Старая, старая сказка...

Глава 1

Ведомый любопытством, однажды я заглянул в края, где родилась моя любимая матушка.

Стоило ступить на земли семейства де Линь, и навстречу мне попался сухонький старичок, гуляющий в сопровождении пары огромных псин. Вычурный зелёный наряд и голая макушка, окружённая венчиком редких белых волос, придавали ему трогательно-беззащитный вид.

«Молодой человек, могу я чем-нибудь помочь вам?» — проговорил он, подслеповато щурясь в мою сторону.

Я спрыгнул с коня, снял шляпу и со всей возможной учтивостью поклонился престарелому сеньору. «Сударь, буду премного благодарен, если вы не сочтёте за труд и подскажете, как найти фамильное гнездо барона де Линь…»

С невнятным возгласом старик качнулся в мою сторону, будто одуванчик под порывом ветра, и в следующее мгновение я оказался в его объятиях. Вопреки ожиданиям, они оказались крепкими, как сталь.

«Господин барон… дедушка!» — воскликнул я, чувствуя себя немного неловко. По ряду не зависящих от нас причин, это была наша первая встреча.

«Эвальд!.. У тебя глаза моей дорогой Адель!» — взволнованно проговорил престарелый сеньор, жадно вглядываясь в моё лицо. — Как только пришло письмо от твоей матери, я ждал тебя со дня на день, и вот наконец ты дома, — утирая глаза, он потянул меня за собой. — Идём же, мой мальчик! Все уже в сборе, ждут только нас».

И правда. Даже не знаю, как небольшой старинный замок сумел вместить в себя такую прорву народа.

Процедура представления основательно подзатянулась. Нужно было видеть, с каким любопытством глядели на меня многочисленные родственники и знакомые семейства де Линь, а затем старались выпытать подробности жизни в загадочном для них Ночном королевстве. Как мог я отшучивался, говоря, что мы живём точно так же, как и они. Мол, ничего особенного у нас не происходит. Как и все остальные, мы трудимся в поте лица, чтобы заработать себе на хлеб, а если повезёт, то ещё и на бутылку хорошего вина.

Уклончивые ответы не помогли. За обедом гостей прорвало, несмотря на старания дедушки увести разговор от острой темы. Вскоре вопросы обрели нагловатый оттенок, хотя никто не переступал границу дозволенного. Но это до поры до времени. Поневоле пришлось взять ситуацию в свои руки и недвусмысленно напомнить, с кем они имеют дело. Для этого было достаточно встать из-за стола и от души улыбнуться.

На какое-то время гости онемели при виде признака принадлежности к племени моего отца. Но накал страстей сбил дедушка, и за столом вновь воцарилось веселье. Правда, должен заметить, что с изрядной долей принуждённости. Гости не сразу отошли от моего эпатажа. Особенно пугливо вели себя молодые девицы, которые то и дело опасливо косились в мою сторону. Я с трудом удерживался от смеха, глядя на их вытаращенные глаза и приоткрытые рты. Тем не менее на моём лице не дрогнул ни единый мускул. Мамина дрессура. При каждом удобном случае она неустанно вдалбливала в мою голову, что наследник… не важно чей, скажем, своего отца. Так вот этот чёртов наследник своего отца должен всегда помнить о массе всяких глупостей, включая приличия.

Видя неподдельное огорчение дедушки, после обеда я извинился перед ним и сказал, что не задержусь, если его смущает моё присутствие. Ведь я не виноват в том, что я тот, кто я есть.

Это были опрометчиво сказанные слова. Впредь я зарёкся демонстрировать своё отличие от людей. Старик так разволновался, что я с трудом его успокоил. Пришлось дать слово, что я не уеду тайком и погощу у него, если не месяц, то по крайней мере две недели.

Вопреки ожиданиям, гости почему-то не разбежались. По-моему, их стало даже больше. Причём настолько, что не было никакой возможности запомнить все имена.

Ради дедушки я постарался исправить испорченное первое впечатление и пустил в ход всё имеющееся обаяние, а его у нашего племени море разливанное. Я был любезен и учтив до тошноты, и это принесло свои результаты. Вскоре я уже скрывался от новоявленных друзей и подружек, не дающих мне прохода.

В общем, две недели промелькнули в каком-то суматошном угаре. Слава милосердному Господу, я без особых потерь выдержал испытание людской дружбой. И всё же, невзирая на умоляющие взгляды дедушки, как только подошёл срок, я сказал со всей решительностью — ни дня больше! — и засобирался домой.

Не скажу, что принятое решение далось мне легко. Как бы то ни было, я очень привязался к старому барону, — ведь старик любил меня совершенно искренне. В его глазах я всегда оставался родным внуком, приезда которого он ждал долгие годы и уже не надеялся увидеть. Я знаю это совершенно точно. А вот откуда идёт моя уверенность — секрет.

Сборы были недолгими. Я не хотел, чтобы за мной увязались почитатели, поэтому уехал на заре, попрощавшись лишь с дедушкой. Он держался бодрячком, и всё равно я уезжал с тяжёлым сердцем. Под конец он обнял меня и, не выдержав, заплакал. Чёрт возьми! Я сам с трудом удерживался от слёз, понимая, что вижу его в последний раз.

Несмотря на расстройство, я не сразу покинул Эдайн. Было невозможно уехать, не совершив паломничество к могиле знаменитых любовников — Менестрелю и Даме, слава о которых гремела по всей Ойкумене. А прославились они благодаря волшебным сказкам о любви. Ни одно порядочное застолье не обходилось без баллад Менестреля, ни одна библиотека не могла считаться таковой, если у неё не было сборника сочинений мадам де Ториньи.

Каюсь, что тоже грешен. В своё время я под завязку начитался их романтической дребедени. С другой стороны, чего уж кривить душой? Каждый, кто хоть однажды соприкоснулся с творчеством знаменитой парочки, навек становился их горячим почитателем.

Много сочиняли и о самих Менестреле и Даме, — как правило, об истории их всепоглощающей любви. На мой взгляд, обычная мелодраматическая история, встречающаяся сплошь и рядом. Лишь выдающиеся личности героев придавали ей такую необычайную значимость.

Но прославились Менестрель и Дама не только своими сочинениями. Досужая молва приписывала им ещё кое-что. В народе бытовало поверье, что они помогают встретить свою любовь.

Само собой, я был полон скептицизма, но в душе как последний дурак надеялся на чудо. Дело в том, что окружающие похвалялись загадочным чувством, нападающим на них с регулярностью сезонной лихорадки, но меня любовь обходила стороной. Конечно, у меня были связи с женщинами, но ни одна из них не сумела затронуть моё сердце. Терзаемый сомнениями, я уже стал думать: вдруг это я не способен любить?

***

Вязь стихотворных строк на беломраморной плите тонула в море цветов от восторженных поклонников и маленьких подарков от влюблённых, которые взяли моду свершать паломничество к их могиле и клясться здесь друг другу в вечной любви перед расставанием.

Я смахнул с плиты выцветшее барахло и букеты различной степени увядания, а затем прочитал надпись-посвящение на староэдайнском, сочинённую мадам де Ториньи.

В рифмованных строчках было столько искренней любви, что по моей спине пробежали мурашки. Раньше я не встречал этого стихотворения.

В знак глубокого почтения я поклонился праху неразлучников, а затем смиренно повинился: «Простите, Менестрель и Дама! Не судите строго дурака, ещё не знающего счастья любви».

Окончательно загрустив, я присел на корточки и начал рассеянно перебирать груду любовных записочек, ещё не испорченных непогодой, гадая, что внутри, а затем настолько увлёкся процессом уборки, что не заметил, как подступили сумерки.

Почему-то я колебался и всё не мог расстаться со знаменитым трубадуром и его возлюбленной, хотя всё возможное уже было сделано. Мраморная плита снова блестела как новенькая, и записочки, сложенные рядом с ней аккуратными рядками, теперь не закрывали чудесную вязь стихов.

Перед тем как сжечь мусор, я не выдержал. Конечно, нехорошо, но хотя бы в награду за свои труды могу я глянуть, о чём просит народ? Поколебавшись, я наугад развернул одну из ветхих записочек, перевязанную выцветшей ленточкой. В ней с трудом угадывался розовый цвет. А может, когда-то это был ярко алый — цвет крови сердца.

«Ларри, поверь! Я так люблю тебя, что ради нашего счастья готова продать душу дьяволу. Прости меня, Господи! Прошу, не уезжай, любимый! Твоя Мария».

Бесхитростные строки, выведенные старательным полудетским почерком, растрогали меня до глубины души. Я почувствовал, что к горлу подступил ком, а на глаза упорно наворачиваются слёзы.

Чёрт возьми! Я завидовал неведомому Ларри!

После лихорадочных поисков нашлась ещё одна записочка, написанная тем же почерком. «Где ты, Ларри? Вчера я проплакала целый день, пока папенька не пригрозил меня выпороть. Ведь уже прошла целая вечность, а тебя всё нет! Вернись, любимый! Твоя Мария».

Растроганный до глубины души, я был в таком состоянии, что убил бы неведомого Ларри, попадись он мне под горячую руку. Как смеет этот идиот медлить с возвращением, когда его так любят и ждут?

Внезапно чьи-то тонкие пальчики вырвали записку из моих рук.

— Как вам не стыдно, сударь! Не смейте читать чужие послания! — раздался звонкий девичий голос, преисполненный неподдельного возмущения.

— Почему? — поинтересовался я и, обернувшись, утонул в чистых озёрах самых красивых глаз, что когда-либо видел в своей ещё не слишком длинной жизни.

— П-понимаете, сударь, если прочитать, то влюблённые никогда не встретятся…

Беглый взгляд показал, что обладательница прекрасных глаз не только хороша собой, но и настоящая леди.

— Как печально!.. — я поклонился и, немного смешавшись, пробормотал: — Простите, милая девушка, я этого не знал.

Видя моё смущение, красавица приободрилась и перешла в наступление:

— Я вас не знаю! Немедленно отвечайте, кто вы такой и что здесь делаете!

— Вы знаете всех паломников, идущих к этой могиле? — насмешливо поинтересовался я, не зная умиляться храбрости наивной дурочки или презирать её за глупость.

— Да! Перед тем как прийти сюда, они обязательно заходят в церковь и молятся. Ведь это грех — просить о помощи язычников.

«Ясно. Не иначе это дочка местного викария», — подумал я, зачарованно глядя на девушку. При этом чувствуя, что из меня одновременно с досадой просто хлещет идиотское умиление.

— Разве вы не знаете? Я жду вас! — вырвалось у меня в ответ на её ждущий взгляд.

— Что?..

Я взял личико девушки в ладони и с наслаждением ощутил бархатистость нежной кожи, а затем без лишних разговоров приник к манящим губам. Почему-то у них был чудесный привкус спелой земляники. «Интересно, это от настоящей ягоды или чудеса косметики?» — подумалось мне, но дурацкий вопрос мгновенно улетучился из головы. Я был пьян без вина и хотел, чтобы сказка длилась вечно.

Увы!

После хлёсткого удара из моей груди вырвался невольный вздох. Какая всё же гадость — светские приличия. Я же вижу, что пришёлся по нраву моей красавице.

— Сударь! Позвольте узнать, что вы делаете?

Ну, вот! Начинается!

— Пока ничего особенного, — с показным расстройством я приложил руку к груди и со всей галантностью поклонился, — ни за что, ни про что получаю пощёчины от той, что украла моё сердце.

— Да как вы смеете!.. Просто не знаю, что я сейчас сделаю!.. Возьму и пожалуюсь папеньке!

— Мой ангел, не нужно папеньки! — взмолился я и вкрадчиво добавил: — Поверь, он здесь совершенно лишний.

— Что?.. Что вы возомнили о себе, сударь?.. С чего вы взяли, что ваша смазливая физиономия хоть на минутку привлечёт меня! Я уже ненавижу вас, самонадеянный болван! — выпалила рассерженная девушка.

— Неужели?

— Да!

— Может, проверим? Лично мне понравилось, как ты целуешься.

— Я?.. Я вас целовала?.. Лгун! И не смейте мне тыкать!..

Прекрасно! Признак, говорящий о многом: моя красавица ругаться ругается, но даже не подумала сдвинуться с места. Правда, вскоре мне надоело её слушать. С детства не люблю затянувшиеся выговоры. Поэтому снова пришлось пустить в ход смирительные поцелуи.

Я возликовал. Девушка брыкалась, но не очень сильно.

Дело подпортила моя сияющая физиономия. Она поспешно отстранилась, и на её глазах появились слёзы. Вопреки привычному скепсису, моё сердце дало перебой.

— Сударь, я не давала вам повода думать обо мне как о гулящей особе!..

— Ну конечно нет, моя прелесть! — тотчас воскликнул я.

Вот ведь лицемерка! Интересно, если в её понятии целоваться с незнакомцем — значит, не давать ему повода, тогда не знаю, что и думать.

— Убирайтесь вон!

— О нет! — взмолился я и преклонил колени. Кстати, давно отработанный трюк, приносящий стопроцентный успех у слабой половины. — Дорогая, не прогоняй меня, если не хочешь, чтобы я умер от любви!

И всё же девица порядочная шельма! Её слезы мгновенно иссякли, и она проговорила, не скрывая ехидной улыбки:

— Сударь! Вы даже не знаете моего имени, а уже признаётесь в любви.

— В чём проблема? Давай исправим сие досадное упущение.

— Зачем? — девушка хитро прищурилась. — Хотите начертать записочку с просьбой о любви?

— Почему бы нет?

— Это глупо по отношению к человеку, которого вы видите в первый и последний раз.

Ах ты, самодовольный котёнок! Здесь ты здорово ошибаешься.

— Мой ангел! Почему ты решила, что мы расстаёмся? — проговорил я, удивлённо приподнимая брови.

— Что?!..

Наконец-то в моей собеседнице сработало чувство самосохранения, и она пустилась наутёк.

Поздно, моя любовь! Давно пора понять, что это не дело — оставаться наедине с мужчиной в подступающих сумерках, тем более целоваться с ним.

Я свистнул Буяну и, взлетев в седло, на полном скаку подхватил беглянку.

— Негодяй! Пустите немедленно!..

Удерживая девушку, я сорвал цветущую ветку с дерева и, вернувшись, бросил её на могильную плиту.

«Спасибо за бесценный подарок, Менестрель и Дама! Я уж боялся, что уеду от вас с пустыми руками, — мысленно воскликнул я. — Друзья! Вечной любви вам и покоя!»

Неожиданно зазвенел смех, и мне почудились два призрачных силуэта, держащихся за руки.

«Как это жестоко, молодой человек! Чего нам совсем не нужно, так это вечного покоя». В женском голосе прозвучала затаённая надежда на чудо, смутившая меня. Кажется, призраки знают, кто я такой.

«Увы! При всём желании я не смогу вам помочь», — колеблясь, отозвался я. Чёрт! Да матушка спустит с меня шкуру, а отец поможет, если я снова ударюсь в некромантию.

«Иветта, не смущай юношу. Не беспокойтесь, сударь! Мы счастливы, и этого вполне достаточно», — поддержал меня мужской голос. Вот только прозвучавшая в нём тоска — тоска непоседливого бродяги по привычным для него странствиям — нашла живейший отклик в моей душе. Ведь по натуре я тоже далеко не домосед.

Тогда я, поддавшись душевному порыву, решился на то, за что родичи будут пилить меня до скончания моих дней. Ну и ладно. За свою якобы непомерную гордыню я и так получаю постоянные выволочки. Особенно обидно, когда они перепадают мне от отца. Уж кто бы говорил! В плане гордыни я на его фоне сущий младенец. Если верить его рассказу, то из-за этой самой гордыни он отказался пойти на службу к сверхъестественному существу, которое, по его намёкам, могущественней, чем создатель нашей Вселенной.

Признаться, в душе я не чувствовал ни малейшего раскаяния за свой проступок. В конце концов, почему богам можно, а мне нельзя? Эта несправедливость возмущает меня с самого раннего детства. Временами кажется, что я ловлю их насмешливый взгляд, и это безмерно злит. Как смеют они, без моего ведома, распоряжаться моей жизнью?

Смешно, да? Мне тоже. При этом я убеждён, могущественным существам нет никакого дела до моего дурацкого протеста, что тоже бесит. И всё же берегитесь, насмешники-боги! Я вам не жалкая марионетка! Не знаю как, но я сумею подпортить вам игру. Ну а сейчас… Сейчас я благодарен вам, даже если вы здесь ни при чём.

Привстав на стременах, я помахал Менестрелю и Даме, утратившим загробную призрачность, и вовремя успел перехватить руки красавицы, вознамерившейся подпортить мою физиономию.

— О боже! Зачем ты это сделал, мерзкий колдун? — возмущённо воскликнула она.

— Ах, моё сердце! Неужели не ясно? Хочу, чтобы они сочинили новую прекрасную сказку о любви, — я заглянул в растерянное личико. — Ну как, Мария? Мы им в этом поможем?