу? «Осторожно! Poseidon предупреждает: наши костюмы и акваланги воруют русалки!» «Добро» как раз подходило на Славину фигуру, а стоило как хороший новый автомобиль. Он посветил родным фонариком на указатель баллона: зеленый сектор, заряжен.

—Всё же, где взяла?

—Где взяла, еще такого полно. Ладно, воон (она махнула белой рукой) элитный как-его-дайвинг клуб, у них свой причал. Замок на складе смех один. Потом верну, Слав. Честно. Хотя если хочешь, оставь себе. Они не обеднеют, вот те слово нечисти.

Экспроприаторша экспроприирует, ха. Соблазн велик, признал Слава. Записным дайвером его не назвать, но прошлым летом в Анталии, например, он… с Диной. Да, лучше не о том. Он тронул клавишу на рукоятке мотора и лодка, ускоряясь, взяла курс на бухту.

«Три, два, один… пошел!» сказал себе Станислав и скользнул в темное Черное море. Поправил пояс с грузилами, глянул на указатель у правого виска. Ага, и фонарь. Перед глазами дрогнул круг света, размытый по краям. А недурно, метров пять. Белая сильная рука взъерошила волосы: Лета.

Она словно светилась слегка в электрическом луче. И пошла вниз легко и свободно, он с ластами и баллоном казался себе неуклюжим верблюдом перед газелью. Интересно, долго ли защекотать человека сквозь толстую неопреновую шкуру гидрокостюма?

Вдох-выдох, вдох-вы… мерное шуршание сжатого воздуха, дунуть носом, чтоб пропал обжим, сделано. Нет, без костюма совсем бы замерз.

Он нажал кнопку часов, мертвецки-зеленым подсветил время: полчаса до полуночи. Долго провозился, зря сразу не согласился на помощь Летавы. Пятнадцатилитровый алюминиевый баллон она держала на весу легко, играючи.

И браслет глубиномера прихватила. К дьяволу морскому, оставить всё себе. Он решительно подавил осадок совести. Не спешим, десять метров. Немного отдохнуть. Он хотел сделать жест «стоп», вспомнил, кто с ним. Хотя она может и знать азбуку дайверов. Ну, вниз.

Вот оно! Он увидел обломки сразу, в бледном сиянии, словно луна как-то послала сюда лучи, перекрученный, рваный ржавый металл. Катер лежал почти на левом боку, с сильным креном. Корма превратилась в лохмотья, нос довольно хорошо сохранился, как и боевая рубка. Он спустился ниже, Летава отплыла в сторону, что-то разглядывая на дне. Да, совершенно спокойно. Никакой она не человек. Он-то давно поверил, но все же ощутил щекотку… пот под костюмом.

Торпед на палубе не видно, впрочем, примерно с середины в корму палуба выворочена, и корпус раскурочен, словно гигантский белый медведь вскрывал консервную банку своего размера, и очень спешил.

Слава подплыл к рубке, там над когда-то застекленной кабиной возвышался открытый мостик, своего рода фаэтон с ветровым стеклом. Штурвал вроде автобусного руля, рычаги. Тут стоял рулевой и командир во время лихой торпедной атаки. Второй пост управления доложен быть в рубке, для обычного хода.

Дьявольская штука торпеда. Под триста кэгэ тротила, две на катере: шестьсот, с гарантией пустят на дно эсминец, а то и крейсер. Сбоку на мостике под ржавым натеком рисунок и вроде бы надпись.

Слава взялся за ограждение, толстую отбортовку. Выходит, впервые за сколько уже? Восемьдесят лет человек тебя коснулся?

Он поскреб перчаткой ржавчину. Не понять, какого цвета в луче: бесенок, сидящий на торпеде, хвост с кисточкой развевается, даже сейчас и здесь Станислав сдержал улыбку. Кто-то талантливый рисовал, точно. И надпись полукругом внизу:

Diavoletto

Второго, буксира, нигде не видно. Он сделал круг над дном, держа мертвый катер в поле зрения. Нет, голое каменистое. Ну не унесло же его взрывом на километр? Или на атомы распылило…

Летава наблюдала чуть сверху, сложив на груди белые руки. Славе показалось, она улыбается ехидно.

Нежить. Словно прекрасная античная статуя в затонувшем городе. Волосы распущены вкруг лица, извиваются, как у мраморной Горгоны. Только живая, то есть не совсем… да к черту. Слава сам немного удивился, насколько ему стало наплевать. Ты ж полупокойник, тебе ли их, юноша, бояться? Скорых своих сожителей.

Мысль о сожителях потянула другие, нет, ну не он же придумал, будто русалки ужасно распутные. Может бы ей и одеться чуть по… хотя нет, пусть лучше так. О, показывает большой палец, покачивая рукой. То есть подводную азбуку она знает. Ехидна, могла бы и сказать. Он показал то же и пошел кверху, на десяти надо подождать хоть полминуты, еще половина баллона, мы всё успеем.

Он наконец пробил головой тугую водную массу, выплюнул загубник и перевел дух. Воздух показался очень вкусным после резинового привкуса баллонного. Летава уже ждала в лодке. Луна заливала ее, как прожектор, светлая шевелюра сияла белым золотом.

Сама включила мотор, подвела к нему и уцапала буквально за шкирку. Рывок, отважный водолаз перевалился через низкий борт. Как кутенок. А ведь больше центнера с обвесом-то, подумал Слава. Приходилось признать ее подавляющее превосходство в море. Маску долой, ласты, пояс с грузилами, и можно, наконец, насладиться ночью. Завтра будут ныть мышцы и саднить в носоглотке, он знал по опыту, вот уже беда-бедовна.

—Налюбовался, головастик? Сам поздорову? — Летава помогла ему расстегнуть ремни и свалить со спины баллон.

—Поздорову, Летушка. Только ни хрена не понял, где второй, про него я тебе говорил. Тот, призрак. Ну не придумали мы его. Наш буксир. Вы его нигде не видали на дне? Может, унесло куда-то?

И сам подумал — глупость сморозил.

— Нет, мои точно не видали, помянули бы, мы тут все утоплые корабли знаем, один броненосец с город чего стоит,2 — она села рядом на борт, волосы пышные, словно и не мокли несколько минут назад, коснулись его плеча. Пахло от русалки едва заметно, грозой и весенним дождем. Глаза мерцают, как у кошки: — Странно, не спорю, есть у тебя мысли? Ты ж вроде образованный. Вон как в телефоне натрынькиваешь.

— Нету, — признал Слава, — дурацкие идеи про... не знаю, параллельные миры.

— Это как?

— Будто есть рядом с нашим белым светом еще, похожие и не очень, как бы скрытые. Ну как разные глубины, что ли. Там тоже люди… может, и русалки. Но попасть туда можно в особое время в особом месте, если вообще выходит.

— Слышала я такие сказки. Вот от кого и когда, и не вспомню.

—У тебя разве не идеальная память?

— А и не защекотать ли тебя, охальника? — сказала она задумчиво. — Смотри, рассержусь. Страшна русалка в гневе.

Станислав не успел ответить.

Совсем рядом появился вчерашний силуэт. Призрак, пропавший почти век назад буксир, темный, с высокой рубкой и трубой, пер прямо на них. Беззвучно.

— Мотор, балда! — крикнула Летава.

Слава щелкнул тумблером, нажал курок на рычаге управления. Моторчик загудел, лодка задрожала, но осталась на месте, как приклеенная.

Призрачный буксир и не думал отворачивать, еще пять метров, три.

В какой-то миг Станислав услышал частое сопение паровой машины, почуял вонь горелого угля. Показалось, увидел в окнах рубки светлые пятна лиц. Какой же ты призрак, подумал он.

Мир посерел, сердце ухнуло куда-то в желудок, глаза, да не только глаза, мозг ослепила вспышка. В уши ударил громовой раскат «вамммммм», и сознание пропало.

1По некоторым южнославянским поверьям, русалки уродливы и с железными грудями, которыми могут убить неосторожного ребенка, например.

2Линкор «Свободная Россия», бывш. «Императрица Екатерина II”, затоплен своими в 1918 в Цемесской бухте.

Часть 2

Diavoletto1

Помню моря очерк синий,

Бег торпедных катеров…

В. Катаев

1

Женщины прелестны, конечно, но ни одна не сравнится с торпедной атакой.

Мартино Фората, дяьволо, давно мог командовать эсминцем. Или стать первым помощником, да хоть и на «Юлии Цезаре». Князь Боргезе, старый знакомый семьи, звал к людям-лягушкам во флотилию Х 2. Лягушачий принц ворочал крутыми делами, конечно, да и у дуче в фаворе. Карьера и фортуна.

Но тогда Мартино лишился бы своего Дьяволенка. Потому восемнадцатый граф Фората оставался tenente di vascello3и до сих пор командовал торпедным катером. Скорлупкой, летящей над волнами.

Не зря древние греки ссылали сюда, к понту Эвксинскому, в наказание. «Гостеприимное море», как же. И лето тут киммерийское, до сих пор ночами замерзаешь на открытом воздухе, а если еще и на скорости в открытой рубке: режет как навахой. Кожаные реглан и шлем только и спасение.

А ведь то еще юг России. Дальше холоднее. Там Ётунхейм, и можно верить всему. Земли, где ледяные великаны пашут вечную мерзлоту на белых медведях. Как русские тут выживали столетия, здравому уму непостижимо, в этом преддверии Коцита на земле. Обрастали мехом и бородами, вестимо, а вместо вина пьют водку бочками. Страшный народ. Потомки Имира, живут в ледяных палатах и спят с медведицами.

Впрочем, те русские синьорины, кого Мартино успел увидеть в мило-старомодной Ялте,4 на медведиц не походили, отнюдь. Весьма приятное зрелище, истые валькирии. Им бы в Париж или Рим, отбою бы от хлыщей не было. Но — такую задохликам не приручить.

Кажется, единственное светлое пятно от переезда в Россию. Впрочем, трофейные коньяк и икра были недурны. Фората на сказал и слова осуждения, когда узнал про горькую отходную попойку экипажа по случаю переброски на Черное море. С инглези5 бывало жарко, но русские-то еще хуже. Репутацию для врагов они себе уже создали так создали, порка Мадонна.

О нет, сами античные гедонисты знали, где стоит жить порядочным народам. Адриатика, зеленая волна Средиземного моря, мир солнца и тепла, вернемся ли мы туда, бедные дети римской волчицы?

Но воспоминания остались. И иногда всплывали.

—Che culo, comandante!6— Винченцо, рулевой, тыкал пальцем в голубое небо, ни облачка, как водится в таких случаях. Там копошилась четырехкрылая мошка. Фората вскинул отцов бинокль, первой мировой, бронза и крокодиловая кожа, ах, батюшка, знал бы ты… Ну да, чертов «Свордфиш»7, в серых и зеленых пятнах, и нежно-бирюзовый снизу, торпеды под брюхом, правда, не видно, но под нижним крылом мелкие бомбы.

Заметил, конечно. Пошел на снижение. Катер как муха на чистейшей воскресной скатерти.

—Полный ход! Зигзагом, Вин, так, Джулио, Луиджи, к пушке!

Двадцатимиллиметровую «Бреду» катер получил недавно, вместо крупнокалиберного пулемета. «За особые заслуги», подумал Мартино. До сих пор повода проверить ее не нашлось, вот и увидим. «Дьяволёнок» выскочил на редан, теперь он наполовину висел в воздухе, оголяя черное брюхо… накренился, открытый мостик обдало водяной пылью. Полторы тысячи фиат-ансальдовских лошадей в корме взревели.

Вправо-влево, попляши, жеребчик. Может, самолет свалит? Нет, конечно нет, догоняет.

«Бау, бау, бау, бау» с кормы, пушка задрала тонкий ствол и залаяла.

Британец вошел в пике, замигали вспышки у тупоносого капота, нет, шалишь, можно не пригибаться, не попасть. Полетела маленькая бомба, канула в кильватерную струю, где-то там вспух прыщ на воде, прорвался фонтаном. Да уматывай, uccello8,пока просят добром.

Рык моторов катера не давал услышать гудение с небес, но вспышку под нижним левым крылом они увидели, и струю дыма за самолетом.

«Бау, бау, бау», победно лаяла зенитка, рев, свист ветра: адская музыка. Торпедоносец отвернул и со снижением пошел восвояси.

—Бениссимо, сеньор тененте, умотал, имбецилло! Это за Таранто,9 шлюхин сын! — Винченцо погрозил самолету кулаком, потом сделал непристойный жест.

—Малый ход! — «Дьяволенок» послушно притих, опали пенные усы, теперь моторы гудели примерно как у хорошего лимузина. Граф снова прижал окуляры к глазницам. Спасибо за оптику, батюшка. Тебе она когда-то тоже пригодилась. Хорошее стекло в доме епископа на чертовом стуле10.

Так. Ах вот почему он старался нас перехватить. Умный змееныш. Там на зеленоватом игровом поле, как стопка черных, тысячелировых фишек, дымил большой черный пароход. И на корме… Юнион Джек!

Конвоя не видно, может, отстали, или заняты другими, более везучими судами.

Удача. Настоящая.

—Полный ход, цель транспорт, идет на юго восток, около десяти тысяч. Вин, если упустишь, скормлю акулам.

—Обижаете, синьор тененте!

Воздух плотной подушкой навалился на лицо.

Катер взревел, рванулся и полетел снова, уже не уходя от смерти, теперь он ее нес, скорый, как взмах косы курносой.

Транспорт заметил крохотного убийцу, загукала сирена, на палубе замелькали серые фигурки. Даже если успеют открыть стрельбу, куда там.

Сорок, сорок три, сорок пять узлов11. Весь деревянный корпус дрожал от носа до кормы. Экипаж на утлой палубе вцепился в леера, хоть и пристегнулись все, как подобало (синьор тененте беспощаден к нарушителям устава в главах безопасности, даже выжившим). Только Мартино стоял, упираясь в палубу привычными ногами всадника и моряка, поворачивая бинокль за целью. Он тут вместо Бога, превыше папы, имел право. Опустил. Взял микрофон.

—Торпеды за борт!

Бугельные аппараты вывесили круглоголовых стальных рыбин вдоль бортов.

Еще десять секунд, девять, восемь… транспорт пытался развернуться кормой, бесполезно, ты не успеешь.

—Pronto! Corso venti e tre!

—Si, Signore!

—Tre, due, uno, la destra e andata! Due gradi a destra.12

Туша, начиненная смертью, нырнула в волну, пошла к черному высокому борту. Рулевой ювелирно довернул катер.

— Il secondo e andato!13

Вторая плюхнулась, метнулась в прозрачной изумрудной воде. Свинка14 в сарай. Катер и без команды Мартино отворачивал, уходил от жертвы. Трехцветный королевский флаг на корме, над укладкой глубинных бомб, рвало с флагштока. Вода, размолотая винтами катера в пыль, висела кругом вместо воздуха, ей приходилось дышать.

Первая ударила транспорт почти посередине, рванула к небу пламя, воду и куски металла. Вторая достала ближе к корме, выдрала здоровенный кусок обшивки, а внутри, похоже, боеприпасы.

Еще взрывы, гром детонации, громче рыка семисотпятидесятисильных «Ансальдо», транспорт заваливался на правый борт, показывал бесстыжее днище в красном сурике, оголил винты, еще вертящиеся, еще живые. И со вздохом умирающего кита перевернулся. Финале. Все умирают.

Катер сделал круг, круг почета, может быть, но на воде никто не появился, вряд ли выберутся. Нет. Не видать. Фората добросовестно (о да, совесть патриота наш рулевой в массовых убийствах) оглядывал море вокруг уходящей под воду братской могилы. Киль едва видно, вот и его нет.

Никого.

Красные полосы воздушного опознавания на носовой палубе показались командиру кровавыми следами пальцев огромной пятерни.

«Домой».

—Всех поздравляю, теперь домой!

Вымокли до нитки, и добротные серые костюмы не помогли.

Мартино спустился в застекленную ходовую рубку, от радостных кличей. Руки подрагивали. Надо стареть, пора.

2

...Естественным образом, Фората были гибеллинами. Вольнодумцы, еретики, кровосмесители и смертельные враги Святого престола. Приятели Данте и укрыватели испанских марранов. «Исчадия ада», на взгляд доброго католика, для Фората было бы почти ангельским чином.

Не диво: когда в их замок забрел совершенно седой мужчина лет тридцати, один из последних живых катарских Посвященных, успевший горными тропами бежать из Монсегюра, его встретили как родного. И его тайны стали тайнами рода Фората.

Маленький Мартино любил бродить по галерее портретов предков.

Где тени оконных переплетов крестили расфранченные фигуры, живые и неживые одновременно. Особенно привлекали взгляд воины и князья, такие как Марио Фората. В вороненом миланском доспехе, с красивой борзой у ног, он выделялся могучим сложением и роскошными каштановыми усами.

Слуги болтали, граф Марио отравил двух жен, кратно преумножив свое состояние, и древним стариком, на взгляд Мартино, за сорок пять, женился на безродной шестнадцатилетней девчонке сказочной красоты.

Вопреки злорадно кротким ожиданиям соседей, он не задушил юную жену, а она не отравила мужа. Граф Марио Фората нажил с ней пятерых детей, дожив до девяноста. В восемьдесят три года он победил на турнире в Неаполе и возложил трофей: золотой лавровый венок, на все еще прелестную голову супруги.

Когда родители спрашивали Мартино, ну в кого он такой уродился, он называл графа Марио, и они умолкали.

Портрет супруги, лет в тридцать, был там тоже, алые губы, черные кудри и глаза под бровями-крыльями, вся в соболях и пунцовом бархате, верхом на андалузской белой кобыле: о нет, она не зря до старости слыла одной из красивейших женщин королевства. Ведьма, конечно.

От обугленного войнами родословного древа Фората не то что пахло костром, несло адским пламенем…

И герб над входом в галерею: «...на червленом поле серебряная франциска разрубает корону золотую». Корона имелась в виду магометанского шаха. Только христианнейшим государям намек тоже смутно не нравился.

Мальчиком Мартино, единственный наследник и прочая, выглядел этаким ангелочком, голубоглазым и чернокудрым, в мать. Правда, годам к тринадцати он показал себя во всей красе, в верховой езде, фехтовании, плавании (многие Фората бороздили моря, как без умения плавать). Гонял на велосипеде как бешеный. А в шестнадцать сел за руль мотоцикла, потом автомобиля, и пропал. Заразился скоростью. Нередко такая болезнь кончается смертью.

Юный граф, впрочем, не собирался упокоиться, если вообще когда-нибудь умрет, в фамильном склепе на кладбище времен крестоносцев. В земле другого континента, под Южным крестом, или во льдах северного полюса: куда ни шло. Истории красной палатки недоставало молодого, но закаленного путешественника с графским титулом, спасителя экспедиции.

В двадцать один Мартино участвовал в «Милле милья»,15 на чужой открытой «Альфа-Ромео»; падре Фората не собирался тратить семейные капиталы на игрушки большого мальчика. Не победил, даже в десятку не вошел, но доехал до конца. И вернулся домой триумфатором, в руках кожаный шлем и перчатки, сияет фингал под глазом: занесло, ударился о рамку стекла.

Юный граф вовсе не чурался женщин, но моторы и скорость остались его первой и главной любовью всей жизни.

Старый замок, огромный и запутанный, как лабиринт, Мартино обожал с детства. Тут было столько странных и удивительных вещей. Доспехи и оружие, гобелены со сценами забытых сражений, модели кораблей (увы, в запечатанных витринах), китайские вазы и даже египетский саркофаг с особой зале. С золоченой маски на расписном округлом гробу смотрели вечно живые и зоркие черные глаза египетского графа.

Отец привел мальчика поглазеть, и сын вошел в свой древнеегипетский период: очаровался уреями, скарабеями и странно, боком, шествующими вереницами разноцветных богов, прекрасных или звероподобных. Он даже пытался выучить иероглифы, но разобрался только с десятком самых важных. Уаджет, выбитое в бою с дядей недреманное око Гора, нередко наблюдало за ним в снах.

Мартино истово, больше чем в Мадонну, верил: мумия выбиралась из гроба в полночь и бродила по коридорам. Черная, с безносым лицом-черепом, в желтоватых полосах свивальников, невероятно древняя и невероятно иссохшая во мраке оскверненной гробницы. Скребла мозаику пола отросшими бурыми ногтями босых ног. Жаль, ту часть дома держали запертой, и повидать ужасного забинтованного гостя у наследника не было шансов.

Или игра в Тезея и минотавра, в картонном шлеме с гребнем и с бронзовым, совсем настоящим маленьким мечом в руке, трофеем предков, вывезенным из неведомых земель. Минотавром мог быть слуга, или сам Мартино надевал маску с рогами, крался, мысленно стуча копытами, и выпрыгивал с ревом, пугая прекрасную деву, то есть пухлую кухарку до икоты. Она, малообразованная в мифологии, крестилась и громко поминала нечистого, приняв за черта личину чудовища. Чертенок к тому времени был далеко.

Можно по узкой винтовой лесенке пробраться в башенку над фасадом и сочинять там, в пыльном круглом покойчике, лирические стихи, глядя на луну. Знал бы младший Фората, как Луна еще войдет в его жизнь.

Конечно, рядом с домом стояла конюшня. Вороной любимец Мартино, жеребчик Лукас, уже приплясывает, тянется бархатной мордочкой за соленой горбушкой. Держи. Сейчас, сейчас, принесу седло, каттиво16.

Во флот Мартино привели связи отца и нелюбовь к армейской муштре. Все же на своем корабле ты царь и бог, командование где-то там, и над душой не висит, завывая и стуча старыми костями.

А прокатившись на торпедном катере по знакомству, курсант ни о чем другом и не думал.

3

Ему только исполнилось пятнадцать, когда Фората узнал тайну альбигойцев. Горных бродяг катаров, детей вдовы17, навсегда рассеянных после падения замка Монсегюр. Последнего оплота странной веры в старательно выжженном Лангедоке. Мало кто остался в живых, набожное воинство креста прямо следовало завету папского легата. На вопрос, как отличить доброго католика от еретика-катара, мудрец ответил:

—Убивайте всех, Господь отличит своих!

Фората не забыли альбигойцев. Среди многих книжных редкостей, на папирусе, пергаменте или рисовой бумаге, хранились и включенные в папский индекс запрещенных книг писания гностиков. Угрозы Ватикана для безбожных графов не страшнее табу тропических племен.

По натуре Мартино не относился к запойным читателям. Книжных страниц ему недоставало, реальность, данная нам в ощущениях, привлекала куда сильнее. Но библиотека нравилась. Тем более, в отличие от египетских покоев, вход туда был разрешен и даже, пожалуй, рекомендован родителями. Тяжелые многотомники Верна, Хаггарда и Буссенара, мрачное безумие По, Лавкрафта и Бирса, детективы с Холмсом и Видоком, морские романы: особенно морские.

«Легкое чтиво» в пестрых обложках, иногда и не совсем пристойное, тайная, стыдная охота. Журналы разных стран, с давно умершими новостями: там хватало красивых и трагичных картинок. «Тигр разрывает раджу на спине слона» (гурман, однако), «Выстрел в Сараево» (какое изумленное лицо у бедолаги Франца нашего Фердинанда), «Страшная гибель «Титаника» (на задранной к небу корме вечно сияют иллюминаторы)… похоже, сюда собирали что ни попадя, выходящее заметным тиражом.

Правда, стояли там и запертые шкафы, высокие, суровые, темного до рояльной черноты дерева, сущие бульдоги с виду. «Не пустим!» кричали замочные скважины в тяжелых дверцах с медными ручками.

«Не очень и надо!» поначалу думал Мартино, но лет с четырнадцати шкафы стали его раздражать. Отец с матерью никогда их не открывали при сыне, старик библиотекарь умер года три назад, и редким пополнением занимался кто попало из слуг, что же, поди прочь, мальчишка, наши потроха не для твоих глаз? Ну нет. Если далекий и не слишком благовоспитанный Фората, по слухам, сбежал из Пьомби до Казановы, какой замок смеет сопротивляться потомку?18

В доме таких масштабов, как замок Фората, великое множество дверей, дверец и люков, а значит, и замков. И у каждого замка когда-то был ключ. Замки ломаются, их меняют… бесхозных ключей среди забытого хлама в доме скопилось, наверное, не меньше, чем крыс в подвалах, там паче на крыс ставили крысоловки, ключи никого не интересовали. Кроме младшего графа.

Мартино стал собирать их, шаря по коробкам с забытыми вещами, незапертым ящикам столов и секретеров, и скоро заполучил целую коллекцию. От старинных медных примитивов до изящных ювелирных безделиц, какие могла повесить вместо кулона в декольте кокетка, с намеком — вот ключ от моего сердца, кто осмелится похитить с прекрасной груди?

Положим, профессиональные отмычки пригодились бы минимум не меньше, но увы, научиться искусству взлома мальчику было решительно не у кого, ни одного уголовника в округе он не знал лично, а приключенческие романы возмутительно недоговаривали на сей счет. «Вор запустил инструменты в скважину, замок щелкнул» маловато для самоучителя.

Позже Мартино не раз думал, а если бы ключ подошел к другому шкафу. Какую тайну он бы там нашел. Чертеж машины времени? Рецепт оживления голема? Карту с координатами Атлантиды и путевыми заметками Платона? Истинное имя Бога? Но подошел один из всех и именно ко второму от входа, внешне такому же неприступному как прочие.

Мартино захватил часовую масленку и полдюжины «новых» ключей в тот холодный осенний вечер. И маленький, совсем потайной электрический фонарик. Капля в скважину, капля на бородку ключа. Когда в круге неяркого света бронзовый новичок издал «кррак» и повернулся, юный последователь Чарли Пэйса19 не поверил глазам. Тяжелая, как надгробная плита, дверца приоткрылась.

Первым, кто глянул на Мартино оттуда, был крокодил. Совсем настоящий, только маленький. Чучело крокодила, он читал, обязательно требовалось уважающему себя магу или чернокнижнику. Крокодильчик казался совсем живым, глаза с вертикальными зрачками тщательно вырезаны из янтаря, в приоткрытой пасти острые зубы. Мартино с трудом воздержался от кровавой проверки пальцем. Он взял крокодильчика как куклу, поперек чешуйчатого животика: полметра от носа до кончика хвоста, и не тяжелый совсем. Отложил на библиотечный стол. Вряд ли родители догадаются откуда, скажет, купил у прохожего старьевщика.

Прошлось зажечь семилинейную лампу с зеленым абажуром, и подносить сокровища туда. Зажигать верхний свет и привлекать иллюминацией внимание не хотелось.

Дальше попался томик ин кварто, переплетенный в черную матовую кожу. На заглавном листе в кресле из костей и черепов сидел несимпатичный сеньор с рогами и змеиным взглядом. «Джулиус Форнори. Дьявологика». Страницы заполнены латынью, темно-красные буквицы в начале глав словно кровью выписаны. Книга раскрылась на черно-белой иллюстрации.

На фоне пятиконечной звезды раскинула руки и ноги голая девица. Всем хорошая девица, кабы не разрезанный крестообразно живот: оттуда свешивались реалистичные кишки. Мартино захлопнул книгу, сунул обратно. Подумал: крестоносцы не так уже были неправы, когда сжигали иные книги сразу же. Иногда и вместе с автором.

Рядом с черной дьявольской книгой лежал бело-золоченый ангелочек. Дешевая гипсовая статуэтка с половину локтя, какие несут в церковь почтенные матроны, молясь за захворавших детишек. Одно крыло отбито. Соседство.

Медная округлая чаша с суповую тарелку, темный деревянный пест внутри. На стенках непонятные хвостатые символы.

Статуэтка веселого лысого человечка в длиннополом одеянии, лакированное дерево. На восьмиугольной подставке с ладонь тщательно вырезаны как бы разбросанные небрежно восточные монеты с квадратными дырочками, покрытые позолотой. Мартино невольно улыбнулся в ответ, очень уж заразительно смеялся толстячок. Вот в нем ничего мрачного и злого не чувствовалось. Бог богатства? Хранитель купцов?

Стеклянный или хрустальный шар с кошачью голову, на вогнутой деревянной подставке. Фората сперва принял тварюшку внутри за птичку. Ан нет. Зеленая спинка, пестрые перышки раскинутых крыльев, бурых снизу. Как она попала и как держалась в прозрачном гробу, неведомо, но держалась прочно. Маленькие желтоватые коготки на длинных лапках, она словно бежала куда-то, готовясь взлететь. А лапки оторочены такими же пестрыми перышками, как на крыльях, но покороче, точно штанишки. И по коготку на сочленениях крыльев. А хвост, длинный, как у ящерицы, заканчивался этаким опахалом из пестрых перьев. Мартино взял из ящика стола большую лупу в бронзовой оправе, на палисандровой рукояти.

В клюве… хотя клювом не назвать, именно челюсти. Челюсти с маленькими острыми зубками, полупрозрачными и совершенно настоящими.

Зверушка «хочу стать воробушком» сохранилась идеально, даже желтые круглые глазки по бокам хохлатой зеленой головы смотрели внимательно, с интересом. Может, в шаре консервирующая жидкость?

Кто ты такое?

Мартино не слишком понимал в палеонтологии, так, несколько прочитанных книг для школяров. Но насчет птиц, уж наше вам почтение, был уверен. У птиц не бывает таких крыльев, хвостов и зубов.

Как его, архи… археоптерис? Вот на чей портрет походила незнакомка.

Он повертел шар и решит когда-нибудь показать знающим людям… хотя те скажут «подделка», конечно. Какая подделка, вон, ребрышки просвечивают сквозь шкурку. Ладно, потерпи, пленник, ты там уже лет сто самое меньшее.

О, а это уже механика. Граф достал с полки угловатый бронзовый хмм… аппарат, сбоку в сочетание треугольников и дуг встроена небольшая подзорная труба. Да это секстан! Ну конечно, «...капитан Джессоп вынес из своей каюты секстан и определил положение «Нарвала», на книжной картинке красавец в напудренном парике и костюме 18 века — кафтан с кружевами, ботфорты, шпага, держал именно такой.

Будет чем заняться ночной порой, отлично.

За секстаном обнаружилась бронзовая фигурка лежащего льва с кольцом в спине, тонкая работа, и очень старая с виду. Она как пресс-папье прижимала стопы пергаментных листов, отличавшиеся размером.

Мартино взял первую, поменьше, хорошо, без рисунков, только пара маленьких схем. Латынь, тут он едва мог уловить несколько знакомых предлогов и глаголов. Вторая — еще хуже. Старофранцузский, не иначе. Пожелтелый, ломкий пергамент, чернила заметно выцвели. Но третья пачка, с листами поновее и побелее, на родном итальянском. Перевод и, на широких полях, неприятно острым почерком, заметки переводчика.

Больше ничего в шкафу не нашлось.

Граф взял листы и перебрался за стол, придвинув лампу с зеленым абажуром. Крокодильчик смотрел загадочно мерцающими золотыми глазами. Мартино решил назвать его Себеком. А неведомую нептичку Ка.

Как обычно, в начале стояло завитушечное, длинное заглавие, граф даже прочел его не с первого раза, и тут же забыл. Поскольку оно явно писалось, чтобы затуманить смысл дальнейшего. Нечто вроде «некоторых примеров воздействия Селены и водной стихии на открытие необычайно любопытных возможностей физической трансмутации телесного образа…» замуруйте меня, подумал Фората, в винном погребе рядом с Фортунато, будем перестукиваться, лишь бы подальше от вас. Он даже хотел швырнуть листы обратно в шкаф. Но зацепил взглядом строчку в тексте:

«Умирающий из последних сил поведал мне… (ну, если ты двумя ногами на том свете, и вместо исповеди… то нечто правда важное?) о неведомых ныне никому, кроме последних альбигойцев, путях в иные, лучшие быть может, ипостаси нашего падшего мира».

Суть Мартино понял без труда. В некоторых особых местах, разбросанных по свету без видимой системы, в некоторые дни лунного года открывались проходы куда-то. Иногда оттуда являлись странные, а то и ужасные создания, иногда люди, разве в необычных одеждах и говорящие на неизвестных языках. В бумагах особо перечислялись лазейки, где человеку хотя бы не грозила явная опасность, прочие упоминались глухо и недобро.

Заметки на полях уточняли, перечисляя ряд мифических чудовищ, небесных, земных и морских. Попали туда и Грендель, и птица Рух, и даже Левиафан.

Иные дорожки открывались раз в сотню лет, иные вовсе известны стали по единственному случаю, некоторые, самая малая часть, являлись сравнительно регулярно. Трудным альбигоец считал в короткое время открытия найти вход, но еще труднее вернуться. Если на земле помочь могли какие-то приметы, на морских дорогах оставалось полагаться на точность вычислений и опыт мореходов. Однако же выгода могла быть столь велика, что оправдывала любой риск.

Альбигойцу, чье имя бумаги так и не открыли, пришлось быть проводником нескольких десятков «невинных душ» туда, куда он сам права уйти не имел. Он не только исповедался о местах «проходов», но и описал способ ходы выявить.

Микстура из нескольких ингредиентов, их легко найти в любой школьной лаборатории. Тогда «ворота» становились видимыми, а иначе ищи, пока трава вырастет!20

Кто, когда и какой ценой изучил те межреальные червоточины? Сколько первопроходцев осталось в живых? Кто где поймал ммм… недоптичье существо?

Список относительно безопасных ворот, или калиток (как понял Мартино, в иные трудновато было пройти и человеку, иные пропускали небольшой крейсер) содержал десятка два пунктов. Но большей частью в далеких малоисследованных местах. Что толку, например, от «пути в жаркий мир, где люди с серой кожей торгуют невиданными драгоценными камнями», если лаз раз в тридцать лет являлся в заснеженных горах Сибири, «в пойме великой реки, местными прозванной Ионесс, где скалы причудливы как статуи»? Фората не собирался в гости к большевикам по такому поводу. Он читал про их строй и отношение к аристократии, не вдохновляло.

Из сколько-то доступных набралось пять или шесть. Одна недалеко от Монсегюра, в горных проходах, «мир пустынный, где рады пришельцам» (на полях стояло «А почему?»)

Еще в море у Сардинии, раз в десять лет. Но к «дикой опасной пиратской вольнице» не тянуло. Да и поля предостерегали «Люди как звери».

А вот у побережья «Понта Эвксинского», ныне Черного моря, «годится для небольшой бригантины», раз в три года на несколько июньских ночей, «дорога лунного света», где «теплые острова, сходятся торговые и житейские тропы», звучит недурно. Рядом на полях то же острое перо нацарапало точные координаты и два крестика или плюса, не понять. Вот сердечная благодарность. Тому кто писал примечания. А кто ты? И откуда их взял?

И вот еще… неведомый Южный материк, три морских мили к юго-западу от самого высокого вулкана, почти по прямой от Огненной земли. Мартино сходил за толстенным географическим атласом, открыл на Антарктиде. Ну да, ее нашли русские, этот, звали вроде Лазаря, и второй с немыслимой фамилией. В девятнадцатом веке, как он и запомнил. Хотя слухи-то про южный материк, кажется, ходили и до того.

Граф сделал то, о чем сперва совсем забыл. Заглянул в конец документа.

Тот же острый почерк.

«Копия окончена 12 мая 1792 года. А. Р. Ф.»

Что за вулкан такой? Атлас ничего не уточнил, одни белые пятна21. Дьяволо, как там не хватает храброго итальянского графа, прославленного полярного исследователя. Но допустим, альбигоец прав. И катары знали про Антарктиду… когда? До конца восемнадцатого века точно.

Фората осторожно расцепил ломкие желтоватые листы двух отставленных рукописей. На латинской дат не нашлось, но французская порадовала… «10 февраля года 1654 от Р.Х.»

4

Себек, Ка и драгоценные рукописи остались в сейфе, дома. Фората сделал несколько хороших снимков шара, с минимальными искажениями, и разослал известным палеонтологам Европы с аккуратно переведенными письмами одного содержания. «Снимки попали от покойного друга, поглядите, будьте любезны».

Отозвался один, серб с непроизносимым именем, как у всех славян… Горянович-Кармбергер. Мило ответил на прекрасном итальянском. «Столь качественная имитация, сделанная большим мастером таксидермии», пожелал успехов и с сожалением признал: нет, не археоптерикс, просто «любопытная фантазия»22 но если граф узнает имя мастера, ученый будет очень обязан.

Граф не успел написать ответ, серб умер в тридцать шестом, а там началась поганая свистопляска в Испании, отношения со славянами испортились. Но копии записей и карту с пометками, уже свою, современную, Мартино возил с собой, а вдруг. Нет, страсть исследователя его давно не сжигала, пообтесала жизнь кукольного мальчика из старого замка.

Он вовсе не рвался в русские воды, чего он забыл у Сталина, хотя про черноморские ворота вспомнил, конечно. Когда прочел приказ о перебазировании. Yalta. Странное название, пахнущее Азией, не то Тибетом, не то Индией.

А въяве очаровательный старинный городок, не хуже даже Неаполя, увы, со следами войны, красивый светлый морской вокзал с колоннами обезображен ожогами. Но оттого оставшиеся следы мирной курортной жизни казалась беззащитно-милыми. Балкончики, заросшие дикой зеленью дворики, виноградные лозы на стенах, зеленые и красные крыши. Солнце, небо и море.

И мерзкие зверства союзничков, Фората не мог сказать, испытывает он к немцам больше ненависти или физиологического отвращения. Одна расправа с евреями чего стоила. Графа в то время, на его везение, в Ялте еще не было. Иначе точно влип бы в историю. И выскочил бы на происхождении и связях, нет ли, неведомо.

Он был не одинок среди итальянских маринаро, но вслух бурчать не рекомендовалось. Вслух следовало умеренно хвалить наци, неумеренно — дуче.

Утопил страну в гнусном кровавом болоте, стратег и орел наш плешивый. Полез за куском чужого пирога. Кошка зарилась на сало, да лапу потеряла.

Той июньской ночью они вышли за русским конвоем. В такую луну пойдут на прорыв только кретино.

Но начальству не укажешь, у начальства золота на рукавах больше. Хорошо еще, на своем катере командир святее папы, тут Фората не ошибся.

Конвой не нашли, бензин сожгли, устали хуже бешеных собак, и в итоге протекла рубашка правого мотора. Хорошо, заметили лезущую в красный сектор стрелку вовремя. Заделать можно, заплатки до «своего» причала дойти хватит, но ремонта часа на три. Катер как раз проходил мимо маяка, недалеко от городка с еще более чем обычно ужасающим русским названием. Гелен… Геленджик. Красная лампа маяка, конечно, не горела, но в лунном сиянии белую башенку тененте разглядел отчетливо. Еще раз спасибо за доброе стекло, батюшка.

Случайность. А флакон смеси, открывающей второе зрение, с отъезда в Россию лежащий в рундучке, тоже случайность? И когда мотор потерял тягу, «Дьяволенка» потащило вправо, то граф приказал идти к устью той реки, как ее… Дооб. Мог потащиться в Ялту малым-малым ходом? Да, риск, да, чертов небесный прожектор, но мог ведь?

Не юли, Мартино, скажи родителям правду. К твоему несчастью, мой мальчик, они девять лет как в фамильной гробнице, но сам себе ты можешь сказать.

Он поставил покалеченного малыша «Дьяволенка» именно там, где указывали координаты. Море спокойно, луна как начищенное сольдо, и пахнет солью и немного тиной. Ах, какое спокойствие. Темный, опасный берег недалеко, но нет тут ни батарей, ни базы морских охотников. Вдохнем, выдохнем. И пока там, в брюхе катера, славный старина Себастьяно тихо поминает «порку путтану» и зовет моторное масло «диарреа д,асино»23, командир на мостике откупорил заветный флакон и выпил. Горьковато, не не противно. Впрочем, яда там нет, и даже позорная «диарреа» полоумному аристократу не грозит.

Он точно видел светящийся лунным золотом контур, не дверь, конечно, не совсем правильная арка вроде грота. Оттуда тянуло не тем, не здешним запахом, и вроде тропической растительностью. Дивный мир, должно быть.

Дявол принес то русское корыто. Его командир знал местные воды отлично. Да все равно катер не мог двинуться. Винченцо включил прожектор, кто-то молчком кинулся к пушке, может Луиджи, лязгнул предохранителем, успел хлестнуть по рубке снарядной очередью. Поздно.

Прямым прочным форштевнем буксир ударил «Дьяволенка» в правый бок, ближе к корме. Торпеде, спящей в открытом бугельном подвесе над бортом свинье, хватило с лихвой.

Взрыва граф не слышал.

Церковная свечка наш мир, мокколетто24 наш разум, порыв и гаснет.

Его тянуло за руку нечто твердое и неприятно-острое. Кругом вода? Точно, вода. Странно, но Стикс положено вроде бы пересекать в лодке, не вплавь.

Хотя да, на глазах не было монет. Харон выкинул за борт, моряк, вот и плыви сам. В бумажнике под регланом, на груди, пара тысяч лир и с пять сотен кровавых рейхсмарок; старый каброн даже не проверил.

Глупо. Полна пазуха денег, а тебя ссадили за неоплату билета в самом последнем рейсе.

—Tashy fasista! Jivoi, gad!

—Za skirku derjy, tazoly…

Странно говорит Харон. Не греческий, не латынь. Похож на шипящий и жужжащий русский, пожалуй. Надо написать на старика жалобу Аиду, как щенка за шиворот дворянина, просто хамство. Интересно, в Тартаре есть почта? Кто ее носит, гарпии?

И почему Стикс пахнет тропическим садом?

1Дьяволенок (итал.)

2Подводные пловцы-диверсанты. Самое успешное флотское подразделение марина милитаре италиано. Предположительно, потопили в 1955 г. линкор «Юлий Цезарь» после войны, когда он по репарациям стал советским линкором «Новороссийск». Юнио Боргезе, их командир с 1941 года, впрямь носил такое прозвище.

3Примерно чин старшего лейтенанта

4До июля 1942 года и падения Севастополя итальянские торпедные катера базировались в Ялте. Позже переброшены в Феодосию.

5Прозвище англичан в Италии.

6Какая удача, командир! - жаргонное выражение, буквально «мы в заднице».

7Британский торпедоносец-биплан, самый распространенный палубный торпедоносец-бомбардировщик RAF второй мировой. Устарел еще до принятия на вооружение, но показал себя хорошо, линкор «Бисмарк» подтвердит.

8Главное значение «птица», но жаргонно может означать мужской половой орган.

9Налет английской палубной авиации на базу в Таранто в ноябре 1940 года. При мизерных потерях англичане потопили несколько крупных итальянских кораблей.

10Э. По «Золотой жук».

1180 км/ч.

12Готовность! Курс двадцать и три.

Да, синьор.

Три, две, одна, правая пошла! Два градуса правее.

13Вторая пошла!

14Итальянцы нередко называли торпеды майале — свиньи.

15«1000 миль Италии», популярная гонка, проводившаяся по обычным дорогам до 1950-х годов.

16Шалун (ит.)

17Самоназвание альбигойцев.

18Почти точно легенда, кроме Казановы и его соседа, священника Бальби, о побегах из ужасной венецианской «свинцовой» тюрьмы неизвестно.

19Самый известный взломщик Лондона 19 века. Он же «в миру» известный изобретатель. Казнен на виселице в 1879 году за кражи и убийства, в том числе полицейского.

20По итальянской пословице «Пока трава вырастет — лошадь сдохнет».

21Погасший в наше время вулкан Сидли, самый высокий в Антарктиде, находится на Земле Мэри Бэд, открытой и названной только в 1929 году экспедицией Р. Бэрда.

22Палеонтология узнает о микрорапторах и им подобных только к концу ХХ века.

23Ослиный понос

24Огарок свечи у участника последнего дня римского карнавала. Символизирует человеческую жизнь. В игре надо задувать чужие огарки, оберегая свой.

Часть 3

Не Авалон

Там, за далью непогоды,

Есть блаженная страна:

Не темнеют неба своды,

Не проходит тишина.

Н. М. Языков

—Что ты чувствуешь, когда убиваешь?

—Отдачу. Если использую глушитель, ни хрена не чувствую.

Но к старости я становлюсь сентиментален…

М/ф «Буги»1

1

Пахло тут странно, нежно и свежо. «Как на южном базаре», подумал Станислав. Он лежал с закрытыми глазами на чем-то теплом, чуть качающемся. Открывать глаза не хотелось. Да и в голове как с бубном камлали. Сильная и осторожная рука погладила по щеке и знакомый голос сказал:

—Ты проснись, пробудись, сердечный друг.

А потом хихикнул.

Пришлось возвращаться к жизни. Он пошевелился, провел рукой по бедру, обнаружил джинсы.

Джинсы.

Причем тогда гидрокостюм?

— Да я тебя переодела, — сказал голос. — Не журись, козаченьку, чего я там у мужчин не видела…

Погоди… женщина. Девушка.

Он вспомнил. Нежить. Русалка. Лета. Затонувший катер. Призрак буксира, но реальный, чадящий и пыхающий. Чертовщина. Так может, они на том свете? Судя по приятной прохладе, точно не христианский ад. Да и воздух привычно соленый, еще и с фруктовым, что ли, привкусом. Остров яблок. Авалон?

Они сидели в лодке, все той же, на носу — желтый баллон и черный ком гидрокостюма. А. Ага. Нечто важное, нечто о чем ты вспомнишь, малыш Торранс.

Он пошевелил рукой, сунул ладонь в нагрудный карман. На месте. Лета сидела за спиной и, обернувшись, Станислав встретил ее взгляд.

—Куда нас, ундина, к черту занесло?

—Не больше твоего понимаю. Тут даже время суток другое. Посмотри.

Правда. Под голубовато-сизым небом, золотое, охряное, нежно-зеленое на горизонте, уж точно не полночь. А вон и розоватый диск, кажется, крупнее обычного. Никакой земли вблизи. Море. Лишь Бог или морская гладь…

—Нет, я сознание не теряла. Мы просто тут оказались.

Ах да.

Часы показывали полпервого ночи. Но вокруг скорее всего вечер, пока еще даже не сумерки.

Слава достал смартфон, надавил боковую клавишу.

Нет знакомой лесенки наверху экрана, нет расширяющихся скобок интернет-передачи. 0 К/s. Абсолютный нуль и везде по нулям.

Он ткнул в пиктограмму навигатора.

Координаты… и карта, если по навигатору, они рядом с берегом в Черном море. Вот и цифры. Слава записал их парой нажатий, постарался запомнить, вдруг пригодятся. Лета поглядела через плечо.

—Он думает, мы еще дома?

—Показывает нас дома. Но ты видишь.

Береговая линия на карте изгибалась как положено, вот и Кабардинка, вот и причалы. Берег недалеко, уж точно в видимости. Иде это все в наличии?

«Спутники: недоступны».

Еще легче.

Он поискал глазами… о, бледный лик Луны над горизонтом, хотя бы ты здесь. Здравствуй, лунный заяц.

—Попаданцы мы с тобой, Леточка. Выбил он нас, уё...угробище вонючее, куда-то не туда.

Положено радоваться. Тут дивный новый мир с принцессами, единорогами и магией. Наверное.

На кой дьявол нам магия? Разве вот чудесное излечение. Разинул рот, раскрылился.

—Смотри! — русалка вскинула руку, указывая. В небе блеснуло, и, кажется, еле слышно загудело.

—Да, гудит, — подтвердила Летава, — вроде этих… запускали с набережной. Такие растопыренные.

—Квадрокоптеры?

—Наверное. Воон он, так, качнулся… теперь как пляшет. Зовет куда-то, вроде.

Слава тоже разглядел. Вполне похоже на небольшой такой дрон. Вираж, еще, отошел подальше, вернулся. «На флоте тормоза не нужны, шевелитесь, у меня тоже батарея не резиновая».

Он пересел на корму, нашел ручку управления.

—За ним?

—А куда еще. Трогай, Садко.

Лодка пошла шибче, моторчик исправно тянул, крохотный экран показывал восемь из десяти полосок заряда. Так… километров на сорок хватит, в морских милях не помню.

—Садко, кстати, был настоящим человеком? Ты-то должна знать.

—У нас помнят быличкой. Но давно было. Не при мне.

—А как он у вас выжил, на дне?

—А не ведаю. Сказка все же.

Она подняла лицо к еле видной луне, светлые волосы рассыпались по спине.

—Что-то не то не только со временем. Я не чую обычного… как сказать, положения сторон света. Словно бы север теперь не там где всегда, да и слышу его иначе.

—Постой… а, ты видишь земное магнитное поле? (Новости, да) Без компаса? Как голубь?

—Без компаса. Только не вижу. Чувствую. Как ты лицом ветер. Или рукой воду. Трудно, знаешь, слепому солнышко описать. Вот вроде легкое давление с привкусом сумерек.

—Не очень понятно.

—Говорю ж, так не поймешь. Мы и яды в воде чуем, и ту дрянь… от нее рыбы с двумя хвостами родятся.

—Радиацию.

—Да. Кое-где на дне попадается. Возле Балаклавы например.

Они плыли и плыли, к морскому черту, пусть корабли ходят, их лодочка еле шевелила лапками. Русалка первой заметила на горизонте землю.

—Вот твоя суша, кистеперый. Воон там, видишь?

Он пригляделся к темному сгустку на горизонте… и увидел. Невысокие зеленые холмы, не такой уже и большой остров. Может и не один, так не увидеть. Беспилотник сделал над ними петлю и ушел туда, мол, сами разберетесь. Но трюхать следом пришлось довольно долго.

Вот на правом краю показалась вертикальная черточка. Стала расти, и превратилась в темную башню вроде маяка. Где-то там, ближе к центру, виднелись коробочки зданий. Зеленые холмы, кажется, кроны деревьев, буйство жизни.

—Правлю на маяк, он ближе всего, — сказал Слава, доворачивая румпель.

Да, каменная серая башня на краю буро-красноватой скалы, но на уровне воды бревенчатая пристань, к маяку ведет деревянная лестница, даже с перилами. Прилично обустроились. Только жаль, верхушку башни неведомая, наверняка нечистая сила снесла начисто, оставив косо срезанную трубу, похожую на сломанный зуб.

Откуда-то сбоку от основания маяка выдвинулась решетчатая стрела вроде крановой, поднялась от земли градусов на тридцать. По ней пробежал маленький тупоносый самолет с большим поплавком под фюзеляжем, ушел в небо, сделал полукруг над маяком и направился куда-то в море, под еле слышное зудение мотора. Так, явно не средневековые катары тут живут. С квадрокоптерами-то. Может, встретят цивилизованно.

Слава вспомнил манеры иных цивилизованных людей, и сплюнул за борт. Лета промолчала, хотя блеснула глазами неодобрительно.

На борт лодки села пестрая незнакомая птичка, красноватая, с бурым хохолком, глянула глазами-искрами, что-то почти произнесла, не очень вежливое, и вспорхнула. Да, всюду жизнь.

Пристань все ближе… а на ней во весь изрядный рост встала фигура в буром кожаном плаще и белой морской фуражке. Вот моряк сбросил плащ, повесил на рукав черного мундира с золотыми пуговицам и контрпогончиками. Нет, не русский.

Отдал честь. Слава уже разглядел смуглое лицо с подвитыми усами и бородкой вроде мушкетерской. Лет сорока-пятидесяти, так трудно сказать. Они в молчании смотрели друг на друга. Лодочка ткнулась широким носом в пристань, в этом месте понижавшуюся почти вровень с бортом, офицер не чинясь принял чалку и закрепил на небольшой черненый кнехт.

—Здравствуйте, капитан, — сказала Летава и слегка поклонилась.

—Доброго дня, — почему-то сказал Станислав. Хотя какая разница.

—И вам здравствовать, — ответил моряк по-русски, вполне внятно, хоть и с небольшим акцентом. Не родной язык, подумал Слава.

—Меня зовут Мартино. Мартино Фората. Не капитан, только лейтенант, примо тененте. Вы не из России часом сюда попали? Я про лазейку на этот свет.

—Мы догадались про лазейку, — сказал Слава, (...итальянец? Ну, совпаденьице… ему пока не хотелось представляться, черт знает) — и да, мы из России. Случайно сюда попали. Это не Авалон часом?

—Нет. Но мы его зовем Антилией. Тут как раз семь поселений2. Рад встрече, идемте, как это у вас, угощу чем Бог послал, а вы все-все расскажете. Не бойтесь, прахом не рассыплетесь, мы ни черта не сказочные и не покойники. Как и вы не на том свете. То есть не умерли… дьяволо, игры слов. Синьорина, подайте руку, скользко. Лодка не пропадет.

«Кабальеро выискался», подумал Слава, «покойники… знал бы ты кому руку предлагаешь». Но Лета уже сама соскочила на пристань, пришлось выбираться последним, хорошо, не растянулся на досках с позором. Морской тюлень.

Они поднялись по крепкой деревянной лестнице почти к двери в д омик, пристроенный к башне, над полукруглой невысокой аркой крыльца Станислав отметил гербовый щит, дерево изрядно потрепали ветра и влага, краска пооблезла, но рисунок различался вполне: топор с узким лезвием, разрубающий золотую корону. Интересное происхождение.

За спиной загудел мотор, над водой появился давешний самолет, прошел низенько-низенько, развернулся этакой полубочкой и приводнился на большой поплавок под брюхом, побежал, вздымая волну, к пристани. Слава хотел было замахать руками: там лодка, но пилот отлично все видел. Самолет точно остановился так, что нос поплавка отделяли от носа лодочки метра два. Вот кого-кого, но такой экспонат Слава не ждал.

Облезло-зеленый японский «Зеро» почихал мотором под тысячу лошадей, выплевывая сизые клочья выхлопов, остановился трехлопастный винт. Амбразуры пушек в крыльях и пулеметов в черном, ободранном до металла капоте окружены нагаром, заслуженный летающий гроб, ветеран. Поверх алых кругов хиномару на фюзеляже и крыльях Слава с удивлением увидел белые силуэты: неопознанная птица, раскинувшая крылья среди языков огня. Феникс. Трофей?

Фонарь кабины с частым переплетом отъехал назад, на крыло выбралась фигурка в сером комбинезоне, сорвала кожаный шлем… выпустив хвост чернейших кудрей. Спрыгнула с оконечности крыла, нависшей над пристанью, ловко, не в первый раз, и поднялась к ним.

Женщина. Смуглая, лет тридцати. Невысокая, ниже Славы на голову, фигура скорее крепкая, чем изящная, на лицо не красавица, но резкий подбородок и длинноватый нос искупали прекрасные библейские глаза. Она мельком глянула на Станислава, куда внимательнее — на русалку. Словно принюхалась, и пробормотала:

—Шма Исраэль, Адонаи Элохейну, Адонаи Эхад.

Потом кивнула моряку и сказала:

—Ло раити крейшим, ми хайладим хаеле бимукд валда? ( לא ראיתי כרישים.מי הילדים האלה?במיוחד ילדה?)3

—Я русалка, — ответила Летава, и сделала то, что можно было принять, при очень большом желании, за реверанс. — Настоящая, без хвоста. Летава.

—Станислав. Мы с земли… как бы сказать…

—Со старой? — на русском она говорила почти без акцента. — Таких как ты, водяная лилия, у нас не сильно любят, учти.

—С нашей земли, — сказал моряк, — с нашей родной, Сарочка. Только лет через семьдесят после.

—Идем в дом, хавер ха, вас надо помыть, накормить, потом уже спрашивать.

«Протормозил я, недобрый молодец, еврейская баба Яга первая догадалась» подумал Слава, но Лета взяла его под руку, и ругать себя перехотелось.

2

Внутри домик не поражал богатством, но радовал уютом. Они вымылись во вполне обычной, хоть старомодной ванной — чугунная ванна на львиных лапах допотопного образца и медный душ на длинной изогнутой шее, Для русалки нашелся золотисто-черный, расшитый драконами и тиграми восточный халат, отчего она стала похожа на не совсем приличную мечту холостяка, Славу нарядили в полосатую байковую пижаму. Их вещи Сара унесла, кратко сказав: «стирать, кошмар же».

Мартино и Сара переодеваться не стали, так и уселись вчетвером за круглый стол в темноватой гостиной, розово освещенной закатом в закругленных окнах. Несколько морских пейзажей на стенах, чайный сервиз тончайшего бело-синего саксонского фарфора, цветочный мед в маленькой кедровой кадочке, халва, булочки с корицей, в общем, песах желудка.

Лета тоже вовсю прихлебывала густой флотский чай, мазала медом булочку и кусала белыми зубами. По крайней мере, подумал Слава, добрых молодцев тут не едят, тьфу ты… он отломил кусок халвы, отличной, с миндальными орехами. Только теперь понял, как проголодался, желудок радостно взвыл неслышным «тода»4. Стулья мягкие, скатерть белая, и пусть мы не заслужили света, но покою так точно. Хоть ненадолго.

Хозяева вежливо ждали, пока гостей отпустит первый молодой жор.

Дождавшись, Сара налила чаю из антикварного медного чайника в полупрозрачные чашки. Немного манерно, словно исполняла роль хозяйки салона. И подмигнула русалке:

—Такой тут у нас перекресток семи морей. Много лет, правда, никого с нашей… и вашей земли не было. Завтра сходим на рынок, подберем всякие мелочи. Живите пока тут, мы ничего же. Про ваше время расскажете.

— Всё-всё не обещаем, — сказал Слава, пробуя, отлично, нежный и чуть терпкий… он бухнул в чай ложечку меду, — но кое-какие вещи да.

— Слухи до нас доходили, — сказал моряк, — и про мировую войну, и про вашу победу, про нашего Бенито. Закономерный итог, добрые мои итальянцы обоссали труп и повесили за ноги. Туда ему и дорога, а другим наука.

—За столом, фи, а еще граф, — подруга хлопнула его по локтю смуглой крепкой ручкой.

—Ну прости, мио кара, не сдержался. В общем, сначала, наверное, мы. Да, не удивляйтесь моему… хм, техсостоянию. Тут при переходах время выкидывает странные фокусы. Сами еще увидите.

—Два старых дурака, военные пенсионеры. Да если б спокойная пенсия.— Сара вздохнула, — а то опять пришлось лезти в пекло. Остров совсем не блаженный, забот хватает. Одни пираты, чтоб им в тухесе чирьев повылазило, как говорила бабушка. Март, я завтра займусь Руфью5… самолетом, — пояснила она, — тоже тут оказался чудом, ну, там особая история.

А я училась в аэроклубе до той войны, я тоже русская, как ты. Почти. Потом занесло в Палестину, потом в ЦАХАЛ… этот графинчик-неженка такого не хлебнул, о нет. Но и у него биография не течет молоком и медом. Мед, кстати, с нашей пасеки, отличный, пробуйте.

—Слушайте, а как вы запчасти достаете? — не выдержал Станислав и сразу подумал: наверное, такого глупого вопроса тут никто не задавал.

—Сложно, — Сара вздохнула и откинула прядь с виска, блеснула седина. — Что-то получается припособить от других монопланов, откуда притащат торгаши. Техника во всех измерениях не так и сильно отличается… где-то больше электричества, где-то еще пыхтят на пару… но боеприпас выпускаем свой, иначе не напасешься.

—А сколько таких как я и где они? — Летава отставила чашку, изящно выгнув запястье. Ей в институте благородных русалок бы преподавать, подумал Слава.

—Иногда заплывают. Опять же, на рынок. Тут семь ворот постоянных, уникальное место. Ваши восьмые, так о них знают, вот только назад пока ни у кого не выходило… надо очень точно знать место входа. Этот старый морской еж умел, да все про… ай, молчу.

«А у нас координаты есть, пусть и кривые», подумал Слава.

—У меня был способ видеть проходы, — сказал граф, разглаживая усы, у него была, оказывается, особая чашка с полочкой, старинного образца. — Только то средство я потратил, чтоб сюда попасть, а для нового так нужных ингредиентов и не нашел. Я же не сам приплыл, меня как пленного привезли. Ваши, русские маринаро. Ну а дальше ясно стало, делить нам нечего. Их командир, тененте Алехандро, остался тут, раненый. Луиджи… мой комендор, он погиб, зениткой полруки ему оторвал.

Меня сперва чуть не пришибли. Их кораблик ни к дьяволо не годился уже, он остался тут на вечную стоянку, завтра покажу. А они ушли кружными путями, другими воротами, искать дорогу домой. Воевать. Не знаю, дошли ли. Мы с Алехандро почти подружились, он меня русскому и научил… как у вас… «по верхам». Погиб потом. Тут не такая розовая жизнь, бамбини. И мое нынешнее место службы покажу. Мы не для парадов приставлены.

—Ты, главное, девочке одежку завтра купи. Не мои же балахоны ей перешивать! — Сара глянула сурово. Кажется, Слава понимал, кто тут примо команданте. — А теперь идите-ка помыться и спать. Завтра… как там, утро вечера мудренее.

«Баба Яга, точно», подумал Слава. Спать ему не больно-то хотелось, но правда, день вышел дикий,опасный и полоумный.

Станислав проснулся за полночь. Этого, местного времени. Те же двадцать четыре часа, оставалось только переставить часы. Смартфон он благоразумно выключил. Электричество-то было, розетки непривычного типа, с парой горизонтальных длинных прорезей. Но поди наладь.

Стук в дверь. Скрип. Тихий голос:

—Слав, пошли, на звезды посмотрим. Жду на причале, лежень.

Вот еще. И не пойду вовсе, я устал, мне лениво.

Он скоро оделся и вышел в коридор. Нет, он не торопится. Незачем. Заглянул в уборную самого обычного вида, с чугунной старинной техникой, сполоснул лицо тепловатой водой из медного крана.

Снаружи луна отлично освещала лестницу к причалу. Пахло… да черт знает чем, но приятно, цитрусами, морем, пряностями, если он правильно учуял. Пряности, не только же корица или перец, тут наверняка есть свои.

Вот и причал, темные доски настила, чуть влажные. Слава уселся и свесил ноги к воде. Пошутила она?

Всплеск, и рядом сидит Лета. Совершенно нагая, даже не думала смущаться. Кожа белая в ночном сумраке, сама словно светится изнутри. Волосы падали на грудь и плечи, окутали ее живым серебром, глаза сквозь светлую челку блестели: хищница в зарослях. Фигура гибкая, сильная, но мускулы не выступают, кожа без морщинки или пятна, ямочки на пояснице, живот идеально выпуклой чашей, кажется, так говорили про восточных красавиц?

—Много парней защекотала? — нет, не смутишь, нечистая сила. Хотя смутила. Еще как.

—Не так чтоб. А кого защекотала, те заслужили, — сказала она спокойно. Но глянула, как рублем подарила. Нет уж, мучать себя не дам. Кремень. Ледяная глыба. Уши мерзнут, мерзнут, я сказал…

—Я рыбка вольная, — она откинула волосы от лица. Вместо хищной усмешки, вопреки ожиданиям, улыбнулась печально и нежно. — Как хочу ворочу, люблю кого хочу. Вот ты мне люб, Слав. Не бойся, замуж нас не берут, и дитя не понесу, не живая.

—Жалко стало? — он еще боролся, бедняга.

—Нет, не потому. Хотя ты не сробел. Другой бы тиной размазался.

Она коснулась его груди ладонью, показалось, ледяной, нет, просто он сам… как еще пар из ушей не идет.

Станислав обнял ее плечи, потянул к себе… русалка словно шутя уперлась, но сила не девичья. Отвернула лицо и быстро шепнула:

—В губы не надо. Нам всё можно, что угодно. Но не в губы.

—Ты как… — он хотел сказать «красотка из старого кино», осекся, вспомнив сюжет.

—Для тебя же прошу. Не губы в губы.

—Ладно, уговор. — Он поцеловал ее в шею, плечо, провел чуть трепещущими пальцами по волосам… то, о чем мечтал с первой встречи. Она сама подалась вплотную, прижалась грудью, поцеловала в висок.

—Слав, у тебя жилка так и бьет, так и бьет. Того гляди лопнет. Не спеши, любый, ночь впереди. А хочешь, пойдем ко мне?

—Потом, позже, Лета, лунная моя, — ответил Слава, сжимая крутое бедро, обнимая сильную талию, чувствуя солоноватый, чуть терпкий вкус ее кожи на губах. Последний шанс. Последняя любовь. После нас хоть потоп.

Если выбирать, как умереть, так лучше после такой ночи. Но только после.

Хозяева дали им отдохнуть до десятого часа. Потом в обе комнаты тихонько постучали и голос Сары сказал:

— Завтрак в столовой, а я пошла. Графинчик вам все расскажет.

«Графинчик»… Лета фыркнула в подушку. Ей вообще нормально спать на суше, вот так? Хотя она не жаловалась… да им и некогда было обсуждать такую малость. Все тело приятно ныло, кажется, на ребрах останутся синяки… ох и дикое существо. В сердце укололо ледяной иглой… она с тобой ненадолго. Она. И весь мир.

Свинство, да, но встали не сразу. Долго валялись, раскинувшись, глядя друг на друга, обменивались улыбками и прикосновениями. У Станислава так еще не было никогда. Ни с кем.

Потом, после поцелуев и объятий, Слава скользнул к себе в комнату, где и не был толком, умываться-снаряжаться. Железный шлем, деревянный костыль.

Фората и правда ждал обоих в столовой, в светлом хаки, похожем на тропическую форму. Без фуражки, зато в высоких альпийских ботинках. И не жарко ему. День обещал быть теплым.

Лета надела широковатые синие брюки хозяйки и белую рубашку, как-то успела причесаться,а выглядела хоть на обложку. Слава подумал, с его человеческим организмом, едва уснувшим под утро… глаза, небось, красные, физия оплыла, губы вспухли. Но русалка глянула задорно и ободряюще.

Нет, ну почему именно теперь? Когда осталось совсем мало времени.

Они сжевали по бутерброду с красной икрой, однако ж, недурно, выпили по чашке очень хорошего кофе со сливками. Нет, в черном списке в смысле продовольствия хранители Антилии не числились точно.

Граф усадил их в открытую желтую машинку, слегка похожую на кузнечика, рублено-армейских форм, с зеленым потрепанным тентом. На табличке сзади вместо номера Слава успел заметить красного чертика… знакомого чертенка, черт побери.

Лета сразу села спереди, показала ему язык. Чем бы морское дитя не тешилось… он столько уже помотался в стольких машинах… Слава улыбнулся, вспоминая. Колченогая колесница неожиданно бесшумно прянула с места и набрала ход. Ни стрекота, ни дыма.

— Электрическая? — Слава попрыгал на сиденьице, комфорт условный, но бежала резво, километров девяносто, Мартино правил, чуть поворачивая непривычный овальный руль, на щитке приборов переливался трехмерный дисплей, каких Слава и в элитных Роллсах не видел. Летава придерживала волосы, но они все равно развевались пышной волной. Чужая шушлайка. Не земной работы. И ход мягкий, как у Кадиллака.

— Дьявол ее знает, — отозвался водитель и хозяин, — они к нам попадают через третьи ворота, стоят недешево, но хватает ээ… батарейки или какой еще чертовщины, она под твоим сиденьем, лет на пять без бензина или подзарядок. Потом менять. Тут еще на два года хватит.

— На внутриатомной энергии, значит! — Слава кивнул. Дорога вилась с горы, все ближе синело море в полукруглой бухточке, под розоватым нежным небом, там стояли какие-то суда, а на берегу белые и охряные строения, невысокие, вроде складов.

— Некоторые любят поумничать, — сказала Летава и Слава не удержался, показал язык уже ей. Его наполняло глупое радостное возбуждение. От ее присутствия рядом, чего уж. И улыбки. Нечистая сила, ага. Суккуба соленая.

—Вчера мы говорили. Семь городов… хотя какие города. Семь ворот. Из них шесть в море. Не странно, тут бодрое судоходство… ну и пираты, bastardi, как курятнику без хорьков. От них остров и защищаем. — Фората крутнул руль, вписывая загадочную коляску в поворот, ветер хлестнул в лица, выжал из глаза Славы слезу, мимо летели цветущие кусты и высокая сочная трава. Асфальт, впрочем, казался самым обычным, разве что красноватым и не очень новым, но чистым.

Бухта развернулась перед ними через пару поворотов.

Первым стоял… старый знакомый. Проклятый серый буксир с высокой, подкопченной поверху трубой, мятый, местами ржавый, но вовсе не выглядевший рухлядью. На кормовом флагштоке развевался бело-синий (Слава чуть не подбил кулаком слезившийся глаз, протирая в удивлении) военно-морской флаг СССР.

Да, серп и молот и звезда. На носу красный гюйс со звездочкой. И белый код, родной, русский, СК-23. Труба не дымила, весь кораблик казался неживым, как памятник. Толстые смоленые канаты крепко привязывали его в старинным чугунным пушкам, дулами вниз вросшим в серо-желтоватый камень причала.

Рядом совсем иное диво.

Характерных резких, хищных очертаний, присущих военной технике любого времени и, наверное, любого мира. Расписанный зеленоватыми, темно-голубыми и серыми разводами катер с наклонной короткой мачтой, рубка выдается над гладкой палубой как голова орла, по бортам широкие трубы со скошенными срезами, если не торпедные аппараты, то что? В корме двуствольная круглая башенка из блестящего стекла. На мачте колыхался темно-красный флаг со знакомой белой птицей среди белых языков пламени. На рубке дальнозоркий Станислав различил… конечно, красный чертик, летящий со всех копыт, и надпись полукругом внизу:

Diavoletto II

—Мой малыш, — сказал моряк, и Слава почуял в голосе многое, — мой дьяволенок, bambino selvaggio, infernale6. Техникой куда повыше того, что я потерял, но и мороки больше. Флаг не спускаем, как-то повелось. Мы с ним все время в боевом походе.

Слава разглядел по бортам катеры гребни — не гребни, выступающие из спокойной лазурной воды. Подводные крылья.

—Быстрый? — спросил он не без подначки.

—Быстрее Альфа-Ромео в двести сил, когда-то я гонял на ней в «Милле Милья», в двадцатые.

—Рядом с Нуволари?

—А ты знаток. Ну, до него мне как до луны на костылях.

На палубе «Дьяволенка» появился смуглый парень, босой, в белых широких штанах и то ли кепке, то ли фуражке, помахал темной рукой, что-то крикнул, показав белые зубы. Контрастный товарищ.

—Мату, он из Кемота. Вроде древнего Египта одной из земель. Удрал от работорговцев сюда. Рулевой от Бога. Или от своих богов. Еще механик.Голиаф… а вот стрелка нет больше. Остались мы сиротами. Ладно, едем на рынок, пока правда тревогу не сыграли. Вам повезло, попали в торговый день, праздник считай.

Всякие рынки поглядел Станислав, старые, новые, шумные и не очень, с вывеской «На базаре два дурня, один продает, другой покупает», но этот не походил ни на что. Для начала, распахнутые деревянные ворота под деревянной решетчатой аркой с разноцветными флажками, вместо вывески или мудрой мысли тут над воротами три руки сошлись в пожатии. Человечья, белая, вторая когтистая, рыжая, похожая на кошачью лапу, и этакий зеленый плавник, а может, и часть щупальца. Похоже, не то что расизмом, видизмом ине пахло.

Они оставили транспорт на парковке у ворот снаружи. Каких только аппаратов тут не стояло. Слава сразу уставился на светло-зеленый открытый «Паккард» годов двадцатых прошлого века, ровесника графской «Альфы». Монументальный хромированный радиатор, чистейшие белые боковины шин, фары с корабельные прожекторы. Рядом запросто висела в воздухе без колес или винтов обтекаемая капсула, полупрозрачно-синяя. Дальше огромный алый мотоцикл с блестящими вертикальными выхлопными трубами за седлом, похожим на кожаный трон, и еще много подобных чудовищ спящего разума.

Моряк не стал включать чего-либо подобного сигнализации, просто махнул им рукой приглашающе. И они вошли в ворота, уже слыша механически бренчащую глуповатую мелодию, «татитам-там-татам-татитам-там-там», кажется, такая штука звалась каллиопа, подумал Слава, озираясь.

3

На базаре дураков много, а зайцев, поди, мало.

Но тут, пожалуй, и зайца можно бы найти, и даже яйца фораракоса. По крайней мере, еды хватало на любой вкус, нос Славы тут же атаковали безумные сочетания запахов. Восток, запад, хамон и тысячелетние яйца, манго и яблоки, корица и халапеньо, да невесть какая едоба еще. Хоть он неплохо позавтракал, но в животе буркнуло, потом булькнуло.

—Еще попробуете здешнюю стряпню, — угадал моряк, — ах да, деньги. Старый я сундук. Тут платят акульими зубами, золотыми гинеями и живыми мышами, но вот вам годная валюта, на приличный обед и тряпки хватит.

Он вложил им в руки пачечки твердых пластиковых карточек, розовых, желтых и бирюзовых, размером с игральную карту, среди изображений морских чудищ, корабликов и неведомых иероглифов вполне читались надписи ANTILYA ОRO и цифры 10, 50 и почему-то 80.

За воротами Слава остановился в легком ошалении. «Босх милостивый», подумал он. Глянул на Летаву: русалка тоже глазела вокруг, приоткрыв рот.

«Мы как дети малые», потом вспомнил, чем они бурно занимались ночью, и мысль о детях погасил.

Как ни странно, здесь особенно не шумели. Воплей продавцов не слышалось, все вели себя деловито и солидно. Но какой паноптикум! Люди всех оттенков кожи, иные одетые в пышные наряды, иные вовсе голые в бусах, странные, сгорбленные зеленокожие и низкорослые тва… наверное, тоже люди. Какие-то остроухие, в рыжей и полосатой шерсти, и на двух ногах, ростом под два метра.

Палатки, киоски, ларьки всех цветов сияли, переливались и звали буквами, иероглифами, пиктограммами и совсем непонятными хвостатыми знаками. А вон трое в шкурах, с деревянными дубинами, тащат в поводу очень похожего на маленького трицератопса буро-пятнистого зверя, тот идет, но башкой с опасными развесистыми рогами мотает очень недружелюбно. Так, держаться подальше.

Голоса, музыка, пение, все сливалось в равномерно-пестрый гомон, вроде птичьего базара, но поспокойнее. Похоже, истеричных тут не уважали.

Он хотел взять Лету за руку и нырнуть в безумный праздник капитализма, когда рядом просто невесть откуда нарисовался то ли зверюга, то ли получеловек. В серой шерсти, здоровенный, с теленка, голова в растрепанных кудрях почти человечья, с вывернутыми губами и толстым носом. А позади бьет длинный серый хвост вроде кошачьего. Чудо-юдо уставилось на них красноватыми глазами и что-то неожиданно приятным баритоном сказало по-итальянски графу. Тот ответил ничуть не чинясь.

— Мой старый знакомый… давно не видались, — пояснил Фората им. — Они себя зовут сэкка.

—А меня прозывают Бродяга, — докончил страшила. — Как Сара поживает? Не угробила еще свой вертоград? — чудище теперь говорило на русском, и вполне чисто.

—Все хорошо. Летает как колибри.

—Я ей топливный фильтр на «Накадзиму» обещал, но пока не добыл. Бака-нэко, даже у японцев свистнуть невозможно, да и злющие они как кобры. Но я ищу. А эти с тобой… простите, мисс, — он уселся как огромный кот, обернул лапы хвостом и уставился на Летаву, Слава невольно напрягся. — Я встречал таких как вы… и почти таких. Случайно здесь?

—В общем да, — сказала она спокойно, — как теперь вот домой добираться. В родимый омут.

—Позже помогу, если смогу. Держитесь при адмирале, он стоящий примат. Вы мне напомнили… хотя неважно. — Он перевел взгляд на Станислава и ухмыльнулся довольно плотоядно. — А ты не промах, юноша со взором. Умеешь находить друзей.

Зверолюд внезапно пихнул его в плечо лапой с убранными когтями, легонько. Словно завернутой в ватник кувалдой. Станислав пошатнулся, но устоял. Еще чего.

—Хилый, — заключил сэкка, — слушай, студент, с тобой несчастные случаи были?

—Смотря чего называть…

—Будут. Но ты хотя бы живой. Пока.

—Что значит «хотя бы живой»?

—Так, музыка навеяла, — тварь широко зевнула:зубы почтенные, впору горилле. — Не прощаюсь. Вы поосторожнее, а денежки приберите, нечего ими тут светить. Народ всякий.

И пропал, вот точно провалился.

—Он всегда так, — сказал Фората, как бы извиняясь, — но слово верное, да и знает уйму всего. Ладно, гуляйте, я по своим делам. Через два часа жду у машины.

Одежду они нашли без особого труда. Слава к запасным рубашкам и штанам, серым и хаки, прикупил легкие, как воздух, серебристые… наверное, кроссовки, ноги в них не потели, а прямо-таки прохлаждались, вдобавок не садилась пыль, как отталкивало. Гениальные бутсы, лучше чем у Марти Макфлая, а обошлись недорого, купец, лысый, большеухий и смуглый, в длинном бирюзовом халате, даже не торговался.

Летава нашла себе зеленоватую рубашку и голубые облегающие штаны, а на ноги темно-синие сапожки в изумрудных узорах, с высокими голенищами. В морских колерах она смотрелась превосходно, впрочем, алое или желтое ей тоже пойдет, признал про себя Слава, но тогда весь базар бы на нее пялился. И так многие человекообразные прицельно поглядывали.

Они отведали разнообразной еды, что-то с удовольствием, жаль, дома таких сиреневых то ли конфет, то ли ягод со вкусом малины, гуавы и крыжовника одновременно, не будет. Кое-что тихонько выплюнули. Слава решил все же подобия копченых головастиков и гигантские жареные ноги саранчи в багровом соусе не пробовать, а Лета ничего. Погрызла и пожала плечами, мол, не особо. Хоть угощать не стала.

Среди разноцветных ларьков, киосков и прилавков темная, довольно высокая палатка выделалась как грязная заплата на рекламном баннере. Ее украшали тускло-золотые звезды, луны с человеческими ликами и астрономические дуги. На вывеске, подсвеченной синеватыми неоновыми, что ли, полосами, стояло:

“Mdm. Lenormand”, еще какие-то не то эпиграфические, не то клинописные знаки, и надпись (Станислав едва поверил глазам) «Претскозани вашу сутбу всиго 10 оро за однаго».

Ну а чего бы и нет? Заодно и проверим… 10 оро: желтая денежка, цена примерно пинтовой кружки темно-рыжего пива, Лете оно не понравилось, «кислит», а Слава оскоромился охотно, ерунда.

—Лет, пошли? Ты как хочешь, а я ее выведу на чистую воду.

—В чистую воду… ну разве на суженого погадать? — она прищурила светло-голубой глаз, цвета неба, не моря. — Пошли. Хоть прослежу, чтоб тебя не обдурили, ведьмы, знаешь…

—Ты русалочка, тебе и карты в руки.

—В вашем колдунстве я не так разбираюсь… хотя опыт был.

Они вошли, не пришлось и нагибаться.

Слава ожидал, в общем, принятого в мистически-обиральных местах антуража. Золоченых многоруких статуй, египетских крестов, пыльных ковров и хрустального шара на львиных лапах. Ах да, чучело крокодильчика, как же.

Однако ничего подобного не обнаружилось. Своды палатки изнутри оказались завешены узорчатой сизо-голубой тканью, как бы не шелком, ковер, правда, на полу лежал. Серо-бежевый палас, чистый, без следа уличной пыли. Никто сюда не заходил? Местный народ сам свою судьбу гм, кует, им мистика без надобности.

—Присаживайтесь, молодежь, — сказала гадалка. Может, и потомок мадам. Она сидела за низким черным столиком конструктивистского вида, с асимметричной овальной столешней, в современном кожаном кресле. И указывала белой красивой рукой без украшений на вишневый бархатный диванчик напротив, как раз на двоих. Да, вместо хрустального шара на столике возвышалась радужная конструкция из стеклянных трубочек разного размера, этакий морской ёж на прозрачной выгнутой подставке.

Мадам никак не казалась архаической ведьмой. Отменно пошитый, стильный фиолетовый брючный костюм, черные туфли с алмазной осыпью, черные кудри уложены высокой прической. Не молода, лет пятидесяти, но сохранилась прекрасно. Лицо бледное, с чуть грубоватым носом и ярким ртом, пожалуй, Слава принял бы ее за сестру Сары, если бы не глаза. Совершенно нелюдские ярко-золотые глазные яблоки… и да, с вертикальным зрачком. Дьявольские глаза.

—Да, не человеческие, не линзы, — сказала гадалка, чуть растягивая гласные. — Моя мамаша, гроб ей золотой, общалась с падшим ангелом. Скажем так. Но вы и сами… человек не отсюда, а она… когда-то человек. Давно.

—Давно, вас еще на свете не было, — Летава села изящно, с королевской осанкой. Слава плюхнулся рядом. Страха он не испытывал, любопытство да. Он достал желтую денежку, положил на стол демонстративно широким жестом.

Гадалка улыбнулась, с человеческой симпатией, вот дивно. Сама доброжелательность, поди ты.

—Плата за вас, юноша? Простите, но гадать вам, морская лилия, я не берусь. Большой риск. Вы не по моим скромным силам. А вам, Станислав, помогу чем смогу. Идет?

«Фе, старые фокусы», подумал Слава, однако же, слегка заробел.

—Идет. Давайте мне одному.

«Сеанс черной магии с разоблачением».

—Я могу пока удалиться, Слав. Погуляю снаружи.

—Нет, не откажи, останься. Ты ж обещала поработать штатным скептиком.

После ночи плевать, если ведьма вытащит какие глупости его жизни. Тем более Лета русалка. Что ей до Адама и Евы?

Тем более, недолго и осталось.

Если бы было тут лекарство. Он еще успеет спросить графа или его подругу… не хотелось вот так вываливать им… ох и не хотелось видеть их взгляды. Но он расспросит о здешней медицине, конечно. Позже.

Насчет химии, Слава ожидал запаха сандала, бергамота, дымки курильниц, хотя бы аромалампы. Ничуть. В шатре тонко и чисто пахло мятой… или очень похоже, и, пожалуй, лавандой. Дина любила лавандовые духи… к морскому черту память. Хуже чем сифилис, право слово.

—Что же, приступим, ом, пурнам ада пурнам идам пурнат… — ведьма сделала жест вроде щелчка пальцами, но беззвучный… и прозрачный артефакт на столе неярко засветился голубым, потом перелился в зеленый, потом фиолетовый… потом динькнул и мигнул белым светом, бросив блики на лица.

Ведьма прищурила страшноватые глаза, не лишенные, впрочем, нечеловеческой красоты. Покивала и сказала уже обычным тоном:

—А вы, значит, помирать собрались, юноша?

Сказать правду, Славу таки морально ушибло. Нет, физиогномика, язык тела, но не настолько же нагло копаться в голове. Он почему-то обиделся.

—Вы вполне прилично держитесь, — продолжала та, — другие, я повидала, пребывали в состоянии довольно жалком. Нет, я вам чудо-панацеи не подскажу. Не знаю. Может, где-то в сети миров она и есть, но кажется, даже адские амулеты немертвых вашу болезнь не вылечат… ну, время дадут, но итога не изменят. Впрочем, у них другое гм... назначение. Но вам умирать прежде смерти рано. Впереди у вас много воды и странная связь с морем. Ваше право, конечно, выбирать, но море вам даст куда как больше, чем сыра земля. Или огонь крематория. Одну соленую сеть на вас море уже набросило.

Да, молодые люди, вы поняли. Вам, пан Станислав, с ней повезло невероятно, я думаю. Хотя везение тут или предначертание, вопрос.

«Темна вода во облацех», подумал Слава, и чего она все мутит и крутит.

—Держитесь за нее. Даже если придется идти на дно, держитесь.

Лета улыбнулась, хитро глянув на него, искоса, вроде бы невзначай. Они спелись уже, две нечисти?

—А раз мои мутные, как вы изволите думать, слова и цены бутерброда не стоят, я вам подарю эту мелочь. Повяжите на шею, она вам пригодится. Даже, может, сегодня. Необычная вещица.

Откуда-то чуть не из рукава ведьма вытащила пеструю полосу ткани, вроде шарфика. Лиловую, бирюзовую, с серебряными вышитыми по краю рыбками. Полупрозрачная ткань легла Славе в руки, легкая, прохладная, но на синтетику не похожая, да и натуральный шелк ощущается иначе, скорее, как очень тонкий и нежный бархат.

Лета кивнула. Слава, мысленно чертыхнувшись, повязал нежданный подарок, тут же пропал пот на шее, уставшие мышцы налились новой силой, перестало нудно тянуть в затылке… чудеса.

—Пожалуй и все, — ведьма развела белыми руками, — морю не всегда стоит верить, но вам терять нечего, вы и так знаете.

—Кому суждено утонуть? — спросил Слава, от шеи теперь по телу распространялась дрожь не дрожь, волна упругой энергии, как от хорошего сеанса иглотерапии, пробовал он когда-то.

—Того не повесят на рее. И не зароют в шар земной. Засим прощаюсь. Стоят мои услуги бутерброда?

«Дался ей тот бутерброд».

—Ну уж точно стоят. Даже двух бутербродов с пивом. Благодарю.

—Тем более с пивом.

На улице эффект от шарфика не прошел, напротив, он как маленький кондиционер охлаждал Славино тело, на рынке становилось жарковато.

Они отшли под гомон базара шагов на десять, когда Станислав оглянулся. И замер, ноги прилипли. Не стояла там темная палатка «Претсказани сутбу». Ошибиться он не мог. Там стоял пестрый желто-зеленый прилавок, «экзотик тир», и скучала конопатая девушка с голубыми волосами, растущими дыбом, как-то вверх.

— Погоди, погоди, ты видишь? — Слава развернулся и коснулся руки русалки, прохладной как всегда.

Они вернулись. Девушка флегматично глянула сквозь парочку. На прилавке лежали разноцветные… наверное, ружья, наверное, игрушечные. А мишени, яркие птицы и звери, плоские, как положено, подпрыгивали и шевелились совсем как живые.

«Вот тебе и три банана», вспомнил он древнюю сказку, но место то самое.

—Вы тут палатку гадалки не видели недалеко? Темную такую, Ленорман написано?

Девушка отрицательно помотала голубой шевелюрой, губы она накрасила лиловым, ногти зеленым и, одетая в зеленое закрытое платье, походила на утопленницу в сто раз больше Летавы.

Та похлопала Славу по плечу.

—Не найдешь. Я уже все кругом оглядела. Пропала, будто вовсе не бывала. Пойдем, Слав, время подходит. Я и без часов чую.

Легко на парковке они нашли свой странноватый транспорт, многие разъехались, места хватало. А вот и граф. Фората издали махнул рукой, но едва приблизился и собрался заговорить, музыка смолкла, над стоянкой, над рынком, над островом разнесся низкий протяжный вой. Мяукающий, вибрирующий, ни с чем не спутаешь и не забудешь, услышав. Громкоговорители по всему рынку разом поперхнулись и заговорили твердым, резким мужским голосом. Языки сменялись, наконец после рубленых кашляющих фраз Славино ухо выловило английский, скорее даже пиджин, но вполне различимый.

«Всем, всем, всем, нападение с моря, нападение с моря, квадрат три пять, «Инзор» и пять катеров, повторяю, «Инзор» и пять катеров, всем занять боевые посты, гражданским эвакуироваться. Рынок закрыт, рынок закрыт до устранения угрозы!»

И правда, из ворот потекли потоки посетителей, мрачноватые, но спокойные, паники не наблюдалось, все словно выполняли привычный ритуал, но относились к делу серьезно.

Лицом итальянец отвердел, но страха Слава не отметил, скорее давнюю злую усталость. Граф махнул загорелой рукой на машину:

—Садитесь. Мы к «Дьяволетто». Придется вам погулять по причалу… а если финита, попросите там у смотрителя позвонить Саре. Обоих нас… ладно, опять coglione7 пиратский приперся. Gang di bastardi!8И флагман, «Инзор» тут. Чуял же, два торговца сегодня должны прийти, они на хвосте и тащатся.

Он уже выкручивал руль, парочку подкинуло и вжало в спинки сидений, машинка очень-очень резво побежала назад, с площади. Слава подумал , он не Айседора Дункан, шарфик до колес точно не достанет. Надо ж, какая ерунда лезет в голову.

—Если бы еще не Дау. Мой стрелок. В прошлом бою погиб. Без турели нам merda9… паршиво. Они всегда атакуют стаей, как там… хрен? Хрен отъе…отвяжутся.

—Там сложно с турелью управиться? На корабле? — спросил Слава. Ветер задувал в рот и мешал говорить. Или не только ветер. Дьяволо, как у италийцев правильно сказать.

—Да не особо. Наводи и стреляй, упреждение только, заряжается все само. Главное, крутиться как в падучей, и не спать.

—Вот я вам, стрелок. В игрушках стрелялках брал рекорды, хоть пригодится. Возьмите, считайте, долг отработать?

—А… porca vacca!10 Не высовывайся только особо из турели, без башки останешься… едем. Научу, там дел на три минуты.

Русалка молчала, Станислав даже чуточку обиделся. Они уже видели впереди мачты и надстройки у пристани. Оттуда снова раздался знакомый вой, забормотали репродукторы, но на сей раз Слава не расслышал.

Над головой прогудел словно бы… да.«Зеро» с поплавком качнул крыльями, мелькнул испорченными белой птицей красными «хиномару»11, повернул в сторону открытого моря. Сара попрощалась.

4

На борт вела обычная дощечка-сходня с набитыми поперек полукруглыми деревяшками, как-то по домашнему, подумал Слава. Светло-серое покрытие палубы, однако, напоминало дорогой палас в отеле, матовое, приятно упругое, ноги не скользили.

Он вытащил смартфон с координатами обратной дороги из кармана, протянул Летаве.

— Возьми. Разберешься, если со мной что. Там в картах забита дорога домой первой записью.

Она молча взяла, обнять или чмокнуть не попыталась.

Лета осталась у машины. Так ничего и не сказала, даже не выругала. Морская змея семибатюшная.

Их встретил Мату. Босой, как и раньше, но в оранжевом жилете, дисциплина и техника безопасности. Матрос притащил такой же для командира, глянул на Славу — и смотался, принес еще один. Жилет сдутый, легкий, с немного странными блестящими застежками. Слава надел его, Мату ткнул куда-то у воротника, жилет как бы стянулся и сел по размеру, не стесняя и не болтаясь. Годная вещь.

— Сам… надуться если вода, — на корявом полуанглийском, но вполне понятно. Мату блеснул улыбкой, лицо круглое, не то чтоб красивое, но доброе, и по кивку командира откинул дверцу в стрелковую башню.

Фората помог Славе усесться в удобное легкое креслице в чем-то вроде карданного подвеса. Джойстик управления на откидном подлокотнике, со спусковым курком, рядом пара квадратных кнопок, синяя и красная. Больше ничего, ни прицела, ни приводов наводки. Пара стволов в дырчатых кожухах торчали по сторонам кабинки, вроде нижней, подбрюшной турели у «летающей крепости», только наоборот.

— Смотри, ганфайтер, — Мартино ткнул в красную кнопку, та засветилась, перед Славой появилась голубая, прекрасно различимая овальная прицельная сетка, как паутинка. Красный крестик в середине и какие-то значки вроде арабских по краям.

—Будешь наводить ручкой, на ней курок. Стрельба залпом, перегрева не бойся, синяя кнопка перезарядки, а вот, слева, маленькая красная дуга, она становится меньше, а как критично мало патронов замигает. Тогда жми синюю. Но короба тут здоровые, на пару боев хватало. Цели будут подсвечиваться, красными треугольниками. (А чего тогда все не автоматизировали? Стреляло бы само. Но Слава, конечно, не спросил, какой смысл).

Башня бронирована, и в общем неплохо. Связь включится сама, наушники-микрофоны не нужны. Открывать и вылазить вот желтая ручка, за плечом, дерни раз.

«А чего тогда с Дау?» чуть не спросил Слава, но сам увидел невеликую оплавленную дырку в довольно толстом, сантиметровом остеклении слева, против своего виска. Ясно. Достали.

— Храни тебя святой Мартин, — итальянец потрепал его по плечу и захлопнул створку башни.

Оставалось только ждать.

Слава качнул удобный, анатомически выверенный джойстик из какого-то шероховатого материала, не пластика, рука не потела, хотя он волновался, и сидела ручка в ладони как родная. Стволы двинулись, вверх-вниз. А вот так, вбок… башня развернулась в сторону мачты, бесшумно и споро, но дальше не пошла… ясно, безопасные сектора продуманы, свой кораблик не подстрелишь, спасибо и на том. Стрелять он, понятно, пока не стал.

Под ногами негромко загудело, чуть заметно дрогнул весь корпус «Дьяволенка-второго». Откуда-то в лицо Слава подул приятный поток прохладного воздуха… а, вот тут, сбоку сиденья, на небольшом тапециевидном пульте, рубиновые и голубые клавиши регулировки, вроде как у «Вольво», положение сиденья, потоки обдува, тускло светятся «грудь-ноги», так и оставим.

Он наконец-то смог оглядеть мир вокруг. Башня завертелась. Вон там мачта старика «Щорса», а вон желтая машиненка на сером пирсе. И рядом тонкая светловолосая фигурка. Машет? Показалось?

—Отходим! Всем занять места, бамбини. — Будто Фората рядом, говорит под ухом, ни малейшего искажения. А механика Слава так и не видал… Почему Голиаф? Имя или фамилия? Ну, познакомимся.Если вернемся.

Он не задал себе вопрос «кой черт понес на эту галеру». Помочь антильцам… наверное, правильно. Да и терять, в сущности, так мало осталось. Ведьма права. Вот оно, море, кругом, громадная соленая луужа…

Над головой рявкнул коротко низкий тифон, причал отодвинулся, показалась полоса зеленой воды.

«Не лужа», подумал Слава. Он задрал голову, ага, вот и боевой флаг, плещется, только «Прощания славянки» и не хватает. Лета, наверное, сотни раз, куда чаще него, слышала мелодию, на кораблях постоянно наяривают.

Толчок. Гул не изменился, так, на границе слуха, и остался, но «Дьяволенок» приподнял нос, потом поднялся весь, словно на невидимых домкратах. Теперь водные морщинки слились в единое смазанное поле. А скорость-то бешеная, не чета прогулочным яхточкам. И даже гидроциклу, куда там. Почти самолет на взлете.

В башне комфортно и прохладно… а снаружи рядом с катером повисла птица, не чайка, похожая, с темно-палевым опереньем и тонкими, как у стрижа, крыльями. Глянула на них искоса, блеснула глазом-бусинкой. И медленно улетела задом наперед за корму. Однако.

—Минут пять, они уже в виду порта, Слав, когда появятся красные треугольники, не спеши. Подберемся ближе. Я, diavolo, наполовину уверен, bastardi знают про Дау. Кто-то их наводит с берега, porca puta. А тебя точно не ждут. Думают, я буду пускать торпеды, не отбиваясь, они насядут с бортов. Катера у них не быстрее «Дьяволенка», но маневрируют лучше.

5

Сперва они увидели торговцев. Которых, в общем, и шли охранять.

На прицельной сетке как кузнечики, сели два зеленых ромбика. Так, свои. Острые глаза Станислава уже различали на водном поле два торговых суденышка. Низкобортные, какие-то кряжистые, одно с двумя мачтами, второе с одной, без труб. Черные с грязно-белыми надстройками. Не то чтобы маленькие, посудины каждая с речной теплоход. Они немного переваливались на пологой, мирной волне, ни дыма ни выхлопа. Не паровые машины и не дизеля там трудились.

Над головой пикнуло, там появился и спикировал еще зеленый крестик… а, привет, летчица, и ты здесь. Он не успел поднять взгляд, как уже неприятно дернуло слух парой аккордов. И невдалеке от торговцев зажглись алые треугольники основаниями вверх... один побольше… рядом… два, три, четыре, пять… да чтоб вас, целая флотилия.

«Дьяволенок» дважды рявкнул тифоном, лег на борт, у Славы начала кружиться головав и в виски точно свинца налили. Теперь Фората выжимал из кораблика все соки, сто двадцать, а пожалуй, и сто пятьдесят в час, на палубе, конечно, сухого места не было, но в своей стеклянной салатнице Слава совершенно не замечал водяной пыли, даже потеки воды странным образом отдувало от башни. Кто-то очень башковитый проектировал этот катер, и не факт что вполне человеческий разум.

—Не стрелять!— Фората в ушах как живой, — О, «Инзор», вот его и попробуем ущучить. Им будет не до абордажей, будут отбивать белесого хрена. Самый полный, Го, торпеды на «товсь», Слав, огонь по моей команде, не раньше.

Казалось, куда еще, но катер приосанился и рванул быстрее. Торговцы как на карусели откатились в сторону, теперь нос «Дьяволенка» указывал на самый большой красный треугольник. Гудение усилилось, под сиденьем пол подрагивал, но шелест воды слышался и так, по сторонам корпуса выросли седые усы, откуда-то внизу, ну да, там подводные крылья.

Слава ничем теперь не мог помочь.

Он начал считать секунды. Сверху над башней скользнул крестообразный силуэт, мелькнул в стороне. Впереди ухнуло, похоже на взрыв небольшого снаряда.

Слава развернул башню так, чтоб видеть ребристые трубы по сторонам палубы. Крышки на них откинулись вверх. Спрева мелькнул помеченный красным треугольником низкий серый предмет, остроносый, с синим огнем на борту. Отстал.

—Duo... uno… entrambi sono andati! — на нервах переходит на свой, подумал Слава. Его колотила мелкая дрожь, хоть сиделось вполне комфортно. Из обеих труб вырвались темные туши, пшшш… нырнули куда-то вниз, в пену, катер отвалил в сторону, Слава крутанул башню и наконец увидел их мишень. «Инзор».

Под голубыми небесами, по зеленоватой волне шло нечто, напоминающее не то кинжал в ножнах, не то сверхзвуковой утюг. Покатый нос, низкая надстройка как гребень динозавра, пара не то стволов, не то ракетных установок в турелях на обращенном к ним борту, весь тускло-зеленоватый, словно покрыт окислами. Биомашина. За его обрубленной кормой тоже тянулся пенный след, пер «Инзор» ходко, хоть и не так быстро.

Два желтых всполоха на вражеских турелях, у его борта вспухли два тугих клубка разрывов.

И, к сожалению, без следа повреждений.

«Промазал», вслух подумал Слава.

—Нет, он подорвал торпеды, прыткий урод, — отозвался командир. — Твоя теперь работа, банда вокруг, жги!

«Диит, диит!» Красные треугольники, два...три. Слева выскочил приплюснутый серый катер, уже знакомый, мигнул синей фарой, может и прицелом. Да хрена лысого вам. Слава перекинул джойстик, нажал, мы в таки игры в детсаду играли. Красный крестик лег на серую скулу. Из его стволов с частым громом вырвались белые всполохи, ушли в катер… еще чуть. И Слава попал. Те не ждали, похоже, пробуждения башни. В низкой надстройке чужака появилась дыра с ведро, еще одна, внутри блеснуло алым, враг потерял ход и отвернул. Агааа, кренится, ушел под волну!

Вынырнет?

Не видно.

Справа такой же, но этот успел, по башне, по борту «Дьяволенка» как плетью многохвосткой стегануло, взвизгнул непонятный сигнал, может и пожарная тревога. Слава ударил в ответ, не понял, попал ли, вотеще треугольник, довернул, выпустил очередь, обратно… два катера теперь брали его в клещи, и под огонь не подставлялись, держались внизу, где палуба мешала стрелять. Черт, почему «Дьяволенок» такой широкий, он же не баржа.

Правый выскочил совсем рядом, и тут из люка в надстройке «Дьяволенка» поднялась полуголая фигура в оранжевой жилетке, с длинным на плече. Похожим на копье с рукоятками, но не гранатомет.

«Фууххх», почему-то зеленый светящийся след, на чужом катере зеленое пламя, разгорается на корме...нет, сбито. Оттуда дробно застучали несколько вполне обычных стволов вроде пулеметов.

И фигура упала, раскинув тонкие смуглые руки, наполовину высовываясь из люка рядом с башней. Оружие отлетело и пропало за бортом.

Станислав не думая соскользнул с кресла и рванул ручку выхода. Секция башни откинулась, внутрь ворвался водяной смерч и низкий турбинный гул.

В предплечье у Мату темнела дыра и оттуда текла темно-рубиновая кровь. Аптечка? Бинты? Где-то оно было, но сейчас… А! Слава сорвал с шеи подаренную тряпку и не очень умело, но старательно забинтовал рану. Надо перетягивать выше? Или он сделал только хуже?

Однако же кровь унялась на глазах, Слава коснулся повязки— и отдернул ладонь, его словно электричеством ударило, не не болезненно. Мату заморгал, пощупал повязку и что-то заговорил благодарно, закивал, указал себе на пояс… ах да, страховочный канат, тонкий алый тросик, пристегнутый к поясу жилета, точно, лопухнулся, понял, люк, ага, лезь обратно, справлюсь.

Удара Слава не услышал, «Дьяволенок» вздыбился, дал резкий крен, кракнуло что-то внизу за бортом, «крыло, подводное крыло».

Станислав полетел, полетел к боту и сорвался, вода близко, он не очень ушибся, только на секунду потерял соображение. Сучье вымя, палуба оказалась такой узкой…

Жилет тут же начал надуваться, стискивая грудь, одежда вымокла, хорошо, море не ледяное, жить можно.

«Дьяволенок» удалялся, накренившийся, с торчащей из воды острой плоскостью, уходил необратимо. Слава впопыхах глотнул соленой влаги, выплюнул, глаза защипало.

Кто-то гортанно крикнул сверху, и на голову упала обычная сеть вроде рыбацкой.

6

Как его вылавливали и конвоировали пираты, Слава помнил смутно. Никто не зверствовал, впрочем, стянули руки за спиной чем-то типа пластиковой стяжки, ага, попробуй освободиться булавкой, припрятанной в ухе. Одетые безо всякого подобия формы, ражие ребята, без женщин, разных цветов кожи, бритые наголо или с длинными хайрами, а то и дредами, тут явно не волновались насчет единообразия. Глядели не зло, скорее с торжеством, переговаривались непонятно, но ехидно.

Он не успел толком разглядеть палубу «Инзора», вздернули за плечи, толкнули в какую-то полукруглую дверцу. Коридор в голубоватыми тусклыми плафонами в потолке, и наконец, каюта. Тут Славу усадили на довольно приличное черное мягкое кресло с заголовником, руки теми же прозрачными стяжками принайтовали к подлокотникам, на прощанье дали легкую оплеуху и оставили.

Он попробовал подвигать руками, нет, подвиги в духе старых фильмов с Арни отпадают, кресло прочное, подлокотник не вырвать. Да и он не мистер Олимпия, знаете. Оставалось оглядываться.

Как бы не капитанская каюта. Точнее, квартира. Узкое закругленное по бокам окно тонированного стекла, удобный стол с тремя черными пустыми экранами и, скорее всего, клавиатурой с парой мышек, правда, незнакомого вида, из прозрачного голубого материала. Пара небольших, мягких на вид зеленых кресел без подлокотников, шкафы вполне привычные, темного дерева. А вон, на полке под прозрачным колпаком, модель «Инзора», вроде бы похож, длиной примерно с пару локтей. Откуда-то в памяти Станислава всплыло выражение «модель паровоза размером с кошку», он хмыкнул.

Пол чуть-чуть вибрировал, «Инзор» куда-то шел, может, на секретную базу. Ну, это мы попробуем узнать, если выживем.

Странно ли, но страха он не испытывал. Может, конечно, отправят по доске… но тогда на кой морской черт тащить сюда, явно к начальству? Нет, его, конечно, можно пытать, но при всем желании выдать нечего. Про японский самолет и подводные крылья, Слава подумал уверенно, они все знают и так. И вообще знают про остров Антилию кууда побольше него, пришлого кекса.

Воздух прохладный, запах вроде лимонного, легкий, не духи, может, ионизатор. Одежда совсем высохла, и первыми — чудо ботильоны, хорошо, не слетели. Ценнейшее имущество.

На стене картина маслом, пейзаж, три четверти, простая черная рамка. Непогожее, но спокойное море, белый причал и белые островерхие башни за ним, может и средневековые, но точно не земного средневековья. У причала странное округлое судно, скорее подлодка с массивной рубкой, на причале человеческие фигурки, и не разглядеть, как одеты, но пестренько. А, вон те ближе к кораблю шеренга, экипаж, в таких вроде бы светлых фуражках, может и бескозырках, и темных костюмах, а между пестрой толпой провожающих и строгим коротким строем две женские фигурки, в светлом и темном платьях, длинных, старинных. Вроде и простой сюжет, а художник небесталанный, картина пронизана прозрачным мягким светом, хоть тучи серые, и море скорее серое, чем синее. Грустная сцена. Не на парад уходят.

—Любуетесь? Да, старая работа. Сюжет из учебника истории. Моей истории.

Говорили по английски. Чуть сипловато, но четко и разборчиво, с заметным акцентом.

Он вошел беззвучно и упал в кресло. Неа, шалишь, за боцманмата какого, чего б то звание не значило, тебе себя не выдать.

Слава вспомнил сорвавшееся у графа «белесый. Вот знал бы в плен попасть, расспросил поподробнее. О, вспомнил, кого напоминает: героя старого фантастического фильма. Черный верх, френч с воротничком-стойкой, на левой стороне груди золотые и разноцветные значки, все непонятные. Сам себя награждает или в прежней жизни (не со школы же идут в пиратские капитаны) заслужил? По рукавам над обшлагами золотые стрелы указывают вверх. Темные бриджи с тонким серебряным кантом, невысокие черные сапожки. И темные очки с овальными стеклышками. Пижон. Но не смешон, какое.

Хоть на вид и не стар, кожа гладкая, щетины не видно, только весьма бледен, волосы, довольно длинные, наверняка на шее стянутые в хвост, совсем седые. Даже не седые, пепельно-белые, будто под рисовой пудрой. Не парик, нет, над высоким лбом зачесаны назад, видно, живые. Губы тонкие, подбородок узковат для морского волка. Да и руки скорее изящные, чем могучие, ногти длинные, как у потомственного бездельника. На среднем пальце правой перстень вороного металла, все украшения. Ну, фамильный, не иначе.

Тьфу ты. Да у него на правой шесть пальцев. А на левой пять, то есть не дитя параллельной эволюции. Точно, шесть, как бы пара мизинцев одного размера. Ну и шняга. И не скрывает.

«Белогвардеец-вырожденец», подумал Слава и ответил:

—Хорошая картина, провожают в суровый и дальний поход, ясно же.

—Да, в поход. Давно и далеко. А вы, значит, на замену погибшему стрелку. Славный парень был, жаль, я бы взял к себе не глядя. Но идейный. Да вы не думайте, остров через полчаса вашу историю узнал в деталях, глаз много, ушей тоже, а ртов лишь вполовину меньше.

—Я догадываюсь. — Давно Слава не говорил по английски, ох, детские впечатления, погружение в летней школе.— Так-то я тут случайно. И не собирался.

— Да, еще один тайный проход. Мы про него слышали, конечно. И сразу полезли за пушку спасать остров от пиратов? А подругу на берегу бросили. Стреляете вы порядочно. Один катер в расход, второй на долгий ремонт… людей у меня побили. Ай-ай.

Как ни нелепо, но Славу едва не вогнало в краску. Хитрый пиратюга. Сам бандит.

—Но мы к военнопленным гуманны, да. Я капитан «Инзора» и нашей черной флотилии. Можно просто Альд. Вы?

—Станислав (все равно в курсе). Я даже и не знаю, какой толк меня допрашивать. Сами все знаете. Если только о предыдущей биографии. Правда, там ничего интересного… или особо веселого. Слушайте, а можно вас спросить? Просто у меня… дома пираты ну очень далеко. И настоящего пиратского капитана увидеть мне в жизни не светило.

Слава поерзал. Затянули не зверски, но ощутимо.

—Нет, рук я вам пока не развяжу, Станислав. Мало ли, глупости надумаете. Да и убивать вас желания нет. А спрашивать спрашивайте.

— Зачем вам вот это? Денег нет, нужда одолела? Из флота уволили? Могли бы хоть на острове осесть с командой… (как граф, чуть не ляпнул он).

— Рыбу ловить? Хотите главную тайну? (Славе показалось, он чуть не улыбнулся). Ресурсы нужны. Для стратегических нужд. На нашей Родине.Там как обычно, борьба за власть, влияние и политика. Большая, вонючая и грязная (Альд произнес последнее без малейшей рисовки, констатируя).

— А попугая у вас нет… жаль. Ручной птицы или зверька там. Обезьянки. У наших пиратских капитанов было принято заводить когда-то.

— Нет. По некоторым причинам. Интересно, чем еще я не похож на ваших пиратов.

—Да так-то… одеты небогато, саблю не носите, на рее вздернуть не грозитесь. И вообще, у нас так скорее выглядят офицеры из благородных семей. Наследственные военные.

— Тут выстрел точный.— Славе показалось, он удачно нащупал тему, Альд откинулся на спинку, и Слаа только теперь понял: капитан страшно устал, держится на нервах и воле, истинно стальной, — и я наследственный военный. Из… (он пробормотал что-то на родном, наверное) не то чтоб благородного но аристократического рода. В далеких предках даже король замешался. Незаконно, правда, но королевский бастард в те времена тоже недурно, перед крестьянином или каторжником-то. Король оставил жуткую репутацию тирана и колдуна, так впрочем лучше. Заметили?

Он пошевелил шестью пальцами правой руки. Зрелище престранное и не то чтоб приятное. Слава, конечно, не подал виду. Он немного освоился, и вместо страха испытывал любопытство… и, как ни нелепо, невольное сочувствие. Нашел кому.

—Это у вас от него? Королевская печать?

—Может и от него, дела давние. Но вот что моё то моё. Проклятие. Не видали?

Он снял очки и подмигнул.

Вот тут Станислава передернуло.

Глаза не розовые, как пристало альбиносу. Глазные яблоки темно-багровые, цвета запекшейся венозной крови. Среди белых ресниц под внезапно темными бровями. Слава сразу поверил — не линзы. Такой дешевкой Альд бы не прельстился. Да что ж они то одна, то другой…

—Подарок демонов, с нынешней как бы жизнью, ад ее сожри, — Альд надел очки, и Слава ощутил легкую благодарность.

Чем заняты русалочка и друзья? Знают про его пленение? Думают, как вытащить?

Задал им забот, живой труп.

1В русской озвучке «Буги» удачно перевели как «Бугай».

2С 1424 года на европейских картах в Атлантике изображали остров (или группу островов) Антилия, или Остров семи городов. Когда миф разоблачили, название перекочевало к нынешним Антильским островам.

3Акул не видела. Кто эти дети? Особенно девочка? (иврит)

4Спасибо (иврит).

5Прозвище гидроплана «Зеро» у союзников.

6Дикое дитя, исчадие (итал.)

7Урод (итал.)

8Банда ублюдков! (итал.)

9Дерьмово (итал.)

10Свинская корова (итал.)

11Красные круги, древний символ Ямато.

Часть 4

Гнев русалки

В мщении и любви женщина больший варвар, чем мужчина.

Фридрих Ницше

1

Сумерки легли на Антилию, на многие воды и зеленую сушу. Изувеченный «Дяволенок-второй» встал на ремонт в небольшой док у южной бухты. Возле маленькой пристани слегка покачивался поплавковый «Зеро», лопасти винта как рога угрожали морю. А на пристани, свесив стройные голые ноги, сидела белокурая девушка, и беседовала с чудовищем.

То развалилось в вальяжной кошачьей позе, сложив серые лапы и слегка подергивая длинным мохнатым хвостом. Что-то в разговоре Бродягу не устраивало.

—Ладно, раз ты так уверена, твои пойдут нам навстречу…

—Послушав меня, пойдут.

—Вуаля, исторический момент настал. Добро пожаловать в союз живых, неживых и полумертвых. Достану я тебе всё. Никогда не мог отказать блондинкам! Да и парнишка мне тоже понравился… точно часовые? Радиодетонаторы удобнее.

—Я узнавала. Радио они глушат чем-то убойно. Были… проверяльщики. Мало кто вернулся. Придется так.

—Как люди-лягушки в старину… ладно, будут часовые.

Он почесал бок задней ногой вполне собачьим манером. Поднял почти человеческую кудлатую голову:

—О, шалом алейхем, Сарочка! Мое почтение. Шалом капитану. Фильтр с меня.

—Шалом, Бродяга. Я передам.

— Я уже отбываю, дел по… по хвост.

И пропал, мгновенно и беззвучно

—Шебутной он. Но так верить ему можно, — Сара, в замасленном комбинезоне, волосы стянуты в хвост, селе рядом. С облегчением потянулась, поболтала в воздухе добротными кожаными ботинками.

—Ох, все жилочки чертова Руфь вытянула. Опять бензин дрянь, все забивает… ссут в него, что ли.

—Какие новости?

—Торговцы уже разгрузились. Пираты ушли к своим воротам. Миль двадцать к юго-западу. Те должны открыться часа через два после завтрашнего рассвета, раз в неделю. Потрепали мы их, сваливают на свою базутам.И Славу увезут. Ты не сомневайся, жив он. У нас все и всё узнают мгновенно… и среди мамзеров банды Альда есть источник, чего там. Меня-то помнят.

—А с чего тут нас не любят?

—Давняя история. До меня еще. Четверо рыбаков, бней занот1 поймали в море раненую русалку. Надругались и убили. Потом один раскололся на берегу по пьяни. Я б их сразу арестовала, но тогдашние протормозили, ублюдки вечером ушли в море.

Утром лодка стояла у причала, грамотно пришвартованная.

А они висели на рее привязанные за ноги. Им отрезали… ты поняла, и запихнули в глотки, раны прижгли, чтоб не истекли кровью. А в задницы поглубже вогнали спицы от штурвала. Доктор, кто делал вскрытие, клялся, провисели они довольно долго еще живыми.

Сара вздохнула, глядя в море.

—С тех пор ни разу ссор с русалками не было. Но относятся к вашим… ну, так себе относятся. Без воодушевления.

—Я понимаю.

—Поплывешь выручать? Успеешь?

—Думаю, успею. Спасибо, и графу привет передавайте, когда вернется.

—С медалью, ага. Все же хорошо они с твоим Славом врезали живоглотам.

Она поднялась и сказала:

—Ну, мазаль тов2 тебе и ему. Вы в нашем доме всегда родные дети. Своих-то у нас нет.

Сара ушла, стемнело еще пуще, луна прорвала облака, и зажглись первые звезды, когда на пристани оказался Бродяга, свалил со вздыбленной спины перед ней пару длинных черных рюкзаков, как переметные сумы.

—Ну, задачку на три минуты задала… там еще и охрана с пушками, нет, нервы делать умеешь не хуже одной знакомой. Доставай из бокового, да, взрыватели хорошие. Еще что-то? Помочь в лодку перенести?

—Пожалуй, нет. Большое спасибо, дальше я сама.

—Как знаешь. Удачи в ночном море.

И снова пропал.

Она легко, не напрягаясь, подняла рюкзаки на вытянутых руках. Спрыгнула с ними в лодочку, суденышко качнулось, но сразу успокоилось. Лета скинула одежду и облачилась в Славин гидрокостюм, великоватый, но, похоже, ей это не мешало. Теперь, черная на темной воде, она стала почти невидимкой, только светлые волны волос блестели под луной.

Бесшумный электромотор понес лодку от пристани, от молчащего самолета, от друзей. В открытое ночное море.

2

После беседы, далекой от допроса, Станислава отвязали, провели в маленькую каютку без окон, похоже, ниже ватерлинии, серо-зеленоватые стены, топчан, дверь в кабинку санузла, и маленькая стальная тумбочка. Мебель привинчена к полу, вряд ли от буйных пленных, скорее против качки. В санузле Слава смог наконец-то принять душ, он не любил ощущение соли на коже. Заглянув в овальное зеркальце, полюбовался на небритую, лохматую, заметно красноглазую физиономию. Красавец писаный. Часы с него сняли, ничего не сказав. Вне времени оставили, да.

О, полотенце, маловато, но сойдет. И кусок темно-синего мыла, чем еще могло оно быть. Мыло дало пышную пену, вода мягковата, но теплая.

Кой морской черт, перед смертью не намоешься.

Когда он вышел из душа, на клеенчатом топчанчике лежала свежая зеленая рубашка, похожие на джинсы серые штаны грубой ткани, но хоть его боты остались на месте. О. Даже подкрахамалено. Ну и забота.

Кто-то стукнул в дверь и сказал по английски, шепеляво выговаривая:

—Капитан Альд ждет к ужину. И настаивает. Пока отдохните, часа три есть, я за вами приду.

—Спасибо на том, флибустьеры!

Слава улегся и, кажется, задремал. Поделать все одно нечего, а отдохнуть стоило.

Его разбудили, по ощущениям, часа через четыре. Пара абы как одетых моряков знаками показали протянуть руки… а куда денешься. Застегнули на руках и щиколотках легкие серебристые кандалы с длинными цепочками. Не сталь, конечно. Похоже на цинковый сплав, но ясно, не хрупкий цинк.

Капитан ждал его в каюте побольше своей, где они говорили впервые, посередине овальный светлый стол, привинченные стулья с высокими кожаными спинками, знакомое овальное окно, затемненное, ни зги не видно. На стене картина, снова в простой светлой рамке: старомодный броненосец с парой высоких труб уходит к горизонту под низкими тучами, на переднем плане маленькая фигурка: черноволосая девушка, со спины, в длинном платье, рядом переминается вроде бы собачка, странная какая-то. Что-то в ней не совсем собачье. Поза? Сложение?

На столе бутылки, разномастные и незнакомые, но вполне привычного типа, блюдо с жареной рыбой, блюдо с тарталетками, еще закуски. Слава сел, цепи звякнули, напоминая. Мрачный смуглый растаман с косичками и бородой веником, в черном длиннополом костюме, поставил перед ним тарелку рыбной ухи. Пахнет дивно, вроде вареной форели. И выглядит как в хорошем ресторане. Ага, ложки и вилки самые обычные, ножик с круглым кончиком.

—Ешьте, — сказал голос капитана, — не чинитесь. У нас попросту, плюньте на всякие политесы, одна ложка, одна вилка и нож. Пираты грубые ребята.

Капитан Альд, все в том же костюме, но вместо сапог остроносые туфли, опустился на сиденье напротив, тут же тарелка оказалась перед ним, растаман прислуживал командиру куда проворнее.

Выглядел Альд, уже без темных очков, менее жутко. Слава начал привыкать к красным глазам, да и не больно тот пялился, тут же взялся черпать суп с нормальным здоровым голодом. Слава последовал доброму примеру. Не форель, но вкусно. Очень. Сцапал тарталетку, вроде рыбного сурими, но нежнее и с привкусом паюсной икры. Годится. Сытым и тонуть легче.

— Милейшая леди Сара, — капитан придержал ложку на весу, — сегодня в Антилии пробовала узнать, нет ли способа лечить болезнь… в общем у вас ее зовут рак. И я думаю, по просьбе знакомой. Вы не удивляйтесь, у нас свои источники.

Сказал по секрету — сказал всему свету.

Я уверен, в моей команде тоже есть… слабый шпангоут. Догадываюсь, кто. И пусть, лучший способ передать информацию врагам.

Насколько в курсе, мои дражайшие враги, пара в высоком замке здоровехоньки… ваша подруга таким страдать тожене может. Отсюда вывод… вы не случайно так лихо полезли в орудийную башню. Терять вам, в сущности, нечего. А?

Слава пожал плечами. Капитан не обиделся и слегка ухмыльнулся.

Взял низенькую пузатую бутылку зеленого стекла, налил себе, в бокал пленному. Показал Славе полукруглую этикетку. На фоне бушующего моря пышноволосый, брадатый могучий старец в белой хламиде, не то Гэндальф, не то Морозко, вздевал руки. Снизу корчилась зеленая слизистая тварь, стилизованная, но противная. Золотые непонятные литеры дугой.

—«Преподобный Грейд — демонобоец». У нас называют «Грейд с закуской». Слаще молока матери. Наше здоровье?

Слава поднял округлый бокал за плавно расширяющуюся ножку. И хватил за капитаном. Мы, русские, после первой не закусываем.

В рот плеснуло луговым духом, сладостью фруктов, пряными травами и морской горечью, «улей и сад», откуда-то вспомнил он, «мне в рот запихнули улей и сад». Он не закашлялся и не скривил рот. Держим марку. Ох и послевкусие, на тот свет без остановки, не гадая, в ад или в рай. На душе потеплело и он сморгнул слезу. Благодать благовествуя, ага.

—Жить хотите? — спросил капитал, вкрадчиво так. — Жить полной жизнью, дьявольски долгой, интересной, с любовью и удовольствиями. Такой, как у меня.

—Вы же сказали, проклятие. — Слава собрался, голова перестала кружиться. Ага, тарталетка, теперь можно, форсу он навел.

—И это тоже. Как всегда, единые и борющиеся противоположности. Но оно лучше чем муки, смерть на больничной утке и крематорий, просто поверьте.

—Вампиром стать? Искушаете и укушаете?

«Не ходи в упыри» говорила, эх, где ты сейчас?

—Без укусов обойдемся. Вот. Смотрите. — Альд щелкнул белыми пальцами, растаман-официант внес блюдо с...пожалуй, крабом… хотя и похожим на омара. Несомненно, вареным, панцирь огненного оттенка.

—Попробуйте, вкусно. Ломайте клешню.

Слава отломил угрожающе зазубренную клешню, пососал белое мясо. Да, нежное и тающее, похоже на краба, но солонее. Вареное со специями.

— А теперь внимание. Следите за руками.

Капитан достал откуда-то золотую треугольную коробочку с табакерку. Остановил над ракокрабом. Время пошло.

Черт морской, рак дернулся! Дернулся, точно. Вторая, целая клешня, щёлкнула, ноголапы по бокам сплющенного тулова зашевелились, двойные усы дернулись, мутные глазки на выдвижных стебельках налились багрянцем и задвигались. Ракокраб чуть не рванул с тарелки, разгребая листья вроде салатных но… хряп. Его проткнул нож капитана. Однако не прикончил, живехонек… живехонек. Краснота сошла, тварь становилась бледно-желтоватой, глазки кровавые, как у капитана… родня.

Альд снова щелкнул пальцами, растаман мигом унес блюдо, придерживая скребущуюся зверюгу.

—Без этого сокровища, что дороже всех благ земных, — он открыл коробочку и показал. Какой-то серый металлический, что ли слиточек вроде кулона, совсем невзрачный, — оживленное распадается на безобидную плесень. С ним может жить столетия. Да, может, от смерти вас не спасет, поздновато. Зато после оживит и заряда хватит лет на триста. Нравится идея?

—Жажда крови прилагается? — Да, Слава остался под впечатлением. Адская выдумка. И ножик не страшен. И кол, похоже, тоже.

—С ней можно справиться. Вылечим. Я так уже и не помню, когда последний раз... волновался.

—Но ведь с условиями? А?

—А как же. Стрелок вы годный, личность интересная и разумная. Пойдете ко мне… квартермастером3. Вторым помощником. Не так плохо, по вашим мерам: второй помощник на крейсере первого ранга? «Инзор» лапочка, вы его полюбите. Место как раз вакантно. Вашими стараниями, он командовал абордажной партией на потопленном катере. Замените его… не навсегда. Лет на двести. Справедливый обмен? Двести лет на почти бессмертие?

«Двести лет грабить и топить корабли».

— И воевать с антильцами?

—В том числе. А кто они вам? Родня?

Слава вспомнил взгляд «графинчика», ворчание Сары. Не родня. Конечно.

—Подумайте пока, — капитан откинулся на спинку и потянулся за очередной бутылкой. — Время терпит. Завтра утром мы пройдем наши ворота. Пообвыкнетесь в моем мире, там не так уже плохо. На берег съездите… под присмотром. А деваться вам оттуда, в сущности, некуда. Ах да, держите. Неплохая машинка, но будет гораздо лучше.

Слава взял свои утраченные часы, целы. Показывают десятый в исходе. Надел на руку: как родное пожатие. Где сейчас родные? А Лета? Переживает сидит на причале?

Альд налил в бокал золотистой влаги и салютовал:

—За будущую карьеру, морской волк!

3

За полночь. Часа полтора с начала «собачьей вахты». Луна иногда являла круглую мордочку, но тут же завешивалась темными рваными облаками. Низкий, затемненный «Инзор» притаился на морской глади, вокруг черные сигары катеров. Над длинной надстройкой крейсера неустанно вертелась антенна, похожая на сложенные крылья летучей мыши, но не видела ничего угрожающего.

Вахтенный на левом борту тоже. Он плюнул в темную холодную пропасть, покрутил длинный вислый ус. Ветер забирался под куртку, самое поганое время выпало. Самое гнойное. Вахтенный поглубже надвинул ушастую полукепку с утиным козырьком. Командор тоже… спекся. Ни грамма золота, ни монетки серебра. Еще и катер потеряли. Сидим теперь как жаба в нужнике, даже дома нечем похвастать. Обещал подруге жизни золотые серьги… Опять будет ныть и донимать, «толку с тебя как с бритого ежа», ага.

Он поправил на боку короткий автомат, вот же как ни поверни, неудобно, и холод от железины лезет в подреберье, как с мертвой горбуньей спать…

Очень белая, нежная и сильная кисть руки зажала ему нос и рот, рванула вправо. Треск.

Черная женская фигура, изящно-округлая, закинула за спину оружие, по выпуклому борту бесшумно отправила в воду труп, на забыв обыскать карманы. Прошла до ближайшего люка, потянула ручку. Открыто, ну да, отсюда придет смена. Если успеет. В лунном луче блеснули очень светлые волосы, стянутые в хвост. Дверца чуть слышно клацнула.

Снимать оковы со Станислава не стали. Вернули в прежнюю каютку, вроде бы и без грубостей, под локоточки.

Капитан «Инзора», похоже, интересовался его согласием формально. А куда ты денешься,отмотаешь двести лет пиратом.

Стать пиратом Слава не мечтал даже ребенком. Вонь, качка, сотрудники хамы, на любом абордаже могут ногу отчекрыжить и иллюминаторы выбить. Попугай капитанский орет и дразнится. Даже пиастры не привлекали.

Еще и пиратом-упырем. Да, не крематорий. Но двести лет. И…

И Лету не увидеть. Хотя… она не состарится. Наверное.

Он перевернулся на другой бок и решил поспать. В любом положении не помешает выспаться про запас. Маячил перед внутренним взором корчащийся дохлый краборак. Да Ктулху вас пожри. С морской капустой и во фритюре.

Он почти отплыл в сонный край, когда в дверь постучали. Именно тактично, тихо постучали. Но Альда или кого-то из команды не похоже.

—Ну входите, что ли…

И, натурально, обмер.

Вошла женщина в черном и обтягивающем, с хвостом светлых пышных волос, с парой ножей на поясе. Глянула знакомыми светлыми, светящимися, будто у злой кошки, глазами. И сказала:

—Вот и я. Ждал, касатик?

И Станислав ответил от сердца:

—Не то чтобы так… но и не изумлен. Привет, морячка.

Кажется, ей польстило.

—Собирайся, пошли, Стан. Времени мало, отчаливаем отсюда. Или решил в пираты податься?

— Не только в пираты, меня тут в упыри зазывали. Капитан Альд сам упырь, не знала? Как помру, обещал оживить и к делу приставить.

Её видимо передернуло:

— А ты? Возмечтал, ну?

— Гну. Да не хочу я в упыри. Двести лет топить корабли, пошли они к дьяволу. Морскому. Только вот…

Слава звякнул цепочками.

—А, это. Пф. Вытяни рученьки-ноженьки.

Она взяла очень белыми руками цепочку между его кистей. Слегка напряглась… длиньк-длиньк. Браслеты остались, но не мешали. Ноги… длиньк-длиньк.

— Остальное потом снимем, кандальник. За мной.

К стыду своему, Слава без нее потерялся бы на корабле. Впрочем, утешил он себя, корабль даже и не земной постройки, чужой. Полутемные переходы, трапы.Округлые двери Лета открывала беззвучно, смазывали их хорошо, с виду раздолбаи, но в твердой руке. Только бы из той руки выскочить.

Рука поймала их в длинном коридоре с трубами и проводами по стенам, освещенном тусклыми синеватыми лампами. Внизу негромко гудело, там, видно, трудилась силовая установка. Пахло теплой смазкой и словно бы электрическим полем. «Интересно, мельком подумал Слава, у них обычные винты или что-то поизвращеннеее? Водометы какие?»

Лязгнула дверь позади. Заперли.И тут же впереди кто-то встал в округлом проеме. Слава рефлекторно попробовал сунуться вперед Леты, закрыть ее собой, но та не дала. Ага, с ее силищей поспоришь.

Светлые, очень светлые, почти белые волосы. Черный мундир. САМ.

Альд со спокойным, даже мирным лицом направлял на них черный толстоствольный пистолет незнакомого Славе вида. Но убедительного облика.

—А вот с вашими я пока не ссорился, морская леди. Неужто придется?

—Уйдешь, может, и не придется. — Лета стала вполоборота, держа руку у пояса.

—Мне нужен только парень. Нехватка кадров, знаете.

—Мне тоже. И я заняла раньше.

Что-то ее волновало, больше, чем вооруженный враг впереди. Слава загривком чувствовал нетерпение русалки.

—С дороги, упырь. Занимайся своими заботами. Мы просто уйдем.

—Пока вы моя главная забота. — Станиславу показалось, капитан улыбнулся, едва заметно, краем губ. И со словами:

—Посидите тут, разберемся.

Захлопнул дверь. Щелкнул замок.

Летава уже у двери, рванула гнутую рукоять… бесполезно. Даже с ее силой.

—Вот дерьмо акулье, — сказала русалка. — Быстро, ищем другой выход. Осталось минут пять.

—До чего осталось?

—Это корыто я заминировала. Потонем, мне-то ничего, а ты еще нахлебаешься… ох как он не ко времени, крыса белая.

Слава не то чтобы перетрусил, но ощутил гадкую дурноту… вроде и так приговорен, но тонуть в железной коробке ох как не заходило. Прошло.

Они начали искать, шаря взглядами по стенам. Трубы, кабели, провода...

И нашли. Над каким-то ящиком квадратная дверца с рукояткой посередине. Надпись красным, непонятная, те же буквы, Слава вспомнил, он видел на бутылке зеленого пламени.

Лета выхватила нож, повозилась, люк подался и со скрипом отошел. Разносторонне талантлива. Ну да, не впервой шастать по кораблям.

Не спрашивая, она протиснулась первой.

Стенки холодные и немного влажные, Слава намочил макушку. Браслеты еще эти…

Впереди Лета одним движением выбила какую-то крышку и в лаз проник знакомый гул… а еще свежий морской воздух.

Люк вывел в отсек с трапом наверх, то что нужно. Они поторопились по ступенькам, вот невеликая площадка и стандартная овальная дверь… на палубу, судя по воздуху.

Дальше короткий коридор с синей лампой в потолке, еще дверь. Открытая. И те, кто за ней стояли.

Капитан с пистолетом впереди. За ним пираты с оружием. Абордажную команду поднял?

Снаружи светила луна и серебрила его волосы.

4

—Надеюсь, не заблудились? — Альд улыбался уже открыто. Багряные очи прищурил.— Теперь и бежать некуда. И отбиться от десятка человек даже у вас, герои, навряд ли. Зря вы ему цепочки порвали, леди, пригодились бы еще. И вам подыщем украшения.

Лета не ответила, глянула на Славу и шепнула:

—Сразу за мной…

Гулкий удар снаружи. Еще и еще.

Бу-ухх, бу-ухх, бух.

В фонтанах огня и воды разламывались и тонули оставшиеся пиратские катера. Кто-то заорал на непонятном языке, с крейсера метнулся и заплясал на волнах сиреневый луч прожектора, поздно, поздно.

Одни обломки на темных глянцевых волнах.

Альд оглянулся, впервые потеряв уверенный вид. Пистолет дрогнул.

Пол ударил Станиславу в подошвы, крепко наподдал. За бортом вырос холм воды и пламени, опал. «Инзор» содрогнулся, динозавр, получивший смертельную рану. И дернулся снова, когда сработал второй заряд, ближе к корме, к ним.

Русалка легко и невероятно быстро прянула из проема наружу. Удар, удар, подсечка, подкат. Пираты разлетелись в стороны, не успевая и понять ничего.

Палуба под ними кренилась все сильнее.

Лета прорвалась к уходящему книзу борту,Слава поспешил следом. Оглянулся. Палуба вставала на дыбы, и кроме них, на ногах остался только один, со светлой, как у русалки, головой.

Лета махнула рукой, в воздухе блеснула серебряная рыбка, и капитан Альд схватился за шею, вырывая лезвие короткого метательного ножа. Махнул пистолетом.

Как так вышло, но Станислав оказался между ним и русалкой. Пистолет бахнул дважды. Упырь наконец упал,поехал по наклонной, упираясь каблуками. Летава ухватила Станислава за шкирку и метнула с низкого борта в подступающую морскую пену. И сама кинулась следом, черно-серебряная молния.

«Инзор» застонал, переворачиваясь, граф Фората вспомнил бы свою боевую юность, если бы видел.

Блеснув мокрым темным брюхом, крейсер ушел под воду.

Слава почти оглох, но соображения не потерял. Летава рядом, волосы растрепались, газа горят золотым огнем, сказала:

—За мной держись, лодка тут недалеко.

И поплыла впереди, легкая и свободная.

Одежда намокла, отяжелела, вода прохладная, но не до судорог, худо другое.

«Вырвались, вырвались», с этом мыслью пришла боль в боку. Слава сперва подумал про контузию, кой дьявол, почему бок? И только потом ощутил слишком соленый вкус на губах. Железный вкус.

Не морская вода.

Он провел ладонью по подбородку, глянул. Луна давала довольно света. Кровь.

—Лета…

Она вернулась, коснулась его рта, словно не веря.

—Подстрелил.

—Прости… Летушка… — Слава ощутил слабость, будто сутки таскал мешки с цементом, мир расплывался, то чернел, то возвращался.

Бок болел нестерпимо. Он почти вцепился русалке в плечо, облитое черным неопреном.

—Похоже, всё. Конец. Ты… в телефоне карта, вернешься. Я и так не… сказал тебе.

Лицо ее придвинулось. Да, именно ее Слава хотел бы видеть в последний момент, выходит, повезло. И вообще ему дьявольски повезло… только холодно и ноги онемели. Сейчас станет все равно. Но надо еще несколько слов:

—Спасибо. Ты как свет… я не жалею. Готов.

Прекрасные черты Летавы исказились, губы дернулись и почти выплюнули:

— Зато я не готова!

Она запустила пальцы в его волосы, и прижалась губами к его губам. Словно укусила рот в рот.

Станислава поцелуй русалки обжег огнем, тело свело судорогой, он хотел крикнуть, но захлебнулся соленой водой и кровью. Лета придерживала его голову, глядя со страхом и надеждой в гаснущие глаза.

Жар и боль, все сильнее, каждый нерв, каждая косточка, каждая клетка.

Он полетел куда-то вниз, вниз, на дно моря… или преисподней. Кажется, здесь были еще какие-то смутные фигуры, смотрели молча на его агонию. Такие же бледные и светловолосые, как… как.

А можно просто умереть? Никак?Теперь жар перешел на кожу, и вода вокруг не помогала, наверное, сейчас море закипит… он как та лягушка, кинутая в кипяток, все горячее и больней. Горели легкие, как под током дергалось сердце, огненными змеями, казалось, ползали в животе кишки.

Тело стало болью и мучением. Тело стало проклятием.

Лета, зачем не дала его покинуть?

5

—А если бы помер? В морской скит бы ушла? Под корягу?

—А ты ведь не помер. Теперь никуда не денешься. Мой трофей.

—А правда, сколько у меня было шансов умереть насовсем? В процентах?

—Пятьдесят на пятьдесят. То ли помер, то ли нет.

—Резонно. Ну, ты бы поплакала?

—Русалки не умеют плакать, балда. Мы беспощаднее касаток.

Опасная лотерея: поцелуй русалки. Станешь как она или трупом. Как, кстати, теперь Станиславу себя называть? Русал? Водяник? Да хоть морской черт…

Они сидели в родной пластиковой лодочке, и электромотор неслышно толкал ее к берегу. Их мира. Вон там маяк, а дальше Геленджик, ну да.

Они нашли координаты и проскользнули назад без особого труда.

Мартино и Сара не пошли.

Предлагали обрадовать публику, устроить празднество на всю Антилию, с фейерверками и боевыми плясками (Слава на минутку представил Летаву в роли туземной королевы… леопардовая шкура, перья попугая в светлых волосах… полуголая охрана из культуристов с копьями… ай, не надо). Но русалка воспротивилась и попросила объявить о потоплении эскадры флибустьеров после. Когда они со Славом отбудут.

И провожали их двое на пустом маленьком причале. Хотя нет. Зачем же лгать. На минуту явился на лестнице зверолюд, но только лапой махнул и пропал снова. Слава не обиделся. Тот и так сделал много. Да и тычки лапы-молота в грудь повторять не хотелось.

Заглянул и ладно. Может, увидимся еще. Лета говорила, Бродяга хотел познакомиться с ее народом.

Попрощались, наобнимались, пожелали взаимно удач и счастья… на земле, на воде и под водой. Ничего. Станислав их понимал. Сара не плакала, конечно, не та порода. А русалки умеют? Он как-то позабыл спросить, лопух бесчувственный.

Здесь, дома, поднималась на востоке розовая полоса восхода, готовилась выпустить из подземного мира солнце. Море мирное и кроткое, едва покачивало волной. Теперь наше, общее море, одно на двоих.

Рядом с тонущим «Инзором» их и правда нашли русалки, ему не почудилось. Здешние, но язык Летавы поняли. И помогли. Может, и приняли бы их к себе, но оба хотели назад.

Домой.

Станислав себе на удивление легко принял новую… послежизнь? Когда пришел в разум после суточных мук.

Да и внешне не так изменился. Чешуя не выросла (Лета обещала проверить вообще везде, распутница), перепонки меж пальцев тоже. Глаза стали светлее и со странным блеском, да волосы закудрявились. Зато внутренне: о да.

Пропала бесследно рана в боку, пуля, наверное, осталась внутри… да пес с ней. И полностью прошли боли в спине. Русалки не знают проклятого рака. Зрение зорче, особенно под водой, едва не лучше земного. Нюх и слух тоньше, вкус… силища, опять же. Тут надо поаккуратнее, зачем же гантели ломать.

Хотя тяга к сырой рыбе… суши Слава раньше не любил. Ладно, привыкнет. Зато внутренний компас не доставил ни малейших хлопот, словно всегда оно было, чувство направления и местоположения в мире… сколько до дна внизу и до ближнего берега. Слава не смог бы объяснить человекам, как и чем понимает, но дьявольски удобно же.

Летава обещала: ее народ примет Слава как родного. Незаконнорожденный плод греха, угу. Посмотрим. Побывать в подводном государстве тянуло крепко… не говоря о главной причине, вон, улыбается ехидно. В зеленом коротком платье вместо гидрокостюма. Его и снаряжение оставили хранителям Антилии, пригодятся.

А ведь он спокойно вернется в съемную комнатушку в Кабардинке, никто за прошедшие... (всего сутки?) не хватился. Вон, в телефоне новых сообщений нет… как еще держит заряд. Туда-сюда через моря, через миры, ни черта не сделалось. Уходил обреченным полупокойником, вернется… нелюдью. Тварью морской. Человеком-амфибией.

Повидать родных, поговорить. Лучше, о да, уезжаю, мол, в Азию. К нетрадиционным медикам. В горный монастырь. Стану я Слава-цзедун.

Хмм. Познакомился тут… с монашкой. Терять нечего, поеду. Так и чудесное исцеление не столь ошарашит близких.

Они поцеловались на прощание. В губы, без страха, крепко и горячо.

Он легко перепрыгнул на знакомый бетонный мол.

Русалка стояла в лодочке, босая, распущенные волосы блестят, глаза хищно светятся. Дикая и сказочная. Радость и боль.

Через три дня он обещал вернуться. Самое позднее, пять. Как долго.

—Русалки не умеют плакать, Лета.

—Да. И любить балбесов. Я буду ждать тебя. После трех дней: каждую ночь. Здесь. Если надо, хоть сто лет, — сказала Летава.

Я буду ждать тебя.

Ждать тебя.

Анапа, 28. 08. 2025.

1Сукины дети (ивр.)

2Доброй судьбы (ивр.)

3Звание командира абордажной команды на пиратском корабле.