Сквозь памяти пески

Глава 1

Я помню. Не суждено забыть мне тех мгновений, не утратить тех эмоций, не потерять мне те счастливые деньки, когда предстал твой взгляд передо мной. О свет, а ты - о песнь, в ушах играешь, всё ритмом заполняя сердце непреклонно. Скрипка, флейта, лёгкий вальс. И полная луна, чей свет заблещет предо мной. Я подошёл. Тогда это было так чревато, ведь скромен я, поверь, не чудной да хищной славой я доставлен на эти летние балы.

Диковинка, экзотика, никто к тебе не подходил. В тот день я понял для себя, взглянув в твои слова, не склонен я сегодня - склонится пред судьбой. Готов я был рискнуть. Я сделал шаг. Возжелал твоей руки беседой тихой чтоб завлечь. Ты согласилась, и улыбка, о как забыть её – ведь охватила в глубине души эмоций сладостные гаммы чувств, ослепила мой порок. Я закрыл глаза, и произнести мне было уж не суждено тех слов. Я зверь, не боле. Такова моя судьба, чтоб раздался – бах, и, опустившись на колено, я алой кровью записал себя в столетья – пересечения судеб и веков людской пучины, что мы жизнью величаем. Мы ценим тех, кто способен выстрелить в порыве ревности, о да, я склонен согласится, ведь не любим мы молчания те омуты души, в которых мы – аметиста яркий свет (аметист – фиолетовый – цвет царей). Они вызовут в нас бурю, но склонна жизнь родится в тихий час.

Не чувствовать мне уж ничего. Пустота – вот кто я сейчас. Пред глазом чудесные видения в тумане танца; устилая пелену – они, картины мне даны судьбой, чертовкой ещё той. Не выпить мне вина, рискнуть я больше не способен, и смелости своей - я больше не сподоблен.

Сие пред глазом люда – утро, веселья час. Рождается дитя. Тогда был час моего рожденья, и плач, вогнувшись в небеса - о ещё одной душе пролепетал на знати белый двор. Был я не красив, умом не обделён, но читать я уж любил, чего таить, не склонен был я к блеску холодного металла, искусством, чьим мне жизни забирать не предстояло. Я миром величаю этот час, да будет он таков, и в памяти моей, он - звоном церкви разносясь, мне на ступень одну подняться соблаговолит. Не сыскать уж тех мгновений, тех искусных ярких переплетений, что детством писари назвали столь сладостную мою пору.

Я сделал шаг, туман меня обвил о змей несносный, но паники моей не узреть уж никому, ни я, ни он – бессмысленна она, в конце концов, всё кончено давно.

Взглянув ему в глаза, я, взяв за руку тот порок, за что заикой кличут уж давно, промолвил сипло следующую ту судьбу, что больно вспоминать. Поры уж детства не видать на горизонте, признаться, тошно мне от расставанья. Я вижу парты очертанья. Соседа, шум и гам, и разговоры - разговоры…каждый рад был усомниться, подняться за мой счёт. Я – зверь, чего же боле. Такова моя судьба, быть тем, кто к небесам других воздвигнет, в жертву я себя предам. Я стал умён – ещё бы, коль не та несносная пора, я, признаться, никогда бы так не грыз гранит наук, ведь как иначе? Стало быть, я классом стал. За всех учил. За всех я знал. И это сделало сильней, чего ж в итоге, каждый мною был польщён, как именем своим я спас их всех от злой напасти.

Сие был шаг ещё один. О как тяжек был мне тот момент, взглянув в глаза свои и жалости наполнившись, сказать себе – прости. Твои труды не шли напрасно – сказать хочу я, но, так ли это? Из под пера поэта не слагают обо мне баллад, даже боле, не любил меня никто ведь глаголя я способен, заткнуть и всех и вся в тупости виня. Мне гордости черта уж не чужда была. То, что крыльями моими стало, вознесло меня туда, где сидеть дано мне одному предстало.

По щеке бесстыдно опустилась инеем обвитая слеза, что не выплатит сполна тех чувств давно забытых, исчез я и конец, расстилается тропа, но шаг боюсь я сделать. Ведь что тогда? Боль жгутом распаляется в груди, не милы мне все те дни ждущие меня вдали. Я взрослый малый, но ребёнка во мне никому убить не удавалось. Так кто же человек, и кто же я, кто выдвинул стандарт о жизни той – моей, где скрылся страшной Прелюбодей.

Я кольцами обвит, и душно мне, но некуда не деться. Эмоции ушли, в душе лишь холод. Нету ярости обид того огня, и нету жизни тех запалов, что пламенем искря, жизнь мне продлевали. Я не сделал шаг, стою один, и рядом лишь пески и пустота. Они стекают и, вздохнув, на колено - опустившись, надежд своих я давно перечеркнув, смотрел на стену что, скривившись, ступенями моими стала. Я прихожу в сознание, и стен тут нет. Без совести мне сожаленья пришло на миг о то прозрение, моей любви и кончился рассвет. Он был так невинен, тот пейзаж, что растоптать не требовало сил. Я зверь, и в тех песках, я тихо всё вздыхал, меня почти убил мой холод.

Закрыл глаза лишь на мгновенье, но вдруг услышал крик, переполнило смятенье. Взглянул я вниз, и всё, утих тот шум. Картина вновь предстала, и в кольцах дыма я узрел – что это был всё не предел, сейчас, играла предо мной ты – о песнь, искра, что потеряна таким как я. Вновь чувства заиграли, я взывал как тот низший зверь, досада – вот она - та не приглядная черта, которую не час переступать. Я вижу и его, охотника того, что райский хор пришёл прервать.

Я вижу танец двоих людей. Ты лань, а на щеке слеза, теперь растоплена она, в моей груди вот только нет тепла, ожоги – да, сполна, но не растоплена она была б без света твоего, ангел мой, мне страшно. Я вынужден был наблюдать. Теперь ногам не дать упасть, и тихо прошептать – хочу, хочу не потерять. На кроткий миг мне показалось, взглянула ты в мои глаза, и пустоты уж нет, взошёл вновь яркий мой рассвет. Я сделал шаг, вперёд. Ступени жизни – вот игра, что никогда не даст сполна наслаждаться победами, когда настал заветный час.

Рассыпались пески, уж не пески они, сквозь пелену стекла я вынужден сказать – пока, прощай. Я пройду ещё и ни одно свершенье, вознаградят все моё рвенье, я наук всех стал эстет, воздвиг я не одно изобретенье, но всё прошло. Настал конец, подул о ветер – мой венец, упал я в пропасти обрыв, к которому жизнь моя вела, и всё чертовка мне дала, чтоб спрыгнуть в воды упокоенья, начав пору перерожденья.

Я вновь дышу, и каждый вдох мне стал удушлив. И тихо слышу – всё уходит, я забыл. И как меня прикажут величать, и как вынужден я был молчать, начать мне жизнь с чистого листа - судьба благотворит. Мне больно признавать, уходит время вспять, пора уже вставать. Я криком улицу наполню, мне грустно самому себе сказать – прости. Прости себя. Прости все беды и невзгоды, пора забыть. И я забыл, был долог лишь мой крик, ведь я уж и не помнил, почём кричу, зачем кричу, ведь крик лишь сердцу был угоден.