Сказки и зеркала

Судьбы и осколки

Когда заходит король, я сижу у камина на полу, дрейфуя в море тепла и собственных расползающихся по полу юбок. Попыхиваю трубкой, пуская в потолок ароматный дым.

Приемная Его Величества Аурелио III сконструирована так, чтобы быть неудобной. Внушать благоговейный трепет и чувство собственной ничтожности. А сам он задерживается уже минут на сорок. Какая-то моя часть (та, что любит пугать детишек страшными историями) одобрительно хихикает. Однако другая часть — а именно, ноги — совершенно не в восторге от перспективы стоять на одном месте неопределенное количество времени. Как будто это я пригласила короля на прием, а не он меня!

Впрочем, начальство не опаздывает… Но я буду не я, если и тут не смогу устроиться поудобнее.

Дверь распахивается, и я давлюсь дымом, поспешно и безуспешно пытаясь затушить табак и одновременно вскочить на ноги. Не получается, разумеется, ни того, ни другого. Табак в этот раз мне продали отменный. То, что было плюсом, оборачивается минусом — потушить его, не вытряхнув трубку, крайне сложно. А ноги у меня, оказывается, затекли.

Так что вместо церемониального поклона Его Величество я встречаю клубом дыма и какими-то судорожными подергиваниями, сама себе напоминая раздавленную муху.

Табак всё-таки приходится выкинуть в камин вместе с трубкой.

К небогатому списку вещей, уже известных мне о короле, добавляется ещё одна: он отлично владеет лицом.

— Госпожа Фантазма, полагаю.

Голос Его Величества не сбивается ни разу. Ни когда его глаза оглядывают свежую подпалину на одной из юбок, ни когда он произносит мое имя — для смертных просто дурацкий псевдоним.

— Во плоти, Ваше Величество, — говорю я и тоже беззастенчиво его разглядываю.

Король очень молод. А я-то думала, монеты ему льстят.

У него прямой нос, тонкие черты лица — может быть, чрезмерно; волосы такие светлые, что кажутся прозрачными, и светло-карие глаза. Король был бы ангельски красив, если бы не капризный изгиб его губ и стылая скука в глазах.

Аурелио кивает мне на стул для посетителей, сам огибает стол и усаживается в удобное кресло напротив.

Я задумываюсь.

— Ваше Величество очень обидит пренебрежение моей задницы этим прекрасным сиденьем?

Тонкая бровь короля изгибается в немом вопросе.

— Не помещаюсь, — развожу руками я. Браслеты мелодично звенят. Слегка виновато улыбаюсь.

Я действительно не помещаюсь. Стул невероятно узок, а многослойные юбки на мне увеличивают худощавую фигуру в три раза. К тому же, не люблю, когда на меня смотрят сверху вниз. Старые привычки трудно побороть.

— Н-да, — вздыхает он, откинувшись на спинку стула. — Ну что ж, стойте. Это все равно не займет много времени.

Летний ветерок, единственное спасение утопающей в летней жаре Лаэнии, взлохмачивает его волосы. Они вспыхивают на солнце платиной, нимбом поднимаются над высоким лбом. Я ощущаю во рту привкус гнилого персика. Судьба не производит идеальных вещей, и чем слаще суть, тем больше червоточина.

— Думаю, вы уже знаете, что вам предстоит, — говорит Аурелио скучающе. Сцепляет тонкие пальцы, кладет на них щеку, смотрит из-под ресниц. Идеальный король — идеально жестокий.

— Отказаться, конечно, нельзя. — сокрушаюсь я, счищая с пальцев сажу.

— Конечно, нет.

Я видела их, когда шла во дворец. Пять тел на дворцовой площади, почерневшие, раздувшиеся, золотые одежды перепачканы гнилью. Придворный летописец, известный бард, философ из бедных районов, переписчица старинных книг и еще какой-то бумагомарака, которого я не узнала. Несчастные души, попавшие во власть судьбы. Королю нужно зеркало. По темным переулкам ходят слухи: Аурелио задумал получить летопись о собственной жизни.

Некоторые вещи заставляют зеркала трескаться, а летописцев — сходить с ума или отказываться от королевского поручения и попадать на плаху. Проклятие короля — из таких.

Вот только я вовсе не обычная писательница.

— Уж не прогневайтесь, Ваше Величество, только не мастерица я в напыщенных летописях, — говорю я. И это правда — а еще кокетство: я знаю, что напишу. Он знает, что я не смогу отказаться, но мы танцуем этот танец, и король думает, что ведет.

— Да пишите что хотите, — говорит он скучающе. — Хоть памфлет, хоть сказку. Главное — чтобы это было мое жизнеописание.

— Сказку, — я хищно скалюсь. Аппетит пробуждается где-то глубже желудка, в месте темном и неявном. В моей улыбке слишком много зубов, небо над Лаэнией подергивается рябью туч, ветер холодеет. — Сказку — это можно. Про вас? А не боитесь?

Король поднимает на меня глаза. Он юн, слишком юн, а глаза старые. На одну секунду мне кажется: струсит, отошлет прочь. Но король только щурится сердито. Он в своем замке, в своей твердой персиковой косточке. Разве может ему здесь что-то всерьез угрожать?

— Не тратьте мое время, — говорит Аурелио сухо. — Приступайте.

И я приступаю, поклонившись.

***

Мои браслеты звенят, серьги ловят солнце в паутину золота, волосы — перец и пепел, кудри до самых пят, а душа — частушка, обман, слова на ветер, собранные по разным ртам. Я паук, и я пряду свою сказку, как когда-то пряла судьбы.

Жил-был король.

— Принц, — шепчет старая повитуха, сморщенная как курага. — Сначала — принц, маленький и розовый, недовольно кричащий тонким ртом.

— Сначала — герцог, — гудит начальник городской стражи. Вытирает окровавленный меч. — Потом уж принц. Как папаша его на престол сел, так с тех пор и принц.

— Нищий, — шепчет грязная побирушка из трущоб шепелявым ртом. — Все знают — он сначала был нищий. Потом было какое-то колдовство, черное, как сажа…

Проклятие короля кружит меня в вальсе, показывая и пряча лица. Кто бы его ни наложил, постарался он на славу. И чары, создающие для Аурелио в памяти его народа тысячи разных судеб, затрудняющие поиск зерна проклятия — явно часть его.

Интерес и восхищение захлестывают меня с головой. Уносят искать.

Я обхожу город, от высоких залов дворца до грязных канав, говорю с графинями и трактирщиками, юбки мои метут мостовые, а кожа на ступнях болит и трескается.

Король хочет, чтобы кто-то описал его судьбу. Нащупал одно правдивое слово среди десятков ложных. Вот только никто из тех, с кем я говорю, не лжет.

Всюду мне говорят разное — и всюду уверены в своей правоте. Так потерял голову летописец, так переписчица без слез взошла на виселицу. Хитрый король, умный, как добыча, которую загоняют не первый десяток лет. Но я хитрее. Я не летописец.

Я пишу сказки. А в сказках всякое бывает. Я вяжу противоречивые слова в единое кружево.

Жил-был король. Каждый король однажды был принцем, а каждый принц мог бы быть герцогом. Нищим может быть даже самый богатый, если заглянуть ему в сердце, а колдовство, конечно, было настоящее — черное, как сажа, и въевшееся в ладони, как кровь…

У короля была жена, но любил он не ее. Короли, как известно, по любви не женятся.

— Это была нежная дама, красивая, как рассвет, и очень печальная, — вздыхает юная фрейлина графини, трепетно прижимая к груди роман. — Кто же еще мог влюбить в себя короля?

— Наглая выскочка, — служительница богини-матери надменно поджимает губы, зажигая свечи на алтаре. — Публично попирала брачные обеты, смеялась в лицо божьим слугам. Еще и детей прижила. К тому же, девочек.

— Милосердная и справедливая, — подмастерье кузнеца вытирает пот со лба могучей ручищей. — Дала моему прадеду денег открыть кузню. Монеты завернула в платок, бабка моя его и сейчас хранит.

— Расчетливая, хитрая и коварная, — одобрительно говорит учитель истории в пансионате благородных девиц.

— Остроумная и смешливая, с очами как падающие звезды, — поет молодой бард, уныло дергая струны своей лютни. Публика зевает.

— Ведьма, — выплевывает старая служанка. Делает рукой жест, отгоняющий зло. — Поганая нечисть.

Я сплетаю историю, и у Аурелио появляется прошлое.

Итак, жил-был король. Он любил женщину, красивую, как рассвет, печальную, с глазами как падающие звезды. С нравом переменчивым, как море — капризное, полное бурь и штилей, ласковых волн и черных глубин. Женщина была ведьмой — была сказочницей, такой, как я, но другой, точно так же, как король может быть и герцогом, и принцем, и нищим, и возлюбленным.

А вот и ложь — женщина родила королю девочек, но Аурелио бездетен.

А вот и еще — женщина дарила деньги прадеду кузнеца, а королю нет и сорока.

Здесь сошел с ума мой предшественник бард, предпочтя королевскому заданию топор королевского же палача.

Но в сказках нет лжи, есть волшебство, коварная магия, меняющая время и пространство, недопонимания, уловки, но только не ложь. Король был молод сто лет назад, и молод сейчас. У короля были дети, девочки, но их имен нет ни на устах, ни в бумагах. А возлюбленной короля была ведьма с магией из сажи и крови, но где она теперь?

Я вздыхаю, отряхиваю ладони от табака.

— Надо искать заколдованное место, — заключаю я уныло.

Это самая простая часть, а значит, и самая скучная. Сперва нужно облазить все башни и подвалы королевского дворца — там ведь чаще всего прячут всякие страшные загадки в сказках.

***

— Н-не подходите!

Молоденький рыцарь стоит у дверей в подвал, насмерть вцепившись в свой простецкий меч. Я останавливаюсь, мелодично и удивленно позвякивая браслетами.

Он боится меня.

Все в этом городе принимают мое присутствие как данность, если мне не захочется иного. Все, но не этот мальчишка с испуганными глазами ягненка. Чувствует, что я такое. Но как?

— Как тебя зовут? — требую я, ступая ближе.

— Не скажу!

— Это почему?

Он упрямо стискивает челюсти. Лицо выглядит знакомым и чужим одновременно. На миг кажется, будто я знаю его многие тысячи лет, а еще — что он только притворяется испуганным и слабым.

— Нашли дурака — говорить фее свое имя. Вот еще.

— Я не фея. Зато ты — настоящий дурак.

Я сосредотачиваюсь. Делаю свои волосы обычными полуседыми кудрями, глаза — глазами, слова — словами. Лоб покрывают мелкие капли пота. Сплетать сказку приятно. Становиться ее частью — отнюдь нет.

— Я не дурак, — у парня перестают дрожать руки. Он и сам выглядит слегка озадаченным: как он мог на своем первом серьезном посту испугаться обыкновенной, потрепанного вида девушки?

Я морщусь. Чтобы он перестал меня бояться, свою душу приходится привязать к этой земле связями толще корабельных канатов. Я придумываю себе прошлое, и почти становлюсь человеком.

— Ну, теперь, Безымянный Рыцарь, вам придется сопровождать меня в путешествии по опасному заколдованному подвалу, — вздыхаю я. — А то меня там точно съедят.

Это не ложь. Вплетя себя в нить жизни этого города полноценно, я пожертвовала большим куском силы. Временно, но все же. Мне почему-то не хотелось убивать этого парня с красивыми глазами жертвы, а обязательно пришлось бы, подними он панику. К колдовству в Лаэнии относятся… отрицательно.

Не знаю, почему, но мне хочется, чтобы он побыл рядом подольше.

— Туда нельзя, — говорит рыцарь неуверенно. Замолкает, когда я машу у него перед носом бумажкой королевского приказа. Поправляется: — Мне туда нельзя.

— А мне — можно, — капризно отвечаю я. — Где ваш рыцарский дух? Там же наверняка опасно. Проводите прекрасную даму.

— Не очень-то вы…

— Н-ну? Договаривай, — я скрещиваю руки на груди. Хватит ли у него, интересно, духу сказать мне в лицо, что я некрасива?

— Не очень-то вы дама, — выкручивается он. — Дамы босиком не шастают по подвалам.

Помедлив, он вкладывает меч в ножны. Я чувствую ликование… И страх. Этот человек не должен поступать так, не в моей сказке, а значит, его влечет вперед та же противоестественная сила, что заставила меня принять ради него тяготы земной жизни. Пусть и ненадолго.

Кто же он такой?

Я не спрашиваю. Тайна, настоящая тайна! Она наполняет меня предвкушением и ликованием. Что-то, чего нельзя коснуться, испортить, поменять капризной прихотью. Головоломка, пазл в плохоньких доспехах.

Люблю загадки.

Он идет вперед меня по темным коридорам. Странно доверчив для того, кто готов был зарубить меня на месте только полчаса назад. Даже не оглядывается. И пусть спина закована в сталь, я вижу тонкую полоску кожи над воротом и черные кудри, липнущие к вспотевшей шее.

— По-моему, здесь из страшных загадок только загадка о том, почему в этих коридорах не убирали годами, — ворчит рыцарь. Я мелодично смеюсь.

— Потерпите немного, мой недоверчивый спутник. Видите, в конце коридора висит старый, пыльный портрет короля и какой-то красивой женщины? Будьте любезны дернуть за держатель для факела рядом с портретом.

Юноша хмыкает — как-то очень скептически.

— И чем это нам поможет?

Я нетерпеливо щелкаю его по мгновенно покрасневшему уху.

— Вы и так дурак. Не усугубляйте свое положение, не становитесь дураком скучным. Если сказка о призраках, королях и проклятиях, значит, где-то в ней обязательно должен быть тайный ход.

Рыцарь останавливается рядом с портретом. Аурелио на нем выглядит непривычно — лицо открытое, обаятельное, до боли прекрасное. Ни следа брезгливой гримасы, которой он встретил меня в кабинете неделю назад. Огонь факела почти лижет краску, когда рыцарь наклоняется ближе.

— Но этот портрет очень старый, — говорит недоверчиво. — А…

— Да, король не стареет из-за темного волшебства, — нетерпеливо отвечаю я. Высовываюсь из-за спины юнца и дергаю за держатель сама. — У нас же сказка. Как может быть иначе?

— Вы тоже выглядите на нем прямо как сейчас, — отвечает рыцарь тихо. Из моего рта вырывается мягкий возглас. Впервые я обращаю внимание на спутницу короля.

Портрет уже отъезжает в нишу, повинуясь старому, заржавевшему механизму. В свете факела блещут серьги, волосы — соль и перец, — и моя кривоватая улыбка на холсте.

— Вот как, — бормочу я потерянно. — Вот как…

— Госпожа!

Меч рыцаря со звоном встречается со щитом воина, шагнувшего нам навстречу из открывшегося коридора. Я тяжело опираюсь о стену.

— Еще одна, — шепчу, улыбаясь. Губы дрожат. — Осколочек…

Боль вспыхивает в моем земном теле, яркая, как пожар.

— Да черт бы вас побрал!

Знакомая спина снова вырастает перед носом. Я перевожу взгляд на свою руку. Кровь сочится из неглубокой раны, а онемение распространяется слишком быстро для простой царапины. Я выглядываю из-за плеча рыцаря, отчаянно отбивающегося от нашего врага. Ну, так и есть.

— Это не-мертвый, вам его не победить, — говорю я устало. Если бы я была в полной силе, это существо не могло бы мне навредить. И дернул же меня черт!

— И что вы предлагаете?!

— Не знаю, — бормочу я. Глаза начинают закрываться. — Лучше бы я вас убила. Тогда мне бы хватило сил…

— Тогда у вас не было бы повода хвастать своими дедуктивными способностями, — пыхтит юнец, парируя очередной удар. — Хотя использование магии делает ваши откровения немного менее впечатляющими.

— Сопляк, — губы изгибаются в улыбке. — Я тебя по стенке размажу, вот только… отдохну… чуть-чуть…

Мир меркнет. Я остаюсь наедине с недоплетенной паутиной сказки, в которой яркими огоньками вспыхивают действующие лица — Аурелио, мой осколок, я, загадочный рыцарь…

Потом исчезают и они.

Я прихожу в себя, потому что щеку и висок мне холодит сталь. Испуганно трепыхаюсь, понимая, что не могу свободно двигаться.

—Не обижайтесь, если уроню, — звучит голос откуда-то сверху. Беспокойства в нем больше, чем раздражения, кажется. Я с трудом разлепляю глаза.

Как же, черт побери, неудобно быть полностью осязаемой! Голова болит, во рту сухо, и я даже не хочу придумывать к этому чувству никаких метафор.

— Как вы это сделали? — спрашиваю я. Выходит сухое шипение. Я кашляю. — Чем убили его?

— Ну, — я щекой ощущаю движение его грудной клетки. Смеется. — Если это сказка, то рыцарь должен победить зло. Все верно?

— Я уже не уверена, — признаюсь я. В объятиях уютно, даже несмотря на стальные пластины, к которым он меня прижимает. Но я все же нехотя вожусь, заставляя опустить меня на ноги. Медленно бреду рядом. — А король-то наш еще и некромант. Забавно.

— На ногах удержитесь? — спрашивает рыцарь с тревогой. Я смотрю ему в лицо. Обеспокоенно нахмуренные брови, сжатые губы. Черты стали острее. Человечность смывается с них дешевым гримом.

— Кто ты? — спрашиваю я завороженно. Когда я смотрю ему в глаза, тело испытывает мучительно-приятное ощущение полета. Страх падения уже исчез, а земля и смерть еще бесконечно далеко.

— Сейчас — просто ваш рыцарь, — говорит он без улыбки, и на миг кажется смертельно усталым.

Впереди брезжит голубой магический свет.

— Рыцарь, король и ведьма, — говорю я со смешком. — А вот и зловещий секрет.

***

Та версия меня, которая спит сейчас в хрустальном гробу, огражденная от мира сияющей магической печатью, выглядит старше и благороднее. Кудри переплетены в сложную прическу, тело затянуто в красивое платье из алого бархата, неудобное даже на вид. Это так удивительно. Строго говоря, это не совсем я, но все равно сложно представить, что кто-то, хоть каплю похожий на меня, захочет так себя ограничить.

Я подхожу ближе, тихо ступая по роскошному ковру — король богато обставил эту подземную темницу. Смотрю в лицо. Оно не выглядит спокойным. Спящая хмурит темные брови, приоткрывает рот, будто спорит с кем-то в своем бесконечном сне и не может остановиться.

— Почему вы так похожи?

Я рывком оборачиваюсь.

У входа в комнату стоит Его Величество, покачиваясь с пятки на носок. Он снова выглядит скучающим, но в этот раз не по-настоящему — я вижу, как дрожит его напряженное тело. Как тетива. Рыцарь вытянулся рядом по стойке смирно, глядя на него с выражением лица настолько же преданным, насколько и фальшивым.

— Все сегодня пришли в масках, кроме меня, — бормочу я. — Вы правда не знаете? Я думала, за это меня и наняли.

Провожу рукой по серебряной окантовке гроба. Кожу покалывает. Я смотрю на кончики пальцев. Покраснели, кожа опалена. Защитное заклинание?

— Правда не знаю. Просто предположил, что вы сможете хотя бы ответить на мои вопросы, — король проходит вперед, смотрит в лицо спящей. Так смотрят на занозу, прикидывая, как бы половчее ее вынуть. — Кто она была?

— Богиня, — я зябко передергиваю плечами. В комнате чудовищно холодно, даже стекло зеркала в раме, украшенной самоцветами, подернулось инеем. — Была когда-то. Но когда вы встретились — уже просто волшебница. Впрочем, достаточно сильная.

Безумно сильная. По человеческим меркам. По своим… Первое время я чувствовала себя ослепшей, оглохшей. Замерзающей на снегу калекой, лишенной всех конечностей.

Чувствую до сих пор, даже спустя сотни лет.

Король не выглядит удивленным. Он все смотрит в лицо женщины, которую когда-то любил. Не отрывает глаз.

— Так вы… тоже? — спрашивает он, наконец взглянув на меня. — Богиня?

— Что вы, Ваше Величество, — говорю я немного грустно. — Я не богиня. Такой же осколок. Может, немного побольше.

Моя измученная, раздробленная душа тянется к спящей, как плющ, уничтожающий под своими корнями даже самый твердый камень. Бессердечный в своем стремлении согреться хоть на секунду.

— Я должна просто все озвучить, правда? — Мои пальцы оставляют след на стекле над ее лицом. — Раскрыть ваш секрет, и тогда проклятие спадет.

— Просто? — фыркает Аурелио. — Ничего не будет просто, сказочница.

Я поднимаю глаза. Король смотрит на меня сверху вниз, надменно поджав губы.

— Это волшебство, — он указывает на печать, и та вспыхивает чуть ярче, — мое. И я его сниму только при одном условии. Я хочу продолжать жить.

Я приоткрываю рот от удивления.

— Вам не хватило?

Аурелио пожимает плечами. Я не могу увидеть, за что та, другая, полюбила его. Красивое лицо, и только?

— Мне нечего терять. Все, кого я любил, мертвы. Мои дети мертвы, моя жена мертва, мои друзья, рыцари, даже мой чертов камердинер мертв. И я потерял это все не для того, чтобы стать поучительным моментом твоей сказочки и трагически погибнуть.

— Можно понять, — вздыхаю я. Правильные сказки — это так скучно. И все же, у всего есть свои правила. — Но никак не получится. Как только я сниму проклятие, ваше тело рассыплется в прах. Постареет за все прожитые годы разом.

Аурелио скрещивает руки на груди, сжимает губы. Он отчаянно не хочет верить в правоту моих слов, но увы.

— А что, если это будет чужое тело?

— А у вас завалялось? — смеюсь я.

— Не глупите. Мне безразлично, кто это будет. Хоть вот этот, — он машет рукой на рыцаря, — простой стражник.

— Он сир, а не простой стражник, — обижается существо внутри рыцаря так, будто принизили лично его. Оно уже не пытается скрываться. — Но вообще я не против. Даже помочь с переносом могу. У тебя сейчас вряд ли хватит сил.

Я качаю головой. Такой конец ощущается, как грязные пальцы, пачкающие кожу гусиным жиром. Как клеймо раба на запястье.

— Я не согласна!

Мой голос звенит разбивающимся стеклом. И пусть это навредит мне самой, но я лучше буду чистым горным ручьем, чем обширным затхлым болотом.

— Я не согласна, — повторяю я спокойнее, разжимая кулаки. — Это моя сказка, и я решаю, как она закончится. А вы, Аурелио — вы недостойны прощения. Совсем не изменились. Значит, вам нет места в финале. А иначе это никакая не сказка.

Вдруг теплая ладонь ложится на мое плечо.

— Все достойны прощения, моя дорогая, — говорит рыцарь с горечью. — По крайней мере, я на это очень надеюсь.

В его голосе — пыль дорог, звон клинков, глубокое черное горе. А поверх всего — надежда. Едва слышная, единственным лучом рассеивающая темноту его голоса. И от этого она еще прекраснее.

— Мы можем сделать из этого вместо сказки какой-нибудь, скажем, готический роман, — предлагает рыцарь, становясь рядом со мной — плечом к плечу. — Смотрите. Настоящий хозяин этого тела — незаконнорожденный внук короля. Ваша младшая дочь, Аурелио, родила его в тайне, когда ей было пятнадцать. Девушек, знаете ли, в таком возрасте отчаянно тянет на бравых рыцарей. Родила и отдала мелкому барону. Всего за год до смерти. Помните, она на целых полгода уехала в паломничество? Ну, вот. А ведь вы так сожалели, что остались совсем один. Сильнее ли это чувство, чем жажда жизни? Юнец жил, потому что вы не знали о нем. Теперь-то он точно станет для вас самым дорогим человеком. А значит, именно его вскоре заберет проклятие.

По лицу Его Величества пробегает рябь: недоумение, недоверие. Ужас. Он верит. Лжи в словах рыцаря нет, мы оба чувствуем это.

— Зачем вы сказали? Зачем?! — он в отчаянии срывает с себя корону, швыряет ее об землю.

— Может, я люблю закрученные сюжеты? — рыцарь улыбается, бережно поднимая тонкий золотой обруч, откатившийся к его ногам. — А может, лично заинтересован в том, чтобы госпожа сказочница получила свое.

А может, все вместе.

Я улыбаюсь. Вот это я понимаю — сказка. Пусть мрачная, но сердце от нее трепещет.

— Что вы выберете — теперь, когда вам есть что терять? — спрашиваю я. Тело наполняется силой — история близится к кульминации. — Ваш последний потомок. Ваше наследие. Или жизнь в его теле, бесконечная жизнь одинокой травинки в голом поле? Ведь вы…

— Нет!

Король бросается ко мне, чтобы зажать мне рот, но мой рыцарь сгребает его за шиворот одной рукой — так, будто Аурелио ничего не весит.

— Продолжайте, — спокойно говорит он.

— Ведь вы обречены на одиночество, — воздух вокруг меня электризуется. Я рассказываю историю, а значит, снимаю чары. Волосы змеями поднимаются с плеч, тело напитывается энергией. — Этим она прокляла тебя, не так ли? Когда ты узнал, что она не просто человек. Когда захотел, чтобы она рассказала, почему время идет, а черты ее лица совсем не меняются. Жил-был король, и он был жаден!

Аурелио беспомощно обмякает в руках рыцаря. Я продолжаю.

— Ты запер ее, и спрашивал, снова и снова, каждый день. А потом ее терпение лопнуло. Ты говорил ей, что хочешь быть как она и жить вечно, не заботясь о старости, не зная нужды и болезней. Ты хотел быть как эта женщина из сказок, и она сказала: “Да будет так”. А потом ее глаза, горевшие, как падающие звезды, закрылись, и она погрузилась в сон.

Жил-был король, и каждый год он выкупал свою жизнь жизнью того, кто был ему дороже всего.

— Сначала ушли дочери, — говорю я, — красавица младшая и умница старшая. Потом жена — она была мудрая женщина, и ты любил ее, хоть и сам не знал об этом, пока она не умерла у тебя на руках.

Как прекрасна паутина, когда она закончена.

— Друзья, соратники. Те, кто говорил тебе добрые слова. Братья по оружию. Девушка, улыбнувшаяся тебе мимолетно. Ты получил свою вечность. Но вечность эта была холодной и пустой.

Я говорю почти сочувственно. Проклятие осыпается лопнувшими нитями. Я вижу, как морщины прорезают красивое лицо короля. Она не хотела рассказывать ему, потому что в ее долголетии не было секрета. Только наказание.

— Вечность всегда такая, — говорю я устало. — Теперь ты знаешь.

Рука рыцаря, все еще лежащая на моем плече, сжимается.

— Выбирай, Аурелио Третий, — нетерпение наполняет меня. — Выбирай, и покончим с этим.

Король смотрит на меня долгое, будто бесконечное количество секунд. Я вижу, как он стареет. Золото волос становится хрупкой платиной, точеный стан выгибается горбом. Ему и правда было, чего бояться.

Потом он делает пасс дрожащей рукой, и магическая защита на стеклянном гробу вспыхивает в последний раз. Гаснет.

— Мальчик будет счастлив? — спрашивает он скрипучим голосом. В нем все еще слышатся отзвуки былого высокомерия.

Я качаю головой.

— Не знаю. Но он будет. Может быть, этого достаточно.

— Вот и все, — говорит мой рыцарь, когда кости короля рассыпаются прахом. Голос его равнодушен. — Теперь приступайте к главному.

Меня переполняет любопытство — я хочу знать, что это за существо, ведь оно сильнее меня. Но сбывшаяся история ложится под ребрами умиротворяющей сытостью, а осколок влечет меня к себе — непреодолимо и неотвратимо.

Помедлив, я откидываю стеклянную крышку. Она падает на пол, разбиваясь на мелкие кусочки. Веки моего осколка вздрагивают, и, прежде чем она успевает проснуться, я торопливо прижимаюсь к ее лбу губами, поглощая ее.

Это ощущается как самая большая вспышка умирающей звезды. Как самая маленькая победа над собой. Как дом, покинутый много столетий назад. Как на мгновение почувствовать себя целой, чтобы потом осознать, как много мне еще предстоит собрать.

Я понимаю, что плачу, только когда чужая рука проходится по лицу, стирая влагу.

Рыцарь выглядит полупрозрачным сквозь пелену слез. Он тоже плачет, и это удивляет меня. Теперь я сильнее, чем секунду назад, и я могу разглядеть то, что прячется за непрочной человеческой оболочкой.

— Ты, — выдыхаю я с ненавистью. Слезы мгновенно высыхают. Я отступаю на шаг. Голова кружится. Зачем он здесь? Поглумиться над моим несчастьем? Воочию увидеть плоды своих трудов?

Он позволяет мне отстраниться. Так же, как — я теперь понимаю, — позволил мне увидеть себя настоящего. Ведь его никогда не разбивали на тысячу страдающих, смертных осколков. Он все еще цел, и он все еще бог, и несоизмеримо сильнее меня.

— Я, — говорит он.

У него много имен, но моим любимым когда-то было…

— Фатум, — я неверяще качаю головой. — Ты смеешь показываться мне на глаза?

Приговорили меня все шестеро, но исполнял приговор он один. Он был тем, кто разбил меня и сбросил корчащиеся в агонии осколки в человеческий мир, обрекая на участь хуже смерти — никогда не стать целой снова.

Они даже не оказали мне милосердия забвения. Я помню — помнила с самого первого мига и до сих пор.

Я задыхаюсь от ненависти, когда смотрю ему в лицо.

Он качает головой и смеет выглядеть разбитым.

— Я всегда рядом, Фантазма. Все, что я могу — это не оставлять тебя в твоем горе.

— Ты уже сделал достаточно.

Я отшатываюсь и вижу, как тело оседает на пол, а он вышагивает из него, будто из надоевшей одежды. Все такой же, как я помню — со строгими, крупными чертами лица и нечитаемым взглядом из-под темных бровей. Мне всегда казалось милым то, как грозно он глядел — будто смотришь на огромного волкодава, который никогда не причинит тебе вреда. Как я ошибалась.

— Я всегда рядом, — повторяет он. — Был и буду.

— Будь ты проклят, – выплевываю я. До смерти хочется шагнуть ближе и расцарапать это идеальное лицо, но я знаю, что он примет любое прикосновение с благодарностью. — Будьте все вы прокляты! Имей достоинство хотя бы не терзать меня своим присутствием!

Его лицо искажается на секунду, а потом снова становится спокойным. Откуда пришли те слезы и куда делись?

— Ты винишь меня. Я понимаю.

— Виню тебя? Виню тебя?!

Я замахиваюсь на него, останавливая себя в последний момент. Его лицо все так же спокойно.

— Я не виню тебя, — говорю я наконец, отдышавшись. — Тебя не существует. Ты концепция, а я — человек. Я не хочу больше видеть тебя. Даже знать о тебе.

— Фантазма…

— Нет!

Я отворачиваюсь, обнимая свои плечи руками.

— Ты сошла с ума, — говорит он тихо. — Если бы я не низверг тебя, ты уничтожила бы все предначертанное в своей погоне за развлечениями — судьбу, время, сам мир. Я не мог поступить иначе.

— Может быть, — говорю я. Я отказываюсь смотреть на него, хоть мне и до смерти этого хочется. — Но ты будешь жить со своим решением так же, как с ним живу я. Не хочу, чтобы ты был рядом, и не хочу помнить тебя.

Воцарившаяся пауза хранит в себе годы, заполненные песнями, прикосновениями и тихими ночными словами.

— Хорошо, — говорит Фатум наконец. — Пусть будет так, как ты хочешь.

Тихий звук шагов, а потом губы на миг прижимаются к моему затылку.

Я растерянно моргаю. Оглядываю комнату.

В кучке праха у моих ног лежит золотой обруч. Рядом, раскинув руки, посапывает бессознательный рыцарь.

Что я делала только что?

Воспоминания возвращаются. Я поглотила осколок. Король выбрал смерть. Кажется, было что-то еще… Или это была мимолетная греза?

— Хорошая сказка, — говорю я, улыбаясь. Тяжесть, неизвестно откуда взявшаяся, исчезает с моей души. Я присаживаюсь на корточки, выуживаю корону из кучи праха, водружаю ее на голову юноше.

— Может, каждый может измениться, — бормочу я, и слова эти болью отзываются под ребрами.

Надежда умирает последней.