Случайный прохожий

1

Её невозможно было не заметить.

Мыс. Набережная. Чугунная ограда вдоль обрыва. Линялый простор зимнего неба и снежных берегов. Белые стены и тёмные купола двух монастырей, на одной стороне реки — женского, на другой, далеко, на взгорке, — мужского. Карандашные штрихи голых ветвей, нотный стан электрических проводов. И на фоне всего этого — тоненькая девичья фигурка, тоже белая, в серебряных и голубых искрах. Тонкое пальтишко, круглая шапочка, короткие сапожки, всё с меховой опушкой. Арсений невольно залюбовался.

— Смотри-ка, Снегурочка! — воскликнул Ринат.

— Ни фига себе! — Юрка-Юрась прищёлкнул языком.

Они впятером только что отработали корпоративный утренник, получили расчёт и угостились не чем попало, а дорогущим вискарём, сиречь скотчем, натуральным шотландским "Джонни Уолкером". Заказчик, директор агентства недвижимости, широкой души человек, не пожалел для господ артистов бутылочку из личного бара. Настроение у всех было зажигательное. Решили заглянуть в кафешку, а уж потом разбегаться по хатам. Но ёшкин кот — Снегурочка!

Налетели всей ватагой.

— Девушка, вас как зовут?

— Девушка, а где ваш дедушка?

— Мы вам своего одолжим! Правда, Сенька?

— Девушка, давайте работать с нами! У нас, правда, Снегурочка есть, но и вторая пригодится!

Она стояла вполоборота, замерев, как испуганный зайчонок, взгляд огромных серо-голубых глаз метался с одного лица на другое, по белым щекам бежали слёзы, и у Арсения болезненно тюкнуло в груди.

Первой опомнилась Дашка:

— Да отстаньте вы от человека! Чего насыпались!

Снегурочка из Дашки, прямо скажем, не фонтан — росточка маленького, что вроде бы в масть, но крепкая, грудастая, подбородок тяжёлый, и голос грубоват. А вот плачущая незнакомка идеально попадала в типаж. Лицом вылитая Наталья Седых в роли Настеньки из "Морозко", но черты тоньше и волосы не тёмные, прямые, а светло-русые, густые, вьющиеся. Нежные кудряшки обрамляли высокий гладкий лоб, пышная коса — какой там до пояса, едва не до колен! И, похоже, своя, природная.

Иван тоже уловил сходство со сказочной Настенькой — и выдал с иезуитской ухмылкой:

— Тепло ли тебе, девица?

Арсений ткнул дурака в бок.

И поймал взгляд девушки. Есть выражение: смотрит прямо в душу. Фигура речи — затасканная, но всё равно верная. Именно так смотрела прекрасная Снегурочка своими невероятными глазищами — будто сумрачное небо упало в синие озёра, и озёра заплакали…

— Хорош, ребята! — гаркнул Арсений. Повернулся к незнакомке и сказал с чувством, приложив руку к груди: — Девушка, вы нас извините, пожалуйста. Мы не хотели вас напугать.

Пальтишко у неё красивое, из дорогой парчи, затканной серебристо-голубыми узорами, не то что их атласные халаты с попсовыми блёстками. Но уж больно тоненькое. Как она в таком — на ветру? Да и морозец сегодня нехилый.

— Простите, свет-боярышня, — Ринат поклонился в пояс, и Дашка сердито дёрнула его за руку.

— Ну, пошли отсюда, пошли, — Арсений оттеснил от девушки ухмыляющихся Ивана и Юрку.

Понятно, что они не со зла. Работа такая, заразная: если начал кривляться, чёрта-с-два остановишься. А смущение зрителя только подогревает азарт.

Дождались прорехи в потоке машин и галдя двинулись через улицу. Окна кафе "Двушка", занимавшего угол здания гостиного двора, отреставрированного в прошлом году, зазывно подмигивали огоньками новогодних гирлянд.

Арсений оглянулся: девушка смотрела вслед их компании, держась за чугунные перила голыми руками, тонкими и голубоватыми, как молоко. Не его дело, но…

— Слушайте, она же окоченеть должна, без рукавиц, без перчаток.

— И ноги у неё голые, — сказала Дашка.

Ринат хмыкнул:

— Да ну — голые!

— Голые, — подтвердила Дашка, — без колготок.

Арсений пригляделся. Короткое пальтишко оставляло открытыми колени красивой формы и стройные икры, белые-белые, но естественные на вид. Колготки так не выглядят, разве что совсем тонюсенькие. И вообще Дашке видней. Девчонки в таких вещах лучше соображают.

Иван подмигнул:

— Хочешь вернуться и обогреть?

Арсений поморщился, понимая, что его сейчас обхохочут. А, пускай!

— Идите, я догоню.

Только перебежав дорогу, он подумал, что надо было отдать ребятам сумку.

— Да она, небось, из кафешки покурить выскочила! — крикнул ему вслед Юрась.

Хорошее объяснение. Из кафе. Или из магазина рядом. Или из офиса строительной фирмы, расположенного в соседнем здании.

Ветер с реки резал щёки, пытаясь просочиться под капюшон, который Арсений предусмотрительно натянул поверх тонкой шерстяной шапки. А Снегурочка просто стояла, вцепившись в чугунные перила так, словно боялась упасть, и глядела на него влажными глазами.

— Девушка, что же вы тут? Замёрзните!

Арсений стянул перчатку и тоже взялся за перила — ладонь ожгло льдом. Дотронулся до руки Снегурочки, она показалась ещё холодней.

Он ждал испуга, возмущения — не распускай лапы, нахал! Но в дымчатом, как утренний сумрак, взгляде было только доверчивое удивление. Странное дело: она не разрумянилась на морозе, щёки молочно-белые, но не обмороженные — кожа живая, нежная. Мягкая линия рта, губы цвета спелой малины…

Непохоже, что она курила. И табаком от неё не пахло — пахло лесной морозной свежестью. Сквозь колючий ветер и бензинный смрад улицы. Хвоей. Солнцем. Он сам себе удивился: как солнце может пахнуть?

Арсений бросил сумку на припорошенный тротуар, рывком расстегнул молинию на пуховика и накинул его на плечи девушке, а сам остался в тонком пуловере поверх рубашки.

— Ой, что вы, не надо! — всплеснула руками Снегурочка. — Вы же простудитесь!

Голос у неё хороший. Не притворно-благостный, как у киношной Настеньки, а мелодичный и… тёплый, что ли. Ледяная девочка с тёплым голосом.

Она попыталась вернуть ему куртку. Он улыбнулся и сделал шаг назад. Ветер пронизывал насквозь, но это было совсем не так страшно, как он ожидал. Терпимо. Не мог же он стучать зубами перед замёрзшей девушкой.

— Слушайте, может, вам надо позвонить? Дать телефон?

У неё не было сумочки, а в тонком, по фигурке, пальтишке — карманов.

— Или давайте я вас провожу, только скажите, куда.

Она медленно покачала головой, и Арсений остановился. Её щёки опять блестели от слёз.

— Что у вас случилось? Ведь у вас явно что-то случилось!

— Возьмите свою куртку, пожалуйста, — попросила Снегурочка. — Вы заболеете.

— Возьму, — согласился Арсений. — Если вы пойдёте со мной в кафе и погреетесь там хотя бы полчаса.

— Хорошо, — растерянно сказала она, и внутри у него опять заныло от жалости.

Арсений подхватил с тротуара сумку, сжал ледяную девичью ладошку, и они побежали через дорогу. Звонко зацокали по асфальту каблучки.

Ребята сидели справа, в зелёном зале, Арсений увидел их ото входа. Не понял, заметили его или нет, и поспешил свернуть налево, в золотой зал, надеясь, что остальным хватит ума не ввалиться следом. Перед всей компанией девчонка точно откровенничать не будет.

Отопление в "Двушке" работало на славу, Арсений ощущал тепло, как ласковые объятья — всё-таки успел промёрзнуть до костей.

На них оглядывались, Арсений подмечал улыбки. Ещё бы. Красивая девушка в костюме Снегурочки за день до Нового года.

В углу освободилась кабинка с диванами — официантка как раз составляла на поднос грязную посуду. За метровой перегородкой, увитой искусственным плющом, они со Снегурочкой не будут привлекать внимание.

— Чай, кофе? Или поесть возьмём?

— Чай, — она попыталась улыбнуться. Глаза остались грустными.

Делая заказ, Арсений боролся с желанием почесать подбородок. Кожа зудела от клея, особенно после прогулки по морозу. В театре уже шли новогодние представления, плюс корпоративы, вечер в Юлькином колледже, и везде надо цеплять бороду. А самая страда впереди, по домам придётся ездить. К концу января у него раздражение будет на пол-лица.

Арсений поставил локоть на стол, подпёр подбородок ладонью, будто любуясь девушкой. Полегчало.

— Меня зовут Арсений. А вас?

— Не уверена. По-моему, Снежана.

— Вам идёт, — он не позволил себе и тени усмешки. — Почему не уверены?

— Я пока только начинаю вспоминать.

До чего всё-таки мягкий и трогательный у неё взгляд. Её бы в кино — крупный план будет шикарен.

Принесли заказ, ему — кофе, ей — чай.

— А почему вы плакали?

Снегурочка… ну хорошо, пусть будет Снежана… вздохнула.

— Ну смелей, смелей, не бойтесь. Вас кто-то обидел?

— Нет, просто меня на пенсию отправляют.

____________________ Дорогие читатели! Это короткая новогодняя история с романтикой, чудесами, лёгкой грустинкой и тёплым хеппи-эндом. Надеюсь, вам понравится!

2

На пенсию? Драма стремительно превращалась в буффонаду.

— И за что это?

— За грусть в глазах. У нас, снегурочек, как? Мы должны дарить радость и чудеса. А как только начинаем задумываться и грустить, значит, всё, профнепригодны.

Арсений сохранил серьёзный и сочувственный вид.

— И кто же определяет степень грусти?

— Зимушка. Она у нас кадровик.

Арсений стал думать, кто их разыграл. Может, ребята из кукольного? Но такую фактурную девочку он бы у них запомнил. Или она из любителей? Сильных молодёжных коллективов сейчас много, народ там меняется часто, всех не упомнишь…

О'кей, он подыграет. По полной программе.

— Что же с вами теперь будет?

Позволил себе участливо коснуться тонких пальцев и невольно отдёрнул руку. Кожа девушки оставалась ледяной и снежно-белой. Может, обработана чем-то?

— Вы чай пейте, совсем же закоченели, — сказал он грубовато, на миг сбившись с настроя. — Может, что покрепче заказать? Вы коньяк пьёте? Или лучше вино?

Казалось неловким предлагать такой девушке спиртное, но не из сказки же она пришла!

Снегурочка покачала головой, послушно беря в руки чашку. Он почти ждал, что снежные пальчики сейчас размякнут и водой прольются на стол. Его кофе был ещё горячим, её чай наверняка — тоже. Она отпила — рассеянно, будто не замечая, что делает. Вздохнула.

— Что будет дальше, я не знаю. Не вспомнила пока.

Очень убедительно, чёрт возьми.

Ему вдруг надоело.

— Хорошо, Снежана, или как тебя на самом деле звать. Считай, что ты принята.

— Куда принята? — она моргнула, и Арсений заметил, какие у неё длинные и пушистые ресницы. Цветом чуть темнее волос. Не накрашенные.

— В нашу дружную компанию, — он улыбнулся. — Или в нашу труппу. То есть насчёт труппы я много на себя беру, но думаю, наш главреж захочет на тебя взглянуть, потому как работаешь ты очень достоверно. Я ведь там, на мосту, даже повёлся. В Ёбурге училась? У кого?

Смешно, но даже сейчас, глядя в туманные омуты её глаз, какой-то частицей себя он продолжал верить. Как верят дети, отлично знающие, что Дед Мороз, который привозит им подарки в блестящем мешке, — не настоящий, и всё равно ждущие праздничного чуда…

— Чему — училась? — на бледном личике отразилась растерянность.

— Да ладно, хватит притворяться. Раскусил я тебя, всё, выходи из образа.

Её брови дрогнули, сходясь над переносицей обиженным домиком, из глаз снова заструились слёзы. Он ничего не успел сказать — девушка вскочила и бегом кинулась к выходу.

Вот же чёрт.

— Что, парень, довёл Снегурочку? — весело попрекнул мужик за соседним столиком. — Эх, ты. Догоняй!

Арсений скрипнул зубами. Пару секунд оставался на месте из чистого упрямства, потом бросил на стол купюру, подхватил сумку и вышел на мороз, на ходу натягивая пуховик.

Спасибо, свернуть тут некуда. Одна длинная улица вдоль бесконечного здания гостиного двора — если смотреть налево, в сторону мыса…

Девушка ушла недалеко, метров на пятьдесят. Но когда Арсений догнал и пристроился рядом, прибавила шаг, отвернув мокрое лицо.

— Снежана, да подожди ты! Я не хотел тебя обидеть!

— Я так и знала, что ты не поверишь, — сказала она. — Решишь, что я или притворяюсь, или сумасшедшая.

— А что я, по-твоему, должен думать? Что ты настоящая Снегурочка?

— Но я и есть настоящая! Не веришь? Не надо. И не ходи за мной!

Не выдержав, он ухватил её за рукав.

— Снежана, ты же замёрзнешь! Посмотри на себя. У тебя пальтишко, как платье. Небось, и свитер не пододела.

Она взглянула: в глазах не обида — недоумение.

— Но мне не холодно. Правда.

Очень натурально. Арсений даже растерялся.

— Ладно, допустим… Точно не холодно?

А ведь и в самом деле: Снежана не дрожала, не ёжилась, не вжимала голову в плечи, не прятала руки в рукава… Может, на ней термобельё? Сказать по правде, он понятия не имел, как эта штука работает. Но сомневался, что при минус двадцати трусы с подогревом заменят шубу.

— Снежана, стой, — он легонько потянул её за локоть, ощутив под жёсткой парчой знакомый обжигающий холод. — Я дам тебе платок.

Нет, на сумасшедшую она не похожа. Что он, психов не играл?

— А деды морозы? — спросил, шаря в сумке и искоса наблюдая за Снежаной. — Если снегурочек молодыми списывают, то у дедков-то возраст с самого начала пенсионный. С ними как?

Понятно, что "дедки" у них такие же, как сам Арсений, а то и моложе — здравствуй, дедушка мороз, борода из ваты. Но она же настоящей Снегуркой прикидывается, значит, и дедушки мыслятся по канону — седые, старые, но со здоровым румянцем. Не то что Снежана — беляночка.

— Никак, — ответила она без заминки. — Что стар, что мал — знаешь присказку? Дедушки чем старше, тем веселее и беспечнее становятся. Как дети. А у нас, снегурочек, наоборот. В нас с годами женская тоска просыпается.

— О чём тоска? — он надорвал пакетик с бумажными платочками, протянул ей.

— О счастье, о любви, — ответила тихо, глядя как будто внутрь себя. — О тепле…

Потом опомнилась, промокнула глаза. Точно не накрашена. На белой поверхности не осталось ничего, кроме следов влаги, абсолютно прозрачных.

— А откуда берутся снегурочки?

Снежана вскинула глаза, и он сделал вид, что смутился.

— Ну, у тебя же должны быть родители. Не знаю, Мороз Красный Нос и Снежная Баба. Ты прости, может, я глупости говорю. Но я же не знаю, как у вас всё устроено.

Конечно, это была игра, и ему хотелось узнать, как она выйдет из положения. В то же время в груди болезненно сжималось, будто в предчувствии какого-то откровения.

— Снегурочками не рождаются, а становятся.

Это могло бы прозвучать пафосно. Или с иронией. У неё прозвучало трогательно и печально. Шикарная актриса.

Они дошли до конца гостиного двора и оказались в скверике, носящем название Исторического. Десяток ёлок, фонари под ретро, скамейки вокруг круглой площадки с камнем, от которого "есть пошёл" славный городок Т. У камня ревел пацан лет трёх, а молодая мама в короткой шубке и сапожках на высоких каблуках, присев на корточки, возилась с его одеждой, громко выговаривая:

— Ну что ты всё расстёгиваешься? Я застёгиваю, а ты расстёгиваешься!

На малыше был толстый комбинезон, сверху куртка, шарф торчал наружу, шапка съехала на затылок. Красное от натуги личико, волосы на лбу — влажные, слипшиеся. Нарядили ребёнка, как капусту…

Арсений прошёл бы мимо, но Снежана шагнула к малышу, поднесла ко рту раскрытую ладонь, дунула…

Если бы Арсений не смотрел на неё в этот самый момент, решил бы, что у Снажаны в рукаве припрятана горсть конфетти. Разноцветные блёстки взвились в воздух, закружились в танце, осыпаясь на заснеженную тротуарную плитку, на мальчика и маму — и тут же исчезая.

Мальчик больше не плакал, его глазёнки блестели, завороженно следя за яркими порхающими кружочками. Сразу два упали ему на губы, став капельками — красной и синей. Малыш слизнул их за миг до исчезновения. И засмеялся:

— Сладенький! Мама, сладенький дождик!

Мама резко вскинула голову. Но увидела костюм Снегурочки, и настороженно-враждебное выражение на её лице сменилось улыбкой.

Снежана тоже улыбалась, её глаза сияли, только на донышке плескалась грусть.

— Как ты это сделала? — спросил Арсений, когда они подошли к переходу, ведущему к музею, который располагался в здании старой городской думы.

Она лукаво улыбнулась:

— Чудеса и радость.

Слёз больше не было.

На высоком крыльце музея что-то происходило: трое в костюмах быка, тигра и почему-то пирата развлекали горстку школьников. Лиц Арсений не узнал. Судя по голосам и дикции, любители.

— А вот и наша Снегурочка! — крикнул пират в микрофон.

Арсений усмехнулся. Вот оно что.

Но как же исчезающие конфетти? Фокус от мастерицы оригинального жанра?

3

— Ребята, давайте позовём Снегурочку к нам!

"Ребята" были слишком взрослыми, и уличная обстановка не располагала, так что растормошить их на дружное "сне-гу-роч-ка" пирату не удалось, но несколько выкриков всё же прозвучало.

Снежана улыбнулась, помахала рукой. Однако подойти не спешила.

— А где Дед Мороз? — громко спросил кто-то.

Арсений вдруг поймал кураж. Вытряхнул из сумки широченную "шубу", не такую богатую, как у Снежаны, и не в тон — бордовую, напялил прямо на пуховик, подвязал бороду — без клея она болталась кое-как, ну и плевать, нахлобучил шапку, обшитую полоской белого плюша. Свою, вязаную, сунул в карман.

Дети оживились: они видели много ряженых собак и пиратов, но как облачается Дед Мороз, им явно наблюдать не приходилось.

— А вот и Дедушка Мороз! — пират-то оказался не простой — самый настоящий капитан. Капитан Очевидность.

Арсений приосанился, простёр руку к зрителям, точно вождь пролетариата, памятник которому раньше стоял на месте исторического камня, и выдал сочным раскатистым басом:

— С Новым годом!

И никакого микрофона не надо.

— Пусть сбудутся ваши мечты! — звонко поддержала его Снежана.

А они и правда могли бы работать вместе, мелькнула мысль.

Повалил снег — красивыми крупными хлопьями, искрясь в солнечном свете. С безоблачного неба… строго на крыльцо музея…

Откуда-то из бездонной вышины — явно не из динамиков на крыльце — донёсся отчётливый мелодичный перезвон бубенцов. Будто по воздуху проскакала оленья упряжка.

Упряжка в воздухе — это, конечно, из другой, заграничной, оперы, где нет никаких снегурочек, зато есть румяный Санта, развесёлый дедок пенсионного возраста.

Ну да, а какого ещё, раз дедок?

Школьники радостно галдели, подставляя ладони снегу, взрослые изумлённо оглядывались. Динамики грянули дурацкую дискотечную музыку, подпортив волшебство момента, но не развеяв его полностью.

В этот момент высокая тяжёлая дверь музея отворилась, выпустив на крыльцо долговязого парня в синем дедморозовском пальто — растрёпанная борода ещё несуразнее, чем у Арсения, в руке обёрнутый фольгой посох. Следом показалась девица в балахончике такого же синего цвета, только покороче.

Немая сцена.

— Удачи, коллеги! С Новым годом! — гаркнул Арсений, подхватил Снежану под руку и увлёк к автобусной остановке.

— Какой у тебя голос, — удивилась Снежана. — Как у настоящего артиста!

Арсений поскользнулся — сам чуть не упал и Снежану не повалил.

— Как?!

Теперь, когда оба были в костюмах, на них тем более таращились во все глаза. Арсений был в ударе — смеялся густым смехом Санта-Клауса, поздравлял, желал, дурачился. Народу на остановке много, стоять скучно, душа требует праздника — а тут даровое представление. Группка студентов даже поаплодировала.

Но любовь публики недолговечна.

Когда подошёл автобус, толпа ринулась к дверям, забыв про Деда Мороза и Снегурочку. Через дорогу поспешала сгорбленная бабулька с палкой и тяжело гружёной тряпичной сумкой. Она почти успела, но в последний момент автобус лязгнул дверьми и тронулся, оставив запыхавшуюся старушку глядеть вслед.

— Как же так можно? — расстроилась Снежана. — Он что, не видел?

— Видел, — процедил Арсений. — Льготницу сажать не захотел.

Бабульку было жаль. Пальтишко прощай молодость, видавший виды вязаный берет…

Снежана встала на краю тротуара, вскинула руку. Остановился чёрный "порше", замигали аварийные огни, скользнуло вниз тонированное стекло. С места пассажира глядела ухоженная дама лет сорока. До Арсения, стоявшего за спиной Снежаны, долетел запах дорогого парфюма.

— Простите, вы бабушку не подвезёте? — лучезарно улыбнулась Снежана.

Арсений чуть за голову не схватился. Хорошо, если просто пошлют! И на костюм не посмотрят. Шагнул к машине, готовясь выручать глупышку. Открыл рот…

— Бабушку? Конечно, — дама благосклонно кивнула.

Мягко хлопнула водительская дверца. На мороз выбрался мужчина в одном костюме, сидящем так, будто его шили на заказ. Аккуратно подстриженные волосы с проседью, почти незаметные очки без оправы, мягкий золотой блеск часов из-под рукава.

Мужчина обошёл автомобиль, открыл заднюю дверцу и уважительно поддержал под руку ошеломлённую бабуську, деликатно отнимая у неё сумку.

— Куда вам ехать?

— Д-далеко, — запинаясь, промямлила она сизыми губами, моргая, как разбуженная посреди дня сова. — В Вос… восточный.

— Нам по пути, — галантно сообщил мужчина, усаживая старушку на сидение и помогая ей пристроить палку.

Целую минуту Арсений смотрел вслед удаляющемуся "порше".

Ладно, конфетти из воздуха, точечный снежный заряд с ясного неба под бубенцы. Но это…

Чудо. Обыкновенное и невероятное.

— А ты, Снежана, где живёшь? — спросил Арсений и поспешил уточнить: — В каком районе?

Чтобы не подумала, будто он пытается выведать адрес.

Улыбка слетала с её губ, в глаза вернулась растерянность.

— Не знаю. Мне кажется… Нет, не вспомнила ещё.

— Ладно, — сказал Арсений решительно. — Ты, может, и не мёрзнешь, а я околел до смерти. Если ты своего адреса не помнишь, поедем ко мне.

Тормознул облезлую "нексию". Водила, плешивый мужичок под шестьдесят, ухмыльнулся:

— Садись, Дед Мороз! Только учти, задарма не повезу.

Поездка в Южный микрорайон по предновогоднему времени влетела в копеечку. Арсений отогрелся в тёплом салоне, но рука Снежаны, за которую он взял её, помогая выйти из машины, осталась по-прежнему ледяной.

4

Новостройка, тринадцатый этаж. Квартира однокомнатная, зато светлая, просторная. И за разумные деньги. Но почему-то стало неловко за дешёвые обои, рыжий ламинат, мебель с распродажи и маленькую серебристую ёлку в углу — для проформы.

— Проходи, раздевайся, сейчас чай поставлю.

Она легко стянула свои сапожки с широкими голенищами, встала на голый пол босыми ступнями. Босыми, чёрт побери! Дашка не ошиблась.

Он быстро нагнулся, подвинул от стены тапочки. Не поднимаясь, присел перед Снежаной на корточки, осторожно взял её левую ногу за ледяную щиколотку, приподнял, разглядывая маленькие пальчики с аккуратными ноготками, надел тапок. Обычно у девчонок пальцы на ногах, как изломанные, — то ли от природы, то ли от тесной обуви. А у неё — хоть в рекламе педикюра снимай.

— Что ты делаешь? — смутилась Снежана.

Но доверчиво позволила ему обуть и правую ногу.

Тапки Оксанины. На размер больше, чем надо, а то и на два, хотя ростом Снежана повыше Оксаны будет. Ей бы Золушкой притворяться, а не Снегурочкой. Или она не всё-таки притворяется? Он прогнал эту мысль.

Проводил гостью в комнату. Шапку Снежана сняла, пальто — даже не расстегнула. Он не стал настаивать. Вдруг у неё под пальто ничего, кроме белья?

— Тяжёлая? — спросил, разглядывая косу и машинально всё ещё пытаясь выискать место, где собственные волосы Снежаны соединялись с чужими.

Очень хотелось коснуться этих густых, волнистых, рассыпчатых прядей, освободить из плена плетения, пусть не тугого, но стесняющего их птичью свободу.

— Я привыкла, — она пожала плечами, складывая белые руки на коленях.

— Ладно, ты посиди тут.

Арсений вышел в кухню и заглянул в холодильник.

Оксанин жидкий борщ…

— Пельмени будешь? — крикнул он.

Снежана не ответила. Может, стеснялась повышать голос в чужой квартире. Но Арсений испугался, что, пока возился с чайником, она ушла.

Выглянул в комнату: девушка сидела, сильно наклонившись вперёд и обхватив себя руками. На шаги даже не обернулась.

— Снежана, что с тобой?

— Холодно…

На её скулах разгорался лихорадочный румянец, в глазах был страх. Не сиюминутный испуг, не растерянность, не обида, которые он видел раньше, а предчувствие чего-то по-настоящему плохого. Арсений сел рядом, осторожно обнял за плечи: всё такая же холодная. Но сейчас он ясно видел, что девушка дрожит. Простудилась? Или тут что-то другое?

Зазвонил сотовый — Тесса Сутер, "Эмпти фейсес", то есть "Пустые лица". Мелодия со значением — Оксана. Если не ответить, будет трезвонить, пока не дожмёт, попутно заваливая сообщениями.

Арсений мазнул пальцем по экрану.

— Алло, Ксан! Привет! — бодро и жизнерадостно.

— Чмоки-чмоки, — деловито отозвался аппарат. — Ты дома? Я сейчас банки завезу. И рыбу! Танька меня добросит.

Танька, вспомнил он. Её подружка с машиной.

— Слушай, давай завтра. Мне тут на вечер халтурка денежная подвалила. Сейчас что-нибудь в рот закину и убегу.

Сдались ему эти консервы с оптовой базы! Оксанины родители закупали их коробками.

Про "в рот закину" зря сказал.

— Так я как раз успею, — обрадовалась Оксана. — Тут такая рыба! Представляешь, аргентинская форель по четыреста пятьдесят. Считай, даром!

— Завтра, завтра, Ксан, — энергичным, не терпящим возражений тоном оборвал Арсений.

Он знал, что способен врать абсолютно естественно. К несчастью, Оксана тоже это знала.

— У тебя там кто-то есть? Я сейчас приеду!

Арсений нажал отбой. Вот же!.. Оксана — девушка жёсткая. Мама считала, что такая ему и нужна. Арсений пока держал осаду, но Оксана очень хотела жить вместе — для начала, и количество её вещей в квартире росло с каждым днём, а уходила она всё менее охотно. Сейчас примчится, увидит Снежану, и будет скандал с битьём посуды. По-другому Оксана не умеет.

— Вот что, — он отключил телефон. — Надо убираться отсюда, и быстро.

Вытащил из шкафа свой свитер, тёплое трико, шерстяные носки. Не в Оксанино же гостью одевать…

— Давай бегом. Да не стесняйся ты, я не смотрю!

Снял с вешалки дублёнку с чёрным кожаным верхом. Не любил её, предпочитая лёгкий пуховик, но согреть девушку будет в самый раз.

В его мешковатых штанах и свитере поверх парчового пальтишка она выглядела ужасно трогательно.

Пока Снежана закатывала длинные рукава, он опустился на колени, быстро подвернул штанины. Поднял взгляд:

— Теплее?

Она покачала головой. Румянец на щеках разгорался всё ярче.

Арсений прихватил на кухне буханку хлеба, упаковку сосисок. Родители укатили встречать новый год в Тунисе, Юлька одна, и в холодильнике наверняка шаром покати. Зато в квартире сейчас никого. У Юльки последний зачёт, наверняка пойдут отмечать с подружками. Если нет, тоже не беда. Сестрица, конечно, та ещё заноза, но Арсений с ней сладит.

В его дублёнке с громоздкими плечами и поднятым воротником Снежана казалась совсем маленькой и хрупкой.

У лифта им встретилась соседка с пятого, кажется, этажа, глянула дикими глазами — Арсений поздоровался, широко улыбнулся, поздравил с наступающим.

Сметать снег со своего "соляриса" не стал, лобовое стекло расчистил дворниками, и уже заводя машину, вспомнил, что Снежанина шапочка осталась лежать на полке в прихожей. А, плевать!

— Мы от твоей девушки убегаем? — спросила Снежана.

5

— У нас не всерьёз, — быстро ответил Арсений, выруливая со двора на дорогу.

— А она так не считает.

— Не считает, — согласился он.

Снежана странно смотрела на него.

— Мне кажется… — она прикрыла глаза. — Улица Газовиков.

— Ты вспомнила, где живёшь?

Улица Газовиков — в Заречном микрорайоне, в другом конце города.

— Я, конечно, могу тебя отвезти. Но если ты не знаешь дом и квартиру, скатаемся вхолостую, а по нынешним пробкам это часа полтора в один конец.

У реки в историческом центре даже накануне праздника дороги более-менее свободны, а новый центр и микрорайоны забиты транспортом, как камчатские реки лососем в период нереста, и чем ближе к вечеру, тем хуже.

— Дом шестнадцать, — медленно, словно в трансе, проговорила Снежана. — Квартира... Не помню. Кажется, сто восемьдесят два.

— Ладно, — решился Арсений. — С квартирой на месте разберёмся.

Печку он включил на максимум. Скоро в салоне стало жарко, но Снежану била крупная дрожь.

— Слушай, может, тебя в больницу?..

Ага, в канун нового года. Ждут их там!..

— Не нужно в больницу, — в её голосе звучала непривычная убеждённость. — Мне просто надо согреться.

— Ты одна живёшь?

— Одна… Знаешь, наверное, мы зря едем. Столько времени прошло. Не может же квартира двадцать лет пустая стоять. Ну, или десять — какая разница. Если за неё не платили… Или может?

— Какие двадцать лет? — не понял Арсений. — Ты о чём?

— Я про себя пока не помню, — вздохнула Снежана. — Но обычно девочки у нас по пятнадцать-двадцать лет работают. Прежде чем тоска накрывает.

— А тебе сколько?

Выглядела она на двадцать, самое большее на двадцать три.

— Я молодая, пока снегурочка.

Снежана умолкла, нахохлилась в чёрной дублёнке, перетянутой ремнём безопасности, будто патронташной лентой.

— Может, объяснишь?

Она мотнула головой и больше за всю дорогу не сказала ни слова, только глядела в лобовое стекло на сияющий огнями город, хмурясь так, что на переносице залегла морщинка.

Стареет? — подумал Арсений, въезжая во двор длинной неказистой девятиэтажки, и разозлился на себя. Что за чушь! Но мысль продолжала работать: двадцать лет назад дом уже стоял — такие строились под конец советских времён…

В подъезд вошли вместе с девочкой-подростком, которая вела с прогулки рыженького пушистого шпица. В предновогодний день народ мелькал туда-сюда, и всех, кто не в меру таращился на Снежану, Арсений, широко улыбаясь, поздравлял с наступающим.

— Я ошиблась, — тихо сообщила Снежана. — Сто восемьдесят девять.

И мимо лифта направилась к лестнице.

Второй этаж. Дверь простая, железная, крашеная чёрной краской. Двадцать лет назад такие как раз и ставили.

Снежана застыла, не двигаясь, и Арсений сам нажал кнопку звонка.

Звонок тоже был старый — гудел, как шмель.

Прошла минута, другая…

Арсений на всякий случай подёргал дверь.

— Может, к соседям постучим? Ты ключ никому не оставляла?

Снежана рассеянно покачала головой. Помедлив, взялась за уродливую железную ручку, потянула… и дверь с протяжным скрипом подалась.

— Ещё могу, — тихо, ломким голосом, произнесла она.

Арсений отстранил Снежану и первым шагнул в тёмную прихожую.

В квартире никого не было. Две махонькие спальни, довольно просторная, но проходная гостиная, старый, старше Арсения, паркет под ногами — или то, что в восьмидесятые называли паркетом. Когда-то, должно быть, эта квартира считалась роскошной. А теперь… Выцветшие бумажные обои с розами. Допотопный диван, хрусталь в серванте, кинескопный телевизор. Книги на полках. Компьютера нет. Мёртвые цветы на подоконниках. Старый кафель в ванной и туалете.

Арсений искал взглядом признаки современности — и не находил. Но с водой и светом в квартире было всё в порядке, ванна выглядела прилично, и он отправил Снежану греться, а сам прошёл в кухню.

Ещё один островок прошлого: видавший виды безликий гарнитур, газовая плита без электророзжига.

Зажигалка с пьезоэлементом нашлась в шкафчике. Когда-то у его бабушки была такая же. Интересно, сколько они служат?

Небольшой белорусский холодильник у окна вдруг загудел, как самолёт при взлёте. Арсений отставил кастрюлю для сосисок и повернулся к нему.

Старый — да, эмаль на углу отбита. В морозилке наросло льда. Но — работает!

Продукты внутри к употреблению не годились. Сыр покрылся плесенью, помидоры сгнили, сметана скисла. Хотя вот кетчуп… Арсений покрутил пакет туда-сюда, разглядывая, и улыбнулся. Банка кукурузы? Да! Пакет молока — тоже. Собственно, и заплесневелый сыр подтверждает…

6

К тому времени, как Снежана вышла из ванной, сосиски были сварены. У окна, за которым быстро гас короткий зимний день, на протёртом от пыли столике стояла тонкая фарфоровая посуда, расписанная кобальтом. На широком блюде лежал нарезанный батон, в сахарнице был сахар, в чайничке с длинным носиком — свежезаваренный чай.

Арсений глядел на дело рук своих, мурлыча себе под нос мотив, подхваченный из радио в машине. Снежана переоделась в джинсы и голубую трикотажную кофточку, волосы замотала полотенцем и выглядела, как обыкновенная девушка — очень красивая обыкновенная девушка.

Или как раненая птичка.

Привалилась плечом к косяку кухонной двери — щёки пылают огнём, в глазах стоит грозовая тьма. Арсений проглотил улыбку и все слова, которые собирался сказать.

— Снежана!

Не думая, обнял, прижал к себе.

— Холодно… — прошептала она и обмякла, буквально повиснув на Арсении.

Он неуклюже поднял её на руки, боком пронёс через тесный коридорчик и усадил на диван. Надо было вызывать скорую, но Снежана вцепилась в его джемпер.

— Не уходи!

И он не ушёл. Сидел рядом, обнимал, заново наматывал на голову свалившееся полотенце и снова обнимал. Казалось, её кожа стала немного теплее. Вернее, теперь она была не ледяной, а просто холодной, румянец на щеках поблёк, дрожь прошла.

За окном стало совсем темно, кто-то, не дожидаясь новогодней ночи, уже грохотал фейерверками, за стеной играла музыка. Арсений помог Снежане высушить волосы феном и заплести косу.

Объяснил, когда она удивилась его ловкости:

— У меня есть младшая сестра.

Они заново вскипятили чайник, разогрели сосиски и наконец поели.

— Это квартира моей бабушки, — рассказывала Снежана. — Я, пока училась, у неё жила. Родители остались на севере. Долго собирались к нам перебраться. Наконец собрались. Ехали покупать квартиру. Они новостройку хотели. А на трассе попали в аварию. Фура выехала на встречную полосу, водитель заснул за рулём…

Арсений накрыл её ладонь своей, и она шумно выдохнула.

— Понимаешь, просто всё произошло одновременно. Сначала родители. Через месяц бабушка умерла. А потом Саша меня бросил.

— Твой друг? — зачем-то уточнил Арсений.

Она кивнула.

— Мы собирались пожениться, когда я диплом получу.

Арсений взглянул ей в лицо и в который раз залюбовался. Как можно бросить такую девушку?

— Ты не думай, он хороший, — Снежана подняла на Арсения глаза, боли в них не было, только печаль. — Просто он больше меня не любил. И это стало последней каплей. Я сидела на этом самом месте, в такой же декабрьский день, на носу Новый год, а мне так плохо, что нет сил жить. Ночью ко мне пришла Снежная Фея. Спросила: "Хочешь замёрзнуть и забыть, никогда не знать горя и любви, от которой разбивается сердце? Жить в радости и беспечности? У меня есть для тебя лекарство — волшебная сосулька. Тридцать первого, когда часы станут бить двенадцать, лизни её, как в детстве, — и боль уйдёт". Утром я решила, что это был просто сон. А потом вышла на балкон, бабушка его так и не застеклила, и увидела сосульку. Но у нас на балконе никогда не было сосулек. Я дождалась полуночи и…

— И стала Снегурочкой, — закончил за неё Арсений.

В это невозможно было поверить. И в то же время нельзя не поверить — после всего, что он видел и испытал рядом с ней.

— Не я одна, — Снежана тихо вздохнула. — Нас таких много. Мы живём счастливо, несём чудеса и радость. Но однажды в сердце просачивается тоска по чему-то иному, отнимая способность творить чудо. Тогда снегурочка уходит на пенсию и вспоминает свою прежнюю жизнь.

Снежана замолчала и опустила взгляд.

— И что происходит потом? — спросил Арсений, боясь дышать.

— А потом она должна научиться снова быть человеком. Плакать и любить. Стать живой и тёплой — до того, как часы пробьют двенадцать. Если не успеет, обернётся ледяной фигурой и растает по весне.

Арсений взял её холодные руки в свои и уверенно улыбнулся. Всё-таки он хороший артист. И ни за что не покажет, как перехватывает горло и отчаянно ноет в груди.

— Ты успеешь. Всё будет хорошо. Плакать ты уже научилась. Остальное — пустяки.

— Я постарею, — прошептала она и отвернулась.

7

Представить её сороколетней? У них в труппе не хватало зрелых актрис, и на роль дамы в возрасте вполне могли взять молоденькую. В голове нарисовалось: сцена, грим, костюм — и Снежана…

Арсений негромко рассмеялся.

— Даже когда тебе будет сорок, ты останешься такой же милой, нежной и доброй. Но это будет ещё очень нескоро.

Не выпуская её руки, он дотянулся до холодильника — кухня-то маленькая, достал кетчуп и показал ей дату на пакете.

— Прошёл всего год! Один год.

— Правда?

Он включил телефон, продемонстрировал цифры на экране и снова выключил. Телефон показывал семнадцать пропущенных вызовов, двадцать три сообщения в мессенджерах и четырнадцать эсэмэсок.

Было поздно. Арсений чувствовал, что устал.

— Хочешь спать?

— Хочу, — ответила Снежана. — Но лучше не надо. Вдруг во сне я заледенею и не проснусь?

Арсений отвёл её в маленькую комнату с большой кроватью. Укрыл пледом, который нашёл в шкафу, и сел рядом, держа за руку, как, бывало, держал маленькую Юльку, когда она болела, а мама была в командировке. Ладошка в его руке мелко дрожала, и тогда он тоже лёг, обнял Снежану, коснулся губами пахнущих ромашкой волос. У неё ромашковый шампунь.

— Так теплее?

— Угу, — отозвалась она ему в плечо.

Ночные огни за окном заволокло белой пеленой: шёл снег. Уличный шум смолк. Снежана тихо всхлипывала во сне, а он мог только обнимать её и делиться своим теплом, слушая, как вьюга за окном поёт: Снежана, Снежа, Снежная, Нежная, Нежданная, Незваная, Желанная... Сколько раз он слышал этот звук, этот голос в зимней ночи, но никогда не воспринимал его, как песню, полную ледяной страсти и тоски.

Можно ли полюбить человека за один день? Не просто увлечься, а полюбить по-настоящему, всерьёз и навсегда. Осознать со всей определённостью, что этот человек нужен тебе и без него ты не в силах дышать. Ещё вчера Арсений сказал бы, что вряд ли. Но сейчас, обнимая своё снежное чудо, он ощущал, что родился и жил ради этого мгновения, ради этой встречи на зимнем берегу.

Запах ромашки, исходящий от волос Снежаны, смешивался с её собственным запахом морозной свежести. Арсений чувствовал себя странно: ему было зябко и жарко одновременно. Её холод, снаружи, и его огонь, внутри, пытались побороть друг друга. Он верил, что не уснёт, пока это битва не будет выиграна, но незаметно для себя пригрелся и соскользнул в забытьё.

Проснулся от яркого солнца и в первый момент не понял, где находится. Он лежал под пледом в чужой квартире, одетый, и… рядом никого не было.

Арсений вмиг скатился с кровати.

— Снежана!

Она появилась в дверях с полотенцем на плече.

— Что случилось?

Арсений молча сгрёб её в охапку — и не почувствовал холода.

— Пошли завтракать, — смущённо сказала она. — Я нашла хлопья и сгущённое молоко.

Её дыхание на его шее было тёплым.

Вообще-то Арсений терпеть не мог хлопья с молоком, но сейчас и глина с болотной тиной показалась бы ему мёдом.

Они поели, добавив к хлопьям вчерашние сосиски, и вместе вымыли посуду — просто, уютно, по-домашнему.

А потом что-то изменилось.

— Спасибо тебе, — сказала Снежана.

Глаза у неё снова были грустными.

— За что?

— За то, что согрел.

— Звучит так, как будто ты меня выгоняешь.

Снежана виновато посмотрела не него.

— Арсений, пойми, пожалуйста. Я больше не сказочная Снегурочка. Я как все. Обычная, скучная. Плохо готовлю, люблю спать по утрам и смотрю глупые сериалы. А ещё я не разбираясь в гаджетах и злюсь, когда оставляют открытой зубную пасту.

— Я тоже, — сказал Арсений.

Она упрямо тряхнула головой.

— У тебя есть девушка, и сегодня ты должен быть с ней.

Вот оно что.

— У нас с Оксаной…

— Не всерьёз, — закончила Снежана.

Оба замолчали.

— Слушай, — сказал он осторожно, — я понимаю, как это выглядит. Но я не уйду.

— Арсений, пожалуйста, — её глаза заблестели тёплой влагой. — Это очень больно, когда тебя бросают. А когда вот так, в самый праздник… Побудь с ней хотя бы сегодня. Не бойся, я одна не останусь. У меня тоже есть друзья. Были… Но они обрадуются, когда узнают, что я нашлась. Ты иди. Потом позвонишь мне… если захочешь.

Она даже нашла свой смартфон и поставила заряжаться, а Арсений послушно записал номер. В конце концов, она не обязана провести с ним жизнь в благодарность за то, что в нужный момент он оказался рядом. Она вправе сама выбрать своё счастье. А он… просто случайный прохожий.

8

Когда за Арсением захлопнулась дверь, Снежана вернулась в кухню и села у окна. Надо было убрать в квартире, выбросить испорченные продукты, сходить за новыми и, может быть, правда кому-то позвонить. Но сил не осталось. Она знала, что поступила правильно, прогнав его, и он поступил правильно, согласившись уйти. В фильме "Ирония судьбы" ей всегда было жаль Галю, так жаль, что она не могла радоваться за Женю и Надю. Если бы не глупая случайность, Женя с Галей были бы счастливы. И Надя — тоже, более-менее, с Ипполитом. Для Снежаны это был фильм о том, как одно мелкое недоразумение может разрушить жизнь.

Но что, если у Жени с Галей всё равно не сложилось бы?

Вдруг Арсений и Оксана расстанутся, пусть не сегодня, а через месяц или через год? И он никогда не найдёт ту, о которой захочет сказать: "У нас всерьёз…"

Снежана вздохнула. Увы, в ней нет ничего особенного. Разве что длинная коса. Но Сашу она косой не удержала. Почему же думает, что удержит Арсения? Сеню. Никто не был так добр к ней, как он. Никто не обнимал так заботливо, бережно, терпеливо и ничего не требуя взамен. Может быть, мама в далёком детстве, когда Снежана ещё жила с родителями.

Она прикрыла глаза. В груди стремительно нарастала корочка льда, сердце билось об неё — и пробивало, вздрагивая от боли, сочась кровью от порезов. Пока ещё пробивало. А в голове крутились прощальные слова Арсения… Люди встречаются и расстаются, совершают ошибки, это больно, тяжело, но правильно, так устроен мир. И если находишь того, кто вдруг становится для тебя важнее всех на свете, нельзя пройти мимо только потому, что кто-то другой появился в твоей судьбе раньше. Иначе будешь жалеть всю жизнь, мучиться сам и мучить того, кто рядом…

Есть потери, которые не возместить. Всё остальное — не точка, а запятая. Может, Саша должен был уйти, чтобы пришёл Арсений?

Потому что это Арсений — её счастье.

А она оттолкнула его, обидела. Теперь рядом с ним Оксана, и он решит, что предновогоднее приключение — это просто странный сказочный сон.

Снежана посмотрела в окно. Снег валил стеной, двор был белым, весь мир был белым. Как чистый лист, с которого началась её новая жизнь.

Жизнь, а не сон!

Она хотела жить, дышать, любить, несмотря ни на что.

Надо было заморозить себя до самых глубин души и превратиться в Снегурочку, чтобы понять это. Признать, что радовать других и радоваться чужой радости — мало, ей нужна своя радость, идущая из сердца, от огня, который угас, казалось, навсегда. Ощутить ту самую тоску… нет, не тоску — жажду! Подлинных чувств. Надежды. Счастья. Не убегать, не прятаться, не замыкаться в ледяной броне.

Снежана вскочила и начала торопливо собираться. Сложила одежду Арсения в огромный пакет, вызвала такси. Заказов было много, и ей пришлось ждать. Перед глазами порхали снежинки, вьюга тихо напевала: Сеня, Арсений — свет твой весенний…

Чем он её встретит? Что скажет? Вдруг его нет дома? Снежана мысленно перебирала один вариант за другим, представляла себе выражение его глаз, лицо неведомой Оксаны — и чувствовала, как в душу заползает холод, устраиваясь там привычно, по-хозяйски. Она надела куртку, шапку, сапоги, повязала толстый шарф, но зима гнездилась внутри, пальцы дрожали, не попадая по сенсорным кнопкам. А такси всё не ехало.

Тогда Снежана на секунду зажмурилась и набрала номер Арсения, надеясь отогреться его голосом. У него красивый голос, волшебный, он всё может...

Динамик откликнулся чужим и холодным: "Абонент недоступен".

Снежана взглянула на громоздкий пакет и покачала головой, гадая сможет ли дойти до автобусной остановки хотя бы с пустыми руками. Время есть, до двенадцати ещё далеко. Тогда почему тело кажется чужим, в груди лёд, а в голове стылая звонкая лёгкость?..

Дверь она отперла только с третьей попытки.

Но за порог ступить не успела.

В лицо ударил запах хвои и мандаринов, и в квартиру шагнул Арсений со связкой еловых лап, нагруженный пакетами, невозможный, как Дед Мороз из сказки, в которую ей больше не было хода.

— Ты куда? — удивился он.

— К тебе, — сказала она.

— А я к тебе!

Арсений крепко обнял её и не отпускал до тех пор, пока его руки не перестали казаться обжигающе горячими.

От хвои и мандаринов нежилая квартира сразу преобразилась. Они разобрали покупки, поставили в вазу еловый "букет". В пакетах были шампанское, торт, готовые салаты, рыбная нарезка.

— Зачем ты?.. — шептала она, чувствуя, как от стеснения горят щёки.

— Так Новый год же, — отозвался он. — И наша первая годовщина. То есть юбилей. Ровно один день со дня знакомства.

Он уселся на табуретку и посмотрел на неё снизу вверх.

— Делай, что хочешь, Снежана, а я никуда не уйду. Ни до двенадцати, ни после. Никогда. Если правда решишь отделаться от меня, можешь огреть сковородкой. Только давай отложим это до после Нового года.

Вроде бы в шутку сказал, улыбаясь уголками губ, но в глазах и в голосе ощущалась твёрдость, и было ясно: это не игра, не притворство.

И Снежана не сдержала ответной улыбки. Ей чудилось, что нёбо щекочут колкие пузырьки шампанского, голова идёт кругом, ноги слабеют, и сердце стучит так часто, что трудно дышать.

Она подошла к Арсению, положила руки ему на плечи, и он привлёк её к себе — осторожно, словно боялся, что она растает или рассыплется снежинками.

За окном сгущались сумерки, мела метель, мутно желтели фонари и пробирались по сугробам человеческие фигурки. Наверху гремела музыка. А где-то в холодном городе шли по улицам зачарованные снегурочки, даря людям зимние чудеса, сами — в ожидании чуда. Может, когда придёт их срок, думала Снежана, каждой тоже повезёт встретить своего "случайного прохожего".

Незаметно для себя она оказалась у Арсения на коленях, уютно устроившись в его объятьях. Они обменивались лёгкими поцелуями, улыбались друг другу, и впервые за целую вечность ей было по-настоящему тепло.