Просто фанатка

Глава 1 Филипп

Февральские морозы выстудили столешницу парты в кабинете заклинательства. Обычно я сидел откинувшись назад, чтобы не пришлось класть руки на ледяную поверхность. Об этом я вспомнил случайно, поймав себя на мысли, что позабыл о старой привычке этой зимой. Больше мне не было холодно — Марта сидела впереди и излучала тепло, согревая меня.

Я убеждал её, что в этом нет необходимости, но Марта не слушала —делала так, как хотела. Она оказалась на редкость упрямой, переспорить её представлялось невозможным. Она, по обыкновению, замолкала, когда я брался её переубеждать, и спор затухал, так и не успев разгореться как следует.

Ближе к доске пересадил её я, пользуясь положением старосты. Мне нравилось смотреть на неё — пусть только на её макушку, когда бы ни вздумалось; и то, что она всегда находилась у меня на глазах было необъяснимо приятно. Я стал намного лучше понимать её необходимость смотреть на меня при любой возможности. Вот уже некоторое время я делал то же самое.

Никто из однокурсников уже не скрипел недовольством по поводу того, что Марта больше не занимает парту на задворках кабинетов. Все привыкли. Речь не шла о том, что Марту действительно приняли, но больше не отторгали.

Она, как-никак, являлась мастер-магом и победителем соревнований стихийников в прошлом году, что явно заставило парней смотреть на неё с большим уважением. Ещё она встречалась со мной, и это сказалось на том, как её воспринимали другие девушки. Зависть и ревность были почти осязаемы, а презрение растаяло в воздухе, будто и не было.

Но действительно рад я был тому, что у неё по-настоящему получилось влиться в компанию моих друзей. Она не была бессловесным довеском за нашим столом в обеденном зале, но девушкой, присутствие которой было понятно, хотя совершенно необязательно.

Я был по уши влюблен и прилагал усилия, чтобы это читалось не так откровенно. Григорий слушался её беспрекословно, крепко определив в ней более сильного мага и наставника. Кирилл уверовал, что именно Марта стала причиной его удачи с Ксенией, и стремился угодить ей мелочами в благодарность, пододвигая тарелки во время обедов, уступая дорогу и открывая дверь, если шел впереди. А Максиму попросту ничего не оставалось, так плотно она вросла в нашу жизнь, что мы уже не помнили, как было без неё.

И всё же я переживал. Переживал, что пусть Марта и видит только меня перед собой, нас пока ничего не связывало. И как бы пристально она на меня ни смотрела, я вечно пытался незаметно проверить, остаюсь ли я единственным в поле её зрения.

Что если однажды ей понравится другой?

Мысль об этом казалась невыносимой.

Тревога усилилась после появления в прошлом году горе-наставника Савелия Ивановича. Пусть Марта осталась глуха к его топорным поползновениям и предложению руки и сердца, но что если появится другой желающий покорить мастер-мага? И что если он, не в пример грубому и неотёсанному Савелию Ивановичу, ей понравится?

Я ощущал незримую опасность и тщательно следил, чтобы никто другой не вздумал виться вокруг моей девушки.

Всё свободное время мы проводили вместе, много гуляли. На улице стояли сугробы по колено, и на морозный воздух мы выбирались нечасто, но академия была огромная. Нашим излюбленным местом прогулок стали подземелья.

Мы продолжали изучать их секреты и конца им не было видно. Иногда обходили вереницу упокоенных слуг, рассуждая о том, каково им жилось при старом хозяине. Возвращались к красивым воротам, скрывавшим, по-видимому, вход в семейный склеп жившего здесь некогда мага смерти.

Открыть заветные двери было до крайности любопытно, но мы остерегались, не зная, на что приходилось рассчитывать. Нарушать пределы владений могущественного мага, пусть и почившего, было чревато. Живший здесь чародей, судя по размерам замка и размаху склепа, должен был обладать невероятной силой.

Я сам, несмотря на то, что происходил из семьи магов смерти, почти ничего не умел. Достаточного запаса магической энергии, чтобы двигаться вперёд по сложной стезе не нашлось, и потому отец меня не учил. Марта была согласна с таким решением. По её словам, подвергать меня опасности без всякой на то необходимости — настоящее преступление. Я только фыркнул на такое рассуждение, в котором была вся Марта и её отношение ко мне.

Марта тоже размышляла, стоит ли переступать порог склепа. Она часто останавливалась напротив створок и погружалась в раздумья, касаясь время от времени драгоценных камней. Я не сомневался в силах и умениях Марты, и если она не торопилась вторгаться в пределы чужого захоронения, это о многом говорило. Хотя бы о том, что опасность была далеко не надуманной.

Я спрашивал её об этом. Марта ответила, что никогда не видела ничего подобного. Если мы правы и склеп действительно так огромен, как предполагала окружность галереи слуг, то за дверьми нас могли ждать неожиданности, и не самые приятные. Для неё же вопрос заключался не в том, стоит ли проверять, а в том, зачем это делать?

Большей силы она не жаждала. Марта её изучала и практиковала, но не была одержима её приумножением. Всё, что она хотела, у неё было, говорила она. На мой вопрос, что же это, Марта отвечала, что я. А вот что будет, если мы откроем дверь, оставалось неизвестным. Совать голову в петлю ради праздного любопытства мы оба считали верхом глупости. Поэтому чудесные ворота, украшенные пугающим змеем, оставались закрытыми.

Кто знает, может войти туда суждено не нам?

Однажды я выразил удивление, что за столько веков их никто не нашел, на что Марта ответила:

— Я сильный маг смерти, — будничным тоном произнесла она, но я-то знал, что её интонации никак не соизмерялись с истинной величиной её возможностей, о которых я сам толком не ведал. — В этом может крыться причина того, что я сумела их отыскать. Может быть, на них натыкались и другие маги, но как знать, решились ли они совать нос в дела древнего чародея и какие последствия это повлекло? Может быть, как и мы, они вняли голосу разума и обошли загадочное место стороной. А может, вторглись внутрь и сгинули навеки.

— Ты думаешь, туда не стоит идти? — кивнул я в сторону склепа, рядом с которым и случился этот разговор.

— Думаю, нет.

Я был не против оставить таинственные скелеты в том шкафу в котором их заперли. Дела древней твердыни меня тревожили мало, у меня были более насущные заботы. Например, что подарить Марте на День влюбленных?

Может, задача и не выглядела бы сколько-нибудь важной, если бы речь не шла о Марте, девушке, целиком и полностью завладевшей моими мыслями, и если бы я не узнал от отца, что за кольцо она подарила мне на новогодних праздниках.

…Под размеренную речь Константина Васильевича я украдкой скользнул взглядом по своей руке. На безымянном пальце притаился простенький на вид обруч. Светло-серый, похожий на камень, но лёгкий. Полированный, имеющий множество скошенных под углом граней. На нём тонкими угольными чёрточками, едва заметно, проступали таинственные письмена, видимые исключительно магами смерти.

Отец приметил его на моём пальце в день возвращения в академию, вытаращился так, что я не на шутку испугался. Потребовал объяснить, откуда оно у меня, и от неожиданности я выдал всё как на духу — признался, что Марта подарила. Отец важно закивал своим мыслям, а после добавил:

— Никогда не думал, что доведется увидеть этот артефакт собственными глазами.

Я, конечно, спросил, что это за кольцо и почему он так удивлен.

Его история ничем не отличалась от того, что ранее поведала мне Марта. Кольцо действительно являлось мощным оберегом магов смерти. Отец никогда не видел его воочию, только зарисовки из каталожных книг артефакторов смерти, тех, что хранились в нашей семейной библиотеке.

Однако, в отличие от Марты, он открыто выразил неподдельное восхищение маленькой вещицей. Ведь кольцо могло уберечь от смерти. Причём в совершенно любом её проявлении. Оказалось, что благодаря этому кольцу меня нельзя убить! Пусть только и один раз.

Отец поведал ещё несколько секретов артефакта. Если бы меня попытались отравить смертельным ядом, я бы выжил, но кольцо свалилось бы с пальца, при этом позеленев. Если бы в меня послали смертельное заклятие, кольцо бы лопнуло пополам. На разную смертельную опасность оно отзывалось по-своему. Оно будто бы «умирало» вместо носителя, принимая удар на себя.

— Оно называется «Поцелуй смерти», — сказал отец, любуясь диковинкой на моём пальце. — Маги говорили, что смерть только поцелует надевшего его и заберет кольцо в уплату жизни. Воистину ценный подарок, — с уважением и некоторой долей зависти произнес он, хлопнул меня по плечу и ушел.

Потрясенный ценностью артефакта, я пребывал в глубокой задумчивости, когда на крыльце появилась Марта в сопровождении матушки. Она выглядела до того просто и неприметно в своём тёмном платье и школьных туфлях, что разглядеть в ней мастер-мага, или мага смерти, или девушку с бесконечно широкой душой — правда, ширь её, возможно, простиралась не на каждого — было решительно невозможно…

Родители простились с нами до лета, а я всё не мог перестать думать о том, насколько же ценный дар получил.

Не понимал, почему Марта не оставила кольцо себе, ведь оно было способно сберечь жизнь! Я, конечно же, был очень дорог ей — в этом я не сомневался, но неужели настолько, что моя жизнь казалась важнее её собственной?

С тех пор кольцо не просто оберегало меня, но грело мыслью о чужих чувствах. Тех чувствах, которые я ни за что не хотел бы потерять. И отдал бы за них что угодно, включая кольцо и, кажется, всего себя.

Но как же мне было достойно ответить Марте в День влюбленных после такого подарка?

Над этой задачей я ломал голову не одну неделю, но праздник неумолимо приближался, а я так и не придумал ничего стоящего.

— Нужен совет, — серьёзно объявил я друзьям, как только мы оказались в общей гостиной.

Ребята без вопросов последовали за мной к пустым креслам у книжных полок. С самым строгим выражением лица я обернулся к парням, успевшим рассесться, и произнёс:

— У меня проблема и я не знаю, что делать.

Они переглянулись.

— Говори, — поторопил Максим, — вместе что-нибудь придумаем.

— Не знаю, что подарить Марте на праздник, — обреченно признался я.

— Тьфу! Тоже мне забота, — возмущенно проворчал Максим.

— Я тоже не знаю, что подарить Ксении, — в искреннем расстройстве поддержал меня Кирилл.

— Ну, конфет побольше. Цветы там…

На предложение Григория я и Кирилл скорчили брезгливые гримасы, давая понять самым недвусмысленным образом, что думаем по поводу искромётного предложения друга. Поморщился даже Максим.

— Что такого? — маг земли выглядел искренне озадаченным нашим единодушием. — У меня всегда срабатывало.

— Понимаешь, Гриша, — Максим пересел на подлокотник его кресла и обхватил шею рукой в удушающем захвате. — Срабатывали не конфеты, и даже не цветы, — Григорий напряг шею, но увернуться не пытался, продолжая постигать суть поражение в моменте. — Срабатывали твои огромные мышцы и наглая рожа.

— Не ты ли в прошлом году нёс букет второкурснице? — сумел выдавить Григорий.

Сопротивление словесное Мартой не воспрещалось.

Максим вспыхнул, разозлившись, оттолкнул мага земли и встал перед нами так, чтобы все его видели.

— Вот именно, пустая твоя голова. Просто второкурснице. А ты предлагаешь конфеты магу огня старше его… — кивнул он в сторону Кирилла, — на несколько лет, с открытой пятой точкой, из высокородной семьи, ах да, и наследнице рода, к тому же. Или, может быть, отнести цветы Марте? Мастер-магу… с убийственным взглядом, — Максим своеобразно напоминал о том, что Марта сделала с Никитой, не побоявшись последствий.

Я мысленно соглашался с ним, добавив в список то, что Марта, к тому же, являлась магом смерти. Какие цветы? Погребальные? Вручи я Марте букет, она бы не постеснялась сказать мне что-нибудь вроде: лучший мой цветочек — это ты. Или ещё что-нибудь жутко смущающее.

Да, цветами делу не поможешь. Букет я бы принял сам, но сердце Марты, увы, оставалось глухо к деликатным чудесам природы.

— Ладно, неудачники, — обратился к нам Максим с видом абсолютного превосходства. — Вашими посредственными подарками только крестьянок впечатлять. Есть у меня одно соображение на этот счёт, но предупреждаю, затея не для слабаков, — с вызовом обвел нас взглядом маг огня.

Соображение, раскрытое нам Максимом пару минут спустя, как оказалось, принадлежало вовсе не ему, а его отцу. Давным-давно, ещё в студенческую пору, он, как и мы, вознамерился удивить девушку.

Прослышав, что при музее академии имеется тайная комната, где прячут опасные артефакты подальше от любопытных глаз, он решился проникнуть туда и умыкнуть один, чтобы вручить понравившейся красавице на день-другой, а после вернуть, оставив у предмета обожания неизгладимое впечатление о собственной лихости и храбрости.

— Ничего себе! — воскликнул Григорий, поднявшись от волнения на ноги. — И сработало?

— Сработало. Ему даже удалось проникнуть внутрь, будучи никем не замеченным, — Максим потёр ногти о собственный сюртук, будто это ему, а не его отцу, посчастливилось проникнуть в тайную комнату, — но вот вернуть предмет не вышло, — скромнее закончил он.

— Значит, всё-таки поймали? — спросил Кирилл, выглядя не менее заинтересованным.

— Дело не в этом, — покачал головой Максим и снова опустился в своё кресло. — Девушка отказалась возвращать подарок. Отец принёс ей чудо-зеркальце, умевшее нахваливать прелести смотрящего, ни разу не повторившись в выражениях. Та была очарована, и влюбилась не в отца, но в артефакт, наотрез отказавшись с ним разлучаться. Отец уговаривал её несколько дней кряду, а после сдался и пошел каяться к декану, ведь рано или поздно пропажу бы обнаружили и тогда бы ему не поздоровилось. Его бы нашли по магическому следу.

Действительно. Если чародей применял магию, его бы отыскали по оставленному магическому отпечатку — такой след уникален. Он бы легко привел к своему владельцу и тогда — пиши пропало.

— Зеркальце было возвращено на место, — продолжал рассказывать Максим, — отцу сделали суровый выговор и назначили наказание, но поскольку красть он ничего не намеревался, а просто продемонстрировал дурость в самом ярком своём проявлении, исключения из академии удалось избежать.

Дед любит вспоминать эту историю, раскуривая трубку. Отец злится — мне кажется, ему стыдно за то приключение. Но благодаря их пререканиям и спорам, я слышал обо всём, что случилось, сотни раз и потому знаю достаточно важных подробностей, — перешел он на шепот и огляделся, проверяя нет ли рядом лопухов-ушей, — которые позволят нам повторить старый подвиг.

— Значит, мы попытаемся проникнуть в тайную комнату? — глаза Григория загорелись азартом.

— Ты — нет, — жестко осадил Максим. — У этих, — кивнул он на меня и Кирилла, — серьёзно, а ты своей дурёхе неси цветы и конфеты.

— Никому я ничего не понесу, — нахохлился маг земли, — но без меня вы не пойдёте. Как хотите, — уперся каменным лбом Григорий во вспыхнувший раздражением взгляд Максима.

— Что думаешь? — спросил я Кирилла.

Нарушать правила академии не слишком хотелось, но после подарка Марты я был обязан произвести на девушку впечатление. Кирилл, кажется, думал о своём, но приблизительно в том же ключе.

— Давай попробуем, у меня ум за разум зашел, пока я пытался придумать что-нибудь подходящее. И всё без толку.

— Отлично! — Григорий довольно потёр руки. — Где эта комната и как туда ворваться?

Максим обреченно выдохнул, понимая что препираться с полным решимости Григорием бесполезно.

— Ладно, слушайте…

Глава 2 Филипп

Кирилл написал Ксении, пригласив её на праздник в академию — замок располагал крылом для гостей. Некоторые добирались сюда издалека не одну неделю, а то и дольше, и перед тем, как двинуться в обратный путь могли передохнуть. Ксения отписалась, что прибудет накануне вечером, чтобы провести чудесный день с Кириллом, а следующим утром вернётся в столицу к делам.

Перед тем как повторить славный подвиг, мы выслушали историю былых похождений десятки раз, разобрав все сложные моменты и сговорившись о деталях.

Общая стратегия осталась прежней. Как и отец Максима когда-то, мы решили выкрасть предметы в ночь перед праздником, подарить их девушкам сердца на день, впечатлив необычностью артефактов и рассказом о том, чего нам стоило их добыть, и на следующую ночь вернуть их на место.

Дождавшись, когда академия укроется сном, мы, облаченные в темные одежды, тихо выскользнули из своих комнат. По этажу и дальше, вниз по лестнице, крались мелкими перебежками по одному.

В ночное время, как и днём, здание никто не охранял — не было необходимости; от внешних вторжений академия была надёжно защищена магией. Однако по коридорам время от времени прохаживались смотрители, чтобы нерадивым студентам неповадно было даже думать о глупых выходках и безобразиях. Разгуливать по академии ночью строжайше запрещалось.

К счастью, на пути нам никто не встретился. Преодолев несколько лестниц, галерей и анфилад, мы без приключений прокрались на второй этаж, где и располагался музей академии.

Музей занимал просторную залу, уходившую глубоко в скалу. Подобное расположение подразумевало отсутствие окон, входов и выходов, за исключением парадного. Помимо этого, имелись и другие сюрпризы, надёжно обеспечивавшие сохранность удивительных вещей внутри. О них мы знали благодаря отцу Максима.

В своё время, напоив старого смотрителя, он выведал, что вход в музей охраняют два заклинания. Позже, когда начались разбирательства, он не захотел втягивать в неприятности обманутого им старичка — ведь тот мог лишиться тёплого непыльного места, коими так дорожат пожилые маги, и потому, покаявшись в содеянном, солгал, сказав, что спрятался в музее в дневные часы, выждал пока его закроют и уже после проник в тайную комнату. Вышел он оттуда, по его собственному утверждению, тем же образом: затаился до утра, а когда музей открыли для посещений, ушёл как ни в чём не бывало.

По этой причине мы надеялись, что охранные заклинания, наложенные на двери, остались прежними. Они были достаточно сильными и действенными и к ним часто прибегали те, кто желал обезопасить внушительное имущество.

Таких заклинаний существовало великое множество. Вся сложность с подобными чарами состояла только в том, что обезвредить их могли исключительно особые контрзаклинания, написанные к основному в пару. Не тот ключ-пароль — и магия придёт в действие, обрушив на незадачливого вора всю свою мощь.

В этом заключалась первая серьёзная для нас опасность. Если сейчас мы озвучим контрзаклинания к охранкам, а их всё же успели обновить, — нам несдобровать.

С другой стороны, пара десятков лет между учебой отца Максима и нашей не было сроком для смены надежных чар. Такие менялись не чаще раза в столетие, а иногда и того позднее. И поскольку отец Максима их якобы не «взламывал», проникнув в тайную комнату совершенно другим способом, то и видимых причин менять их не было.

Мы очень надеялись, что не ошиблись в предположениях.

Используемые музеем заклинания, несмотря на мощь, оказались не самыми редкими: одно оповестительное, другое охранительное. Первое подавало сигнал смотрителям и другим служащим академии, чтобы те немедля явились с проверкой. Второе, при попытке вторжения, обездвиживало любого мага на длительный срок.

Мы подготовились и раздобыли требуемые контрзаклятия. Сделать это было не слишком сложно, прибегнув к помощи собственных семей. Максиму, конечно, и думать было нечего о том, чтобы попросить помощи у близких — они бы сразу обо всём догадалась. В конце концов, история с проникновением в музей являлась их семейной легендой.

Я бы тоже в жизни не написал отцу по такому поводу. Не сомневаюсь, что тут же возбудил подозрительность родителя. Думать о том, какие бы это повлекло последствия вовсе не хотелось.

Другое дело семья Кирилла. Всегда послушный маг воды попросил родных отыскать и прислать контрзаклинание к оповестительным чарам, естественно, в исключительно образовательных целях. Будучи никогда не замеченным в неподобающем поведении, он пользовался безграничным доверием близких и потому тут же получил требуемое.

Ключ к охранительным чарам раздобыл Григорий, тем же самым образом. Отец прислал ему контрчары без вопросов. Его семья крепко поддерживала друг друга, вставая горой за любого члена рода, и потому вопросы всегда оставались на потом, если в том вообще возникала необходимость. Первым делом, по их разумению, следовало помочь сыну, а уж после разбираться в случившемся. Григорий придерживался тех же взглядов не только в отношении семьи, но и друзей.

Оказавшись у запертой двери вчетвером, мы почувствовали, что настал момент истины. Были ли мы правы или жестоко ошиблись, станет известно через несколько мгновений.

Максим, вознамерившись сделать подвиг семейной традицией, прочел оба контрзаклятия в нужном порядке. Взялся за ручку и повернул, позволяя створке распахнуться. Изрядно потея, мы затихли в ожидании последствий.

Насколько мы разобрались, оповестительное заклинание должно было произвести шум, чтобы привлечь ответственных лиц, но из описания мы так же знали, что оглушительные звуки раскатами разлетятся далеко вокруг и мы сразу узнаем о собственном просчёте.

Готовить пути отхода в случае провала не имело смысла. Если мы ошиблись и чары сменили, охранное заклинание пригвоздит нас к месту. Даже если бы мы придумали, как убраться до того, как прибудут смотрители, то, воспользовавшись контрзаклятиями, мы уже оставили собственный магический след, а значит, нас всё равно отыщут.

К огромному всеобщему облегчению, вокруг продолжала стоять мёртвая тишина, говоря о том, что мы не ошиблись — заклинания остались прежними.

Мы вошли в музей, плотно прикрыв за собой дверь и оглядевшись. Каждый из нас не раз бывал здесь, будь то время занятий или свободного посещения, когда требовалось выбрать предмет для доклада за дополнительные баллы или по другой академической необходимости. Наведались мы сюда и перед тайной вылазкой, дабы освежить детали, касавшиеся места.

Музей представлял собой внушительных видов залу, украшенную с особой помпезностью. Повсюду возвышались стеллажи и витрины. Однако большинство ценных раритетов хранились в прозрачных сферах, покачивавшихся в воздухе: волшебные книги, мощные предметы оружия, заговоренная броня, исторические знаки отличия, уникальные украшения, проклятая одежда, запечатывающие духов фигурки, редкие камни и множество других вещей, обладающих удивительными магическими свойствами. На каждом была закреплена бирка с описанием.

Хранение в сфере имело смысл, если хотелось сохранить исконный магический заряд предмета на более продолжительный срок. Магия рассеивалась в зависимости от условий содержания и силы исходного заряда. Почти все предметы можно было напитать повторно, но это была бы уже новая магия. Мы же — чародеи — относились с трепетом к старине.

— Сюда, — тихо позвал Максим, увлекая нас крошечными искрами огня за собой.

По сути, мы могли зажечь огонь ярче — здесь никого не должно было быть, кроме нас. Но мы решили не рисковать на случай, если план всё же имел незамеченные нами огрехи. Как говорится, осторожность не помешает.

На стенах музея до самого потолка, терявшегося в густом мраке, висели гобелены, изображавшие страницы истории в мельчайших подробностях. Стоило коснуться — и картина оживала, повторяя нехитрый сюжет сражений, возведения городов, празднеств и других важных событий от начала и до конца.

Максим скрылся за одним из них, и волна, образованная движением его тела, покатилась к середине полотна. Мы поспешили нырнуть следом. И двигались, пока не настигли мага огня, светившегося слабым мерцанием. Сгрудились вокруг него и уставились на уходивший на пару шагов вниз альков.

Небольшое углубление заканчивалось массивной дубовой дверью, охваченной осмоленными скобами с крупными лепестковыми заклёпками. Ручки не было, только замысловато кованная скважина для ключа. Выглядело препятствие внушительно.

Максим извлёк из-за пазухи цепочку. На ней болтался медный ключ, открывавший дверь перед нами.

Друг не поленился снять копию с копии ключа, хранившейся дома, и утащить её с собой в академию на всякий непредвиденный случай. Вот уж действительно: если на стене висит ружьё, рано или поздно оно обязательно выстрелит.

Повинившись, родитель Максима признался декану, что ранее украл у смотрителя ключ и собирался вернуть вместе с артефактом, и непременно сделал бы это, если бы не упрямая девица. На самом деле он похитил ключ заблаговременно и снял с него дубликат, о чём он, конечно же, умолчал.

Именно ключ являлся следующим немаловажным этапом успеха затеянного нами предприятия. Как и любой важный ключ, этот работал с помощью крови. При нажатии на головку в основании тонкой полой трубки появлялась игла. Чтобы открыть эту дверь, смотрителю требовалось уколоть палец острием и только после этого вставлять ключ в скважину.

В нашем случае раздобыть кровь можно было несколькими способами: уколоть смотрителя музея напрямую или организовать происшествие, в котором тот окажется невольным участником и пострадает телесно. Вот только мы всерьез полагали, что это может вызвать подозрения жертвы и тогда всем нам не поздоровится. О приятной компании девушек в праздник и думать нечего. Хорошо, если всех нас не выгонят.

Отец Максима взял требуемую кровь, когда напоенный им смотритель пребывал в беспамятстве. Официальная версия утверждала, что он подкрался к спящему. Мы уже всерьёз задумались о том, не подобраться ли к старику во время сна, когда на ум пришла другая мысль.

Бичом древнего замка, как и любого другого старого жилища, выступал постельный клоп. Мы отловили целую склянку букашек, копаясь в матрасах смотрителя.

Неприятные жирные жуки, закусывавшие служителем не один год, копошились внутри плотно закупоренной колбы, которую Максим только что извлёк из кармана штанов.

Он медлил — жуков мало кто любил. О том, как мы их собирали вовсе не хотелось вспоминать.

— Давай я, — отнял Григорий стекляшку из рук мага огня, вывалил их себе на ладонь и раздавил, заставляя нас поморщиться.

Максим нажал на головку ключа, из узкой сферической окружности показалась игла. Он вымазал ту в расплющенных внутренностях прямо на ладони Григория и поднёс ключ к скважине.

Мы надеялись, что этого будет достаточно и тихо молили о том духов.

Ключ вошел в отверстие — мы замерли. Раздался звонкий щелчок.

— Победа! — шепотом провозгласил Максим, ныряя в образовавшийся проём.

Тайная комната оказалась заметно меньше парадной залы и выглядела не больше малой гостиной в моём доме. Впрочем, если принимать во внимание захламленность пространства, набитого вещами до потолка и оставлявшего узкие проходы между ними, чтобы протиснуться поодиночке, здесь было где побродить и на что посмотреть: склады сундуков, ряды высоких шкафов всех мастей; стены опоясывали полки, заставленные так плотно, что здесь едва ли нашлось бы место впихнуть ещё одну чернильницу!

— Ну и беспорядок, — пожаловался Кирилл, чихнув несколько раз.

— Хватит топтаться у меня по ногам! — рассерженным котом шипел Максим.

— А ты отойди от меня, — осадил Григорий.

— Не могу! Тут везде паутина.

— Так спали её.

— Спятил! Мало ли что здесь. Вспыхнет ещё, не потушим.

Максим был прав. С неизвестными артефактами шутки плохи, а если учесть, что здесь были собраны самые опасные из них, то приходилось вести себя вдвойне осторожнее.

Мы разбрелись в разные стороны, чтобы не толкаться и лучше осмотреться.

— На поиски около часа, — напомнил из темноты Максим. — И не трогайте слишком подозрительные штуки. Особенно ты.

Григорий только фыркнул из темноты.

Я зажег огонёк на ладони, как научила Марта, и огляделся. Что из увиденного можно было считать подозрительным предметом, а что нет? Вопрос хороший.

Старинные шкатулки, чайные сервизы, потрепанные шляпы, сломанные подсвечники, горшки для цветов; веретено, заткнутое в угол и прикрытое поношенными дорожными мантиями, рядом пара потёртых красных сапог; свернутый ковер торчит из-под буфета с зеркалами, на полках которого битые вазы и стопка бумаг, придавленная на манер пресс-папье треснутой рамой, части которой не расходятся только благодаря кружеву, стягивающему угол; линялая лисья шкура и игольница со ржавыми булавками поверх.

Наверное, я ожидал увидеть не совсем это. Роскошь музея давала надежду, что здесь отыщутся ещё большие сокровища, но увы, всё это походило на заплесневелый хлам.

Ко мне навстречу пробирался Кирилл.

— Тоже шокирован?

— Не то слово. Слушай, а может быть это какое-то заклинание?

Кирилл понял меня с полуслова.

— Я подумал о том же. Поверить не могу, что здесь только этот мусор.

Обсудив, мы все согласились, что дело нечисто. И не только потому что никто давно не брал в руки метлу.

Со слов отца Максима, здесь были удивительные вещи. Ничего подобного мы и близко не наблюдали. По всему выходило, что после вторжения мага огня, некоторые меры всё же были предприняты: мы подозревали наложенное на артефакты заклинание, скрывавшее истинное и выдававшее взгляду неприглядную нам картину.

Мы посовещались о том, знаем ли заклинания, способные помочь в этом затруднении, и решили попробовать Свет истины. Заклинание простое, использовалось когда требовалось пролить свет и развеять тьму лжи. По всему подходило. Вот только не стоило слишком надеяться на успех, коль скоро это была закрытая секция, а мы — только студенты, вооруженные знаниями наполовину оконченного пятого курса и не слишком впечатляющим объемом сил.

И всё же одна светлая идея нас посетила — мы решили использовать заклинание Света истины вкупе с другим. Мысль о том, чтобы объединить наши силы пришла Кириллу. Мы — маги разных стихий — идеально подходили под схему мощного усиливающего заклинания. Оно действовало только когда все четыре стихии находились в гармонии, и то, что мы были друзьями позволяло рассчитывать, что у нас получится.

Кирилл освоил его теорию на дополнительных занятиях прошлым летом и потому взялся нами руководить, пробормотав: «так и знал, что пригодится».

Отыскивая пяточек свободного пространства, где можно было бы поместиться вчетвером, мы сдвинулись ближе к стене. Перехватили руки друг друга в замысловатом порядке, когда кисть левой руки лежала поверх сгиба правой руки, а кисть правой хватала сгиб левой руки впереди стоявшего. Замкнули круг, и Кирилл принялся произносить заклинание по памяти, прежде потратив некоторое время, дабы удостовериться, что помнит его дословно.

Кирилл произносил волшебные слова и я чувствовал, как меня охватывает приятное покалывание во всём теле. Парни, должно быть, ощущали то же самое, но никто не спешил раскрывать рот, чтобы не испортить старания мага воды, пока тот не закончил. Наконец Свет истины был зачитан до конца.

Слабое свечение зародилось на поверхности кожи наших рук и стало медленно расползаться вокруг, озаряя комнату. Рвалась ткань иллюзии, и вместо изобилия рухляди выступало очерченное линиями повисших в воздухе сфер и витрин пространство. Грязь и пыль исчезли. Кажется, мы видели те же самые предметы. Они возникали на новых местах и теперь выглядели упорядоченными и гордыми экземплярами старинной магии, повстречать которые суждено не каждому.

— Я слышал о таком, — протянул Кирилл. — Артефакту создают немагического брата — копию предмета, лишённую магии. Он — иллюзия, но вполне осязаемая. Так маги прячут на виду свои сокровища.

— Так ведь всё равно можно украсть, — не понял Григорий.

— Украсть можно только пустышку. Артефакт останется скрытым в комнате. Маг заметит пропажу предмета и будет знать, что кто-то позарился на его добро, при этом исключая риск потери самой вещи.

— Если отсюда что пропадёт, никто и не заметит, — резонно предположил Григорий, — слишком много всего здесь было набито.

— Держу пари, расчёт на студентов, — пробурчал Максим. — Украв, поймут, что облажались, да и оставят попытки. Проверять и не стоит. А может, есть заклинание, способное быстро посчитать количество пустышек в комнате.

— Логично, — согласился Кирилл, пока мы осматривались, пытаясь разобраться что к чему.

Неожиданно свет пошёл рябью, заискрил и стал сворачиваться, снова уступая место плотному пологу иллюзии. Мы ничего не могли поделать — чары оказались пусть и простыми, но мощными.

— Выберите взглядом предмет, — первым опомнился Максим. — На счёт три разрываем сцепку. Каждый пытается что-нибудь схватить. Понятно?

— Да! — отозвались мы хором.

Иллюзия оставляла всё меньше пространства, а я судорожно метался взглядом, пытаясь решить, до чего точно смогу дотянуться. Я встал так, что передо мной была только глухая стена, на ней крепилось копьё. Но вряд ли Марта оценит такой подарок. Да и как я его вручу, чтобы никто не заметил? Я попытался выбрать другую вещь, а Максим уже считал.

— Раз.

До колокольчика в углу слишком далеко, могу не достать.

— Два.

Кажется, там, ниже, за ногой Макса, был ещё какой-то предмет. Мне придется сбить друга, чтобы его схватить.

— Три!

Я потянулся за копьём, решив, что другие артефакты всё же слишком далеко. Древко выскользнуло из рук, слетев с крепления на стене — я не удержал!

В панике рука пронеслась мимо. Рядом мелькнул темный шар, привинченный к стене, и я ухватился за него, отчаянно дернув на себя. Он не снялся с поверхности, но повернулся и передо мной распахнулась дверь. Раздумывать не было времени и я прыгнул вперёд.

Глава 3 Филипп

Слегка испуганный тьмой, окутавшей меня коконом, я поспешил поднять на ладони огонек, чтобы увидеть, где очутился. Комната размером со студенческую спальню оказалась совсем не тем, что можно было бы ожидать. Похоже, я случайно отыскал тайную комнату в тайной комнате!

Взгляду открылись всё те же шкафы и полки, в изобилии виденные мной в залах музея, вот только предметы, расставленные вдоль них, не оставляли сомнений в своей исключительности.

Первое, во что упёрся мой взгляд — череп. Некрупный, абсолютно черный. Я бы решил, что он обугленный, но гладкая лоснящаяся поверхность вызывала сомнения. Похоже, он всё же был вырезан из камня. В пустых глазницах закреплены огранённые винного цвета карбункулы. Зубы заменены на золотые.

Рядом на полке чётки. Серые пористые асимметричные камни чередовались со стеклянными бусинами, выглядевшими подобием человеческого глаза. Искусности исполнения мастеру, сотворившему это чудо, было не занимать — до того правдоподобно они смотрелись. Все прозрачно-голубые, вот только размер был впору младенцу, а не взрослому.

Я чувствовал, что никак не могу отвести от них взгляд. Нет, это всего лишь великолепная копия, уверил я себя, отмахнувшись от нехороших подозрений. От мысли, что они могли быть настоящими по коже поползли мурашки.

Правее, на красном бархате подушки, лежало ожерелье. Вместо металлических звеньев и каменьев его составляли маленькие тонкие косточки. Птичьи, насколько я мог судить.

Вокруг, на стенах, композиции из рогов, но далеко не такие забавные, как в комнате Марты. Черный драп одеяний на манекенах; чучела мелких хищников в оскале; склянки с закупоренными крышками, хранившими в мутноватой жидкости части человеческих тел — сердце, печень, селезёнка; книги в тёмных кожистых обложках, украшенные звериными когтями; неприглядного вида тотемные фигурки с внутренностями наружу — и это была лишь малая часть. В углу комнаты, в открытом гробу, крошечная мумия, вызывавшая озноб при одном только взгляде.

— Эй, Филипп, ты где? — донесся из-за стены, встревоженный голос Григория.

— Я здесь!

— Где здесь?

— В комнате за стеной.

— Выйти можешь?

Я посмотрел на дверь — она выглядела совершенно обычной. Такой же чёрный набалдашник ручки, как и тот, за который я ухватился с обратной стороны. На вид он открывался без лишних сложностей.

— Думаю, да.

— Тогда выходи.

— Сейчас, — слегка растерянно отозвался я.

Я не мог впустить сюда друзей. Сомнений не было: вторая тайная комната скрывала артефакты магов смерти. Возможно, я мог бы поделиться с Кириллом, но как бы мы объясняли всё остальным и что бы из этого вышло — неизвестно. Снова раскрывать семейную тайну, после того, как на праздниках мы с трудом пережили один скандал, жутко не хотелось.

— У тебя там точно всё хорошо? — это был Максим.

— Уже выхожу.

Я решил не показывать вещи друзьям, посчитав, что так для всех будет безопаснее, но выбрать подарок Марте хотелось до дрожи. Пусть вещь и не станет равноценной кольцу, да и вернуть её придётся, но Марта наверняка оценит, увидев другой артефакт магов смерти. Я уже видел блеск её пораженных и восхищенных глаз.

— Филипп? Мы волнуемся. — позвал Кирилл.

— Иду.

Вчитываться в бирки, прикрепленные к предметам, не было времени. Я сильно рисковал, хватая артефакты магии смерти без разбору. С другой стороны, на мне был мощный оберег, и если выбор станет фатальным, то он меня защитит. Глупо так рисковать? Разумеется. Но поразить Марту хотелось отчаянно, а тут открылась такая возможность.

— Филипп, если ты не выйдешь сейчас же, мы будем считать, что ты в ловушке, и идем за смотрителем, — пригрозил Григорий; похоже, я не на шутку заставил парней волноваться.

Должно быть, они, посовещавшись, приняли решение, что лучше быть пойманными на горячем, чем оставлять меня в этом чулане.

Схватил птичье ожерелье с подушки, сунул в карман и ухватился за ручку. Как я и надеялся, дверь с легкостью поддалась, и уже в следующее мгновенье я очутился рядом с друзьями. В тусклом свете магического огня их лица выглядели встревоженными.

— Что так долго? — потребовал ответа Максим.

— Растерялся. Хотел оглядеться, вдруг там что ценное.

— И?

— Просто кладовка, — бросил я, чуть отводя взгляд; дверь за собой закрыть я не забыл, так что вход исчез под пологом иллюзии.

Максим сощурился, но ничего не ответил.

— Ты что-нибудь успел схватить? — спросил о другом Кирилл, и я выдохнул свободнее.

— Нет. А ты?

— Вот, — он вытянул руку с зажатой в ней расческой.

— Что написано на бирке? — Узкая шелковая лента привязывала к рукояти длинную полоску бумаги.

— Расческа Златовласки, — прочёл Кирилл, вглядываясь в мелкий каллиграфический почерк, пока Максим подсвечивал текст. — Назначение: расчешите волосы артефактом и они изменят цвет на золотистый, а также станут длиннее. Чем дольше рассчитывать волосы, тем длиннее они становятся. Ограничения по длине не существует. Цвет будет оставаться золотым, если расчесывать каждый день. Если этого не делать, цвет потускнеет и со временем вернётся к естественному, но длина останется наращенной. Укоротить волосы можно при помощи обычных ножниц.

Предупреждение: расчесывая волосы ежедневно, человек или маг, использующий артефакт, рано или поздно впадет в забытье и очутится в иллюзии. Под влиянием мира грёз он продолжит расчесывать волосы, пока не свалится от измождения, но и тогда не придет в себя. Выйти из иллюзии самостоятельно невозможно. Если вовремя не оказать помощь, несчастный умрёт от обезвоживания.

— Классный подарок, — еле сдерживая смех, заметил Григорий.

— Да уж, — согласился Кирилл, почесывая затылок и вертя в руках чудо-расческу.

— Нормальный, — не согласился Максим. — Ксения же не сумасшедшая, чтобы после предупреждений вляпаться в неприятности. Покажешь расческу, расскажешь историю о том, как хотел достать для неё необычный подарок. И если она всё же решит пару раз расчесаться, ничего не случится. Если нет, просто вернём. Что же мы, зря старались? — кипятился маг огня. — Филипп, что думаешь?

— Ты прав, — пожал я плечами. — Я бы показал. Никаких глупостей она творить не станет, — подумал немного и добавил: — Мне кажется, ей понравится. Если не расческа, то история.

— И ты точно не будешь выглядеть скучным, — добавил Максим.

— Я и не скучный, — задето отозвался Кирилл.

— Конечно-конечно, — спрятал улыбку Максим. — Жаль, что Марте ничего не достанется.

— А история о храбрости нас четверых? — кажется, Григорий собирался примазаться с поздравлениями.

— И то верно, — рассмотрел резон маг огня и согласился.

***

В День влюблённых академия жужжала растревоженным ульем с самого утра. За завтраком нас было только четверо: я, Марта, Максим и Григорий. Кирилл уплыл в гостевое крыло спозаранку. Ксения должна была прибыть накануне вечером и другу не терпелось с ней увидеться.

Я вообще сомневался, что у нас будет время встретиться с сестрой, но решил оставить решение за Ксенией: если захочет, разыщет. Впрочем, я в этом серьёзно сомневался, замечая, с каким нетерпением ожидает свидания Кирилл. Им будет явно не до меня.

Вокруг стоял жуткий гомон, когда мы принялись за завтрак. Едва ли удавалось услышать друг друга, но это не мешало Григорию нетерпеливо ерзать и многозначительно таращиться на нас с Максимом.

— Ох, да рассказывай ты уже! — не выдержал маг огня, раздраженный с самого утра.

Григорий, сдерживаясь из последних сил, посмотрел на меня умоляюще и я кивнул, давая другу дозволение поведать о наших ночных похождениях. Тот упоённо затараторил про то, как мы вместе отправились добывать подарки для неё и Ксении.

Марта увлеченно слушала, временами переводя на меня взгляд. Я ловил на её лице едва заметные признаки эмоций — рассказ её увлек.

Я бы возревновал за то, что друг отнял у меня право лично поведать своей девушке о приключениях, в которые мы ввязались ради неё, ну и Ксении, конечно, но душу согревала мысль о тайном подарке, припрятанном во внутреннем кармане мантии. Его я собирался вручить позже, после занятий, когда мы окажемся подальше от чужих глаз.

— Так что прости, Марта, тебе подарок достать не удалось. Но мы старались! — с налетом раскаяния утвердил мысль Григорий, разве что не ударил себя в грудь в доказательство серьезности наших общих намерений.

— Спасибо, ребята. Не расстраивайтесь, что план удался только наполовину. В любом случае ночь выдалась нескучной. В следующий раз возьмите меня с собой, — она подмигнула.

Мы не поняли, говорила Марта всерьёз или шутила, но каждый, должно быть, подумал, что если бы она отправилась с нами на вылазку, шансы на успех значительно возросли бы.

— У меня подарок только для Филиппа и нисколько не оригинальный по сравнению с вашей задумкой, — продолжила Марта. — Вы не против, если я вручу его сейчас?

Максим подёрнул плечами, показывая что ему и дела нет. Григорий поторопил не откладывать, поскольку завтрак подходил к концу, а ему было любопытно.

Марта извлекла из суммы продолговатый футляр и я сразу догадался что внутри. В коробочке оказался браслет — браслет-признание в чувствах. В груди затрепетало от удовольствия при виде подарка, я с трудом сдерживал выражение счастья, так и норовившего исказить моё лицо. Наконец и я смогу гордо носить на себе признание Марты всему миру, что её сердце принадлежит мне.

— Ты позволишь? — спросила Марта и я с готовностью протянул руку.

Она застегнула на моём запястье тонкий ремешок. Я коснулся пальцами полоски.

— Он теплый, — произнес я в легком удивлении.

Мне не показалось. Кожа, грубая и тёмная, выцветшего бордового цвета, ощутимо грела руку. По краям золотые зацепы со звеньями, на конце одного из них замок, позволяюший регулировать размер.

— Браслет из кожи дракона, — шепотом поделилась Марта.

— Да иди ты! — в сердцах восхитился Григорий. — То есть, я хотел сказать: ничего себе!

— Быть не может! — Максим тут же перегнулся через стол, чтобы рассмотреть невидаль поближе.

Наше общее удивление было легко понять. Вещи из драконьей кожи, как и любые другие артефакты, сделанные из частей дракона, было невероятно тяжело достать.

Драконов запретили истреблять давным-давно, спасая популяцию от вымирания. Нарушение закона влекло за собой смертную казнь — никаких исключений.

— Откуда она у тебя? — спросил я, с благоговением касаясь необыкновенно редкого артефакта.

— Столетия назад один из моих пращуров нашел убитого браконьерами дракона. Вернее, останки, припрятанные в пещере. Дракон был убит давно, так что, когда он обнаружил труп, не осталось ни чешуи ни зубов. Внутренности удалили, кожу содрали начисто. Проглядели только веки, а может, сразу забыли отрезать и оставили на потом, — пожала плечами Марта. — Мой дед срезал кожу, благо она, как и все остальные части не заванивается, и припрятал. После вызвал магов министерства, чтобы они занялись этим делом.

Очевидно, рано или поздно те, кто это совершил должны были нагрянуть за остальным. Не знаю, поймали их или нет, но от той истории у нас остался сувенир.

Марта отпила чай из чашки, но даже тогда не отвела от меня взгляд и тем немного смутила.

— У этой кожи нет никаких необычных свойств за исключением выделяемого тепла и долговечности.

— И всё равно это драконья кожа, — с завистью протянул Григорий, потиравший браслет на моей руке.

— Да, Марта, спасибо.

— Я рада, что моё признание принято, — улыбнулась она.

— Ох, ну хватит, — не выдержал Максим наших нежностей. — Пошли на занятие. Вот-вот начнётся.

Глава 4 Марта

День пролетел незаметно. Почти всё время я думала о том, как Филипп принял подарок. Он выглядел растерянным и тронутым.

Моё признание выглядело изящно на его тонком запястье. Я тайно радовалась, что сумела оставить на Филиппе ещё одно своё прикосновение. Видимый другим знак, что я заявила на Филиппа свои права и он мне ответил.

Кожу дракона я отыскала в семейной сокровищнице ещё летом. Пара отрезков лежала сложенной в небольшой резной шкатулке на одной из верхних полок. Я приподняла тогда крышку, огладила лишенную чешуек ткань чужой жизни, ощутила тепло на кончиках пальцев и решила, во чтобы это ни стало, преподнести Филиппу браслет.

Пусть тогда я не надеялась на воссоединение, но это никак не могло помешать мне ещё раз признаться ему в своих чувствах.

Я заказала украшение у местного артефактора, попросив сделать амулет на удачу, о чём не стала говорить Филиппу за завтраком, чтобы не смущать, раз уж он так старался достать для меня подарок, но не сумел.

И вдруг подумала, что, пожалуй, могу попросить несколько поцелуев взамен. В подземелье. Февраль стоял студёный и снежный, так что на прогулки мы выбирались нечасто. От мысли о поцелуях, внутри змеёй закрутилось пламя. Я тут же представила, как мы вдвоём уединимся уже вечером, и настроение моё стало радужнее.

В перерыве между занятиями я намекнула Филиппу, что хотела бы прогуляться. Объяснять, где именно, не пришлось. Он согласился на моё завуалированное приглашение, выдав едва заметное нетерпение, подхлёстывавшее и меня.

— Куда пойдём сегодня? — спросил он, когда мы спускались вниз по потайной лестнице.

— К озеру.

В одну из прогулок, отчасти напоминавшую исследовательский поход, поскольку ушли мы довольно далеко — в самые недра гор, мы наткнулись на подземное озеро.

Холодная прозрачная вода укрывала основание огромной пещеры от стены до стены. Озеро уходило скатом в глубину почти от самого входа; дно медленно исчезало под толщей воды, растворяясь у огромных обломков скал с противоположной стороны.

Насколько глубоким было озеро, мы не знали — искупаться в нём ни разу не довелось. Филипп наотрез отказался заходить со мной в воду, поскольку это предполагало скудное количество предметов одежды на нас обоих, что он назвал настоящей опасностью.

Впрочем, это не мешало нам сидеть на берегу в окружении огненных свечей и любоваться усыпанным кристаллами сводом. «Звёзды подземелий», как и небесные собратья, не испускали свет, только отражали золотистые всполохи магических свечей, а значит, поблескивали прямо над нашими головами и немного вокруг.

Сегодня я хотела опробовать одну задумку. Мысль пришла мне в голову на днях и понравилась — понравилась, потому что наверняка должна была прийтись Филиппу по душе.

Мы уселись на подстилке, припрятанной здесь ранее для наших маленьких набегов. Я окружила нас свечами, тело и фитиль которых составляло текучее пламя, удерживающее форму благодаря магии.

— Смотри, — велела я Филиппу, прикрывая глаза.

Произнесла заклинание, наполняя слова чарами, и толкнула их вперёд, в озеро. Раскрыла глаза и посмотрела не на дело рук своих, а на Филиппа.

Его лицо, озарённое трепещущим пламенем, то освещалось сильнее, то таяло в сумраке, но глаза — глаза его сияли. Широко распахнутые, они пораженно наблюдали за устроенным мной представлением.

Я улыбнулась и проследила за его взглядом, желая слиться с любимым в едином переживании прекрасного.

Сотканные магией огненные рыбы — небольшие, в две ладони величиной, искристо-красные, перламутрово-розовые и золотисто-зелёные, нырнули в неподвижную ледяную массу и брызнули в разные стороны, расходясь по озеру косыми лучами. Они удалялись всё дальше, то погружаясь глубже, то поднимаясь выше к поверхности, пока не достигли видимых пределов водоёма.

Затем закружились причудливыми спиралями в замысловатой игре друг с другом. Некоторые рванули вверх, оставляя воду. Описав дугу, они падали, с плеском разбивая зеркальную гладь, а за ними уже взмывали в воздух следующие, отправляясь в короткий полёт.

Кристаллы на сводах пещеры заискрили во всей своей полноте, разбрасывая яркие пятна, рассеивая тихий свет и наполняя пещеру невероятной красотой, сравнимой разве что с великолепием зимнего бала.

— Восхитительно! — выдохнул Филипп, завороженно наблюдая за чудесным зрелищем.

Он ещё долго смотрел перед собой, следя за игрой света, красок и тени, а после перевёл взгляд на меня.

— Ты восхитительна, — произнёс он с чувством, заставившим моё сердце дрогнуть и засиять ярче магических рыб.

Я наклонилась ближе, желая поймать его дыхание своим. Мы слились в поцелуе. Мои плечи горели там, где поверх рукава легли руки Филиппа. Я коснулась ладонью его груди, ощущая как гулко колотится принадлежащее мне сердце.

— Марта!

Звук собственного имени вырвал из прекрасного сна, в котором не существовало ничего естественнее нашего единения. Действительность казалась болезненно неприятной. Я притянула его обратно к губам, схватив за воротник рубахи, и это позволило удержать волшебный миг ещё ненадолго.

— Марта, мы… Нам лучше остановиться! — самообладание Филиппа снова взяло верх.

Я почти злилась на него за то, что в такие моменты ему удаётся удерживаться на самом краю благоразумия, потому что я хотела сгореть в пламени захлестывающей страсти дотла.

Филипп отвлёк меня, когда я уже открыла рот, чтобы высказаться по поводу ненужных условностей.

— У меня кое-что для тебя есть.

С трудом, но я всё же сосредоточилась. Усилием подавила жадное пламя, пока Филипп вынимал мешочек из внутреннего кармана мантии.

— Когда Григорий утром рассказывал тебе о наших приключениях, он сказал не всё. Конечно же, он ничего не скрывал, — поспешил объясниться Филипп, — просто ни Григорий, ни остальные не подозревают, что по ту сторону стены я обнаружил далеко не чулан. Это была другая тайная комната с артефактами, — делился он, раскрывая стянутый лентой шелковый край. — Догадайся, с какими?

Он выжидающе посмотрел на меня, а я задумалась, что такого удивительного сумел обнаружить Филипп, чем не смог поделиться с друзьями, но я, по-видимому, могла догадаться:

— Там были артефакты смерти?

— Именно.

Он кивнул на мою руку и я подставила ладонь. Уже в следующий миг под кончиком моего носа оказалось костяное ожерелье.

— Я не стал говорить парням о комнате, посчитав, что так будет лучше. И времени как следует осмотреться не было. Удалось захватить только это, — с ложной скромностью добавил он, явно довольный произведённым эффектом.

— Надеюсь, это не менее интересно, чем расческа Златовласки.

— Несомненно, — искренне протянула я, уже углубившись в осмотр предмета.

Ожерелье состояло из мелких птичьих костей разной величины, но все они совершенно точно принадлежали ворону. Я была знакома не только с внешним видом птицы, но и внутренним её содержимым и потому могла утверждать с уверенностью.

В костях были проделаны узкие продолговатые отверстия, похожие на игольное ушко. Вместе их держали пепельно-белые заговоренные волокна, похожие на нить, но полупрозрачные и лоснящиеся.

— Седые волосы королевы червей, — вынесла я заключение, не обратив внимания на скривившееся в отвращении лицо Филиппа.

Замок ожерелья представлял собой простое, но добротное металлическое крепление.

— Посмотрим, что пишут, — с разгоревшимся любопытством поднесла я бирку ближе к глазам и зажгла над головой яркую сферу, чтобы разобрать убористый почерк.

«Ожерелье ворона» — гласило название артефакта, предварявшее описание. Далее шло следующее: «Внимание! Артефакт запрещенной магии. Способен обратить в ворона надевшего его. Развоплощение происходит посредством снятия предмета. Оборот может сопровождаться побочными эффектами: рвотой, головокружением, зудом в носу и других отверстиях. Также нельзя исключать невыявленное пагубное влияние. Ношение крайне не рекомендуется».

— Что думаешь? — спросил Филипп, когда я закончила читать.

— Очень хочется примерить, — честно призналась я.

Желание возникло, стоило ожерелью оказаться в руке, глупо было это отрицать.

— Я так и думал. Но не уверен, что это хорошая затея, — озабоченно произнёс мой сердечный друг, коснувшись тонких косточек пальцами. — Вдруг ты его наденешь и улетишь. Останешься птицей навсегда.

Я немного поразмыслила над опасениями Филиппа.

— Да, мы не можем с уверенностью отрицать такую вероятность — этот артефакт мне незнаком. Судя по устройству замка расстёгивает его человеческая рука. То есть, при обращении должен быть тот, кто снимет артефакт с птичьей шеи. А значит, птица должна даться в руки, иначе на что рассчитывать?

— Я тоже размышлял об этом, — кивнул Филипп. — Но, может быть, птицу, или следует сказать: мага обращенного пернатой, удерживает особое заклинание, наложенное тем, кто должен снять ожерелье? Или есть другой нюанс развоплощения. В бирке не указано, сохраняется ли искомое сознание после оборота.

Филипп рассуждал верно. Если после превращения у птицы оставалась память о себе прежней, то она сама могла прилететь к тому, кто должен снять ожерелье. Но уверенности в этом не было. Возможно, сознание исчезало, и тогда должен был быть другой способ привлечь или поймать птицу, чтобы снять украшение и позволить магу вернуться в человеческий облик.

Мы оба задумались, размышляя над возможными осложнениями.

— Давай подыщем заклинание, чтобы я не упорхнула слишком далеко и надолго.

— Ты точно хочешь его надеть?

— Почему бы и нет. Выглядит достаточно безобидно, пусть и замысловато.

— Согласен. Но, может быть, мы поэкспериментируем на ком-то менее важном?

— На ком?

— На мне.

Я фыркнула, не удержавшись:

— Нет.

— Почему это?

— Это может быть опасным.

— Тогда и ты его не надевай! — рассердился Филипп. — Что я буду без тебя делать? Я жить без тебя не могу! — в порыве выпалил он, понял, что сказал, и затих смущенно.

— Как и я без тебя.

— Ты придумаешь, как меня вернуть, если что-то пойдёт не так. А мы можем и не догадаться, — порозовев от моих слов, пробубнил Филипп, имея в виду себя и друзей.

— Хорошо, давай разберёмся с этим не торопясь. Не думаю, что его скоро хватятся, — кивнула я на ожерелье.

Это удовлетворило Филиппа.

Духи! Ему всё же удалось отвлечь меня от поцелуев.

Глава 5 Марта

Некоторое время спустя Филиппу всё же удалось убедить меня, что первым наденет ожерелье.

Приступив к обсуждению деталей грядущего испытания артефакта, мы ударились в напряженные дебаты о том, кто станет подопытным. Иногда такие разговоры кончались непродолжительными, но пламенными спорами.

Я — очевидно — предлагала на роль кролика себя, подкрепляя свою точку зрения следующим аргументом: подарок, прежде всего, предназначался мне и я горела желанием его опробовать. К тому же, — добавляла я следующий довод, предмет не сулил прямой угрозы, о чём однозначно свидетельствовала бирка.

Филипп ловил мои слова и тут же оборачивал их против меня.

— Вот-вот, — нежно сжимал он мою ладонь, пока мы прогуливались вдоль припорошенной снегом тропинки, поскольку хотели обсудить наши планы будучи уверенными, что нас не подслушают, а заодно насладиться ясным небом над головой. — Если ожерелье не опасно, то я вполне могу надеть его первым. Как только ты проверишь, что именно происходит и вернешь меня обратно в человеческий облик, можешь сразу надевать сама.

Я хмурилась. От меня поднималось лёгкое облако пара.

— И не нужно кипятиться, — примирительно произнёс Филипп, неожиданно поцеловав меня в щёку. — Ты и сама знаешь, что гораздо умнее и сильнее, и точно сможешь лучше справиться с любой неожиданностью, если такая возникнет во время перевоплощения.

И невинно заглянул мне в глаза.

— Твои навыки манипулятора становятся всё лучше, — подметила я — сердиться на него было просто невозможно.

Парень озорно улыбнулся и снова меня поцеловал.

Разговор пришлось ненадолго прервать. Ствол дуба был не самой удобной опорой, но именно здесь нас захлестнула очередная волна страсти. Мы слились в упоительном поцелуе, ощущая единое тепло, сшивавшее тела огненными нитями.

Мне не нужно было пользоваться стихией, чтобы согреть нас в погожий мартовский день, когда сугробы стояли ещё высокие. Жар наших тел ярко раскрасил щёки багровым, сделав их единственными пёстрыми пятнами среди грязно-белого и тёмно-коричневого пейзажа только наметившейся оттепели.

— К тому же, я нашел заклинание привязки, — успел произнести он, когда наши губы разомкнулись на мгновенье, чтобы мы могли глотнуть воздуха.

Хитрый расчет сработал — я отвлеклась.

— Правда?

Филипп извлёк из кармана сложенный лист бумаги и протянул мне. Я вчиталась в строчки, тщательно проходясь по переписанным примечаниям и сноскам.

— То, что нужно!

— Знаю, — довольно протянул он с чувством лёгкого превосходства.

Я тоже искала подходящее заклинание, но ему удалось сделать это первым. И он, несомненно, гордился этим.

— Попробуем прямо сейчас? — я не видела смысла откладывать дело в долгий ящик.

Мы разошлись на расстояние пары шагов и я произнесла нужные слова и направила на него раскрытую ладонь, из которой потянулась тонкая полоса пламени. Достигнув Филиппа, огненная лента обвила его спиралью, закрутилась вдоль туловища, а затем растворилась в воздухе, будто и не было.

— Проще простого. Твоя очередь, — протянула я Филиппу листок.

— Не нужно, — хитро улыбнулся он, блеснув краешком зубов.

Я вспыхнула.

Он обманул меня!

Впервые действительно обвёл вокруг пальца! Вот же!

Духи!

Расчет был прост до смешного. Филипп отлично выучил мои привычки. Я всегда пробовала незнакомые чары первая. Мы не обсуждали это, но всё и так было ясно — я предпочитала быть полностью уверенной в том, как поведет себя магия, прежде чем ею воспользуется Филипп. Это исключало любую непредсказуемость, которая, в свою очередь, могла навредить Филиппу. И сегодня я сделала то же самое, не ожидая подвоха!

А Филипп не постеснялся этим воспользоваться. Теперь он был привязан ко мне, а значит, стал отличным подопытным.

Всего лишь немного, но он обошел меня!

Я опасно сощурилась.

— Не играй со мной.

— Иначе что? — мурлыкнул парень вызывающе, но чувство, вложенное в голос, было до того томным, что мне тут же захотелось отвесить себе затрещину, чтобы держалась крепче.

Мы схлестнулись взглядами.

— Ну хорошо. В этот раз будь по твоему, — уступила я, признавая его победу. — Только знай: в следующий раз я буду осмотрительнее.

Филипп беспечно пожал плечами, словно не понимал о чём я, выбрался обратно на тропинку и протянул мне руку. Я, конечно же, потянулась навстречу.

На самом деле, чтобы он ни сделал, это не могло задеть мою гордость. Причина была проста — я сдалась ему данным-давно.

***

Мы дождались свободного дня и скрылись от друзей в подземельях, якобы отправившись на очередное свидание. Этот повод был единственным способом остановить Григория неустанно следовавшем за мной повсюду.

Среди многочисленных помещений, скрытых глубоко под землёй, мы выбрали для испытания ожерелья небольшую комнатку. Пара пустых ящиков, несколько изъеденных мышами пустых мешков — вот и всё, что здесь можно было отыскать. Было похоже, что когда-то место использовалось для хранения зерна.

Другим преимуществом являлись низкие потолки и закрытые вентиляционные каналы. Небольшие квадратные отверстия перекрывали железные прутья крест-накрест.

Мы также принесли с собой «жердь». На её роль сгодилась переносная треножная вешалка, часто прятавшаяся в прихожей за входной дверью. Мы посчитали, что нужно было позаботиться о том, куда бы мог устроиться ворон.

Я плотно прикрыла дверь и обернулась к Филиппу, установившему вешалку в стороне.

— Готов? — он кивнул, вытащив на свет ожерелье. — Еще не поздно передумать? — «и уступить место мне».

Я заметила волнение парня — он явно переживал. Я была совсем не против, если бы он изменил решение в последний момент. Твёрже сцепив челюсть, Филипп мотнул головой и надел на себя костяное украшение.

Стоило цепочке застегнуться на его шее, как он исчез! Вернее, я увидела, как прямо на моих глазах на пол упала одежда. На миг всё замерло, а потом в куче тряпья возникло копошение.

Я уже была рядом и помогла ворону выбраться наружу. Стоило ему освободиться, как необычно крупная птица надрывно каркнула и неуклюже порхнула в угол, стремясь избегнуть моих рук.

Я не торопилась его ловить, чтобы зря не пугать. Было не ясно, сохранил ли новый облик память Филиппа, но это должно было выясниться совсем скоро.

Немного покружив по комнате, ворон, как мы и рассчитывали, примостился на верхнем изгибе вешалки, предназначенном для шляп. Он уставился на меня, развернув голову под углом. На черной оперенной шее белело костяное ожерелье.

— Филипп? — позвала я. — Филипп, это я, Марта. Ты меня узнаешь?

Ворон снова дернул головой, изменив угол наблюдения — теперь он таращился на меня другим глазом. Да, не слишком похоже, что человеческая память сохранилась, но делать выводы всё же было рано.

— Филипп, — попробовала я ещё раз, говоря тихим тягучим голосом в попытке вселить в птицу спокойствие: — Я — Марта. Помнишь меня? Твоя девушка. Мы с тобой решили попробовать испытать артефакт и поэтому ты обернулся вороном. Попробуй вспомнить, если получится, как долго мы спорили, кто попробует первым.

Я сделала небольшой шажок вперёд, ближе к птице. Та снова дёрнула головой, но встревоженной не выглядела.

— Филипп, я волнуюсь, — старалась я как можно чаще повторять его имя и в то же время давала ему слушать свой голос. — Филипп, мне было бы гораздо спокойнее, если бы я знала, что ты меня помнишь.

Я подняла руку, согнув её в локте, и постучала пальцами по предплечью, будто бы приглашая ворона занять другую «жердь».

— Ну же, Филипп. Дай знать, что ты меня понимаешь.

Ворон немного покрутил головой и вспорхнул. Он подлетел ко мне и резко впился острыми коготками в руку. Боль была ощутимой, но я её проигнорировала.

— О, Филипп, ты просто прелесть, — улыбаясь, хвалила я ворона. — Ты такой молодец, — легкими касаниями я провела вдоль шеи птички, — тот закряхтел: моя похвала ему, похоже, нравилась.

Ухватившись за застежку, я расстегнула ожерелье. Ещё мгновенье, и рядом со мной возник парень.

Без одежды.

Я улыбнулась шире.

— Отвернись! — скомандовал Филипп, но видя, что я не очень-то тороплюсь слушаться, вместо этого впиваясь взглядом в изящную косточку его ключицы, схватил меня за плечи и развернул сам. — Дай мне минуту, и не вздумай оборачиваться.

Он неплохо представлял ход моих мыслей, но смущать его я не стала. Филипп всё равно принадлежал мне, и придет время, когда я смогу рассмотреть всё, что хочу, но до этого придется обождать, раз уж Филипп чувствовал себя неловко.

— Всё. Можешь поворачиваться.

Филипп обулся, ещё не успел надеть жилетку и сюртук, представая передо мной в штанах и рубахе, первые пуговицы которой остались расстёгнутыми. Он выглядел слегка растрёпанным от того, что пришлось одеваться в спешке, но, духи, как же ему шло!

К тому же он смущенно краснел.

Не сдержавшись, я подошла ближе и обвила его шею руками.

— Ты такой красивый.

— Ты не устаешь мне это повторять, — фыркнул он, скрывая удовольствие от моих слов за насупленным видом. — Осторожней, я могу подумать, что лучше меня никого нет.

— Именно так, — закивала я с готовностью и потянулась за поцелуем.

Филипп не сопротивлялся. В голове у меня окончательно поплыло и я не заметила, как нырнула руками под выправленную рубашку. Кончики пальцев коснулись горячего тела.

— Марта!

Раздосадованная совсем слегка, я убрала руки и заглянула в глаза Филиппу с самым невинным видом.

— Когда? — спросила я, и он меня прекрасно понял и оттого покраснел ещё сильнее.

— Ты и сама прекрасно знаешь, — скомкано ответил он. — Когда я смогу назвать тебя женой.

Я печально вздохнула. До этого ещё предстояло сладить с Серафимом Никифоровичем.

— Ладно, — с нескрываемым разочарованием в голосе ответила я, но решила переменить тему и не портить нам обоим настроение: — Каково это — обернуться вороном?

— Довольно любопытный опыт. Я знал, что являюсь Филиппом, но крылья и обострившиеся чувства серьёзно сбивали с толку. И всё же отлично понимал, что напуган и растерян потому, что обратился птицей. Тебя я прекрасно помнил.

— Тогда моя очередь, — я потянулась за ожерельем, убранным в карман платья.

— Подожди, Марта, — Филипп перехватил мою руку, останавливая. —Ты перевоплотишься и узнаешь меня — это мы с тобой уже выяснили. Что дальше?

— Я бы хотела полетать над академией, — об этом я подумала сразу, как только появилась возможность получить крылья.

— Тогда давай тщательно подготовимся. Уйдём подальше, может быть, в нашу беседку, а лучше заберёмся ещё выше. Не будешь же ты обращаться прямо во дворе академии? — он замялся. — Сейчас тебе нет необходимости его надевать.

Филиппа явно отчаянно смущал вопрос наготы.

— Кстати, как работала привязка? — поспешил он продолжить, не давая мне возможности поспорить о том, чтобы примерить ожерелье сейчас.

— Прекрасно. Я чувствовала связь с птицей так же хорошо, как с тобой всю неделю.

— Я бы тоже всё-таки хотел сделать привязку. На всякий случай, — добавил он.

Густо покраснев, Филипп отвёл взгляд, подхватил жилет и занялся собственным видом.

— Я подумаю, — спрятав улыбку, ответила я.

В привязке, похоже, не было никакого смысла, но оказалось, что очень приятно знать, где находится Филипп, когда бы мне ни захотелось. Всё время, пока работало заклинание, я безошибочно отыскивала его в любом уголке академии. Я подозревала, что и он хотел иметь ниточку, всегда приводившую ко мне.

К этому заклинанию существовали контрчары, но об этом ни один из нас не заговорил. Я точно не собиралась отказываться от роскоши знать, где находится Филипп. И даже если бы он посчитал нужным снять магию, не могу поручиться, что не наложила бы заклинание повторно. В тайне от моего совершенства.

Глава 6 Марта

Все приготовления были завершены к следующему дню. Филипп наложил на меня заклинание привязки. Внимания Григория можно было не опасаться — мы отправились в путь спозаранку, как только распахнулись двери академии. Маг земли наверняка ещё досматривал последний сон.

Мы решили подняться на скалы, оставив за спиной все беседки из предосторожности. С трудом преодолев несколько сотен метров вверх по жирной вперемешку с талым снегом грязи, обоим стало очевидно, что опасения быть замеченными выглядели если не смехотворными, то по меньшей мере напрасными: вряд ли нашлись бы желающие подняться по бездорожью, да ещё в такую рань.

Изрядно вымотанные, мы достигли вершины с чувством неимоверного облегчения. Укромное место, где я могла бы опробовать перевоплощение и немного полетать, представляло собой углубление в скалах с отвесной стороны. Такие обычно называли орлиной полкой.

С тропинки перешеек, уводивший на полку, был едва заметен — его перекрывала покосившаяся глыба. В тёплое время года пушистые колтуны трав обильно усеивали кряжистую возвышенность, начисто лишая возможности рассмотреть проход. С приходом же холодов, когда некоторые секреты становились заметнее наблюдательному глазу, пропадали желающие мерзнуть на холодном ветру.

Осилив скользкий спуск на полку, мы бросили вещи, чтобы немного передохнуть и насладиться впечатляющим зрелищем. Солнце только показало круглый бок из-за пик, щедро мазнув огненной кистью сереющий после ночи пейзаж. Горная гряда в отдалении вспыхнула оранжево-красным маревом.

Отсюда открывался чудесный вид на ущелье. Академия осталась позади, далеко внизу и была не видна. Перед глазами возвышались зубастые горы, не снимавшие снежных шапок круглый год. Левее виднелась река, змеившаяся по хребтам и долам. Она пересекала нагорья поперёк, до самого озера у подножия замка, и так же легко, развернув шумные воды, уносилась дальше на юг.

— Мне не терпится распахнуть над этим великолепием крылья! — не тая упоения красотой, произнесла я, легко сбросив туфли и схватившись за пуговицы платья.

Филипп поспешно отвернулся.

— Надеюсь, ты не забудешься и не улетишь слишком далеко, — произнёс он будто шутя, но я уловила скрытые нотки волнения в голосе.

Я уже сбросила одежду и собиралась надеть на себя ожерелье. Помедлила, отложила украшение в сторону и подобралась к Филиппу сзади. Крепко обхватила руками, прижавшись со спины.

— Марта! — вздрогнул он и смирно замер, понимая, что извернуться из моих объятий будет не с руки, ведь тогда он может увидеть мою наготу.

— Я не забудусь. Они, — мотнула я головой в сторону гор, — и вполовину не так прекрасны, как ты.

Я поцеловала его в щёку, довольная, что одинаковый рост позволяет мне дотянуться. Отпрянула, надела ожерелье и взмыла в воздух, оглушительно прокричав уже вороницей.

Невероятные ощущения захлестнули меня с головой! Я скользила вдоль ровных скатов ветра, перетекавших один в другой, менявшихся, встававших дыбом; вела крылом и падала вниз на следующую плоскость, а после давала себя подхватить внезапным порывам, чтобы унестись ввысь.

С невероятной быстротой ветер увлекал вперёд, позволяя увидеть громаду тысячелетних великанов под самым клювом. Я пролетела над пиками, касаясь снега крылом, и рухнула сорвавшимся с высоты осколком в стремнину, заглядывая туда, куда не ступала нога человека, снова оглушительно каркнула, сотрясая эхом вершины.

Я чувствовала, будто купаюсь в солнце, пока ветер нежно перебирает мои перья, давая почувствовать единое дыхание мира.

Ястребов и орлов я не боялась. Как и Филипп до меня, я оказалась крупнее обычной птицы и всё так же ощущала подвластную мне стихию. Стоило хищникам немного приблизиться, я слегка подпалила им перья. Не успокоилась, пока не достала их всех, заставив на время укрыться в гнёздах. Сегодня небо принадлежало мне.

Немного насытившись свободным полетом, я направилась к академии. Облетела такой знакомый и вдруг едва узнаваемый замок по окружности, заглянула в пустующие кабинеты сквозь стёкла. Впервые просторные комнаты показались мне тесными клетушками. Разве можно сравнить ширь неба с крошечным пространством, заключённым в толстые стены?

Я слетала к озеру, просвистев над самой поверхностью и пустив рябь, и повернула обратно. К Филиппу.

Он ждал меня на скале, вглядываясь вдаль. Я подлетела, шумно хлопая крыльями и роняя перья.

— Слава духам, — произнёс он, подставляя мне руку. — Я уже стал переживать.

Филипп расстегнул замок ожерелья и отвернулся.

— Меня долго не было? — пылая радостью, спросила я.

— Около часа. Я наблюдал за тобой, пока ты носилась над пропастью. А после ты ненадолго исчезла.

— Летала к академии, — откликнулась я, расправляя на себе надетое платье.

— Я так и подумал.

— Филипп, это было оглушительно! Невероятно! Я впервые поняла счастье родиться магом воздуха! Ветер — это непередаваемо!

Он хмыкнул:

— Рад, что ты оценила.

— Твоя очередь, — я сунула ему ожерелье под нос, оставаясь за плечом.

Филипп и не думал отказываться, хотя мы и не обсуждали его полёт. Но ведь мысль о том, чтобы подняться в облака завораживала его не меньше, а может быть, даже больше! В отличие от меня, он понимал всю красоту родной стихии и потому не мог не хотеть расправить крылья.

Он улетел туда же, куда и я — смотреть горы. Я предупредила его о хищниках, наказав тут же возвращаться, если на горизонте возникнет опасность. Филиппу было достаточно пролететь рядом со мной, чтобы я отбила охоту у преследователя цепляться к моему ворону.

Но пока, наблюдая за внушительным размахом чужого крыла, волноваться было не о чём — вокруг царили пустота и тишина. Оставалось только наблюдать за тем, как резвится маг воздуха, впервые ощущая собственную стихию отшлифованным ветром телом.

Немного покружив среди вершин, Филипп просвистел близ меня, каркнул надрывно и понёсся в сторону замка. Я присела на камень и стала дожидаться его возвращения, с трепетом вспоминая ощущение свободного полёта.

Вдалеке раздались приглушённые раскаты грома. С запада надвигались тёмные тучи, гонимые резкими порывами, уже долетавшими до скал — погода стремительно портилась.

Я не заметила, как пролетело время, а Филипп всё не возвращался. Сосредоточившись на привязке, я потянулась к нему магией, и тут же отыскала у стен академии. Судя по ощущениям, он не двигался с места.

Не отрывая от Филиппа мысленного взора, я поднялась на ноги, подхватила его вещи, на ходу запихнув их в сумку, и шагнула в направлении перешейка, отделявшего укрытие от внешней тропинки. Выбравшись на дорогу,

ускорила шаг, не понимая, почему Филипп так долго остается неподвижным.

Он, конечно, мог примоститься на ветке дерева, чтобы отдохнуть или прочувствовать небывалый опыт, ведь торопиться не было причин — мы не обсуждали время пребывания птицей, но всё же я заволновалась.

Пользуясь магией в качестве подспорья, я почти слетела вдоль склона, ведущего обратно к замку. Я должна была быть по уши в грязи — помню, она брызгала на платье и лицо, но мне было не до того. Чем больше утекало времени, тем сильнее одолевало душу нехорошее предчувствие: Филипп всё ещё не шевелился.

Влажный и оттого липкий снег занимавшейся метели налипал на ресницы, заставляя глаза слезиться.

Вынырнула на заднем дворе академии, бросилась в парк, чувствуя, что нить ведёт меня на одну из хорошо знакомых аллей, по которой мы столько раз прогуливались вдвоём.

Я разыскала его.

В человеческом обличье, лишенный одежды, Филипп сидел в укрытии кустов калины. Над его головой низко нависали клонимые тяжестью гроздьев ветви, кроваво-красные ягоды горели на белом снегу. Он сжался в комок, почти синий от холода, обхватив поджатые ноги руками, спрятав в коленях лицо.

Рядом на земле валялось разорванное ожерелье.

— Филипп!

Я бросилась к нему, обняла и тут же поделилась теплом.

— Филипп, ты в порядке? Что случилось?

Парень поднял лицо и посмотрел на меня раненым взглядом. Разжал плотно сжатый кулак и показал мне. На ладони лежало помятое, будто прожеванное, кольцо.

Я в ужасе уставилась на Филиппа, понимая, что пока мы были врозь, его успела поцеловать смерть! За эти жалкие минуты — ведь не прошло и часа (!), — мой любимый успел проститься с жизнью и снова воскреснуть, благодаря случайной находке из лавки.

Филипп был оглушен и не мог говорить. Пытать я не стала, решив, что услышу подробности позже. Прежде всего требовалось увести его из парка.

Я согрела его до того сильно, что от жара у него закружилась голова, и только после этого помогла одеться. Слава всем духам, на пути нам никто не встретился. Непогода давно загнала всех в укрытие.

Сухую грязь на лице, руках, волосах я раскалила добела, заставив облететь пылью ещё на крыльце. Пятна на черном платье не бросались в глаза, так что об этом я позабыла сразу.

Оказавшись внутри, дала Филиппу передохнуть на одной из банкеток у входа. Он был слаб, растерян и не мог сосредоточиться. Оставлять его одного в мужском крыле отчаянно не хотелось, и я не придумала ничего лучше, как отправиться с ним в библиотеку. Он был не против.

Заметь его состояние друзья — и вопросов было бы не избежать. А Филипп… Филипп не произнёс ни слова с тех пор, как я его нашла. Сейчас он бы не сумел внятно объяснить, что с ним произошло, уже не говоря о том, чтобы приправить повествование ложью, коль скоро в историю были вовлечены артефакты магов смерти.

— Ты сможешь потерпеть запах малого зала?

Он безвольно кивнул, передвигая ноги будто в трансе.

Как я и надеялась, в свободный день там оказалось пусто. Мы сели за знакомый стол у окна.

— Может, хочешь пойти в обеденный зал, там можно выпить чаю?

— Позже. Не хочу шевелиться, — потухшим голосом наконец произнёс Филипп и облокотился — почти лёг — на стол.

Я обняла его со спины, стараясь укрыть от всех горестей.

— Хочешь рассказать о том, что случилось? — спросила я погодя.

Филипп вздрогнул, и я поднялась, давая ему возможность выпрямиться. Говорить он не спешил, обхватил себя руками, нахмурился и надолго застыл.

— Я сел на спинку нашей любимой лавки, — начал он тихо. — Мне показалось это забавным. Я был как те птицы, что сидят в ряд, а потом неожиданно вспархивают, когда кто-то оказывается поблизости. Я как раз размышлял об этом, когда на меня налетели сзади. Кошка, — произнёс Филипп, тяжело вздохнув.

Я погладила его спину, пытаясь утешить, успокоить.

— Она сбила меня в снег. Мы покатились и я почувствовал её клыки на своём горле.

— Духи, — в груди сжалось сердце. — Это ужасно.

— Было больно, — кивнул Филипп, — и я был жутко напуган, едва понимал, что происходит, а потом, — его голос охрип и он откашлялся. — Потом вокруг всё погасло.

Он посмотрел на меня.

— Она пришла за мной, — прошептал обескровленными от переживаний губами.

Объяснять, кто именно явился за Филиппом не было нужды.

— Она протянула мне руку и я, не владея собой, потянулся в ответ.

Филипп сглотнул и ненадолго затих.

— Я бы решил, наверное, что всё это мне только приснилось, но Она говорила.

— Что она сказала?

— Кольцо, — Филипп посмотрел на меня. — Я был обескуражен и не понял, что от меня требуется. Она стянула кольцо с моего пальца, оттолкнула руку и ушла.

— Тебе, должно быть, было очень страшно, — произнесла я шепотом, убирая упавший на его лоб локон.

— Я… — поспешил ответить Филипп, запнулся, сделал очередной глубокий вдох. — Я ведь умер, Марта.

Он посмотрел на меня пронзительно, и я увидела как там, в глубине его глаз, притаился болезненный страх.

Глава 7 Филипп

— Филипп, ты меня слышишь?

— Да, простите, Федор Евстигнеевич, — смешался я, совершенно не расслышав вопрос преподавателя рун.

— Итак, Филипп, ты просветишь нас на тему сложностей перекрёстного плетения пальцев? Каких подводных камней стоит опасаться, прибегая к этому методу?

— Конечно, — я поспешил подняться и приступить к ответу.

Благо, вчера вечером я изучил вопрос, хотя стоило это мне немалых усилий. Я перечитывал несколько страниц снова и снова, пока смысл написанного наконец не осел в голове.

В последние пару недель учёба давалась особенно тяжело; сосредоточиться получалось с трудом. У меня уходило в три раза больше времени на то, чтобы подготовить домашнее задание. Увы, случившееся в парке не прошло бесследно.

Я тяжело опустился на стул, чувствуя на лбу испарину. Ощутил напряжение, сравнимое с подъемом в крутую гору. С недавних пор подобное самочувствие превратилось в неприятную обыденность, с которой я не мог справиться, сколько ни пытался.

Монотонный голос профессора никак не желал превращаться в слова, влетая тихим жужжанием в одно ухо и вылетая в другое. После нескольких минут бесплодных усилий, я сдался и, сделав вид будто записываю, уставился в окно.

Из кабинета рун виднелась южная окраина парка. Раньше, глядя на всё ещё дремавшие после студеных холодов тополя и осины, я всегда думал о весне и скорых прогулках на свежем воздухе. Теперь ко мне являлись совсем другие видения.

…Стоило уронить взгляд на растоптанную проталину тропинки, как я проносился вдоль неё птицей. Цеплялся лапами за высокую спинку скамейки, оглядывая окрестности непривычным вороньим оком. Картина ширилась в обе стороны, давая необычный объем и чёткость. Предметы, выхваченные любопытством, выделялись на общем фоне резкими очертаниями. Способность разделять тени на множество оттенков, не смешивающихся единым бурым пятном поражала.

Я с интересом вертел головой и совсем не слышал, как сзади ко мне подкрадывается кошка. Обычная, каких я видел сотни. Я играл с мелкими зверушками множество раз. Они почти всегда царапались и кусались. Укусы иногда заставляли морщиться, но и всего-то.

Как же отвратительно остры показались мне эти зубы, стоило им сомкнуться на тонкой вороньей шее. Дыхание застряло в проткнутом насквозь горле предсмертным хрипом. Горячая кровь опалила грудки. Острые когти вдавились в слабое тело, легко преодолев ненадёжную защиту тонких перьев.

Кошка снесла меня одним смертоносным прыжком, придавила к холодной слякотной земле. Любопытство, захватывавшее мгновенья назад сменилось глухим спазмом ужаса. Мысли разлетелись галками, низведя меня в предсмертный час до пустоголового пернатого, охваченного судорогами агонии.

А потом пришла Она…

Отвернувшись от окна, я снова попытался сосредоточиться на размеренной речи профессора. Натужно выдохнул, пряча от чужих глаз охватившие душу отголоски пережитого страха.

Назад не смотрел. Я не сомневался, что Марта наблюдала за мной и могла заметить только что пойманную наяву грёзу.

Мне никак не удавалось избавиться от жуткого наваждения. Оно накидывалось, вгрызалось; стоило отвлечься самую малость, просто отвести взгляд в пространство — и вот я уже парил над землёй, приближаясь к моменту собственной гибели.

Кожа засвербела от пробежавших мурашек. Пришлось закусить изнутри щёку, чтобы меня снова не унесло в кошмар.

Я не знал, что с этим делать.

Учёба, медленно разгоравшаяся экзаменами, сейчас казалась бессмысленной. Никогда раньше меня не одолевала такая апатия при виде книг и пергаментов. Магия тоже поблекла красками, потеряв былое очарование. Мне стало совершенно всё равно, освоил ли я новое заклинание за прошедшую неделю или нет.

Все усилия уходили на то, чтобы создавать видимость обычного самочувствия. Друзья присматривались ко мне с подозрением, спрашивали, всё ли со мной в порядке — чуяли неладное; но мне пока удавалось усыплять их бдительность. С той же настороженностью они вели себя прошлой весной, после нападения мага огня, о котором я благополучно позабыл благодаря Марте…

С ней дела обстояли ещё печальнее.

Когда бы я ни взглянул на Марту, она смотрела. Возможно, со стороны могло показаться, что ничего не изменилось — она смотрела на меня и раньше. Вот только я замечал разницу.

Знакомый взгляд был полон немого обожания, желания, жгучей тоски, требовавшей прикосновений. После того случая в её взоре сквозило отчётливое напряжение; пусть лицо её оставалось спокойным и безмятежным, она умело скрывала свои чувства.

Но она волновалась за меня. Я знал это. Чувствовал.

К тому же она стала странно себя вести.

Пусть и раньше поведение Марты выходило за рамки обыкновенного, но тогда всё объяснялось её одержимостью мной. Сейчас всё было куда хуже.

Первые слухи о том, что вокруг академии рыщет королева червей появились спустя несколько дней после случившегося. Студент ли, профессор или один из многочисленных служащих академии — доподлинно неизвестно, кто именно углядел первым — заметил на синевшим во мраке снегу мечущуюся вокруг замка тень.

Стоило дыму слухов окутать классные комнаты, как отыскались добровольцы, пожелавшие лично удостовериться в их подлинности. Покидать здание ночью строжайше запрещалось, но студентам удавалось добраться до окон кабинетов, откуда разбитые аллеи просматривались, как на ладони. Они-то и подтвердили, что в сумраке действительно завелась тень.

Её отчётливо видели многие, перешептываясь о том, как она неслышно скользит вдоль тропинок, кружит вокруг заметённых клумб, ныряет за статуи, украшающие развилки — и вдруг исчезает, растворяясь во тьме.

Обладавшие большим запасом терпения утверждали, что она никуда не девается. Просто замирает, сливаясь с темнотой, и стоит, не шевелится. Даже ветер не колышет её одежд. Потом, словно очнувшись, несётся дальше, паря над землёй.

Одни говорили, что она поджидает свою жертву и потому только ненормальный решился бы покинуть стены академии в ночное время, даже имей он такую возможность. Другие утверждали, что она потеряла нечто ценное, пролетая в ступе ночью над острыми крышами башен; она могла зацепиться и выронить сокровище, которое пытается теперь отыскать. Третьи настаивали, что занималась она не иначе как тем, что плела колдовство, желая собрать магию студентов. Или, может, задумала заманить их самих в расставленные сети, да похитить, чтобы сварить и съесть на шабаше в полнолуние. Четвёртые клялись, что никакая это не королева червей, а неупокоенное умертвие, покинувшее собственную могилу. Должно быть, где-то неподалёку размыло паводком кости, вот оно и возникло из ниоткуда.

Впрочем, это не охлаждало стараний студентов раскрыть тёмные тайны, и потому все они скопом вытаптывали остатки снега в поисках доказательств любой из существующих теорий, пока на улице было светло.

Устав от гудевших вокруг глупостей, безлунной ночью я выскользнул наружу. Подземелья скрывали многочисленные лазы, и я всего лишь воспользовался одним из тех, что мы отыскали с Мартой ранее.

Вокруг было тихо и темно, только мерцавшие сквозь рваное покрывало облаков звёзды тянули по земле тусклые лужи света. В густом сумраке было бы сложно что-нибудь разобрать даже из ближайших окон.

Я, укутавшись в меховой плащ, опустился на одну из скамеек под оголенными сучьями дикого абрикоса и стал дожидаться.

Прошло около получаса, когда боковым зрением я уловил движение. Повернулся. Там, на дорожке, в некотором отдалении, застыла тёмная фигура. Силуэт едва угадывался во мраке. Ветер тоже молчал, не раскрывая чужих секретов.

Я продолжал смотреть. Не двигался. Ожидал. Наконец тень колыхнулась и быстро понеслась в моём направлении. Звук шагов так и не нарушил мёртвую тишину полуночи. Создавалось впечатление, что она и впрямь парила над землей.

— Филипп, — произнесла тень моё имя, замерев в двух шагах.

Я не сомневался, что это была Марта — ни один из нас так и не отказался от магической привязки.

— Гуляешь?

Она не ответила.

— Марта, оставь это прошу, — произнёс я, отведя взгляд.

Мне было тяжело. Непросто забыть, как однажды ты умер. Настолько непросто, что я малодушно стал подумывать о том, чтобы попросить девушку выжечь случившееся из моей памяти.

Я думал, что в жизни бы до того не дошёл. Верил, что любой жизненный опыт, каким бы трудным и горьким не оказался, важен для того, чтобы преодолеть себя — вырасти над собой. Стать лучше.

Так мне казалось ровно до того момента, пока я не ощутил касание смерти.

И всё же я не переходил черту. Продолжал бороться с изматывавшим страхом, поселившимся глубоко внутри. Прикладывал вихри усилий, чтобы оставаться собой и продолжать жить дальше. Я делал всё, чтобы справиться. И очень хотел, чтобы Марта держала меня за руку, пока я отчаянно бился за подобие душевного равновесия. Держала за руку, а не бегала по парку за кошкой.

— Марта, это всего лишь глупое животное. Да, получилось жутко, — я тяжело выдохнул. — Но ничего не изменится, если ты её поймаешь. И даже если убьешь, мне не станет легче. Понимаешь?

Я посмотрел в чёрное пятно её лица. Света было так мало, что я не видел ничего, кроме слабо различимого овала подбородка, росчерком выступавшего из-под наброшенного на голову капюшона.

Услышав о рыскавшей в округе ведьме, я почти сразу подумал о Марте. Особых поводов для этого не было, но определение «жуткая тень», многократно повторяемое ребятами с суеверным трепетом, направило мой взор в сторону девушки. Если кто-нибудь и был достоин такого красочного описания, то ею, вне всяких сомнений, являлась Марта.

Причину её странного поведения я усмотрел в том, что ей не даёт покоя кошка, ставшая случайной виновницей разыгравшейся драмы.

Почему я так решил? Всё очень просто. Марта всегда окружала меня заботой. Меня не тревожили сквозняки. Исчез Никита. Похоже, несчастную кошку ждала не менее печальная участь.

Это было почти смешным, и потому сейчас, когда я чувствовал себя подавленным и как никогда уязвимым, мысль о том, что Марта гоняется по ночам за никчёмным зверьком, словно это могло хоть чем-то помочь, раздражала. Вызывала досаду. Ранила.

Неужели она не понимает, что эта расправа никому не поможет?

Марта продолжала молчать, застыв надо мной изваянием.

Сил объяснять ей то, что и так было очевидным, не было. Всё на свете вдруг показалось бесполезным. Я ссутулился, запустил пальцы в волосы и протяжно выдохнул.

— Пойдём спать. — поднялся, собрав остаток сил и протянул руку девушке.

Марта коснулась моей холодной ладони, позволив сжать её горячие пальцы. В груди стало чуть свободнее, и я повёл её за собой, к неприметной арке, где в зарослях дикого винограда, окутавшего замшелую каменную вазу, притаился тайный проход.

Я напомнил себе, что Марта всегда была необычной и потому, наверное, вела себя чудаковато. Я знал, что она не такая как все, и принял это. Согласился быть с нею, несмотря на её неординарность. В том она сама призналась во время нашего первого разговора. Тогда чему я удивлялся и на что обижался?

Поравнявшись с высохшими лозами, я уже чувствовал, как в сердце простил её. Марта была Мартой, и всё этим сказано. Права сердиться на то, что она вела себя не так, как мне того хотелось, у меня не было. Я сам выбрал эту девушку, разрешил находиться ей подле и любить меня. И она делала это так, как умела.

Я хотел развернуться и обнять её, ощущая в том острую потребность в то самое мгновенье. Чтобы ни происходило, моё сердце сдалось ей на милость давным-давно. Всё, чего я хотел, это быть с ней рядом.

Решив воплотить своё намерение немедля, я резко обернулся, но неудачно отставил ногу в сторону, поскользнулся и, под собственным весом, стал заваливаться назад.

Я бы непременно упал, если бы девушка не стояла так близко. Она всё ещё держала меня за руку, и как только поняла, что мне не удержаться, с силой рванула на себя, обхватила меня за плечи и помогла выровняться.

— Спасибо, — ответил я, взбудораженный собственной неуклюжестью.

Марте не требовалась благодарность, она заглядывала в моё лицо, проверяя всё ли со мной в порядке. Я ободряюще улыбнулся, показывая, что переживать не о чем.

Мы подошли к стене и я отыскал нужный камень, открывавший вход.

— Филипп, — произнесла она, заставив обернуться. — Я больше не буду гоняться за кошкой.

Марта сократила разделявший нас шаг, коснулась пальцами моих скул, притягивая ближе, и поцеловала. Нежно.

Глава 8 Марта

С некоторых пор сон оставил меня, глаза было не сомкнуть. Стоило опустить веки и передо мной вставал образ Филиппа: беспомощного, беззащитного, напуганного до смерти. Он сидел сжавшись, под кустом, одна стопа накрывала другую, пальцы ноги поджаты — напряжены добела так, что на коже выступили голубые ленты вен. Он обнимал себя. Прятал лицо. И трясся.

Наяву всё обстояло не лучше. Куда бы я ни посмотрела, на что бы ни уронила взгляд: люди, комнаты, вещи — я видела ту же самую разбивающую сердце картину напуганного любимого.

Только глядя на Филиппа — живого и невредимого, я возвращалась в настоящее и получала короткую передышку. Страшное видение оставляло меня ненадолго.

Кошку нужно было отыскать.

Ночь прекрасно подходила для охоты. Накинув чёрный плащ с глубоким капюшоном, я прокралась наружу.

На ветер и сырость не обратила внимание — со мной всегда был огонь. Я решила использовать заклинание малой левитации, когда подошвы туфель и землю под ногами разделяло не более трёх пальцев. Так я не рисковала испортить следы мелкого хищника, вздумавшего напасть на Филиппа.

Я начала с того места, где случилась беда. Отыскала следы лап за злосчастной лавкой, на которую примостился Филипп вороном. Дальше различила несколько смазанных отметин, где они покатились кубарем. Пятна крови на снегу. Крови Филиппа.

С помощью магии я собрала драгоценный снег, впитавший красную влагу, не в силах оставить хотя бы частичку Филиппа под ногами гулявших. Не сделать это показалось страшным кощунством.

Куда делась кошка после того, как напала, оставалось неясным. Я тщательно осмотрела каждую дорожку, уводившую прочь от места. Затем занялась медленно таявшими в оттепель клумбами, решив, что духово отродье сбежало отсюда, нырнув за низкие ограды. Изучила каждую шапку сугроба и каждую прогалину, но не отыскала ни единого отпечатка лап — она словно растворилась в воздухе.

На следующую ночь, раздосадованная неудачей, я отправилась в тайную комнату при музее, чтобы вернуть ожерелье на место. Филипп поведал про то, как именно пробрался туда с друзьями — сначала чтобы добыть подарки, а после вернуть расческу Златовласки. Я не стала изобретать колесо и попросту повторила подвиг парней. У меня было достаточно сил, чтобы в одиночку убрать охранную иллюзию во второй тайной комнате и отыскать дверь.

Артефакты смерти привлекли бы моё внимание в любое другое время. Но после того, что случилось, я только мазнула безразличным взглядом по полкам, положила украденное украшение на пустующую подушку и покинула пределы музея.

Ценные вещи оставили меня безучастной. Поблекли ворота древнего родового склепа неизвестного мага — о нём я совсем позабыла. Про учёбу и говорить нечего. Я посещала занятия только потому, что на них ходил Филипп и я могла быть рядом, смотреть на него.

Тревога не оставляла сердце.

На третью ночь я снова отправилась на поиски кошки. Новая попытка отыскать следы ничего не дала. Снег к тому же успел подтаять за пару дней под лучами яркого, пусть и короткого солнца, покрыться корявой коркой, провалиться, и снова замерзнуть неприглядным напоминанием пролетевшей зимы.

Я не надеялась найти то, что могла пропустить в первую ночь — я точно знала, что не допустила небрежности. Но я рассчитывала наткнуться на свежий след, раз уж кошка выбрала окрестности своими охотничьими угодьями.

Покружив, я обнюхала тропки парка, надеясь что, возможно, зверёк где-то поблизости и мне удастся его поймать. Увы, после тщетного скитания по округе пришлось признать, что сейчас животное не рыскало в поисках добычи, иначе бы заклинание, обострявшее нюх стократно, непременно бы помогло это заметить.

Вдоль стен замка, в нишах окон, утопленных глубоко в землю, на ступенях, ведущих к хозяйственным помещениям, в сточных канавах обнаружились еноты, хорьки, крысы, змеи — кто угодно, только не кошка.

На четвёртый день к вечеру зарядил мелкий дождь. Я не стала выбираться наружу, посчитав, что кошка ни за что не станет мокнуть в ненастье. Она должна была забраться в теплое укромное место и спать, поглубже уткнув нос под лапу. Или может охотиться на мышей в подвалах. Догадка показалась мне состоятельной и я, одолеваемая бессонницей, отправилась исследовать нижние пролёты академии.

Я бродила повсюду, прислушиваясь и присматриваясь. Пользовалась магией огня, помогавшей уловить чужое тепло сквозь преграды, но, кроме отдыхавших работников, отыскала только мелких грызунов, скользящих за стенами и под полом, пару старых псов, дрыхнувших в сенях кухни, да жаркие пузыри печей, согревавших здание в холодную пору.

Никаких признаков кошки.

Ночами я продолжала искать, днём наблюдала за Филиппом и слушала разговоры о себе самой в качестве королевы червей, умертвия и ещё духи знают кого. Каких только басен не успели сочинить праздные умы студентов. Тень в парке занимала их куда больше предстоящих экзаменов. Как же глупо.

Обо всём догадывался только Филипп. Я видела это по долгим взглядам, обращенным в мою сторону, когда очередная история о таинственной тени шепотом обсуждалась в углу кабинета.

Сказать мне было нечего. Представляю себе, что он думал. Я всегда казалась маловменяемой и сейчас выглядела не лучше. Сейчас, когда я была нужна ему как никогда.

Но ничего поделать с этим я не могла. Гадкое создание не шло из головы.

Что я собиралась с ней сделать поймав? Хотела ли я убить её? Как ни странно, но я не думала о расправе. Я знала, что ничто не поможет мне унять тянущую боль в груди. В голове снова всплыл образ Филиппа в зарослях заснеженной калины.

Нет, я вообще не размышляла о том, что стану с ней делать. Мои мысли были сосредоточены только на том, что мне непременно следует её отловить. Во что бы это ни стало!

Это казалось важным, пусть причины были не очевидны мне самой. Так подсказывало чутьё, а оно редко меня подводило. От того я волновалась всё больше. И чем дольше я не могла отыскать линялую шкуру, тем сильнее нарастала тревога.

Почему я не могла найти кошку? Разве они не находились сами? Ведь они возникали как по волшебству, стоило произнести «кис-кис-кис». Это магическое заклинание работало всегда и везде.

Следующую ночь я разгуливала по парку с парой мышей и куском говядины. Прождала всю ночь, но никто так и не явился на чудесный аромат свежего мяса. Кроме псов под утро. Они остановились в отдалении, не решаясь ко мне подойти. Умные твари. Я была сильно не в настроении и они это чувствовали, не осмелившись раскрыть пасть в мою сторону ни единожды. Просто сидели и голодно тянули носом. Мышей выбросила в кусты, мясо швырнула собакам и ушла мрачнее тучи.

Я ломала голову, как только Филипп умудрился наткнуться на неё в самое неудачное время в самом неподходящем месте. Всего раз обернулся птицей — и вот, кошка оказалась тут как тут, а я ходила кругами часы напролёт и безо всякого успеха!

Одним ранним утром я явилась на кухню. Слегка ошарашенные моим появлением кухонные — благородные не часто жаловали их визитами — клялись, что кошек у них отродясь не водилось. Главный распорядитель, как оказалось, «на дух не переносит кошачье отродье» и оттого не разрешал привозить в академию усатых, как бы ни свирепствовало мышиное племя. Два болвана, в обоих случаях недавно принятые на службу, лишились таким образом места, решив захватить из дома котят.

Это казалось странным. Если кошка обитала неподалёку, то она не могла не наведываться на кухню. Если не днём, то должна была крутиться поблизости когда темнело, в надежде воспользоваться неплотно прикрытой дверью, чтобы стянуть позабытый кусок. Но словам кухонных я верила, слишком пламенно они в один голос заверяли, что чего-чего, а кошек здесь не водится.

Получалось, что я гоняюсь за кошачьим умертвием, не иначе. Я бы нашла всё это забавным и, может, даже посмеялась, если бы не продолжавшее нарастать беспокойство.

Я смотрела на Филиппа. Он пытался держаться стойко, но я видела, что несчастный случай никак не желал стираться из его памяти. Мысль о том, чтобы сжечь лишнее воспоминание уже посещала меня не раз. Похоже, я серьёзно хотела предложить ему такой выход.

Пока я медлила, давая ему время прийти в себя без моей помощи. Слишком свежа была рана и я остерегалась бередить её неосторожным словом, не зная, как воспримет это предложение моё совершенство.

Мы говорили о заданиях и экзаменах. О всяких неважностях. Почти всегда держались за руки, оба испытывая острую потребность в близости. За обеденным столом вели себя тише, чем обычно. Если друзья и заметили перемену, то в душу сапогом не лезли.

Григория я попросила ослабить натиск с учёбой, сославшись на то, что неважно себя чувствую. Заверила, что он все делает верно и потому ему просто стоит и дальше прикладывать усилия с тем же рвением. Маг земли принял это без лишних препирательств.

Я продолжала наведываться в парк. Чаще простаивала по половине ночи в густых тенях, надеясь, что кошка всё же объявится сама.

В очередную не увенчавшуюся успехом вылазку я заметила, что одна из лавочек занята. Присмотрелась и поняла, что отлично знаю эти скромно опущенные плечи и идеальный наклон головы.

— Филипп, — оказалась я рядом в мгновенье ока.

Он сидел откинувшись назад и опустив подбородок в мех подбитого плаща, видимо, ожидая меня. Слабо улыбнулся на оклик — я заметила, как дрогнули его губы в густой синеве.

— Гуляешь? — прозвучало с болезненной иронией.

Что мне было ответить? Он давно понял, что новоявленная нечисть это я.

— Марта, оставь это прошу, — произнёс он, вложив в голос чувство.

Я не знала, что сказать — с чего начать и как объяснить?

— Марта, это всего лишь глупая кошка. Согласен, получилось жутко, — он тяжело выдохнул. — Но ничего не изменится, если ты её поймаешь. И даже если удавишь, мне не станет легче, понимаешь?

Конечно, я понимала, и сама об этом не раз думала. Просто я никак не могла остановиться в этой погоне. Я должна была её найти! Но чем оправдать странное наваждение, не знала. И потому просто стояла и молчала.

Я прекрасно осознавала, как всё это выглядит со стороны. Моё возлюбленный только что пережил страшное несчастье и ему требовалась моя поддержка.

Днём я была рядом, а ночью… ночью гонялась за кошкой. Пугала студентов, высматривавших королеву червей в окнах. Маялась несусветной чушью, когда ему было так скверно.

— Пойдём спать? — Филипп поднялся и протянул мне руку.

В этот момент я почувствовала, как моё сердце сжалось. Как Филипп мог любить такую, как я?

Я ухватилась за руку и позволила увести себя. Пока мы шли, я размышляла о том, как же мне повезло любить его. Он был прекрасен. Филипп был вершиной творения. Совершенством магии. Он был всем. Всем для меня.

Я не заметила, как короткая прогулка окончилась у стен замка. Филипп вдруг обернулся ко мне, но не слишком удачно: поскользнулся на талом снегу и стал падать.

Сжав его руку, я изо всех сил потянула на себя. Успела переступить с ноги на ногу, переместив собственное равновесие и не давая ему упасть назад, навзничь. Рванула сильно, перехватила за плечи и помогла выровняться.

— Спасибо, — ответил он, глядя на меня слегка растерянно.

Я смотрела, как Филипп ободряюще улыбается, давая мне знать, что с ним всё хорошо.

Мы подошли к стене и он, отыскав тайный камень, открыл проход.

— Филипп, — произнесла я, заставив его обернуться. — Я больше не стану гоняться за кошкой.

Сократила разделявший нас шаг, коснулась пальцами его скул, притягивая ближе, и нежно поцеловала.

Всю ласку, на которую была способна, я вложила в этот поцелуй. Этим поцелуем я обещала, что буду любить его вечно и уберегу от любой опасности.

Мы поднялись скрытыми в толстых стенах переходами, вынырнули на жилые этажи академии и попрощались.

Филипп не заметил, что я проделала за ним весь путь до общей гостиной парней как привязанная и остановилась только у двери, когда он скрылся за тихо скрипнувшей створкой. Тяжело выдохнув, я опустилась прямо там где стояла, схватилась за голову.

Филипп ничего не понял. Не увидел низкого, почти стелившегося по земле ограждения у виноградника, за которым притаился тайный ход. Лозы так плотно оплели острые наконечники, что те растворились в темноте.

Если бы Филипп упал, то приземлился бы на них темечком. Чуть выше или чуть ниже, не имело значения. Они бы проткнули его голову стальными шипами. И всё было бы… Было бы кончено.

С мрачным смирением я вдруг поняла, почему кошка не выходит у меня из головы.

PS Сделал картинки для истории со всеми персонажами. Пока в доп материалах кое что, в старых работах. Сюда тоже добавлю.

Глава 9 Марта

Весь следующий день я провела на иголках. Ничего из того, что происходило на занятиях не осталось в моей памяти. Я наблюдала за Филиппом и напряженно размышляла.

Мне потребовалась немалая доля изворотливости, чтобы незаметно подойти к каждому из друзей Филиппа и попросить об одолжении. На мою просьбу все отозвались одинаково: сильно помрачнели, но пообещали выполнить.

С трудом дождавшись сумерек, я снова выскользнула из замка. Погода стояла самая подходящая, чтобы исполнить задуманное — весь день лил проливной дождь. Застыв у сырой кладки стен и потянув тяжелый от влаги воздух носом, я, не откладывая, приступила к делу: зашептала слова заклинания и двинулась по часовой стрелке, намереваясь обойти академию по окружности.

<i>Ты клубись, клубись, туман,

Оборачивай ты в саван

Каждый камень, каждый куст.

Пусть скрадывает ветер хруст.

Ни одни сегодня очи

Не проникнут в тайну ночи.</i>

Я бесшумно ступала по мшистой подстилке, пока за моими стопами из-под подошвы туфель поднималась струйка лиловой дымки. Она ползла вдоль отшлифованного ветром и водой камня всё выше, карабкалась по карнизам, обволакивала изваяния, цеплялась за выступы оконных проёмов, пружинила подтягиваясь и заслоняя золотистый свет стёкол матовой пеленой. Накрыв замок плотным пологом, дымка оттолкнулась от подножия и поползла в разные стороны, набрасывая непроницаемую завесу на всё вокруг.

Я закончила повторять заклинание, когда обогнула замок и вернулась на исходное место. Вытянула перед собой руку и с трудом различила пальцы; скорее, угадала их очертания, нежели увидела. Именно на это я и рассчитывала. Никто не должен был увидеть то, что произойдёт этой ночью.

Не зажигая огня, я двинулась вперёд, следуя за знакомыми до последнего поворота аллеями, и шла до тех пор, пока не оказалась у зарослей калины. Кровавые ягоды потухли в вязком тумане, но мне не нужно было видеть. Жуткое зрелище вспыхнуло перед мысленным взором, наполняясь красками и рисуя тот миг, когда я обнаружила Филиппа.

Я отбросила ненавистное воспоминание, норовившее вырвать меня из реальности — я пришла не за тем, чтобы истлевать горестями.

Всё необходимое для следующего заклинания у меня имелось с собой в суме. Солью я обозначила круг, начертив его на том самом месте, где сидел Филипп. Внутри нанесла линии четырёх стихий, а посередине вывела знак смерти. Расставила чёрные свечи по нужным углам и подожгла. Надрезала палец небольшим ножом, выдавила три капли крови, позволив им сорваться с кончика мизинца и окропить знак смерти. Поднялась с колен, отошла на шаг от круга и зашептала слова призыва.

Глаз я не прикрывала, ожидая миг, когда явится Вестник.

В клубившемся и дрожащем вокруг тумане я уловила мгновенье, когда рваные нити черноты поползли со всех сторон, медленно набиваясь в сердцевину окружности, точно над знаком. Чем больше её становилось, тем быстрее она прибывала. Наконец взгляду предстала укрытая мглой будто мантией фигура, походившая на огромное тело чёрной свечи. Тень не имела лица, под капюшоном густел угольный мрак.

Вестник смерти явился на мой зов.

Вестник приходился посланником смерти. Он приносил знамения и вести, служил связующим звеном между миром яви и его изнанкой — навью.

— Кто должен был умереть здесь шестнадцать оборотов солнца назад? — задала я первый вопрос, за который расплатилась первой каплей крови.

Голос дрожал от напряжения. Я уже знала ответ; и всё же сердце сжалось в груди, когда Вестник назвал имя моего совершенства.

— Смерть Филиппа была несчастным случаем?

— Нет, — протянула тень шипящим бормотанием, уплатив за вторую каплю крови.

Мои самые чёрные подозрения оказались верными: гибель Филиппа от зубов кошки не была случайностью.

У меня остался последний вопрос. В горле пересохло — я отчаянно не хотела его задавать, но ничего изменить он уже не мог, и поэтому я спросила:

— В образе кошки за Филиппом приходила Смерть?

— Да, — прошелестел Вестник, сполна расплатившись за подношение крови магом смерти, и растаял. Свечи потухли, стоило тени покинуть круг.

Я осталась в одиночестве, сокрушённая открывшейся правдой. На шатающихся ногах добрела до злосчастной лавки. Упала на неё подкошенная, откинула назад голову, разбросала в стороны руки и замерла.

В голове шумели кровь и ужас. Филипп был Отмеченным Смертью — Вестник всё подтвердил.

Я поняла это только вчера, когда Филипп чуть не попрощался с жизнью в третий раз.

Первый раз я не позволила Филиппу покинуть этот мир, когда сумасшедший маг огня избил его до смерти. Первые касания вечного холода уже ползли по его коже, проникая глубже, стремясь дотянуться до сердца, когда я стёрла их животворящим огнём, отводя руку Смерти.

У меня хватило сил и умений остановить то, что случилось бы, не окажись я рядом. Кирилл не обладал ни мощной магией, ни нужными знаниями, чтобы спасти друга своими силами. Позови он на помощь, та не пришла бы вовремя. Явившимся на призыв лекарям пришлось бы признать, что сердце Филиппа остановилось до того, как они смогли ему помочь.

Ни Филиппу, ни его друзьям я не сказала о том, что могло произойти в тот роковой день. Потрясение и без того казалось слишком тяжким, чтобы раскрывать всю глубину грозившей Филиппу опасности.

Второй раз смерть отвело кольцо. Случай показался таким нелепым, почти глупым — поистине несчастным, и я не сумела разглядеть в нём ясных намерения Смерти отнять у меня Филиппа. Но чутьё, лишённое глаз и ушей, трубило тревогу, жестко сжав сердце в тисках грозившей беды. Оно — не разум, — заставляло меня преследовать несуществующую кошку.

Вчера Смерть в третий раз протянула к Филиппу свои когтистые лапы. Он чуть не пробил себе череп, упав на острые наконечники ограды, всего лишь неловко поскользнувшись.

В этот момент ужасное прозрение наконец осенило мой спящий ум: драма с кошкой не являлась простым стечением обстоятельств. Это была вторая попытка Смерти забрать своё, раз уж мне удалось вырвать у неё добычу в тот день, когда Филиппа не умер от рук Никиты.

Осознав худшее, я пообещала Филиппу больше не гоняться за кошкой. Я наконец поймала то, что ускользало от меня всё это время, и это был далеко не хвост мелкой хищницы покусившейся на жизнь птицы, это была мысль, что всё не то, чем казалось. Вот о чём неустанно вопило чутьё!

Духи! Какая же я глупая! Корила я себя на чём свет стоит.

А ещё считала себя умудрённым мастер-магом! Магом смерти! А на деле оказалась наивной дурой, не видевшей дальше своего носа, ослеплённой любовью настолько, что не смогла разобраться в очевидном!

Что тут скажешь?

Я выпрямилась и нахмурилась.

Выходило, что Смерть отметила Филиппа в тот день, когда на него напал маг огня. Я вмешалась в предначертанное и изменила ход событий. Посмела не отдать то, что уже не принадлежало этому миру. Посмела отобрать Филиппа у Смерти.

Кольцо можно было считать чистым везением… Везением… Моя голова просто раскалывалась. Духи! Я так мало верила в превратности судьбы и слепую удачу. У всего на свете была своя причина, просто, как правило, это знание оставалось скрытым и потому люди произносили вслух слова вроде: удача, или везение, по сути не понимая, что именно кроется за благоприятными событиями.

Но сейчас я никак не могла проникнуть в суть моего собственного счастливого случая, когда в руки мне так внезапно попал бесценный ловец снов… Как же он пригодился!

К коже липло стойкое ощущение, что в моих руках не все кусочки мозаики.

Третий случай, который и вовсе остался незамеченным Филиппом, потому что я снова побоялась раскрыть ему глаза на то что могло произойти, расставил последние точки. Смерть требовала — заявляла свои права на Филиппа. Он был отмечен ею год назад, но всё ещё топтал землю ногами.

Между первым и вторым случаем прошло около года. Между вторым и третьим — чуть больше двух недель. Это означало только то, что время неумолимо таяло. По всему выходило, что следующего несчастья можно было ожидать в любой момент. Если я собиралась не позволить Смерти отнять Филиппа, действовать нужно было решительно.

Возвращаясь обратно после того, как все следы призыва были старательно заметены, я всерьёз раздумывала, стоит ли ворваться в мужское крыло, вытащить Филиппа из постели и приступить к ритуалу, который позволит избежать неминуемой участи.

Как я вообще скажу ему о том, что он должен умереть и должен был сделать это уже давно? И что Смерть являлась за ним трижды. Каково такое услышать? Он, конечно, принадлежал к семье магов смерти, но новости были — хуже не придумаешь, а он ещё даже не отошел от смерти в парке.

Поверит ли он мне или сочтёт сумасшедшей? В любых других обстоятельствах я бы пожертвовала тем, что он обо мне подумает, но в ритуале требовалось его добровольное участие, иначе ничего не выйдет.

Похоже, мне не оставалось другого, как попытаться объяснить ему всё с самого начала и надеяться, что он справится с вереницей худших новостей в своей жизни.

Духи! Как же худо обстояли дела!

Я стояла перед дверью в гостиную парней и была готова удариться об неё головой со всем энтузиазмом безысходности.

Намедни я пообещала Филиппу, что не стану бегать за кошкой и, кажется, успокоила его немного, а сегодня ворвусь среди ночи в его спальню и снова напугаю до жути вестями, что жить ему осталось всего ничего.

Это было жестоко. Мне было так жаль своё нежное совершенство, что сил распахнуть дверь и окунуть его в пучину кошмара просто не нашлось. Мне понадобилось всё моё хладнокровие и трезвость мысли, чтобы принять другое решение.

Сжав кулаки, я вернулась в свою спальню дожидаться утра. Переоделась, готовясь к новому дню. Я решила, что стану неотступно следовать за Филиппом спозаранку и в течение дня, охраняя его самолично; расскажу — растолкую всё, что происходит вокруг него, а вечером сделаю то единственное, что может подарить ему жизнь.

Мысль, посетившая меня ранее, когда я решила прибегнуть к помощи его друзей, сейчас казалась спасительной. Не зря я посчитала разумным подстелить соломку. После случая с Никитой и историей с Кириллом и Ксенией я знала, что друзья Филиппа слушают меня со всей серьёзностью — слишком много раз они могли убедиться, что я оказываюсь права. Даже если не понимают, не одобрят, не согласны, с тем, что я говорю, они прислушаются, а не отмахнутся от моих просьб, посчитав их пустым вымыслом.

В часы до рассвета меня одолевало жуткое беспокойство. Я не могла примириться с мыслью, что Филипп по неведомой причине должен проститься с жизнью в расцвете лет. С болью в сердце я размышляла о том, почему ему было суждено уйти так рано. Это была печальная, вне всякого сомнения, судьба, но некоторых Смерть забирала молодыми.

На этот счёт ходило множество суждений, но мы, маги смерти, обладали несколько более обширными знаниями, пусть и не ведали всего.

Известно, что ранняя смерть могла быть вызвана рядом причин.

Если исходить из того, что каждый уходит в свой срок, закончив дела, отведённые на жизни, то из этого следовало, что некоторые справлялись так рано, что не успевали переступить порог зрелости. Задачи были выполнены, урок усвоен, опыт собран и задерживаться долее душе в отведенном кабинете жизненной истории не было необходимости. Смерть уводила душу.

Заметнее всего такой исход наблюдался у тех немногих, кому быстро удавалось ухватить свою суть в отведенном промежутке дыхания, и они, не жалея сил, отдавались выбранному делу, в чём бы оно ни состояло, кидались в свою страсть с головой. Они вспыхивали звёздами, их замечали на небосклоне ярким росчерком головокружительного огня. Увы, так же быстро они сгорали, попросту исчерпав — спалив — отведённые жизненные силы дотла за короткий срок.

Конечно, таких было немного. Большинство открывало себя не спеша, постепенно, проживая год за годом. Некоторые усердно трудились до глубокой старости. Иногда времени найти свою сущность хватало в пределах одной жизни, иногда приходилось продолжать в следующей, чтобы освоить назначенные уроки.

Бывало, что ранняя, и даже ужасная смерть служила платой за грехи прошлой жизни. Случалось и так, что человек выбирал не ту дорогу и не те дела, которые следовало; занимался не тем, чего требовала его душа, и тогда тоже прощался с жизнью, получив ранний уход в наказание. Другое обстоятельство короткого пути состояло в том, что Смерть выбирала себе окружение, забирая тех, кто приходился ей по нраву.

Конечно же, существовали и другие истории, объяснявший тот или иной ранний уход.

По какой причине Смерть хотела забрать моего Филиппа, я не знала, но позволить этого не могла. Он принадлежал мне и только мне, и я не собиралась его отдавать. Никому.

В обеденном зале я оказалась первая. О еде я не вспомнила. Села за стол и принялась дожидаться прихода Филиппа.

Ребята появились немногим позже чем обычно и выглядели взбудораженными.

— Доброе утро, Марта, — приветствовал меня Филипп и остальные.

— Что случилось? — поспешила узнать я, заметив некоторое замешательство на лицах парней.

— Ничего особенного. Просто я самый неуклюжий человек на земле, — пожал плечами Филипп, будто извиняясь, и метнул опасливый взгляд в сторону ребят.

— Он чуть не упал с лестницы, — тут же выдал его с потрохами лучший друг.

— Максим, я же попросил! — прошипел Филипп, явно досадуя, что мне стало о том известно.

— Григорий схватил его шиворот, когда он уже готов был кубарем скатиться со второго этажа, — продолжил тот, не обратив на упрёк внимания.

Григорий смотрел на меня настороженно.

— А утром чуть не выпал из окна, — добавил Кирилл. — Кто-то попросил его закрыть окно в гостиной когда мы выходили на завтрак. Хорошо, что Максим решил ему помочь и стоял рядом, не дав перевалиться через подоконник, когда сильный порыв ударил в раму и потащил Филиппа за собой.

— Вы драматизируете, — отмахнулся Филипп. — Просто неудачный день. Я не выспался, — он бросил на меня осторожный взгляд. —Подумаешь, ветер. И под ноги я не посмотрел. Всего-то.

Филипп, чуть раздосадованный, отрезал крупный кусок ветчины и уже собирался запихнуть себе в рот, когда я остановила его руку.

Я так и не решила, что опаснее: острый предмет у его лица, или слишком большой кусок мяса, способный застрять в горле и прервать дыхание.

— Что? — озадаченно спросил он.

Всего случившегося было достаточно. Дальше я сама стану оберегать Филиппа, пока не вытащу его из этой бездонной ямы несчастных случаев.

— Нам срочно нужно поговорить.

Глава 10 Филипп

Марта настояла на том, чтобы мы пропустили завтрак. Я не сопротивлялся, заметив её напряжение. Друзья тоже странно на меня поглядывали из-за утренних событий.

Вчера мне даже почудилось, что так же, как и в прошлом году, когда поблизости крутился Никита, они неотступно следуют за мной, буквально не давая уединиться в отхожем месте. Наверное, я просто надумал лишнего из-за всего случившегося.

Мы с Мартой поднялись из-за стола, готовые уйти. Она попросила ребят не волноваться, а преподавателям сказать, что один из нас почувствовал себя неважно, а другой повёл его в лекарскую.

Я насторожился, понимая, что на занятия мы, кажется, сегодня вовсе не собирались. Нехорошее предчувствие кольнуло грудь. Уже выходя из обеденной залы мы наткнулись на декана. Он шел в сопровождении моего отца!

Столкнувшись нос к носу с родителем, я тут же понял по яростному выражению лица и глазам чуть навыкате, что он наконец выяснил правду о Марте.

Только этого нам сейчас не хватало. Оставалось надеяться, что он не устроит скандал прилюдно, до того разозлённым он выглядел.

— Вы вместе, — процедил отец, прожигая нас взглядом поочерёдно. — Отлично! Так даже будет проще. Павел Александрович, — обратился он к декану. — Не мог бы я забрать эту пару студентов для личной беседы?

— Конечно, Серафим Никифорович, — кивнул декан, важно надув щеки.

— Покорнейше благодарю. Где бы мы могли иметь приватный разговор?

— Прошу следовать за мной.

Павел Александрович самолично провёл нас на этаж, занимаемый обучающим составом, и уже очень скоро мы оказались в точно таком же кабинете, как тот, в котором я однажды разговаривал с Савелием Ивановичем.

Отец слишком хорошо напомнил мне ту встречу: закрыл дверь на замок, щелчком пальцев разжёг огонь в камине и направился к креслу, чеканя шаг. Опустился в него с таким видом, будто находился у себя дома, а двое провинившихся слуг были вызваны на ковер для разноса.

Я тяжело вздохнул и занял стул напротив. Сил воевать с отцом не было. Я решил для начала выслушать насколько плохи наши дела, и только потом решать, как действовать дальше. Марта не стала садиться. Она остановилась за моей спиной, вплотную к стулу, и опустила руки мне на плечи.

Отец сверлил нас недобрым взглядом целую минуты, а затем, презрительно фыркнув, начал разговор.

— Ну, — потребовал он. — И когда вы собирались мне сообщить? И собирались ли вообще?

— Что ты имеешь в виду, отец?

— Вот только не надо делать вид, будто ты не понимаешь, за чем я явился! — он едва сдерживал гнев, слюна летела изо рта. — Она, — сверкнул он взглядом на Марту. — Наследница! Но, насколько я помню, ни разу за всё время праздников я не услышал ни от одного из вас об этом немаловажном обстоятельстве.

Огонь в камине нехорошо затрещал, откликаясь на настроение рассерженного мага огня.

— Из этого я могу сделать следующие выводы. Либо вы попросту остолопы, не удосужившиеся поставить меня в известность, ведь Марта, само собой, готова перейти в наш род. В случае моего дозволения, — язвительно добавил он. — Либо, — сцепил он зубы, выдерживая паузу, — вы идиоты, которые решили, что со мной пройдёт тот же фокус, что и у Ксении! Я уступил всего единожды, а не превратился в жалкую слезливую размазню, готовую поступиться интересами нашей семьи в угоду девчонке, которую видел один-единственный раз в жизни! Надеюсь, ты понимаешь это, Филипп?

Злость отца, направленная в мою сторону, неприятно хлестала по щекам. Он будто отвешивал мне пощечины за своеволие.

— А теперь скажи мне, Филипп, какой из моих выводов верный?

— Это не имеет значения, Серафим Никифорович… — вступила Марта с присущим ей спокойствием.

— Молчать! — взревел тот, ударив по столу кулаком, отчего письменные принадлежности разом подпрыгнули, а чернильница перевернулась.

На расползавшееся чёрное пятно никто не обратил внимание. Всплеск эмоций мага огня был такой силы, что один из углей — с яблоко величиной — вылетел из очага. Он бы угодил мне прямиком в глаз, если бы не Марта. Она поймала его голой рукой у самого моего лица.

Раскаленный докрасна уголь зашипел в крепко сжатом кулаке, погас, разом потеряв жар, и осыпался на ковёр раздавленным пеплом.

Это отвлекло отца от нашей казни только на мгновение. Он яростно посмотрел на Марту.

— Я разговариваю с Филиппом, барышня. И если вы так и не научились себя вести в присутствии старших, вам лучше подождать за дверью!

Он, будучи достаточно злопамятным, не преминул припомнить ей тот вечер на зимнем балу, когда остался недоволен её вызывающим ответом.

Я накрыл руку девушки, покоившуюся на моём плече своей, прося её позволить мне поговорить с отцом, даже если это последнее, чего мне действительно хотелось.

— Отец, мы не сказали тебе о том, что Марта наследница, потому что ожидали подобной реакции.

— А какой же ещё реакции можно было ожидать? Если бы Марта была согласна перейти в наш род, я уверен, что давно услышал бы об этом! Получается, эта девица, — метнул он гневный взгляд за мою спину, — вскружила тебе голову, чтобы увести из семьи.

— Отец, я не баран, не коза и не лошадь, чтобы меня уводить. Я люблю Марту и хочу быть с ней. Так получилось, что в семье она одна. А нас у тебя много. Поэтому я решил…

— Решил? — взвился отец, как ужаленный. — Кто дал тебе право решать?! — взревел он. — С каких это пор ты, ещё и академии не окончив, взялся принимать решения, касающиеся семьи?

— Отец…

— Ты бы решил закончить учёбу на отлично, — тпотряс он кулаком, раскрасневшись. — Я видел последний табель и весьма удручён твоими результатами. Или лучше сказать, их отсутствием! Решил бы ты заняться своим магическим потенциалом. Он ведь хуже некуда! У Игната магии больше, чем у тебя, — припомнил отец моего младшего брата. — А принять участие в состязаниях ты случаем не решил? Показал бы, чему здесь научился. Она, — ткнул отец пальцем в Марту, — и то участвовала. Девчонка, а на арену вышла. Решил он, — выплеснув часть пылавшего в нём негодования, он снова упал в кресло, качая головой и продолжая повторять: «решил он».

Я смолчал; знал, что отец никогда не был обо мне высокого мнения. Мне было больно всё это слышать. И жаль, что это слышала Марта. Я был ничтожеством, и своими словами отец под этим только что расписался.

— Серафим Никифорович… — попыталась снова встрять Марта, но отец ей не позволил.

— Да что же ты за невоспитанное существо! Помолчи, пока я разговариваю со своим сыном!

— Если вы хотите и дальше разговаривать со своим сыном, — не дала заткнуть себя она, — давайте для начала спасем ему жизнь.

Отец уже открыл было рот, чтобы ей возразить, но смысл прозвучавших слов его задел, как задел и меня. Он замолк на мгновение.

Обернувшись, я посмотрел вверх, на Марту. Никогда прежде я не видел у неё такого выражения лица. Это заставило меня оцепенеть.

— О чём ты? — грубо потребовал родитель, придя в себя первым.

Марта, проигнорировав его, продолжала смотреть только на меня.

— Прости, что тебе придётся вот так об этом узнать, Филипп. Я хотела поговорить с тобой сегодня, когда уводила с завтрака…

— Да, что духи вас побери, происходит?

Наконец Марта удостоила вниманием отца.

— Филипп отмечен Смертью, — произнесла она, оглушив меня окончательно.

Всё, что я мог, это внимать дальнейшему разговору, происходившему без моего участия.

— Что за вздор ты несешь? — возмутился отец.

— Увы, это так. И чем быстрее вы поймёте, Серафим Никифорович, что я говорю со всей серьёзностью, тем скорее мы поможем Филиппу.

— Да я даже слушать твои басни не стану! Кем ты себя возомнила? Вестником Смерти?

— Его я призывала прошлой ночью. Он все подтвердил.

Это заставило отца разом остыть. Я видел, как он вытаращился на Марту, раскрыл рот, да так и замер в растерянности. Ему понадобилось время, чтобы овладеть собой.

Он поднялся и произнёс заклинание непроницаемого полога тишины. Кабинеты были защищены обычными заклинаниями приватности, но отец не собирался рисковать, коль скоро речь зашла о магии смерти.

— И почему ты его вызывала?

— Филипп чуть не погиб. Трижды.

— Впервые слышу, — задохнулся отец и уставился на меня. — Сын?

Я растерянно смотрел на Марту, чувствуя, как остатки сил покидают меня. Один раз я чуть было не умер — или умер, а после вернулся, — когда обратился птицей, но какие другие случаи имела в виду девушка, я не понимал.

Марта поняла моё крайнее замешательство и потому взяла слово:

— В первый раз это случилось, когда в прошлом году на Филиппа напал другой студент и чуть его не убил. Друзья и я явились вовремя. Трагедии удалось избежать.

Марта говорила о Никите. Вот только я не знал, что был на волосок от гибели! Она стёрла мои воспоминания и утаила ужасную правду. Кажется, друзья тоже не имели об этом понятия, иначе рассказали бы мне ещё летом.

— Что за чушь! — сквозь сжатые зубы шипел отец, глядя на меня с упрёком. — Филипп? Кто осмелился? Почему мне не доложили из академии?

Я застыл в онемении, стараясь переварить услышанное.

— Мы никому не стали сообщать. Разобрались своими силами.

— Моего сына чуть не убили, а ты говоришь об этом словно об обычной стычке? Уверен, студент вышел за допустимые рамки. Виновного стоило исключить и подвергнуть заключению, — принялся поучать отец.

— В этом нет необходимости. Он уже не в этом мире, — холодно отрезала Марта, глядя на отца с не меньшим нажимом, чем он на неё.

Они сверлили друг друга взглядами некоторое время, пока отец не продолжил:

— Ты сказала, это случилось трижды?

Марта кивнула. И рассказала отцу о том, как мы решили опробовать попавшее к нам ожерелье ворона и чем это закончилось.

Он не спешил делиться собственным мнением на этот счёт, для начала выспросив, как к нам попал редкий артефакт. Марта не упомянула наш сомнительный подвиг с друзьями, поскольку мы нарушили правила академии. В свете недавней короткой обличительной речи в мой адрес это выглядело ещё одним подтверждением моей несостоятельности, как сына уважаемого рода.

Отец заметил изворотливость Марты; теперь он вел себя куда осмотрительнее в разговоре с девушкой — понял наконец с кем имеет дело. И потому вернулся к этому скользкому моменту. Марте пришлось раскрыть правду о том, что ожерелье достал я, проникнув в тайную музейную комнату меньше месяца назад.

Неприятное выражение проступило на лице отца, но прерывать её он не стал, дав закончить короткий рассказ о том, как мы летали и как я оказался в парке, где меня настигла злосчастная кошка.

— Кольцо спасло Филиппу жизнь, — закончила она говорить о моей второй неслучившейся гибели.

— Да, я видел артефакт, — подтвердил отец, стремясь вернуть себе контроль, отнятый Мартой в момент, когда она поделилась страшной новостью. — Филипп, покажи левую руку? — потребовал он и я послушался.

Отец бросил взгляд на мои пальцы и не отыскал подарок Марты.

— Несомненно, досаднейшее невезение. Что произошло в третий раз? — справившись с собой, продолжил он допрос.

Марта посмотрела на меня долгим взглядом и я почувствовал горечь. Только горечь эта принадлежала не мне. Ей.

И тогда она рассказала о недавней ночи в парке, когда я пришел с просьбой оставить кошку в покое, и о моей неуклюжести, когда я чуть не упал. Только в изложении Марты всё выглядело донельзя трагичным. Я, оказывается, чуть не пробил насквозь голову, насадившись черепом на незамеченное острие ограды!

В груди похолодело. Я продолжал внимать всему тому, что объясняла девушка, чувствуя себя всё дальше от крошечной комнаты. Я ведь даже не понял, что не далее как пару дней назад был на волосок от смерти! Всего лишь поскользнулся — с кем не бывает. На деле получалось — не будь Марты рядом, я бы погиб от такой мелкой оплошности.

— Что ж, — вступил отец, когда Марта закончила. — Я вижу, что под определённым углом всё это действительно выглядит скверно. Однако, в стычке с другим студентом, Филипп мог и не погибнуть. Это могут быть всего лишь твои домыслы, — заметил он, обращаясь к девушке, но ни запальчивости, ни презрения к её выводам я не расслышал. — Случай с обращением в ворона выглядит несуразно. Неудачное стечение обстоятельств. Я рад, что всё обошлось, — произнес отец, глядя на меня и делая паузу — так он давал мне понять, что, несмотря ни на что, рад, что я остался в живых.

Другой отец подошел и обнял бы. Кто-то бы похлопал по плечу. Мой отец взял более продолжительную паузу, чем обычно.

— Говорить про падение, которого не было, вовсе пустое. В темноте, — снова обращался он к Марте, — тебе могло померещиться. Так что я всё ещё не вижу достаточных причин для призыва Вестника, — упрямо протянул он. — Но хочу услышать, о чём ты его спрашивала и что он ответил?

Отец, несмотря на всю собранность, с которой он внимал девушке, явно не доверял ей.

— После третьего раза, — произнесла Марта, как ни в чём не бывало, хотя и она, я не сомневался, уловила крайне скептический настрой моего родителя, — списывать всё на досадные случайности было невозможно. Потому я призвала Вестника.

Марта повторила свои вопросы слово в слово, как и услышанные ответы. Узнав подробности, я почувствовал, как надежда на то, что всё это какое-то умопомрачительное недоразумение, окончательно меня покинула.

Я снова положил ладонь поверх руки Марты. Сжал. Заглянул в её глаза и произнёс:

— Прости.

Я просил прощение за то, что всё так печально обернулось. За то, что не смогу быть рядом. В тот момент, когда правда раскрылась, я ощутил неотвратимую руку Смерти на своём горле. Она придёт за мной. Уже совсем скоро.

— Я не отпущу тебя, — произнесла Марта, прекрасно понимая, за что я извинялся.

Она перевела взгляд на отца, пребывавшего в задумчивости. Тот сгорбился. Его брови сошлись к переносице. Он показался мне старше, основательно растеряв воинственный вид, с которым вторгся в академию.

— Серафим Никифорович, вы, как и я, знаете, что есть только один способ спасти Филиппа.

Спасти? Я поочередно переводил взгляд с отца на Марту и обратно, но оба они продолжали молчать, сверля друг друга непримиримыми взглядами.

— Как удачно для тебя всё складывается, — протянул отец, будто всё ещё находясь в глубоком размышлении; и вдруг, прямо на глазах, он разом собрался, выпрямился. — Но многое из того, что ты сказала, мы знаем только с твоих слов. Филипп не может всё это подтвердить, — это был не вопрос.

По моему растерянному виду отец мог определить с точностью, что я знал, а что слышал впервые. Он растил меня, и потому читал всё равно что раскрытую книгу.

— Сегодня я сам призову Вестника и задам свои вопросы.

— У нас нет на это времени, — попыталась настоять Марта.

— Опять же, если верить твоим словам.

Марта сжала мои плечи.

— Утром Филипп чуть не выпал в окно и почти скатился с лестницы.

— Это правда, отец, — подтвердил я дрогнувшим голосом.

— Но не выпал и не скатился, — он поднялся на ноги и приблизился к нам, коршуном нависнув над Мартой. — Ты вполне могла всё это подстроить сама. Ведь ты мастер-маг, сил у тебя хватило бы, — произнёс он, а потом перевёл взгляд на меня. — И как к месту пришлось кольцо, не находишь, Филипп?

Я плохо понимал, на что он намекает.

— Единственная смерть, в которой не приходится сомневаться, та, от которой тебя уберегло кольцо. Подаренное ею, — обвинительно ткнул он в Марту указательным пальцем. — Какова вероятность, что это случайность? Ты мне сам говорил, помнишь, тогда на балу, что она очень умна. И должен признать, ты прав. Держу пари, что она водит нас обоих за нос.

— Что ты имеешь в виду, отец?

— Думаю, она попросту сочинила всю эту историю о том, что ты отмеченный, и постаралась подкрепить в тебе такую уверенность. Я же вижу, что ты и сам этим весьма шокирован, хотя многое из того, о чём она упомянула, наверняка происходило на самом деле. В той или иной мере.

Он подошел ближе к нам, пронизывая Марту взглядом, полным подозрений.

— Я и сам немало дрался в юности — магией и в рукопашную, в академии и за её пределами, но не припомню, чтобы кто-то умер. Даже когда мы забывались в пылу сражения. В историю с вороном я верю — артефакт не снять другим способом. И, возможно, эта смерть была единственной настоящей из всех ею перечисленных. Но ты, Филипп, очень удачно избежал самого страшного, благодаря её же подарку. А третья байка вообще не выдерживает никакой критики, не находишь?

— Но зачем бы Марте понадобилось такое придумывать?

Отец снова хмыкнул, окинув мою девушку оценивающим взглядом.

— Чтобы она получила то, что хочет, — ответил он. — Тебя.

Отец принялся неспешно обходить нас стороной, рассуждая вслух:

— Дело в том, Филипп, что единственный способ обмануть смерть будучи отмеченным, это отказаться от самого себя: отречься от своего рода, имени и магии, разумеется. Не слишком ли ты к нему жестока, девочка? — едко спросил он Марту, остановившись на мгновенье в шаге от неё.

Она посмотрела в ответ, ни один мускул на её лице не дрогнул.

— Нужно по сути стать другим человеком, Филипп. Считай, переродиться в этой жизни. Тогда Смерть тебя не найдёт. Есть ритуал, позволяющий это сделать. И так удачно, что есть род, готовый тебя принять без лишних проволочек, — отца одолевала злобная весёлость. — Теперь ты понимаешь, к чему я веду?

Я понимал, и да, действительно ритуал решал все наши сложности в отношениях, а не только спасал мою жизнь. Но могла ли Марта действительно пойти на такое, чтобы добиться своего?

Ответ я знал — она могла.

Но стала бы она так поступать со мной?

— Марта, — я поднялся, обошел стул, чтобы оказаться напротив девушки. — Скажи мне, глядя в глаза: отец прав или заблуждается?

— Заблуждается, — не моргнув ответила она.

Я не пытался прочесть правду по её лицу — Марта могла обвести вокруг пальца кого угодно. Я прислушивался к своему собственному сердцу. Примет ли оно ответ Марты как правдивый или подскажет, что она не до конца честна?

— Ну конечно! — воскликнул отец. — Мы и не ожидали услышать иного, юная барышня.

— Филипп, ты войдешь в мой род? — спросила она.

Я кивнул.

— Филипп?! — взвился отец, не веря, что я так просто уступил, не прислушавшись к его обличительным речам и даже не попытавшись выспросить у него разрешение.

— Я сделаю это, отец, когда ты вызовешь Вестника и сам убедишься, что Марта честна с нами, — твёрдо глядя на родителя, ответил я, а затем посмотрел на Марту. — Я верю тебе, — вложил я в голос всю свою искренность, ведь моё сердце доверяло ей без оглядки. — Но не могу жить с тем, что вся моя семья станет считать тебя подлой обманщицей.

Марта тяжело поглядела в ответ.

— Филипп…

— Прошу тебя. Нет, умоляю! Проведем ритуал сразу, как отец вызовет Вестника.

Отец яростно возмущался, коря мою наивность и глупую влюблённость, но я его не слушал.

Марта, казалось, смотрела в ответ целую вечность, пока наконец не уступила.

— Хорошо, — она перевела хмурый взгляд на моего отца. — Вы призовёте Вестника этим же вечером. А после, не откладывая ни минуты, я сама проведу ритуал отречения.

Глава 11 Марта

Разговор был долгим и неприятным. Я настояла на том, что не оставлю Филиппа ни на мгновенье до тех пор, пока Серафим Никифорович не удостоверится в правдивости моих слов и я не проведу ритуал.

Было решено, что мы покинем стены кабинета только после того, как со всем разберемся. Главной опасностью я видела непредсказуемость, поджидавшую за дверью. Об этом красноречиво свидетельствовали внезапно распахнувшиеся окна и скользкие ступени лестницы. Рисковать жизнью любимого я не собиралась.

Отец Филиппа тоже не желал оставлять нас наедине — боялся, должно быть, что я исхитрюсь убедить его сына не рисковать понапрасну, а отречься от всего немедленно, и потому вызвал к нам Кирилла. Почти члену рода, посвященному в тайну принадлежности семьи к магии смерти и другу Филиппа, он доверял достаточно, чтобы позволить принести предметы, необходимые для вызова прислужника. Они находились в комнате для гостей, занятой им по приезде.

Я, воспользовавшись возможностью, попросила Кирилла пригласить к нам Григория. Серафим Никифорович выказал недовольство, но запрещать будущему зятю передавать просьбу не стал.

Григорий явился незамедлительно. Он выглядел взвинченным, но ничего объяснить я не могла, за что сразу же извинилась. Вряд ли ему, как и остальным парням, приходилось по душе блуждать в потёмках очередной дурно пахнущей тайны, но выбора не было. Начинать обсуждать магию смерти сейчас, когда за плечом стоит брызжущий ядом Серафим Никифорович точно не было хорошей затеей; да и времени на разъяснения и увещевания не оставалось. Вместо этого я дала магу земли поручение поднять сюда мой сундук.

Заветный сундук находился в спальне. Вещи, хранившиеся внутри, могли навлечь на мою голову тридцать три несчастья, но я, всё равно, что только ни везла с собой из дома не зная наверняка, что и когда мне может пригодиться. И, увы, оказалась права — атрибуты для проведения ритуала отречения были надёжно заперты под тяжёлой крышкой.

Григорий добыл сундук из женского крыла, Кирилл достал вещи Серафима Никифоровича из гостевых комнат. Я бы предложила отцу Филиппа свои принадлежности для призыва, но не сомневалась, что помощи от меня он не примет.

Мы дожидались, пока солнце скроется за горизонт. Вестники, как и другие прислужники смерти, отзывались на просьбы смертных ночью. Каждого из нас терзали тяжелые думы.

Серафим Никифорович застыл у окна, пощипывая бороду и продолжая размышлять, должно быть, о том, как ловко ему удалось разоблачить мой коварный план. Он был уверен, что я обвела его сына вокруг пальца, и в скором времени он наверняка надеялся раскрыть тому глаза на мою подлую натуру.

Филипп и я сидели на стульях рядом с письменным столом. Я расположилась так, чтобы не спускать с любимого глаз ни на миг. Вылетевший из камина уголь был достаточным основанием для опасений.

Незаметно для мужчин я проверила расположение канделябра, убедившись, что он не нависает прямо над головой Филиппа. Сосчитала острые предметы, отыскавшиеся в кабинете, и убрала их в ящик стола. Выглядело это так, словно я не придумала лучшего способа занять руки, коротая время. Прикинула, куда полетят осколки зеркала, если оно вдруг разобьется. Подумала, что стоит подготовить заклинание на случай если разлетится не зеркало, а широкое окно — в этом случае осколков окажется в разы больше. Я продолжала оценивающе осматривать пространство на предмет возможных угроз, когда Филипп спросил:

— Марта, как думаешь, почему меня отметила Смерть?

— Не мели ерунды, — раздраженно бросил Серафим Никифорович, прекрасно расслышав вопрос сына.

— Не знаю, — честно призналась я, ведь и сама успела задуматься об этом.

Как и о том, что суждения Серафима Никифоровича не выглядели таким уж бредом сумасшедшего.

Действительно, как прекрасно для меня всё складывалось. Сложности вспыхивали на нашем с Филиппом пути, но не становились неодолимой преградой. Разрешались со временем, позволяя и дальше оставаться друг с другом.

И даже сейчас смертельная метка Филиппа являлась для меня не роковой, а скорее судьбоносной, так удачно предлагая шанс забрать его у семьи.

Жаль, что Филипп при этом должен был лишиться магии, рода и даже имени, данного при рождении. Он больше не сможет учиться в академии. Потеряет друзей. Конечно, ребята смогут наведываться к нам и проводить время в поместье — мы придумает какое-нибудь объяснение случившемуся, в крайнем случае завяжем языки и расскажем правду; но это далеко не то же самое, что жить вместе бок о бок. У него останусь только я в духами позабытой глухомани.

Я продолжала глядеть на Филиппа, печалясь об ожидавшей его судьбе. Он вряд ли понимал, во что скоро превратится его жизнь. По сути, его ждала стезя затворника, лишенного привычных радостей, тех, которые предлагала столица отпрыску одного из знатных семейств.

Окрестности нашего с отцом поместья можно было смело назвать безлюдными, если не считать пары соседей в скромных имениях в днях пути. В остальном, наши земли населяли крестьяне. Но это был не тот круг с которым мог бы общаться Филипп.

Иногда я не говорила ни с кем, кроме отца, месяцами. Со служившими в доме мы обменивались деловыми замечаниями, давали распоряжения и получали известия, если наши угодья требовали внимания.

Я, конечно, тоже покину стены этого заведения навсегда. Но вместе с Филиппом. Так что для меня это вряд ли можно назвать потерей. Я ведь так часто мечтала, как здорово было бы проводить с моим совершенством всё время. Здорово для меня. Для отшельницы, не нуждавшейся в компании.

Каково будет Филиппу?

Я подавила вздох. Серафим Никифорович был совершенно прав: в определённом свете рассказанная мной история выглядела подозрительной. Ошибался он только в том, что я якобы была причастна к урагану трагедий, окруживших Филиппа.

Я бы сделала что угодно, если бы существовал способ не лишать его привычного уклада жизни. Но, духи, другой возможности спасти его попросту не было!

Почему же всё-таки он?

Я продолжала размышлять об этом, пока за окном гасли алые всполохи заката. По пятам за тухнущими красками ступала синева, пока окончательно не затоптала разбавленную охру канувшего за горизонт светила.

— Пора, — объявил Серафим Никифорович.

Мы освободили середину комнаты от лишней мебели. Степенный маг огня принялся чертить точно такие же знаки, как я ранее в парке, чтобы призвать Вестника.

Соль обозначила круг, письмена были нанесены, вспыхнули свечи, на пол упала кровь, и вот уже Серафим Никифорович шепчет заклинание.

Мы с Филиппом ожидали в стороне, следя за его кропотливыми усилиями. Над сердцевиной круга загустела тьма, неспешно вытачивая тонкую фигуру. Черные дымные кольца легли вдоль низких пол непроницаемой накидки, повисли на широких рукавах и вокруг проймы глубокого капюшона, из-под которого тонкими струйками дыма сочилась вязкая темень.

Серафим Никифорович застыл.

Я напряглась, заступив Филиппу дорогу — встала между ним и возникшей в кругу гостьей. Чувства вмиг обострились до предела; меня бросило в холодный пот.

— Ты проживешь долгую жизнь, — шорохом гонимого ветром песка протянула она, обращаясь к Серафиму Никифоровичу, пусть тот об этом и не спрашивал.

Она только что расплатилась за отданную кровь, но на вопросы отвечать не собиралась. Ибо на зов явился вовсе не Вестник.

Тень развернулась, обратившись к нам с Филиппом.

Левый рукав шелохнулся — она подняла руку, полупрозрачную черную кисть с острыми васильковыми ногтями. И Филипп с неожиданной силой оттолкнул меня назад. Отлетев в стол, я тут же развернулась, но было слишком поздно.

Он уже стоял вплотную к тени. Его рука легла поверх призрачной черноты. Стоило Филиппу соприкоснуться с мраком, как он поник головой, сгорбился, осел на колени. Его светлые кудри опали и потускнели на глазах. Безжизненным кулем его тело застыло у ног тени, всё ещё сжимавшей чёрными пальцами чужую ладонь.

В то же самое время, на том самом месте, где мгновение назад стоял мой возлюбленный, возник светлый образ, похожий на Филиппа как две капли воды. Точно такой же прекрасный, только сияющий и почти прозрачный. Он словно бы вырастал из склонённого внизу тела и так же вкладывал руку в тёмную ладонь. Его зачарованный взгляд был устремлён в глубину тёмного капюшона — перед моим взором стояла душа Филиппа.

— Нет! — вскрикнула я. — Филипп!

Он не обернулся, продолжая завороженно глядеть перед собой. На губах его блуждала лёгкая улыбка забвения.

Я метнулась к Филиппу молнией, когда чёрная тень и душа Филиппа стали медленно растворяться в пределах круга.

— Нет! — прорычала, перехватывая тень за запястье руки, которой она удерживала душу.

Я стиснула обжигающе ледяную тьму, похожую на кусок вечно мерзлого льда, не способного обратиться водой. Мои пальцы, ладонь — всю руку окатило мертвенным холодом, но я только крепче сжала хватку.

— Нет! — Из моего горла вырвался упрямый сдавленный хрип.

Капюшон обратился в мою сторону. Я заглянула в глубину бездны и позволила ей заглянуть в себя. Мне нечего было скрывать. Внутри меня не было ничего, кроме пламенеющего желания ни за что не отдавать любимого.

Я продолжала ощущать, как нестерпимой болью пылает рука. Наверное, так чувствовали огонь обычные люди. Кожа на ней пузырилась, плавилась, ошмётками воска падала на пол с глухим стуком; с костей сходили мышцы, отделяясь от основания слоями обугленного мяса; затрещали от накала кости, но и тогда я не разжала руку, чувствуя, как от напряжения сдерживаемой агонии тело обращается в камень.

— Нет! — ревела я не своим голосом. — Нет! — кричала в жадную пасть капюшона.

Филипп принадлежит мне!

И только мне!

Я ни за что его не отдам!

Время остановилось.

Я не знаю, как долго удерживала этот момент. И сколько ещё понадобится сил. Но сил у меня было сколько угодно. Я тянула магию отовсюду.

Отнимала у воздуха, поднимая вокруг бешеный вихрь. Забирала у земли, заставляя нещадно хрустеть и ломаться деревянную мебель вокруг; трескаться камень стен; переламываться потолочные балки. Вырывала силы у воды, разнеся графин вдребезги и вызвав за окном ливень. Тянула у пламени, заставляя неистово бушевать огонь в камине. Вытягивала стихию у отца Филиппа, бессильно осевшего на полу поодаль. Серафим Никифорович оказался слишком слаб, чтобы встретиться с гостьей, ответившей на его зов.

Черная бездна капюшона продолжала заглядывать в моё лицо, будто испытывая на прочность. Я чувствовала, как напряжение восходит всё выше по невидимой лестнице, полностью лишая движения. Каждая жила в моём теле вибрировала натянутой струной, и всё же…

«Тебе не найти мой предел», — кричал мой взгляд, вопила решимость на моём лице.

Филипп принадлежит мне!

В следующее мгновение тень подняла вторую руку и коснулась моей груди там, где билось сердце, скрытое плетением солнца. Оглушительный удар, сравнимый с попаданием молнии пронзил тело. Казалось, внутри хрустнула каждая кость.

В этот момент меня отрезало от собственной магии. Всего лишь на долю мгновенья — бесконечно долгую долю, которой хватило, чтобы вырвать из моих рук Филиппа.

Я отлетела назад, ударилась в стену.

Свет померк.

В тот день я проиграла Смерти.

Глава 12 Марта

В ушах ничего кроме тихого шелеста ветра, свободно проникавшего сквозь настежь распахнутые окна. Его порывы, сдобренные цветущими майскими травами, оставляли меня безучастной: мне было всё равно, чем дышит мир вне этой залы.

Я по обыкновению занимала облюбованный угол, куда не дотягивался солнечный свет. Лавка подо мной — толстые деревянные доски, уложенные во всю длину стен, вместо спинки — ледяная прохлада серой глыбы.

Затылок, покоящийся на камне, пронизывал знакомый холод, пока взгляд мой был устремлён вперёд. Туда, где в хрустальном гробу спал вечным сном Филипп.

Иногда ветер, качавший безвременную колыбель моего принца, подвешенную ровно посередине комнаты, щелкал звеньями цепей. Звук лопался изнутри, падал в пустоту сорвавшейся с нити горошиной и откатывался в угол. Замирал там. Исчезал. Падала следующая песчинка вечности.

Сколько я себя помнила, эта зала всегда пустовала. В детстве мне дозволялось играть везде, где бы ни вздумалось, и сюда я тоже заглядывала. Здесь не было ничего, кроме света и сумрака, пустоты, звука моих шагов и дыхания.

Мне нравился этот простор. Я танцевала, подражая кружению пыли в косых лучах солнца. Бросалась резкими выкриками, ловя громыхавшее в ответ эхо, насвистывала птицей и прислушивалась, как снаружи стихали голосистые певуньи.Хихикала своим маленьким проказам и любила это место.

Больше мне не хотелось ни петь, ни танцевать. Только смотреть — непрерывно касаться взглядом застывшего лица Филиппа.

С тех пор, как я привезла его из академии, это место стало его покоями. Почти всё свое время я проводила здесь.

В несчетный раз воспоминание о том вечере когда отец Филиппа решил призвать Вестника, чтобы разоблачить мою ложь перед сыном, вспыхнуло в памяти. Тогда, вместо слуги нави, в круг явилась сама Смерть.

Моя иссохшая черная в пепельных прожилках правая рука неподвижно лежала на подоле платья. Сквозь обугленную мешанину лоскутов плоти торчали белёсые косточки пальцев; ногти слезли, придавая кисти чудовищный вид, до того мало она походила на человеческую конечность. Тонкие пепельные корки, покрывавшие поверхность, шелушились, оставляя пыль тлена везде, где бы я ни появилась.

Бездыханное тело Филиппа и чёрная обгоревшая рука — вот всё, что мне осталось после роковой встречи.

Серафим Никифорович хотел забрать тело сына. Я не позволила. У него больше не было права решать. Он, ведомый собственными подозрениями, сделал достаточно. Я не винила его, понимая отчасти его недоверие, но больше Филипп ему не принадлежал.

— Марта, он мой сын и должен сложить кости в родовой усыпальнице, где ему место, — объяснял он, когда понял, что я не намерена расставаться с Филиппом и после его смерти.

— Вы погубили его, — хлестнула я наотмашь словами, пропустив мимо ушей бесполезные доводы, которыми тот пытался меня увещевать.

Мы оба понимали, почему на призыв явилась Смерть. Она почуяла кровь Филиппа, ведь звал Вестника его родной отец. Когда Серафим Никифорович окропил знак положенным подношением, он привлёк её внимание. Смерть явилась в круг, всё ещё охотясь за своей жертвой. И Филипп был там — она нашла его. И позвала.

Носивший её знак не мог сопротивляться ни мгновения. Такова была её сила. Филипп откликнулся на немой зов.

— Вы не сражались за него, — нанесла я ещё один жестокий удар.

Конечно, маг огня с шестой раскрытой точкой не мог даже смотреть на Смерть с тем, чтобы не опустить взгляд и не скорчиться у её ног. Если бы не преграда круга, Серафим Никифорович, скорее всего, не пережил бы встречу. Смерть тянула жизнь вокруг себя, засасывая ту в бесконечную бездну. И находилась в мире живых достаточно долго, чтобы убить несчастных, оказавшихся рядом, одним своим присутствием.

Лицо Серафима Никифоровича побледнело, затем посерело. Мои слова причинили жуткую боль. Но жалости во мне не нашлось.

— Ты прекрасно знаешь, что у меня не было ни единого шанса хотя бы устоять на ногах! — надрывно оправдывался он.

Одна-единственная ночь состарила его на десяток лет, углубив морщины, выбелив седины, притушив огонь, до того яро пылавший во взгляде.

Я видела, как клочьями рвут языки стихии его душу. Как скорбно трещит разбитое на части пламя, оплакивая невосполнимую утрату.

— Ты, — бессильно бросил он, — смогла бороться, потому что ты мастер-маг. Мастер-маг Смерти.

Когда озвучивался статус мага — мастер-мага, следовало прибавлять: мастер-маг Жизни. Мастер-маг, владевший совершенством всех стихий, дарующих жизнь. Вода питала, ветер дарил дыхание, земля родила, огонь согревал — всё это делало возможным цветение Жизни.

Но когда-то, во времена страшных и могущественных магов смерти, существовали мастера-маги Смерти. Те, кто могли лишить жизни, используя любой из четырёх элементов.

В их власти было потушить огонь, горевший в каждом живом существе одним прикосновением. По собственной прихоти они испепеляли деревни и целые города.

Магия мёртвой земли высасывала силы из всего, что было способно родить и расти; заставляла увядать, сохнуть и гибнуть, будь то растение или человек.

Воздух предлагал дыхание жизни, пребывая в движении; отсутствие такового не позволяло сделать вдох. Несчастный мог задохнуться во сне, если маг хотел скрыть убийство; или упасть замертво посреди бела дня, если вдруг переходил дорогу магу Смерти и тот решал совершить расправу, используя воздушную стихию, не таясь.

Вода, являясь частью крови, могла попросту прекратить ток. Мучительная кончина. Мастер-маг Смерти был способен высушить ручьи, бившие из земли, заставить источники уйти глубоко в подземные жилы и обратить реки вспять. Твари, обитавшие в них гибли, позже погибали те, чья жизнь зависела от бурных течений.

Такая ужасная сила была подвластна мастер-магу Смерти. Такая сила была подвластна мне.

И только поэтому я смогла, пусть только на время, остановить Смерть; задержать её, когда она уводила Филиппа, прикоснуться к ней и не пасть замертво в тот же миг.

Я была мастер-магом Жизни — и мастер-магом Смерти.

Я поднесла высохшую руку ближе к глазам и распрямила пальцы. Они, как и вся рука, слушались меня. Этого бы не случилось, если бы я не была той, кто я есть. Мёртвая материя была для меня всё равно что живая.

Магов Смерти извели. Вскоре исчезла необходимость в пояснении, что мастер-маг принадлежал Жизни.

Отец Филиппа всё понял, когда я попыталась отбить его сына.

— Филипп принадлежит мне, — ответила я тогда Серафиму Никифоровичу.

У меня не было нужды вести тот разговор. Отцу Филиппа было меня не одолеть, реши он отнять тело сына силой. Ему не удалось бы это, проживи он хоть сотню жизней. Это он тоже отлично понял в тот кошмарный день.

Серафим Никифорович ушел ни с чём. В скорби и гневе. Ему ещё предстояло сообщить семье об утрате. Как и о том, что её можно было избежать. Поделом. Мне нисколько не было его жаль.

Филипп остался со мной.

Я забрала его из академии, оставив Серафиму Никифоровичу объяснения с ректором. Нужно было придумать убедительную историю о том, почему его сын внезапно пал замертво и что случилось с кабинетом. Я основательно разворотила стены. Выглядело так, словно злую бурю ужали и впихнули в крошечную комнату и там она рвала и метала.

Слов заслуживали друзья Филиппа, и я надеялась, что Серафим Никифорович вспомнит об этом. У меня не было никакого желания видеть их. Видеть их живыми, когда Филипп…

Дорога до родового поместья пролетела незаметно. Весь путь я предавалась созерцанию Филиппа, размещённого в карете рядом со мной. Его совершенная оболочка выглядела так, словно ничего не случилось. Чары мага Смерти могли поддерживать покинутое душой тело нетронутым тленом сколь угодно долго, если маг обладал достаточной силой.

Новый щелчок звеньев; гроб едва заметно покачнулся, мгновеньем позже возвращаясь на место.

Я надеялась, что Филиппу нравилась эта невесомость. Его окружала родная стихия и ничего кроме неё не тревожило его сон.

В отдалении послышалось эхо шагов. Звук медленно нарастал пока не достиг святилища — в залу вошел мой отец. Он помедлил у дверей, посмотрев на меня с противоположной стороны.

Он был высок, черноволос и кареглаз, как и полагалось магу огня. Гордая осанка и отсутствие признаков течения лет наделяли его призрачной молодостью. Не каждый бы заметил сходство наших лиц с неуловимой продолговатостью черт, присущей почти вымершему роду. В отличие от меня, отец был красив.

Об этом шептались прислужницы и крестьянки, когда бы он ни тревожил девичий взор.

Было между нами и другое отличие: пламя отца пылало яро и жгуче. Оттого он так хмурился, глядя на меня сверху вниз.

Появившись на пороге поместья вместе с Филиппом, мне пришлось всё рассказать. Отец внимательно выслушал, затем долго не мог остыть, разнося меня и мои поступки в пух и прах.

— Зачем ты теряла драгоценное время, гоняясь за кошкой? Всё было ясно, как день! Ты всерьёз слушала этого простофилю? — имел он в виду Серафима Никифоровича. — Сама виновата, что упустила возможность его спасти!

Я не проронила ни слова, молча снося упрёки. Я была согласна с каждым его словом. Считала себя виновной, потому что верила: действуй я решительнее, беды можно было бы избежать.

Я знала, что время утекает неумолимо, но мне отчаянно не хотелось пугать Филиппа. Оттого я не ворвалась в его спальню той же ночью, когда страшное осознание настигло меня. Потому позволила Серафиму Никифоровичу настоять на проверке. Разрешила Филиппу уговорить себя подождать.

Я могла сделать всё быстро. И жестко. Как привыкла.

Но мне так хотелось быть подходящей для Филиппа. Ведь он подарил мне шанс, отдав своё сердце. Мне — странной пугающей Марте. И мне безумно хотелось оправдать доверие любимого. Показать, что я заслуживаю его любви.

Чем больше времени я проводила с Филиппом, тем сильнее становилась эта необходимость. Желание быть лучше чем, я есть. Желание быть не собой, а девушкой, подходящей Филиппу.

За это я жестоко поплатилась.

Когда отец немного успокоился, выплеснув на меня свой гнев, то спросил, как я намеревалась поступить с телом. Я попросила достать из сокровищницы хрустальный гроб. В этот момент мой отец понял всё.

Хрустальный гроб обладал удивительным магическим свойством: он сохранял тело живым, чтобы в любой момент его снова могла занять душа. Этот артефакт был просто незаменим, когда маги боролись с порчей, смертельными проклятьями и другими фатальными чарами. Маги смерти погружали страждущего в вечный сон, чтобы выиграть время и разобраться со зловредной магией. Гроб давал сколь угодно долгую отсрочку. Остальное зависело от сил и умений чародея, взявшегося разрешить непростое дело.

В могущественном артефакте не было нужды, если бы я оставалась рядом. Но в том-то и дело, что я собиралась покинуть Филиппа. Я должна была отправиться на тот свет за душой любимого, чтобы вернуть его обратно.

— Не передумала?

Я подняла на отца взгляд. Он хмурился, недовольный моим решением, но знал, что переубеждать меня бесполезно. Он сам вырастил меня такой и потому хорошо разбирался в моих мыслях, решениях и поступках, и вмешивался только поучениями, не пытаясь меня неволить. Даже если был со мной не согласен.

Я собиралась оставить тело Филиппа на попечение отца. Хрустальный гроб сбережет тело любимого в неприкосновенности, а отец станет наблюдателем, пока я буду отсутствовать.

Видя мою непреклонность, он натужно выдохнул, сдержав норовившие слететь с языка слова. Достал из нагрудного кармана бордового сюртука небольшой флакончик и протянул мне.

Я взяла зелье почерневшей рукой. Улыбнулась, рассматривая мутную желтую жидкость в наглухо закупоренной склянке. Наконец-то оно было готово.

Чего стоило уговорить королеву червей изготовить его. Маги Смерти на дух не переносили ведьм. Те отвечали взаимностью. Увы, нам было что делить. Несмотря на всю силу, маги смерти не были всемогущими — мы не могли отправиться на изнанку мира по собственному желанию. Жизнь к жизни, смерть к смерти, и никаких исключений. Таков закон.

Закон чтили все маги. Но не ведьмы, и потому такие, как я, не причисляли их к чародеям, низведя до статуса человечков, заигравшихся с высшими силами и потому называли презрительным прозвищем — королевы червей. Ведьмы считали такое отношение оскорбительным. В этом и крылась причина непримиримой вражды магов и королев, длившаяся веками.

Королевы червей никогда не обращали внимание на правила. Нарушать непреложное, разрушать нерушимое, похоже, было у них в крови, и ведьмовскому племени всегда удавалось найти лазейки на грани. Им оказывалось по плечу создавать такие прорехи в устройстве мироздания, что позволяли получить желаемое, обойдя любые препятствия.

Если магу смерти требовалось попасть за черту, приходилось идти на поклон к королеве червей и просить сварить зелье, рецепт которого охранялся пуще собственной жизни, а история его появления уходила в глубину веков.

Я провернула заветный пузырёк в руке. Это зелье отправит меня на изнанку мира. Во владения Смерти. Где я отыщу душу Филиппа и верну обратно.

— Ты погибнешь, — предрёк отец.

Мы обменялись взглядами, и он снова не увидел на моём лице ничего кроме твёрдой решимости осуществить задуманное.

Я снова посмотрела на зелье. Стоит мне сделать пару глотков и я упаду замертво. Смерть моя будет почти настоящей — настолько правдоподобной, что я смогу проскользнуть на изнанку. Почти угаснет дыхание, почти застынет кровь в жилах, почти остановится сердце. Почти.

Я стану ни жива, ни мертва.

Разница между настоящей смертью и этой будет состоять только в том, что маг Смерти сумеет вернуть меня обратно, но…

— Если он не очнётся, — произнесла я, глядя на Филиппа, — не буди меня.

Пробуждение Филиппа будет означать мой успех. И только в этом случае я хотела снова прийти в этот мир. Если я не сумею вернуть Филиппа, мне нечего было здесь делать.

Отец смотрел на меня не отрываясь. Я видела сейчас, как видела всё то время, что находилась в поместье, как он думал о том, чтобы найти способ переубедить меня, остановить. Как видела и то, что это идёт вразрез с одним из главных символов веры нашей семьи: каждый был волен поступать по-своему.

У каждого из нас был выбор. В чём бы он ни состоял.

Отец тяжело вздохнул; он не был готов отпустить единственную дочь, но препятствовать мне не собирался, даже считая моё намерение худшей из ошибок.

— Марта, — произнёс он, осветив залу моим именем, — прежде чем ты уйдешь, я должен рассказать тебе одну историю.

***

Я была готова — была готова в тот самый миг, когда исчезла душа Филиппа, и всё же я дождалась момента, когда все необходимые приготовления были завершены.

Тело Филиппа покоилось в могучем артефакте моих предков. Их костям я поклонилась отдельно, посетив фамильный склеп по возвращению домой. Я испросила их благословения, совершив положенное поминание и принеся жертвы — всё, как требовали обычаи магов смерти.

Отец оставался надежным защитником тела Филиппа и моего собственного; мы оба — Филипп и я — останемся в этой зале.

Рукою, затянутой в чёрную перчатку, я крепко сжимала зелье королевы червей. На изнанку я отправлялась в простом дорожном платье и привычных школьных туфлях. За спиной висела небольшая сумка с тем, что могло пригодиться. На запястье подарки Филиппа.

Я потянулась к лицу возлюбленного, но отвела руку в последний момент. Стянула тонкую ткань с живой кисти и коснулась ледяной щеки. Как же прекрасен он был. Моё сердце привычно споткнулось глубоко в груди.

Я отдала бы что угодно за то, чтобы он открыл глаза и позволил мне посмотреть на бескрайнее серое небо ещё раз.

— Я иду за тобой, — прошептала я, касаясь голубоватых губ поцелуем.

Откупорила склянку и выпила зелье разом.

Я смертельно скучала и потому очень спешила.

Горло сжало почти мгновенно. Я осела. Скользнула немеющими пальцами вдоль тела Филиппа, отыскивая его ладонь. С моих губ слетело последнее дыхание и растаяло.

В пустоте погас новый щелчок.

Глава 13 Марта

Распахнув глаза, я увидела чернильно-синий круг неба — со всех сторон высился дремучий-дремучий лес. Вымаравшие полотно неба облака висели так низко, что, казалось, цеплялись за макушки остроконечных сосен, плотно обступивших поляну, на которой я очутилась.

Отряхнувшись, я поднялась и огляделась. Затравевшая сумрачная прогалина показалась не больше перекрестка сельской дороги. Вот только дорога здесь проходила одна, и я стояла на ней прямо по середине. Посмотрела направо: туда убегала тропинка, скрываясь в тускло-зеленых игольчатых лапах сосняка. Посмотрела налево: та же лента ныряла меж крепких оголенных стволов, растворяясь в сумраке.

Оттуда, из чащи, доносилось обрывистое и скрипучее урчание-бурчание. Неспешно нарастая, оно всё приближалось, но вместо того, чтобы становиться разборчивее, в ушах продолжали клёцать колкие отрывистые переливы хрипов и вскликов, будто напевавший себе под нос кувыркался и пританцовывал, от чего дыхание его всё время сбивалось, а звуки терялись, застревая в низинах и на подъемах. Шуршащее бормотание смолкло, когда из глубины, на некотором отдалении от меня, из лесной прорехи выкатился шар.

Крупный, размером с каравай, грязно-коричневый, бугристый и покоцанный, он раскрыл окосевшие глаза. Набрякшие веки чуть сплющивали белки, мазнутые неровным кругом чёрного зрачка величиной в половину ладони. Глаза вдруг завертелись по кругу, как ошалелые, один по часовой стрелке, а другой против, и существо истошно заголосило:

Вечной ночи, гость незваный!

Ты явился в час нежданный.

Заберу тебя с собой,

Поспешай скорей за мной.

Ждёт тебя моя Хозяйка,

Так что торопись давай-ка!

С этими словами говорящий шар описал на месте круг и покатился туда, откуда явился. Мне ничего не оставалось, как пойти следом.

Стоило оказаться под плотным пологом леса, как меня окутала кромешная тьма. В нос ударил гнилостный запах запревшей подстилки. Бредя по узкой тропе, я старалась не споткнуться. Огонь не зажигала, чтобы лучше видеть тех, кто наблюдал за мной из мрака горящими желтыми глазами — мы были здесь не одни. Однако слуха не касались трескучие и свистящие отголоски леса. Вокруг, если не считать бубнившего провожатого, царила мёртвая тишина.

Долго ли, коротко ли, мы выбрались из неприветливой чащобы на пологий берег. Поросшее низкой куцей осокой прибрежье устилал песок. Существо покатилось шибче по неровно вилявшей стежке, что едва угадывалась под ногами, отмеченная вытянутыми бороздами, не походившими ни на шаги путника, ни на колею, оставленную колесом. Я шла прямо, не замечая изгибов.

То там, то здесь, под клочьями сусака, сияли начищенной гладью округлые белёсые булыжники. Не сразу я признала в них черепа, наполовину утопленные в мелкую крошку отмели. Некоторые из них раскрывали страшный секрет, выворачивая кверху свои скошенные челюсти, тараща пустые глазницы в пустоту.

Оказавшись вблизи речной кромки, мой провожатый и не думал останавливаться. Споткнувшись о невидимую кочку, подпрыгнул мячом и завёл другую скрипучую песенку, бодрее припустив уже по водной глади, но виляя так, словно брошенная на берегу тропинка продолжала змеиться по полотну медленно катящей воды реки: то влево, во вправо. Слабая рябь отмечала видимый только ему путь.

Я Колобок, Колобок!

Через речку скок,

Через мосток скок,

На другой бережок.

Я Колобок, Колобок!

Через Смородинку скок,

Через Калиновку скок,

На другой бережок.

Я Колобок, Колобок!

Через речку скок,

Через мосток скок,

На другой бережок.

Там, где катился напевавший Колобок, от воды отделялась лёгкая дымка. Она поднималась всё выше, густея и скапливаясь вихрами призрачного тумана. Вытягивалась и ширилась, заворачивалась и закручивалась, пока над рекой не встал неуклюжий горбатый мост.

Мазанный серой тенью и сизым тленом, изогнутый коромыслом уродец возвышался над водой, точно хребет невиданного чудо-юда. Ступив на мост, я поняла что не ошиблась в догадке. Давным-давно, в те времена, что уж никто и не вспомнит, это чудовище дышало и жрало.

Оно родилось в сердце огромного вулкана, что изливал свой жар посреди бескрайних пучин. Не пожелав остаться среди огня, оно выбралось из глубины и двинулось по миру страшным синим пламенем. Везде, где оно ступало, горели леса и поля, обращались в пепел людские селенья.

Оно истоптало землю вдоль и поперёк, наблюдая, как со дна морского поднимаются могучие горы и как они, поедаемые временем, осыпаются каменной крошкой под ноги смертным, опускаясь всё ниже, стираясь, под чужой поступью. И однажды, повидав всё на свете бесчисленное количество раз, оно само явилось в царство мёртвых. Легло поперёк огненной реки и замерло навечно.

Мост был неширок. Пройти по нему можно было лишь в одиночку. По обе стороны узкой переправы вставала невысокая, достававшая до колена ограда из крючковатых наростов хребта с костяными петлями наверший.

Я неспешно шла вперёд и ничего не мешало мне смотреть вниз, на тихую речную гладь, затянутую мелкой серебристой ряской, всё равно что болото со стоячей водой. То здесь, то там плавучее серебро шло зыбью, глухо хлюпало, колыхаясь хвостом крупной рыбы, должно быть, кишевшей в омуте.

Но вот, совсем близко, на поверхности проступил овал лица, будто кто-то из глубины пожелал взглянуть на пересекавшего реку путника, что потревожил покой безвременья. Рядом обозначился ещё один лик, а затем они стали возникать так быстро, что сосчитать их стало не под силу.

Зачарованная всплывавшими повсюду масками, я замерла, пройдя только половину пути. Они, как хлюпавшие до того хвосты, всё продолжали и продолжали усеивать поверхность. Вот на лицах раскрылись пустые провалы глаз и в крошечные лунки тут же затекла вода. Ещё мгновенье и она уже затягивалась ляписом тины.

Река, словно разбуженная ото сна, ожила. Непроницаемая серебристая вуаль, служившая надёжной завесой тайны, истончалась и таяла, открывая взгляду скрытое.

Бесчисленные тела девушек-рыб заполняли реку покуда хватало глаз. Их скользкая голубоватая плоть, покрытая чешуёй, и была едва колышущейся водой, стиснутой берегами с обеих сторон. Река казалась и не рекой вовсе, а бочкой, доверху набитой мелкой рыбёшкой.

— Ох, спеши-спеши-спеши! — заволновался Колобок, давно достигнувший противоположного берега. — Жадные-жадные души! Задушат! — верещал он мерзким голоском, раскручиваясь на одном и том же пятачке.

Я не двигалась, не в силах отвести взгляд от красоты заведённого русалками круговорота. Не заметила я и того, что тусклые краски моста под моими ногами принялись истаивать. Не видела, как потекли его очертания, теряя чёткость. Не поняла, что опора подо мной становится всё прозрачнее.

Калинов мост пропал. Я упала в кручину круговерти — бултыхнулась с головой, чувствуя, как хоровод дев смыкается вокруг всё теснее, льнет плотнее, сдавливая тело единой неделимой массой. Душит, выдавливая из груди воздух.

Они хотели оставить меня здесь. Сделать своей подругой. Или, может быть, поиграть немного и выплюнуть обглоданные кости обратно на берег, с которого я явилась. Туда, где лежат другие угодившие в сети путники.

В голове вдруг зазвенели страшные захлебывающиеся вопли утопленниц — последние крики перед тем, как река исполнила их желание и отобрала жизнь. Гонимые тоской, обидой, горечью и злостью на злодейку-судьбу, они сходили с ума, отказываясь принимать свой несчастный удел. Холод реки сулил покой, что прохладная ладонь на горячем лбу страдавшего лихорадкой. Они верили, что получат отдохновение и слишком поздно понимали, что тела их объяты одной лишь засасывающей вниз смертью.

Ничего в моей душе не отозвалось на чужие страдания. Ничего не колыхнулось вблизи смертельной опасности. Моё желание жить — мой огонь — затих, когда Смерть вырвала из моих рук Филиппа.

Дыхание замерло на несколько долгих мгновений. Я могла освободить его и забыться вечным покоем среди этих несчастливиц, став им сестрой.

Но я пришла не за покоем. За Филиппом.

И я позвала огонь. Свой огонь. Живой огонь. Забурлила река, запенилась, закипела, что котёл на добром пламени. Зашипела и задымилась паром, густым, как утренний туман. Утопленницы хлынули от меня прочь, заметались, запутали стройные хороводы.

Живой огонь причинял им боль. От него жгло жизнью. От неё когда-то все они решили уйти, но прекрасно помнили те страшные страдания, которые она несла собой. Почуяли прошлые беды, что вдруг хлестнули по давно охолонувшим телесам, обожгли старой давно позабытой мукой.

Подошвы туфель погрузились в мягкий чёрный ил, чуть просели под моей тяжестью — я, непринятая русалками, опустилась в самую пучину реки. Вокруг и надо мной кружился огромный ураган вспуганных дев. Те заворачивались ровными спиралями, образуя глубокий ходящий ходуном колодец. Над ним зияла дыра, сквозь которую я видела уже знакомую кляксу чернильного неба.

Я вытянула руку, попытавшись коснуться бесконечно перетекающей голубым серебром стены. Тела задвигались быстрее, схлынули, удаляясь и избегая моего прикосновения будто чумы. Они не желали боли, приносимой жизнью, и потому больше не решались меня топить и неволить.

Я развернулась в направлении стонов кряхтящих вдалеке, где-то над головой, и двинулась по дну Смородины — реки, что отделяла мир живых от мира мёртвых. Живой колодец продолжал движение вместе со мной, оставив попытки сделать меня своей частью.

Дно плавно поднималось, выводя меня на берег. У продолжавшего голосить Колобка я остановилась.

— Тихо! — рявкнула я. — А то съем, — добавила, внушительно сверкнув глазами, чтобы тот хоть ненадолго замолчал.

Колобок проглотил язык, возмущенно закружившись юлой.

— Веди меня дальше.

И Колобок, описав на месте последний круг, покатился вприпрыжку, бросив:

Змей-дорогою вперёд,

Колобок уже ведёт!

Глава 14 Марта

Шли мы лесом, шли мы полем…

Дорога то сужалась, оборачиваясь колеёй, то ширилась, разливаясь просторным шляхом. Колобок продолжал бубнить свои странные песенки, то шибко перепрыгивая с бугра на бугор, то еле перекатываясь с боку на бок. Густой сумрак так и не явившейся ночи шёл за нами по пятам.

Я чуть не споткнулась о провожатого, когда тот вдруг оказался прямо под стопой. Огромные глазищи его сощурились, и Колобок, издав тихое заговорщическое «ши—и», резко крутанулся и скатился глубже под куст чубушника. Прошептал:

— Гляди-гляди, да не зевай.

Я подняла взгляд, всмотрелась. Впереди, на некотором отдалении, виднелся дом у дороги. Невысокий, бревенчатый, с пологой двускатной крышей. Все окна в доме стояли настежь. Внутри ярко горел медовый свет, мельтешили чёрные тени. До слуха долетели обрывки резких распевов залихватской песни, да переливы заливистой гармони с глухими ударами крепких каблуков о дощатый пол.

В доме бушевало безудержное веселье, какое только бывает в кабаках да придорожных тавернах в редкие полные луны, когда вино льется в оба горла, а мясо тает в бездонных желудках. Я уже собиралась спросить Колобка, чего ради мы застряли, когда внимание отвлёк нарастающий издалека дробный топот копыт.

Вот на дороге, с той стороны, куда мы держали путь, появился всадник. Он яростно пришпоривал вороную лошадь, та всхрапывала надрывно и зло, взвивалась над дорогой, несясь всё быстрее в облаке густой пыли. От бешеной скачки позади всадника полыхал<footnote></footnote> чёрный плащ. Его фигура сливалась с очертаниями жеребца, превращая обоих в жуткое порождение тьмы.

Всадник нёсся прямиком к дому. Влетев на подворье, он резко осадил коня, заставив того встать на дыбы и жутко заржать. Спрыгнул на землю, вынул из ножен длинное почерневшее словно закопченное лезвие меча — скрежет металла чиркнул эхом слух — и упругой походкой поспешил к крыльцу. Взлетел по ступеням, распахнул дверь — ворвался в праздник.

Спустя несколько мгновений захлебнулась надрывным хрипом гармонь, послышался протяжный бабий вой, крики, гам. В оконных проёмах беспорядочно заметались тени. Тяжело ударили о пол перевернутые столы да стулья. Вдребезги разлеталась посуда.

Дебош длился некоторое время пока наконец не стал затихать. Криков раздавалось всё меньше и всё больше они походили на рёв, плач, мольбы о пощаде.

Двери снова распахнулись и из дома, кувыркнувшись через голову, вынырнул мужик. Он слетел вниз по ступеням, неуклюже откатившись в сторону, поднялся на шатающиеся от выпивки и ужаса ноги и торопливо заковылял к пролеску позади таверны.

Вторым из распахнутых дверей показался всадник. Замер прислушиваясь и, перепрыгнув через короткую лесенку, бросился за мужиком. Когда их разделяло не более десятка шагов, он бросил в мужика меч. Тот, крутанувшись в воздухе, глухо вошёл беглецу в спину, проткнув насквозь. Мужик замер, прогнувшись в груди колесом, развёл руки, ноги его подогнулись и он тяжело завалился вперёд. Клинок, воткнувшись острием в землю, помешал распластаться бездыханному телу, так и оставив свою жертву на коленях со свешенной головой.

Завершив своё кровавое дело, всадник помедлил. Отмерев, наконец, приблизился, схватился за рукоять, уперся подошвой в обмякшую спину и потянул меч на себя. Тело слезло с чернеющей стали, неуклюже завалилось на бок. Обойдя жертву, всадник вытер окровавленное лезвие о мертвеца и со звоном забросил оружие обратно в ножны.

Затем несколько раз пнул тело; не сразу я догадалась, что так он укладывал остывающий труп пластом. Огляделся и шагнул обратно к дому. Там, у стены, громоздились колотые дрова, да высилась колода. Сорвав топор одним рывком, он вернулся к убитому, встал сбоку от него и, высоко занеся древко, рубанул. Отбросив топор, склонился и поднял отрубленную голову за волосы. Посмотрел на неё внимательно и пошел обратно к дому.

Отрубленную голову он бросил на крыльце перед тем, как снова скрыться внутри.

Едва уловимо слуха достигали отголоски возни в таверне да глухие одиночные удары. Снова тяжелые стуки-грюки, будто по полу таскали тяжёлые тюки. Сталь чиркала тихо и надрывно.

Я не могла видеть, чем именно занимался душегуб, но догадаться было не сложно. В своей правоте я убедилась, когда он наконец показался наружу. В руке, перехватив за волосы, он нёс охапку свежеотсечённых голов.

Он подобрал ту, что бросил на пороге, присоединив к остальным, и направился к нетерпеливо перебиравшему копытами жеребцу. Прицепил их к луке седла, ловко и быстро перевязав верёвкой. Запрыгнул на коня и, пришпорив, направил того галопом обратно туда, откуда явился, снова взбеленив дорогу начавшей было оседать пылью.

Я перевела взгляд на Колобка, ожидая, что сейчас мы продолжим путь. Только я собралась поторопить провожатого, как слуха моего коснулись протяжные звуки гармони.

Подняв взгляд на таверну, я снова увидела тени мелькавшие в круговороте уже знакомой пляски. Как и прежде, заливистый смех и веселье лились из окон, перехлёстывая музыку. Всё выглядело так, будто душегуб никогда не являлся за своей кровавой жатвой.

Я посмотрела на дорогу. Не прошло и минуты, как ушей достиг топот копыт — это был всадник. И вновь ветер рвал его накидку, пока он летел вперёд в облаке пыли. Далекое ржанье и едкие удары хлыста разнеслись по округе, убеждая в том, что мне не мерещится.

Он ворвался в подворье, бросил скакуна и отправился в таверну вершить расправу. Снова от него пытался сбежать мужик и снова ему это не удалось. Всадник повторил всё в точности как и в первый раз и вновь умчался с головами, подпрыгивавшими вразнобой на крупе коня.

В третий раз я смотрела на постоялый двор, пристально, стараясь поймать момент, когда история начнёт повторяться с самого начала. И всё равно пропустила, моргнув. Впрочем, это было не важно. Резня ничем не отличалась от тех, что я уже наблюдала.

Я опустила взгляд на затихшего Колобка. Он больше не таращился на дом, а смотрел на меня в немом ожидании. На его круглой уродливой морде не было никакого выражения. Увидев, что я слушаю, он произнёс:

Гневный призрак не пропустит —

Голову он не упустит.

Проберёмся мы тишком,

По канавам, за кустом.

Как ворвётся он на праздник,

Понесемся точно всадник.

Пока рубит шеи он,

Мы проскочим гиблый дом.

Там, у дальних у левад,

Оказаться я бы рад.

Не догнать ему тогда нас,

Вместо черепушек — нос!

Объяснив то, как нам следовало поступить, чтобы избежать встречи с головорезом, Колобок снова откатился в сторону и замер, ожидая очередного повторения леденящих душу событий. Стоило всаднику взлететь по крутым ступеням, как он понёсся вперёд. Я пошла следом.

Колобок бодро катился, перелетая через ухабы. Спустя некоторое время он крутанулся вокруг своей оси и наконец заметил, что между нами образовалось внушительное расстояние. Верещать он не стал. Описал круг и понёсся обратно ко мне, чуть не угодив под ноги.

Шевелись, башка ты дурья!

Что, не видишь, злая буря

Здесь ревёт уж тыщу лет?

Будет гнить здесь твой скелет!

И решив, что предупреждение выглядело достаточно внушительно, он резво развернулся и снова помчался наперегонки с ветром. Вот он проскочил гребень невысокого холма, к подножию которого я только приближалась, скрылся ненадолго. Показался выше, пролетев мимо изгиба дороги, забиравшего ко двору, он снова вырезал чёткий круг, проверить, поторапливаюсь ли я. Возмущенно подпрыгнул на месте, видя, что я бреду как и прежде, несмотря на все его увещевания. Дождавшись, пока я взойду на возвышенность, он сердито фыркнул и укатился прочь.

Когда поворот к дому оказался по правую от меня руку, я свернула, направляясь прямиком к подворью. В этот момент шум светопреставления почти стих. Из дверей вырвался ошалелый мужик и, спотыкаясь, принялся улепётывать от ожидавшей его участи. За ним показался всадник, слетел со ступеней и уже хотел кинуться за ним, как заметил меня. Замер.

Мне показалось, что он посмотрел вслед убегавшему, решая, должно быть, кинуться ли ему вдогонку или прежде разобраться со мной. По крайней мере о том говорил чуть подернувшийся стоячий ворот дорожного плаща, стянутый у шеи. Я бы сказала точнее, если бы видела, куда повернулась его голова. Но голова у него отсутствовала. Из тёмного одеяния пеньком торчал обрубок шеи.

Тем временем огненный меч медленно стек вдоль моего предплечья. Я сжала рукоять, продолжая неумолимо сокращать между нами расстояние. Ни на мгновенье я не оторвала от всадника взгляд. Это помогло ему принять верное решение. Свою жалкую жертву он настигнет позже — та не уйдёт далеко, но прежде он заполучит мою голову.

Пусть этому расчету и не суждено было сбыться, он поднял меч выше и сделал шаг навстречу. Я, вторя, воздела свой клинок, тот полыхнул зелёным пламенем — пламенем, способным уничтожить неприкаянные души.

Потусторонний лязг мёртвого металла и очищающего огня огласил округу. Тяжёлый удар всадника схлестнулся с глухой неприступной мощью пламени. Огненные языки вспыхнули ярче, повсюду рассыпались искры. Тень яростно колыхнулась, встретив сопротивление, и задвигалась быстрее, с несвойственной человеку прытью. Я последовала чужому танцу, отклоняя градом сыпавшиеся удары и нанося ответные.

Каждый раз, когда проклятый клинок, питаемый силой вновь и вновь сносимых голов сталкивался с огнём, он становился слабее. Ненамного, ведь головы за бесчисленное количество лет слетали бесчисленное количество раз, но я чувствовала, как очищающее пламя медленно высасывает окаянную силу и силы этой становится всё меньше. Мы без устали рубились насмерть — всадник понял это.

Долго ли, коротко ли, но когда гибельная мощь, наполнявшая страшное оружие окончательно истаяла, я снесла половину клинка огнём. Пламя возгорелось ярче, проглотив остатки проклятых чар единым махом. В руке у всадника осталась только рукоять с косым обрубком. Я уставилась на обезоруженного мечника.

Он застыл передо мной неподвижно, не стараясь сбежать; он знал свою участь и не пытался её избегнуть. Я сделала выпад, занеся меч высоко над тем местом, где когда то была его голова и рубанула сверху вниз, ровно по середине, что было сил.

Огонь прошел аккурат меж левой и правой половиной тела, а затем потух, рассеиваясь. Я смотрела, как недавно цельная фигура расщепилась на две равные части и развалилась. Рухнув наземь, обе половины развеялись чёрной золой да серым дымом.

Эта история навсегда закончилась.

Под ноги мне кинулся Колобок. Закрутился вокруг, очумело тараторя:

Ох, Хозяйка будет зла,

Что не уберёг козла!

Этот был её любимый,

Сердцу черному всем милый.

— Идём дальше, — прервала я его, не желая слушать пустые причитания.

Всё время своего непродолжительного путешествия я пребывала в ярости, и только что слегка отвела душу, не видя причин отказываться от подвернувшейся под руку возможности уничтожить создание тьмы. Этого было далеко недостаточно, чтобы высвободить кипевший во мне гнев после разговора с отцом. А то, что Хозяйка будет зла являлось, скорее, замечательным известием. Радовать её не входило в мои намерения.

Как же дам тебе совет,

Коли тела больше нет?

Раз исчезла половина,

Не катиться головине!

Колобок продолжал припевать, закручиваясь на одном и том же месте. Он вертелся всё медленнее и медленнее, пока вовсе не стих. Глаза его окончательно сбились в кучу, веки упали.

Догадаться о чём он вещал, было несложно. Тело всадника, похоже, когда-то принадлежало именно ему. Уничтожив половину, я, должно быть, нарушила равновесие незнакомой нечисти и потому голова—Колобок — больше не мог скакать дальше.

Ну вот и пришли… Кажется, позволив излиться гневу, я лишила себя провожатого.

Что ж, придется самой отыскивать дорогу к Хозяйке.

Глава 15 Марта

Долго ли, коротко ли, далеко или близко… я продолжала брести по сумрачному миру изнанки. По обе стороны дороги, покуда хватало глаз, тянулся тёмный густой лес. Высокие ржавые сосны упирали свои острые макушки прямо в облачную синь, протыкая мглистые тучи и теряясь в текучих внутренностях незнакомых небес.

Я шла прямо, туда, куда вела меня Змей-дорога. Колобок болтался на боку в перевязи наподобие той, которой обвязывали кувшины. Смастерить её из тонкой бечевки, отыскавшейся в сумке, было несложно.

Скосив взгляд, я досадливо поморщилась — застывшая мина круглобока, безвольно покачивавшегося на веревке, нисколько не изменилась. Увы, больше от моего провожатого не было никакого толку, но всё же я решила взять его с собой.

То, что Колобок спал, не оставляло сомнений. На изнанке любое существо, кроме меня, и так было мертво или находилось под властью другого знака смерти. А значит, должен был существовать способ заставить неуемную голову катиться и напевать свои дурные песенки вновь.

Может, я отыщу возможность привести его в чувства, а может, найду Филиппа и без посторонней помощи — дальше будет видно. Но Колобок, на всякий случай, останется при мне.

Зачем он мне нужен, я поняла у придорожной таверны, оставленной далеко позади. Видимо, провожатый мог подсказать, как наилучшим образом избежать опасности, подстерегавшей в нави, пусть я и не слишком боялась неприятностей.

Глупо было бы рассчитывать, что дорога постелится скатертью, коль скоро я затеяла не самое простое дело. Многие и вовсе назвали бы меня невменяемой, а моё намерение бредом сумасшедшего. На это мне было плевать. Значение имело только спасение Филиппа, и ради него я была готова сразиться с чем угодно.

Оказавшись у развилки шести дорог, я нахмурилась. Вот где совет пришелся бы как нельзя кстати. Выбрав неверный путь, я могла уйти сколь угодно далеко. Земли за чертой обширны — размерами не меньше мира живых, и я рисковала блуждать по неведомым дорожкам если не вечность, то неизмеримо долго.

Пришлось вновь пожалеть о скоропалительном решении расправиться со всадником. Я хотела немного освободиться от гнева, застившего глаза, посчитав встречу с тёмным духом удачной. В конце концов, одним созданием тьмы меньше, одним больше — какая разница? Смерть задолжала мне и я чувствовала себя вправе спалить этот мир дотла. На деле, лишившись провожатого, я существенно усложнила себе задачу.

Пообещав себе впредь быть осмотрительнее и не рубить сгоряча, я огляделась. Спешить не стоило. Возможно, я и сама сумею разобраться, какую выбрать дорогу.

И, похоже, здесь удача улыбнулась мне. По левую сторону, сквозь неплотную стену сосновых стволов, куцых у основания, мне почудился свет. Такой, что бывает от костра. Сойдя с дороги, я приблизилась к кромке леса, вгляделась в плотный сумрак. Действительно, янтарное сияние, не от костра, а скорее, из окон, мне не померещилось.

Подумав, что живший у развилки хозяин дома точно должен был знать, куда ведут дороги, я направилась глубже в чащу. И совсем скоро выбралась на утоптанную полянку перед добротным срубом, украшенным резными полотенцами и фигурной лобовой доской, узорчатыми наличниками, нарядными карнизами, струганой причелиной с рубленными уголками, каждый из которых имел отверстие. Всё это великолепие венчал конёк в форме волка.

Настоящее произведение зодчества в такой глуши. Впрочем, изнанка была местом виданного и невиданного, так что вряд ли стоило удивляться.

Широкие окна с отворенными ставнями испускали золотистый свет —тот, что я приметила издали. Дым, закручиваясь, поднимался высоко над крышей, тянулся в сумрак и рассеивался в глубине леса — кажется, мне повезло, и хозяин находился дома. Взойдя по богато изрезанному крыльцу, я постучала в дверь.

Внутри тут же раздался дружный надсадный рык, говоривший, что в доме держали собак. Резкий свист и рычание оборвалось, будто приснилось. По ту сторону двери послышались гулкие тяжелые шаги. На мгновение повисла тишина. Затем дверь распахнулась настежь, обдав меня волной теплого воздуха натопленной печи.

На пороге застыл человек. Высокий — выше меня на целую голову, угловатый и сутулый. Косматый настолько, что зимородок свил в лохмах гнездо. Его спутанные сухой травой, шишками и облипшие грязью волосы свисали по пояс. Нижнюю часть лица закрывали усы и борода, из которой пробивались клочья бледных поганок и зеленушек. Нос огромный — орлиный, глаза скошены к щекам вниз, делая взгляд болотных глаз невыразимо грустным.

Ожидая, должно быть, слов о том, зачем я явилась, хозяин дома нетерпеливо переступил с ноги на ногу, невольно заставив меня опустить взгляд на сапоги с железными набойками, так звонко их стук отдавался в ушах. Сапог с набойками я не увидела. Как не увидела и ног, на которые они бы наделись.

Из-под длинной замызганной рубахи, подпоясанной травянисто-зелёным засаленным кушаком, торчали козлиные ноги. В чёрно-сером, будто пеплом присыпанном меху, они кончались громоздкими надвое битыми копытами. Именно они гулко стучали о дощатый пол.

Передо мной стоял Леший.

Мне впервые довелось столкнуться с хозяином леса — так величали Лешего по ту и эту сторону. Кто-то считал, что лешими становятся проклятые лесными духами люди — те, что не уважали закон и убивали зверьё без меры или ради пустого развлечения, собирали грибы не в срок, неосторожно жгли костры, становясь виновниками пожаров. Такие оставались в лесу навсегда, уплачивать долг в качестве соглядатаев.

Кто-то, наоборот, верил что понравившиеся обитателям чащобы смертные удостаивались чести остаться в ней навеки. Такие «счастливцы» терялись среди трёх сосен и уже не могли отыскать обратную дорогу, блуждая до тех пор, пока не забывали себя и не покрывались мхом. Были и те, кто верил будто лешие — потомки от брака лесных тварей и ведьм.

Слухов ходило превеликое множество, но мало кто действительно с ними встречался. И ещё меньше тех, кому удавалось уйти от них невредимыми.

— Здоровья желаю хозяину дома, — произнесла ровно. — Прошу разрешения войти и к печи щедрой подойти, — просила я, как того требовал старый обычай странников.

Леший долго глядел на меня немигающим взглядом. Я смотрела в ответ, ожидая решения хозяина. Следует ли он — или кто-либо здесь — старым обычаям, принятым в яви, я могла только догадываться.

Он вдруг отмер и потянул носом, крылья которого хищно запорхали.

— Что ж, милости прошу к нашему шалашу, — проскрипел он глухим, словно трухлявый пень, голосом, и шире отворил дверь.

Переступив порог, я остановилась. Вытянутые мохнатые черные туши разлеглись по полу избы то здесь, то там. Узкая длинная морда каждого не то пса, не то волка покоилась поверх сложенных одна на другую лап. Должно быть, рычали они, вот только сейчас спали, сомкнув глаза и шумно дыша блестевшими в свете очага носами.

Позади меня хлопнула дверь.

— Проходи к печи, не бойся.

Осторожно переступив через спавшего близ порога зверя и обойдя широкий деревянный стол посередине комнаты, я встала у печи и подняла ладони, якобы согреваясь. Застыв в пол-оборота, я неотступно следила взглядом за хозяином дома. Он тоже наблюдал за мной из-под кустистых бровей, глаза его, до того грустные, зловеще сверкнули — печаль исчезла из очей Лешего, сменившись нехорошим интересом.

Леший прошел вдоль одной из лавок у стола и сел по другую от меня сторону. Когда я развернулась к нему лицом, делая вид, что обогрелась, он небрежным жестом когтистой лапы, напоминавшей медвежью, предложил мне сесть напротив. Я опустилась на лавку, кладя обе руки поверх стола — показывала, что недоброго не замышляю, в руках оружия не сжимаю.

Так повела я себя не только в угоду чопорным обычаям. Я всё же собиралась попытаться договориться с хозяином дома миром и узнать, какой дорогой мне следовало идти.

— Чего тебе надобно, девица, в нави? Аль забрела по глупости из яви? — хриплым голосом вопрошал он.

Слова Лешего означали то, что он разглядел мою связь с миром живых — понял, что я не мёртвая. Должно быть, это учуял он на пороге и, может быть, только поэтому пригласил на огонёк.

— Пришла я не просто тревожить ушедших. Ищу кое-что на просторах чудесных, — отозвалась я на лёгкую рифму Лешего.

Манера странной речи меня не слишком удивила. Колобок говорил на свой лад, напоминавший то ли песенки, то ли частушки. Это могло оказаться особенностью моего провожатого, мысли которого неустанно крутились по кругу и, возможно, складывались соразмерно движению.

Но раз и Леший говорил рифмой, значит, скорее всего, то было влияние мира изнанки. Во всём противоположное яви — стороне, откуда явилась я.

Рифма, пусть и со скрипом, подалась мне в ответе Лешему, а ведь никакими поэтическими талантами я никогда не обладала. Должно быть, язык плёлся сам собой, благодаря моему пребыванию за чертой вот уже некоторое время.

— Чего же ты ищешь в Гиблом лесу?

— Дорогу к Хозяйке. Слугу ей несу, — с этими словами я подняла вязанку с круглобоком.

Леший не спросил, о какой Хозяйке я веду речь. Этого и не требовалось — здешняя Хозяйка была только одна.

— Чего приключилось с пустой головой? — вопрошал Леший, кивнув на моего проводника — на это я и рассчитывала, — обратив внимание на кулем повисшего на мне Колобка.

— Беда одолела. Застыл сам не свой.

Леший недобро сощурился, от чего огоньки его глаз пугающе вспыхнули.

— Не ты ли причина, что дурень молчит?

— Может, и я, да кто ж подтвердит? — твёрдо посмотрела я в ответ, словно утверждая: никто того не докажет, если сам Колобок не придёт в себя, да не расскажет.

— А если Колобка растолкаю, да о виновнике тотчас узнаю? — Леший наклонился ниже над столом и вытаращился, то ли стараясь напугать, то ли показать, что видит меня насквозь.

— Тогда и посмотрим. Будите, если так уж хотите.

Леший замер, а затем, должно быть, улыбнулся. О том я могла только догадываться — рот был скрыт под густой завесой тины-усов, но прищур глаз сделался одной длинной щелкой поперёк основания крупного носа.

— Неужто думала перехитрить, девчина? Аль я по-твоему дурачина?

Считать Лешего пустоголовым не приходилось, но я решила попробовать прикинуться самоуверенной простушкой. Он мог привести Колобка в чувство, убедиться, что я виновата в беде Хозяйкиного прислужника и наказать меня. Или отвести к ней лично, чтобы снискать милость.

Меня устроил бы любой исход. Очнись Колобок, наверняка подсказал бы, как следует себя вести, ведь он должен был явить меня Хозяйке — таково было его поручение. Если бы Леший сам вздумал меня отвести, записавшись в новые провожатые, я была бы только рада.

Не вышло.

— Круглый Бок всех к Хозяйке ведёт. А ты застряла на перекрёстке шести дорог, — едко вещал хозяин о моём печальном положении. — Куда идти не знаешь, да в глупости со мной играешь. Ты лучше вокруг да около не кружи, взамен помощи откуп какой предложи, — жадность исказила лицо старика, глаза его округлились в нетерпении, впервые выдав в нём чудище лесное, да не живое.

— Чего тебе надобно, старче?

— Огромной платы не взыщу, — спокойнее отозвался он, пытаясь скрыть звеневшую в голосе жадность, и заговорил почти безразлично: — Да плоти живой пожевать так хочу. Давно не терзал я зубами телес. Давно в животе не варился балбес. Отдай-ка ты мне единицу из пары. Мне ухо твоё пососать сухарем, — голодно простонал он, и сквозь усы выступила пенная слюна, разом выдав хищный голод твари. — А может, заквасить в рассоле стопу или вот руку пустить на уху?

В его животе раздалось громкое сосущее урчанье. Леший вылупился на меня взглядом безумца, изнывавшего от лютого голода, но, кажется, нападать не спешил.

Он понял, что у меня дела с Хозяйкой — о том говорило присутствие Колобка, пусть и в беспамятстве. И потому поостерёгся прибирать себе целиком или ощипывать, будто курицу, без спросу. Ведь Хозяйка могла остаться недовольной и пожаловать наказание. Если же я отдам ему часть себя по доброй воле, то и спроса с него не будет.

Мне же нужна была помощь.

— И что ты предложишь взамен мне руки? — я посмотрела на собственную правую руку, нахмурившись — показала Лешему, что всерьёз думаю о торге.

Мне нужно было знать, куда идти, поэтому одолеть Лешего заклинанием или грубой силой стихии, принуждая раскрыть правду, я не надеялась.

Создания нави не живы, и потому пугать их болью или смертью пустое дело. Так принял кончину всадник, оценив собственный проигрыш без лишней суеты. Без страха. Без желания продолжить бесполезное существование в кругу замкнутых колесом событий.

Боли боялись русалки, но то были души дев, застрявшие по середине — между жизнью и смертью, поскольку от жизни отказались сами, надругавшись над неписаными законами. Оборвали своё существование до положенного срока, а значит, возомнили себя выше единого начала. Мироздание сурово к таким поступкам. За то они были жестоко наказаны вечным пребыванием среди себе подобных в пограничье реки, отделявшей мир живых от мёртвых.

И потому они помнили о боли — боли, испытанной при жизни. Это и напугало их при встречи со мной.

— Рыбка мелка, да уха сладка, — шумно сглотнул Леший тем временем, заерзав от нетерпения, лобызая взглядом мою затянутую перчаткой кисть, которую, должно быть, уже помешивал в котелке собственной головы. — Могу дорогу указать иль Колобка в себя позвать. Я щедр сегодня, выбирай. Да не откладывай, — настойчиво пригрозил он, и угольки его глаз опасно сверкнули.

— Буди Колобка и будет тебе рука.

— Слово даешь?

— Вот тебе слово.

Леший потер руки и поднялся. Подошел к одному из резных буфетов, перешагнув через спящего непробудным сном пса, и распахнул дверцы. Завозился, приговаривая себе под нос — кажется, вспоминал рецепт ухи с травами, что советовала ему Кикимора эдак три сотни лет назад.

На свет он извлёк мелкую колбу с розоватой жидкостью.

— Живая водица всегда пригодится, — протянул он, откупоривая пробку и подходя к Колобку.

Он уронил на моего провожатого всего одну каплю, как тот завздыхал, что больной, затем завозился в перевязи. Я поспешила опустить его на пол. Закрутился-завертелся, да заморгал огромными глазищами.

— Что же это приключилось? — вопрошал он. — Что за напасть со мной случилась? Где же это мы с тобой? — Колобок толкнулся в одного из псов, но даже это не заставило того очнуться. — Что за шкуры? — присмотрелся он к тому, обо что ударился, поднял взгляд, уставился на хозяина дома. — Леший? Ой! — испуганно вскрикнул он и смолк, перестав мельтешить.

— А теперь давай должок, — наступал на меня Леший, поглядывая недоверчиво.

— Неси скорее топорок.

Леший ловко выудил требуемое из-за печи, и уже в следующий миг передо мной на столе лежал внушительного вида топор. Такими рубили шеи птице, да разделывали на части помельче.

Я взяла за рукоять и, не раздумывая, одним махом отсекла свою правую конечность прямо по запястью. Прижала обрубок к груди и поторопилась наружу, замечая, как Леший набросился на конечность в перчатке, брошенную на столе.

За мной по пятам покатился Колобок, вереща не щадя горла:

Ты совсем сдурела, баба?

Лучше мысли не нашла?

К людоеду в дом пришла!

Да мясцом его кормила!

Колобок хотел сказать что-то ещё, когда позади, из оставленного нами сруба, донёсся дикий рёв. Я не останавливалась, несясь вперёд и слушая причитания разъяренного Лешего. Он увидел, что рука в перчатке — мёртвая.

— Обманули! Обдурили! За нос Лешего водили! Ну-ка, Лихо, просыпайся, да без девки не вертайся.

Раздался протяжный вой из шести глоток.

— Фу-ты ну-ты, только хуже! — в страхе загомонил Колобок, обогнав меня и покатившись шибче.

Вот уж баба, что беда.

Этой тропкой ты сюда

Добралась от Змей-дороги?

— Да! — не сбиваясь с шага, бросила я.

Брызни кровью на меня,

А сама лезай повыше.

Только тихо, чтоб не слышно.

Лихо уведу с собой.

Ты спускайся и тропой

Уходи отсель шестой.

Разыщу тебя, дуреха.

Как же дурно!

Как же плохо!

Я уже закусила палец и на ходу мазнула по подпрыгнувшему в воздух круглобоку. Тот покатился не жалея боков. Я же увидела невысоко нависавшую впереди ветку, подпрыгнула и на бегу ухватилась оставшейся рукой. Закинула ногу, подтянулась с натугой, перекинула туловище до половины и легла на неё вдоль, стараясь отдышаться от усилия.

Прошло несколько мгновений, как со стороны покинутой поляны метнулась первая тень, за ней вторая и все остальные — хвост в хвост. Последние морды я умудрилась рассмотреть.

То были волки. У каждого, ровно посередине лба, один большой красный глаз. Свешенные длинные алые языки лентами волочились по земле, собирая след. Волки тихо тявкали, впав в азарт охоты.

Оставалось надеяться, что Колобок мог катиться, как ветер.

Выждав немного, я спрыгнула с ветки и поторопилась к дороге. На развилке замерла, раздумывая над словами Колобка. Уходить следовало шестой дорогой. Вот только с какой стороны считать: слева или справа?

Глава 16 Марта

Хорошо, что улепетывавший Колобок и преследовавшее его Лихо пыль оставили столбом. Я выбрала противоположную от взбеленённой дорогу и понеслась подальше подобру-поздорову. Или почти поздорову.

Руки я, конечно, лишилась, да только все равно она была мертва. Рубанула по сухому, не потеряв ни капли крови. Здесь обойдусь и одной. Хватит, чтобы рукоять меча держать, да заклинания вязать. А в мире живых с мёртвой рукой жить пришлось бы с вечной оглядкой.

Реши я ей пользоваться, всегда бы приходилось носить перчатки. Это, конечно, казалось бы странным и вызвало если не подозрения, то, по меньшей мере, любопытство. И если бы знающий человек увидел, что именно я прячу, как и то, что рука мне послушна — до обвинений в магии смерти рукой подать.

Так что даже если бы я не отдала кисть Лешему, всё равно пришлось бы избавиться от неё, вернись я в явь. От беды подальше.

Бежала я долго, не останавливалась. День бежала, второй бежала, а на третий снова развилка, и стелятся от неё три дорожки. Остановилась, задумалась, какую из трёх выбрать. Решила Колобка подождать, пора ему было меня нагнать.

Приложила ладонь к глазам, всмотрелась в даль, а там и Колобок несётся — его помяни только, а он и тут. Резво прыгая по тропинке, он летел вперед не оглядываясь, не жалея ни живота, ни макушки.

Подкатившись ко мне вплотную, он тут же завёл новую песню:

— А ты резвая бабёнка,

Прытче лёгкого ягнёнка.

По дороге прыг-скок,

Да через лесок.

Прыг-скок —

Через бугорок.

— Как же Лихо? — прервала я пустословие.

— Не будил бы Леший Лихо,

Так спало бы оно тихо.

Колыбельную я пел,

Целый день, пока летел,

Увертаясь от зубов.

Сгинуть снова — не готов.

— Значит, нет хвоста за нами? — уточнила я.

— Как же нету! Целых шесть!

Каждый норовит нас съесть!

Только спит уж крепко Лихо,

Удирал от них я тихо.

Колыхался Колобок то в правый бок, то в левый бок.

— Поспешай скорей за мной,

Тут недалеко постой.

Крыша есть и есть кострище,

Отдохнём чуток, дружище.

Позабуду я за тело,

Коли голова цела.

И Колобок снова резво помчался по дороге, оставляя меня поспешать следом.

***

Совсем скоро мы очутились на широкой поляне в стороне от пролегавшего здесь шляха. Колобок не покривил душой, если та у него, конечно, имелась, назвав место постоем.

Высокое из массивных брёвен сооружение отдалённо напоминало кособокую хижину. Только такую, что подошла бы и великанам. Крепкий пол на толстых коротких сваях поднимался до колена. Над ним широкая уложенная дёрном крыша, низко нависавшая с краёв. Под ней, поодаль, приставная лестница, уводившая на открытый с двух сторон чердак. Там, наверху, виднелись наваленные охапки сена.

Приблизившись, я увидела стога и на бревенчатом полу, прежде скрытым высокими бортами по окружности — стен у хижины не было. Солома была неаккуратно развалена и перемешана — никакого порядка. Не похоже, что за местом кто-то приглядывает. Случайные путники, должно быть, находили здесь ночлег.

Рядом с уродливым шалашом огромное кострище. Вокруг умятые соломенные настилы. Правда успевшие порядком отсыреть.

— Ты не бойся великанов,

Здесь да-авно их не видать. —

опередил Колобок мой готовый слететь с языка вопрос: кто же построил такой постой?

— Поночуем здесь маленько.

Отдохнём, а завтра в путь.

День подходил к концу. Сереющий сумрак, царивший по эту сторону и отмечавший день, начинал сгущаться, наполняясь густой синевой. Магией я развела костер, достала варёное яйцо из заплечной сумы, предложила Колобку. Тот поблагодарил и отказался, как делал во время всего нашего путешествия, когда я потчевала его тем, что прихватила с собой.

Я знала, что он не может принять мои угощения. Поскольку я была не совсем мёртвой, то и еда, принесённая мной, таковой не являлась. Но предложить то, чем я была богата, требовали приличия общей дороги и я им следовала, выказывая, к тому же, необходимую долю почтения провожатому, взявшему на себя труд, пусть и невольный, отвести меня в нужное место.

Сама я тоже не могла ни есть, ни пить ничего, что принадлежало нави, если собиралась вернуться обратно. Оттого холщовая котомка всегда находилась перекинутой поперёк спины. Небольшая — такая, чтобы уместился маленький бурдюк, кое-что из съестного, да несколько вещей, как та бечевка, что я использовала для перевязи.

Переживать о том, что мои скудные запасы кончатся, не приходилось. То, что попало со мной сюда при мне навсегда и останется. Вода не иссякнет, а еда не переведётся. Никогда не истлеть моему платью и не стереться подошвам туфель. С чем пришла, с тем и останусь, если по своей воле с добром не расстанусь.

Вид танцующего в костре огонька успокаивал. И напоминал о Филиппе. О том, как в библиотеке он впервые подружился с пламенем. Как был рад, сотворив простое заклинание, заставив обрывок бумаги вспыхнуть. Как сияли его глаза неподдельным восторгом. И он позволил увидеть мне этот миг искреннего счастья.

В груди заныло. Я тяжело вздохнула.

— Что думай, что не думай,

Всё одно. —

Глубокомысленно протянул Колобок, крякнув под конец. Он заметил мою печаль.

— Значит ты был когда-то тем всадником? — спросила я, не желая говорить о собственных горестях, но совсем не против послушать о чужих.

— Был когда-то я живой,

Как и все, дышал травой,

Грелся солнцем золотым,

Только всё давно уж дым.

— Расскажешь, что случилось в доме у дороги?

Колобок болванчиком покатался из стороны в сторону, должно быть, раздумывая, стоит ли делиться тайной с временной попутчицей, но всё же промолвил:

— Отчего не рассказать?

Ночь длинна, да рано спать.

Был когда-то счастлив я.

Были у меня друзья.

Был женат. Да вот беда,

В родах жёнка померла.

Год тужил, другой тужил,

Но дружок мне удружил.

Рассказал, что за рекой,

В деревеньке рыбацкой,

Вдовушка-краса живет,

Ясны очи, губы — мёд.

Съездил я — краса-девица!

Снова вздумал я жениться.

Отгуляли славный пир,

Всё равно что на весь мир.

Угодить хотел ей враз,

Выдворить печаль из глаз.

Мы зажили —

Не тужили!

Только тут и припевай,

Ешь с вареньем каравай,

Да любила жёнка дичь.

Кинул на охоту клич.

Враз собрались все друзья,

Поутру ушли, грозя

Обернуться с кабаном,

Или лосем и бобром.

Только слова не сдержали,

Потому что я пропал.

Сгинул в чаще непролазной.

Что за муж я несуразный?

Славного коня сгубил —

Пуще всех его любил.

Будто этого мне мало,

Так и голова пропала!

Дух мой бродит и ревёт,

Что за смерть, он не поймет.

В нави разыскал Хозяйку,

О кончине своей байку

Попросил поведать мне.

Да о славном скакуне.

Оказалось, что дружок

Разинул на моё роток.

На домишко, на подворье,

Погреба да закрома.

И решил меня женить,

На зазнобе, чтоб сгубить.

Только силы я недюжей,

Лютовал, что злою стужей.

Одолеть меня в бою

Невозможно — сам убью.

Сговорился змей с дружками

Одолеть исподтишка мя.

Посулил дары за смерть,

И помчалась круговерть.

Жёнка справит на охоту,

Дружичи полны заботы.

Еду славно окружен —

Сам полез я на рожон!

А в лесу густом, дремучем,

Каким ни был бы могучим,

Слёг под волчьим лыком я —

В том мне помогли друзья.

Голову ссекли долой,

Чтоб не очухался живой.

Духи понесли коня —

Его спугнула смерть моя.

Провалился он в овраг.

Не добрался хитрый враг

До добычи-то желанной.

Это чуть смягчило рану.

Но покоя не сыскать,

Пока дружок мой будет жрать.

Кинулся к Хозяйке в ноги,

Долго обивал пороги.

Подарила мне она ночь

На клятые дела.

Только тело отпустила,

Да конём, мечом снабдила.

Возвращаюсь я домой —

Дом стоит совсем пустой.

Недалече, слышу — свадьба,

Ах ты подлая гульба!

Яро шпорю я коня,

Горят подковы докрасна,

Рвёт рука уздечку,

В гневе-то сердечко.

Вынимаю правду-меч

И давай ублюдков сечь!

Колобок зашипел, страшно выпучив глаза, будто встали перед ним други-недруги, как живые. Ему понадобилось немного времени, чтобы успокоиться и продолжить сказ:

— С тех самых пор

Не гаснул сор,

Что у дороги я оставил.

Ведь не соблюл людских я правил:

Земле не предал, бросил так.

В тот дом зашел один дурак.

Увидел свадьбу без голов.

Так слух пошёл и был таков,

Что не нашлося храбреца,

Кто закопал бы телеса.

И тухли так они ничком,

Питая смрадом гиблый дом.

Тот дом и ныне там стоит,

И смертью всё ещё смердит.

Мой гнев оставил страшный шрам.

Его я вижу по утрам.

По вечерам.

И днём к тому же.

Стезя того, кто Смерти служит.

Песнь резко оборвалась, оставив за собой глухую тишину и страшную картину.

Я поднялась на ноги и позвала Колобка из той вечности, в которой он был обречен кататься без начала и конца:

— Пойдем-ка спать.

Нам завтра поутру вставать.

Глава 17 Марта

Посреди ночи меня разбудил шум снаружи. Мы с Колобком залегли на чердаке. Я тихо подобралась ближе к открытому краю крыши и выглянула. Мне не почудилось — по поляне сновали гости.

Лихо, уткнув длинные носы в землю, хищно тянули воздух, чертя поляну мелкими шустрыми перебежками; кидаясь то к костру, то к хижине. Один из них вдруг заливисто затявкал и все шестеро волков ударились оземь, завозились, судорожно задёргали лапами — и вот уже не пёсье племя, но люди поднялись на ноги.

Были они тощими и поджарыми, со слишком длинными конечностями. Все шестеро начисто лишены растительности на теле, черепа лоснятся гладкими макушками. Не было даже бровей. Вернее, брови, поскольку глаз на лице у каждого был только один. Зато крупный, величиной с яблоко и такой же красный. В темноте цвет было не разобрать, но я видела кровавое волчье око, когда пряталась на дереве.

Каждый поднял свою чёрную с седыми пятнами шкуру, бережно отряхнул и накинул на спину, перевязывая за тонкие кожаные полосы лап через плечо.

— Были здесь не так давно, — просипел один из них.

— Если поспешим, к заре настигнем, — добавил второй.

— Или можем подремать недолго? — предложил третий.

— От нас им всё равно не уйти, — поддержал четвёртый.

— Что скажешь, Лихо? — посмотрел пятый на шестого собрата.

Всё они были одинаковы с лица — никакой разницы, но кажется, последний, тот, кому предназначался вопрос, был вожаком. И это он кинул клич обратиться.

Лихо нахмурился, потер гладкий череп, глядя вдаль на убегавшую прочь за некрутую возвышенность дорогу и махнул рукой.

— Привал! — рявкнул он. — До первых лучей солнца.

Остальных такое решение обрадовало. Они возбуждённо заскулили и засуетились. Первый принялся чистить кострище, второй отправился собирать хворост. Третий снова обернулся волком, ударившись спиной оземь, перед этим выспросив у вожака разрешение поохотиться для братьев и его получил. Нырнул в кусты и был таков. Четвёртый сгребал сырое сено в сторону. Пятый носил сухое из-под крыши.

— Вишь, не зря подсуетился, — тихо-тихо прошептал Колобок, подкатившись мне под бок, и тоже принялся наблюдать за оживлением на поляне.

Перед тем, как забраться наверх и уснуть, он спросил с меня ещё одну каплю крови, искатал поляну вдоль и поперёк и на некоторое время умчался вперёд по шляху. Как вернулся, сказал:

— Если Лихо не отстало —

Чтобы пусто им всем стало,

Пронесутся мимо нас —

Не заметит красный глаз.

Нас же лай чужой разбудит,

Как вернутся, нас не будет.

Уберёмся мы в лесок.

Прыг-скок,

Прыг-скок.

Выходило, что Колобок оказался дальновиден со своими предосторожностями. Лихо действительно не отстало, следуя за нами по пятам. Я не видела их пару дней, но вот они, летят по следу и не думают бросать погоню.

— Что теперь? — спросила я Колобка.

Пока они возились внизу, возможности унести ноги не было. Я могла попробовать уничтожить их огнём, но сделать это быстро одной рукой будет не так уж и просто. Они же в волчьих шкурах прыткие, что угри на мелководье — не поймаешь.

— Вот дождёмся, как уснут,

Тогда пятки и блеснут.

Лихо разбудить не просто,

Легче труп поднять с погоста.

До первой зорьки будут спать,

Пока мы будем удирать.

Ничего не ответив Колобку, я стала следить за нехитрыми приготовлениями к ночлегу. Всё делалось споро: костер резво разгорался, поедая сухие сучья да ветки; рядом свежевалась тройка зайцев, пойманных лихим охотником; другие уже устраивались на принесённом сене.

Когда мясо заскворчало на огне, братья подобрались. В свете костра было легко различить их пылавшие голодом лица. Они исходили слюной, часто сглатывая, наблюдали, как тощие тушки пенятся соком, что падал и сладко шипел на раскалённых углях.

Дождавшись момента, они набросились на недожаренную зайчатину, жадно раздирая ту на части, на пару охотников приходился один косой; жадно таращились друг на друга, каждый поглощая свой кусок, обгладывая кости, высасывая сок. Глядели так, словно были готовы биться за свою еду с тем, кто посмеет покуситься.

Думать о том, что и меня могла постигнуть подобная участь было не по себе. Я словно в воду глядела, заслышав вспыхнувший между Лихом разговор после того, как с дичью было покончено.

— Давно человечинки не ели, — грустно протянул первый.

— Нежнятинка такая, я помню, — предаваясь воспоминаниям, поглаживал впалый живот второй.

— Как давно это было? — вопрошал третий.

— Да разве упомнить, — печально выдохнул четвёртый, махнув рукой.

— А может, откусим чуток от девчонки? — предложил пятый.

И все посмотрели на вожака.

Тот хмурился, долго о чём-то размышляя.

— Если только совсем немного. Чтобы и незаметно было.

Радостный визг и поскуливание раздались на поляне под резвый треск костра.

— Мне чур косточку плечевую.

— А мне чур лопатку. Только левую! Правая часто горчит.

— Тогда мне грудинку, чур.

— Чур, я ребрышко возьму. Самое маленькое, — подобострастно посмотрел Лихо на братьев.

— Я съем, чур, пол-бедра, — хлопнул пятый кулаком по раскрытой ладони.

Снова все уставились на вожака с плохо скрываемым вожделением, будто одно его слово способно было тут же бросить им под ноги мою кость или ошмёток плоти.

— Тогда и мне маслак, — нахмурившись, бросил он.

Лихо снова радостно заголосили, да закрутились на сене точно заискивающие псы.

— А что же мы Лешему скажем? — осторожно спросил один.

— Скажем, уж больно резво бежала, да только ноги косолапы и потому часто падала. Да прибавим, что с нами идти не хотела, приходилось зубами волочить. Вот и понадкусано кое-где, — важно изрек вожак и заговорщически подмигнул одним оком.

Такое предложение ободрило остальных и снова поляну огласило довольное тявканье.

Похоже, меня ждала незавидная судьба, доберись до меня Лихо.

Наконец братья улеглись-умостились и забылись мёртвым сном. Я и Колобок спустились по лестнице.

Как только круглобок оказался на поляне и убедился, что Лихо крепко спит, он и не думал осторожничать и вести себя тихо.

— Значит, до утра их ничего не разбудит?

— Ни-че-го, — бодро подпрыгивал Колобок, катаясь вокруг.

— Когда наступит утро?

— Скоро-скоро, поспешим!

Несмотря на то, что вожак четко отметил момент пробуждения, назвав первые лучи зари, солнце в нави не вставало. Это была всего лишь фраза, принесённая из мира живых и обозначившая как долго могут спать братья.

Я застыла над Лихо, беспорядочно вытянувшимися у затухающего костра, что в доме у Лешего. Позволить им преследовать себя было настоящей глупостью. У них четыре лапы, у меня только две ноги.

— Далеко ещё до твоей Хозяйки?

— Не то чтобы далеко,

И не то чтобы близко,

— задумчиво протянул Колобок.

— Много дней впереди,

Но много и позади.

Так что почти пришли,

Но всё же потерпеть придется.

Час от часу не легче с такими объяснениями, — подумала я.

Мне ничего не оставалось, как убить их, иначе они нас нагонят. От скольких нападок я смогу увернуться, пока один из прыткой сволочи меня не достанет? С одной рукой, а ещё не воевала, да видно придётся, если с Лихом не покончить сию же минуту.

— Эй, ты чего это задумала? — Обогнул меня Колобок, заглядывая в лицо. — Вижу, о недобром помышляешь.

— Предлагаешь позволить им меня съесть?

Колобок покачался из стороны в сторону, раздумывая:

— Это было бы некстати, — наконец протянул он.

— Ты водил их пару дней далеко отсюда, а они всё равно нагнали. Мне не убежать, — заключила я, решая, каким заклинанием их умертвить.

Возможностей было достаточно пока они лежали вот так, не двигаясь, не сопротивляясь. Одно мне не нравилось в этой истории — убийство зверя.

Не то чтобы я не понимала необходимости покончить с Лихо, но Лихо представляло собой стаю. Пусть наполовину они были одноглазыми чудищами, походившими на людей, на другую свою половину они были зверьми; даже рифма у них не выходила, до того просты и скудны они были умишком.

Зверь живёт чутьём да инстинктами. Морали и принципов с него не стребовать, в злоумышлении и подлости не обвинить. Ему приказали, он и понёсся выполнять волю хозяина. Только голод не тётка. Винить зверя в том, что он зверь неразумный у меня всегда получалось неважно. Звери мне нравились. Находила я красоту и в Лихо. И оттого мысль об убийстве основательно мне претила, почти горчила на языке.

— Пора нам ноги уносить,

Иначе точно беде быть.

— Заволновался Колобок, видя мою нерешительность.

Мысль вспыхнула яркими лучами озарения. Не теряя больше ни минуты, я принялась стаскивать с братьев шкуры и швырять их в костёр. Одна за одной, волчьи шубы оказывались в пасти снова занимавшегося пламени. Оно с удовольствием принимало подношение, звучно потрескивая и глотая мех.

— Ты на выдумку хитра!

— Оценил мои старания Колобок.

— Но бежать давно пора!

Понесёмся ног не чуя!

Приближается заря!

Убедившись, что все шкуры прихвачены пламенем, я окинула нагие тела на сене прощальным взглядом и понадеялась, что больше мы не свидимся.

Потеряв звериную прыткость и ловкость, острие зубов и лезвие когтей, братьям нечем было со мной тягаться. Я одолею их одной рукой. А то и вовсе с закрытыми глазами.

Я летела, не чуя под собой ног — как велел Колобок, когда позади раздался надрывный вой. К нему присоединялись новые голоса, пока не взвыли все шестеро, оплакивая свои потерянные волчьи шкуры.

Глава 18 Марта

Змей-дорога широко петляла изгибами. По правую сторону поднимался знакомый сине-зеленый сосновый лес, прихваченный блёклой рыжиной на макушках — точно такой же, как и в самом начале пути. Сколько бы я ни бродила по нави, лес оставался прежним — хмурым и неприступным.

По левую руку потянулось мутно-сизое раздолье полей. Безбрежное море сорной травы бугрилось мелкой волной, поднимая над собой тихий шелест, заполнявший слух недобрым шепотом.

Над головой — выцветавшее лиловым небо, замутненное тёмными сгустками черноты. Низкие облака давили к земле, медленно пряли едва успевавший рассеяться к полудню сумрак.

Я не давала ногам отдыха, Колобок — бокам. Продолжая поторапливать меня напевами на все лады, он резво перескакивал с одного бугра на другой. Странное неунывающее настроение, похоже, являлось частью его нутра, несмотря на печальный конец жизни.

Временами земля под подошвой туфель шла складками, будто гигантская скатерть, небрежно брошенная по краю. Она то поднималась вверх пригорком, то съезжала крутым оврагом вниз, чтобы снова вскарабкаться выше. Затем круто заворачивала и падала яром.

Очутившись на одном из таких гребней и успев скатиться по склону, я увидела избушку. Небольшая, та стояла у самого края дороги на толстых курьих ножках. Рядом с ней причитала и вопила старуха, забегая то с одной её стороны, то с другой. Временами она воздевала руки к небу, посылая проклятья, хваталась за голову, да рвала на себе волосы, торчащие пучками из-под красного цветастого платка.

— Ой-ё-ё-ё-ё-ё-ёй! — Тихо загомонил Колобок, увидев на дороге ту же странную компанию, что и я.

— Поворачивай назад! — Пискнул он едва слышно, пытаясь замедлить бег, но поздно — наше появление заметили.

— Ох, спасители мои! — возопила старуха, складывая ладони на груди. — Как же долго вы ползли! Здесь с избушкой мы застряли по колено, вот, в грязи!

Приблизившись, мы встали с Колобком у месива, в которое угодила незадачливая парочка. Было похоже, что в этой низине обитали непросыхающие лужи. К тому же, пытаясь выбраться, избушка окончательно развезла колею.

В этом вполне можно было заподозрить бревенчатый домишко. Вязкой с комьями жижей он был покрыт почти до самой крыши так, что стыков бревен не видать; будто снаружи решили саманом промазать, да сделали работу по-чёрному. Единственное видное мелкое оконце наглухо закрывал сухой слой грязи вперемешку с травой. Широкая полка перед дверью наподобие крыльца, на которую приходилось взбираться всякому входящему, уже крепко взялась оковами засохших комьев.

— Вы чего далече встали? Подходите и смотрите, чем же горюшку помочь, чтоб мы скорей убрались прочь, — поторапливала нас старуха.

Вблизи, впрочем, она выглядела значительно моложе. Лицо, хоть и тронутое летами, не собрало морщин измождения. Тёмные глаза смотрели цепко из-под смелого разлёта русых бровей.

Годков ей набрасывал несуразный наряд. Помимо пёстрого платка на голове, повязанного концами кверху, на плечах тётки сидела серая изодранная пуховая шаль, перехваченная через грудь крест-накрест. Под шалью зелёное льняное платье, подол которого едва прикрывал крепкие кожаные сапоги, уделанные похлеще избушки; по подолу фартук — яркий и цветастый, но нисколько не подходящий ни к платку, ни к остальной одёже, на нём несколько набитых до отказа и потому оттопыренных карманов. Даже издали был виден торчавший из них хлам.

— Так, а что у вас случилось? — обратилась я к тётке, не сходя с места, пока Колобок и вовсе откатился чуть назад, нырнув за мои ноги и выглядывая из укрытия.

— Так почём бы знала я? — всплеснула та руками. — Ехали мы не тужили, пели песни, ворожили, чуть хлебнули для настроя — правило у нас такое. Всё бы ладно, да впотьмах задом съехали в овраг, — ткнула она обвиняющим пальцем в гиблые лужи. — Думала, конец, разбились, но лишь только извозились. Осмотрела я свой дом — всё пучком! Да только он идти не хочет! Я толкаю, а он квохчет. Не возьму я в толк беду, скоро с разуму сойду.

Ухватившись за голову в подтверждение своих слов, тётка протяжно застонала, словно от мигрени.

Я перевела задумчивый взгляд на избу.

— Тётушка, а не могли бы вы подтолкнуть её в полсилы?

— Так а толку-то, девица? Упирается она, да ругается, горгона, — и всё же хозяйка обогнула избушку с торца и приказала той шагать вперёд.

Изба не шелохнулась. Тогда тётка, закатав повыше рукава, упёрлась в стену, выбрав местечко почище и, зарычав на строптивицу, столкнула её с места.

Домишко, неуклюже накренившись, надрывно закурлыкал и сместился. Пошатнулся, засеменил на новом пятачке когтистыми лапами, но идти дальше наотрез отказался.

— Говорю же, не идёт, — тяжко вздохнула тётка и опустила руки. — Хоть ругайся, хоть толкайся.

— Может в лапу что попало?

Вот идти она не стала.

— Робея, предложил доселе бойкий Колобок.

Опасливо он вёл себя только при Лешем. Это наводило на некоторые догадки о том, что повстречавшаяся нам тётка была не так проста, да только обсудить это с круглобоком не было никакой возможности — вон как пристально она на нас таращилась.

— Проверяла, круглый хрыч, — презрительно фыркнула та, на замечание Колобка. — Мы с ней старые подруги, знаем хорошо недуги, хвори, напасти и раны, что ссыпались к нам в карманы. С этого я начала: осмотрела лапы, ноги — можт что валялось на дороге. Да ничего я не нашла, сколько уж не щупала.

— Ну а гузку-то смотрела? — спросила я без особой надежды.

Тётка открыла было рот, чтобы осадить меня за глупость так же, как и Колобка, но острые слова не сорвались с языка. Она задумалась, скосила взгляд и потопала обратно к избе. Нырнула под куриную часть хатёнки и стала щупать пальцами, зарывшись в рябых перьях да пуху.

В один миг изба громко кудахтнула, выбросив из дымовой трубы кольцо густого чёрного дыма, и подалась вбок, уворачиваясь от рук, причинивших боль.

— Ах ты ж, ведьмино отродье! Шип с мой палец, посмотри! — вынырнув из-под избы, тётка явила на свет огромную колючку.

Дождавшись наших вздохов удивления и сочувствия, она тут же бросилась наглаживать избушку.

— Ты ж мой цыплёночек, ты ж мой домёночек. Дай полечу твою вавку, дай пожалею козявку.

Изба ластилась и нежно ворковала в ответ, выпускала полупрозрачные колечки светлого дыма. Затем присела пониже, встряхнулась — и на земле, прямо под избушкой, осталось крупное яйцо.

— Вот и славно, моя птичка, — похвалила ту тётка. — Теперь давай тебя почистим. Забирайся на тот гребень. Буду, курочка, купать.

Избушка резво поковыляла в указанном направлении. Споро выбралась из оврага на возвышенность и радостно заквохтала, видимо, говоря, что готова к баньке.

Тётка полезла в один из бездонных карманов, нащупала там небольшой холщовый мешочек перетянутый тесёмкой, раскрыла его и вытряхнула на ладонь горсть серебристого пепла. Зажала его в ладони, зашептала заклинание и подкинула вверх. Тот поплыл над её головой облаком пыли, стал было оседать, как вдруг заискрил, заклубился, принялся разрастаться в размерах — и уже не падал вниз, а поднимался к небу. Оказавшись на высоте в три человеческих роста, порошок превратился в маленькое грузное облако с грозно искрившей гусеницей-молнией внутри брюха.

— Шу-шу-шу! — заругалась тётка, отмахиваясь от тучки, уронившей на неё первые капли. — Полей дождиком избу!

Облако послушно поплыло куда велено и замерло над крышей. Огласив округу сердитым ворчанием, оно принялось орошать довольную избушку.

Пока домишко шустро и неуклюже вертелся, подставляя свои испачканные чресла водице, тётка снова обратила внимание на нас с Колобком.

— Вот я старая тетеря, до сих пор стою, не верю, что девчонка твоих лет, может — мне! — ткнула она себя в грудь указательным пальцем, — вдруг дать совет! — Она зашлась заливистым хохотом, уперёв руки в бока: — Что забыла ты — живая, в мире нави?

— По делам, — пожав плечами, дала я ответ.

Тётка сверкнула на меня лукавым взглядом, видя, что откровенничать я не собираюсь.

— По делам, так по делам, — протянула наконец. — Подсобить тебе нам? — Без охоты спросила она о том, что за помощь с избушкой ей надлежало вернуть должок.

— Благодарствую, — глубоко кивнула я. — Пожалуй, справимся.

— Смотри сама, — легче отозвалась тётка, видимо, удовлетворенная тем, что усердствовать ради незнакомки не придется. — Да вот дорога-то длинна. Могу подкинуть, коль она у нас одна?

Предложение мне понравилось, только куда мы с Колобком держим путь, я не знала, и потому посмотрела себе под ноги, на провожатого…

— Мы докатимся и сами, — заупрямился тот.

— Эх ты, пустая голова, поберёг бы ты слова, — серчая отозвалась тётка и обратилась ко мне: — Лихо за тобой идёт, да лютой злобою ревёт. Правда еле ноги тащит, а не волчью прытью скачет, — на лице её проступила задумчивость, она глядела вдаль, словно видела за версту. — Знаю я, куда идешь. Возьму с собой — не пропадешь. От дурня всё же толку мало. Бошка мужицкая, — пренебрежительно кивнула она в сторону Колобка. — А ты устала.

Тётка оказалась права. Мир нави был мне чужд. Даже несмотря на то, что я являлась магом смерти, сил существовать в нём требовалось изрядно. Немного подумав, я поклонилась тётке, принимая помощь.

— Так-то лучше, девица. Разум везде ценится, — одобрительно кивнула она.

Избушка уже пританцовывала в нетерпении — похоже, воспоминание о ранении окончательно покинуло её куриную память и она была готова отправляться в путь.

— Присядь сюда и обожди. Управлюсь быстро, — скомандовала тётка, предоставляя меня самой себе на некоторое время.

Разместившись на крылечной полке у самого порога, я завернула стопы наверх и оперлась спиной о стену, подглядывая в приоткрытую дверь за тем, как хлопочет хозяйка, пока избушка неслась вперёд, преследуемая недовольно ворчавшим Колобком.

Он не захотел ко мне присоединиться, правда, его никто и не приглашал.

Тётка тем временем завозилась. Достала треть меры зерна из мешка в углу, понесла к середине пола, там ухватилась за петлю и подняла крышку. Приговаривая ласковости, высыпала зерно единым махом — покормила своё волшебное хозяйство, приятно лишавшее необходимости топтать почём зря землю.

Затем она принялась хлопотать у печи — разожгла огонь пожарче, замесила тесто. Скоро из открытых дверей потянуло сдобой…

Королева червей мне понравилась.

Тётка, конечно, оказалась старой-престарой колдуньей, почившей давным-давно. Она явно была достаточно сильна, чтобы обосноваться в мире нави со всем удобством — наверняка, как и при жизни.

В подлунной стороне такие, как она, жили среди людей, в обычных жилищах; но даже если выбирали отшельничество, то приютом им служила простая хижина в лесу. И только в сказках сохранились предания о королевах, что могли смешать живое и неживое воедино да заставить служить себе. Одной из таких диковинок считалась избушка на курьих ножках.

Не думала, что доведётся прокатиться на одной из них.

— Заскучала? Или укачало? — Тётка появилась на пороге с медным чайником в одной руке и тарелкой пирожков в другой.

— Спасибо вам за лёгкую дорогу, — ещё раз поблагодарила я.

Тётка кивнула, принимая благодарность, и ловко, будто канатоходец, расставила ношу на полке вокруг, захлопнула дверь пяткой и опустилась рядом со мной, задирая стопы тем же манером, что и я.

— Тогда давай чаёвничать. Угощайся, коль захочешь, — предложила она лакомство, хитро улыбнувшись, и зарылась в своих набитых карманах, старательно отыскивая чашки с блюдцами; конечно, она знала, что отведать яства нави я не могу, но выказать гостеприимство пожелала.

— Ах вот вы где! — вытащила она на свет белые тонкие фарфоровые предметы и пару протянула мне.

Я налила в чашу воды из собственного бурдюка, нагрела, воспользовавшись родной стихией, бросила сухой листок из своего мешочка с травами и присоединилась к чаепитию.

— Значит, будешь маг огня? — получив согласный кивок, она посмотрела на меня долгим проницательным взглядом, но ничего не добавила, уставившись на убегавшую вперёд дорогу.

Некоторое время мы ехали молча, с удовольствием потягивая чай. Каждая думала о своём.

— Он-то стоит приключения, где и головы отсечение не самая плохая судьба?

Тётушка явно знала, зачем я пожаловала в навь, как знала она, какой дорогой иду — Колобок ей ведь так ничего и не ответил, а расспрашивала она, должно быть, из приличия. Я сделала ещё один глоток, вспоминая запах и вкус персика.

— Он стоит всего.

— Молодо-зелено, — снисходительно покачала она головой. — В твои годы мне тоже казалось, что кроме любви к мужчине во мне ничего не осталось. Но век летит за веком прочь, воспоминания тают в ночь. Влюблённость — точно злой дурман, кружит он голову — ты пьян. А после пробуждения — одно лишь удивление. Жизнь прошла, как сон пустой… — протянула тётушка, оборвав речь.

Она не смотрела на меня — её взгляд был устремлён перед собой, но на самом деле глядела она далеко назад: на собственную жизнь, на давно прожитые годы.

Тётка, будучи сильной королевой червей, наверняка пережила невероятные приключения и вряд ли имела простую судьбу.

— Не ходила б ты за ним, не видать тебе его седым. Что Хозяйка к рукам прибрала, то навеки её стало.

— За совет благодарю, да только стезею своею пойду.

— Ну как знаешь, выбор твой. Смотри, что б не был он пустой.

— Это не имеет значения, у каждого своё сердца веление.

— И то правда, девица. Надеждою всё клеится, — беззлобно подразнила она меня, наверное, считая мою попытку напрасной.

Уверена, в её глазах я была последней дурёхой, кинувшейся очертя голову за любимым и разменявшей свою жизнь понапрасну. Мне не было дела, впрочем, что решила обо мне мёртвая ведьма.

Долго ли, коротко ли, избушка встала у сбегавшей со шляха тропинки. Там, опередив нас, уже нетерпеливо покатывался Колобок, не проронивший за всё время моего пребывания в гостях ни слова. Он только хмуро поджидал, пока я распрощаюсь с тёткой.

— Лёгкой тебе дороги, девица, — произнесла та. — В своём решеньи ты тверда, бывает, что таким благоволит судьба. Кто знает, свидимся ли вновь, но есть к тебе моё прошение.

Тётка выждала, пока я кивну, давая ей разрешение обратиться ко мне с просьбой.

— Если вдруг твоя звезда не погаснет навсегда после встречи роковой — отнеси кольцо домой, — она раскрыла ладонь, на которой лежало золотое кольцо с крупным сиреневым камнем. — Отдай его своей золовке, к нему добавь мои слова:

«Моя кость однажды явится, что гость, в твой дом, непрошеный. Закрой глаза на плащ ношеный, закрой уши на слух брошеный. Прими дитя, отдай кольцо, не вздумай ты кривить лицо. Прогонишь прочь — и канет в ночь весь род твой на ленту колен, семейный герб покроет тлен.

— Тётушка, вы предлагаете отнести проклятие семье моего возлюбленного?

Ведьму нисколько не смутили мои слова.

— Я вижу то, что впереди: сей род от порчи не спасти. Моё предупреждение — надежда на спасение. Заранее вижу, что ему она не внемлет.

— Тогда зачем же делать из меня гонца, коли исход известен до конца?

— Послать кольцо хочу живым. Своим. Оно, — бросила она взгляд на перстень, — удача. И должно служить моей кровинке в яви. К чему оно мне в нави? Взяла с собой из жадности, корысти, — сокрушалась ведьма, давно признав свою ошибку. — Да только суета вся эта ни о чём. Уж близок день, как у меня, — в волнении воскликнула она, — останется лишь косточка одна. Последняя!

Я не торопилась задать свой вопрос, давая тётке время успокоиться. Похоже, её крови на земле осталось совсем немного и это приводило королеву червей в расстройство, пусть и считалось, что миру мёртвых нет никакого дела до мира живых. Это не всегда являлось правдой и встреченная мной колдунья была тому доказательством.

— Если вы способны зреть сквозь время, значит одолею взятое я бремя?

Ведьма усмехнулась.

— Не торопись. Права ты — вижу я вперёд, да не в черёд, и хочешь верь, а хочешь нет — не всё, не всех. Тебя не вижу, так что мой расчет таков: сумеешь одолеть свой рок — моим наследникам пойдёт то впрок; а коли сгинешь, место это не покинешь. Тогда и встретимся, его ты мне вернешь.

— А что же мне за польза посыльным вашим быть?

— Удача, — широко улыбнулась ведьма. — Даю дозволение на палец надеть, — протянула она и от слов её потянуло магией, — когда придет черёд в глаза Хозяйке посмотреть. Да не вздумай оставить перстень себе, предмет не простой — себе на уме. Секретов его не выдам тебе.

Ведьма объясняла, что, прикарманив кольцо, вместо добра я накликаю на свою голову несчастья и беды. Верно. Как живёт старый артефакт, я не знала, и вряд ли в яви сыскался бы тот, кто мог поведать мне о его тайнах — жизнь колдуньи канула в забвение слишком давно.

Впрочем, я и не таила задней мысли. И если быть до конца честной, без Филиппа его род был мне чужд, уже не вспоминая о том, что к Серафиму Никифоровичу я питала далеко не самые светлые чувства и потому считала, что он заслуживает все наказания, которые отмеряла ему судьба.

А вот удача мне бы очень пригодилось — да мне бы пригодилось что угодно, чтобы вернуть Филиппа.

— Я согласна.

Этой причины было достаточно, чтобы помочь ведьме. К тому же, несмотря на то, что сама я являлась магом смерти, к королевам червей я никогда не питала ненависти, впрочем, как и любых других чувств.

Однако существовало ещё одно обстоятельство, заставившее меня принять кольцо, даже если бы наше короткое знакомство с тётушкой оказалось менее располагающим.

Когда мы с отцом явились на поклон к королевам червей просить зелье для путешествия на изнанку, нам сразу отказали. Мы ждали три дня и три ночи у границы их земель. Подносили дары и продолжали молить. Настойчивость, скромность и смирение заставило главу королев обратить на нас благосклонный взгляд.

Нам было обещано, что они испросят дозволение у высших сил и если быть тому, удовлетворят просьбу. Если ответ будет не в нашу пользу, мы обязуемся немедленно убраться прочь, оставив дары.

Мы с отцом согласились. Всё случилось согласно старым договорённостям между магами смерти и королевами, позволявшим иметь дело друг с другом по мере необходимости и вопреки вражде.

Мы дождались следующего полнолуния. Первый ответ дали звёзды. Второй ведьмы искали во внутренностях курицы. Для третьего они призвали дух ушедшей королевы.

Высшие силы благоволили нам, но дух наказал варить зелье только в том случае, если я, — являясь главным просителем, — в свою очередь дам слово помочь первой королеве червей, обратившейся ко мне с нуждой.

Это была последняя причина, по которой я приняла кольцо.

Сунув удачу в карман, я распрощалась с тётушкой, уплатив ведьмам долг.

Глава 19 Марта

Распрощавшись с тётушкой и чудесной избой, я зашагала по узкой дорожке по направлению к видневшимся вдали скалам. Окутанные серым туманом, обломанные гряды напоминали очертаниями хорошо знакомый лес. Острые скошенные лезвия склонов угрожающе резали подступы, будто предупреждая, что тревожить эти земли понапрасну было бы неосмотрительным.

Колобок катился впереди и больше со мной не разговаривал, так и не простив мне знакомство с ведьмой.

Долго ли, коротко ли, мы наконец подошли к узкому ущелью. Пройти по нему одновременно могли трое таких как я, плотно прижавшись друг к другу плечом. Как далеко и куда оно вело — не разобрать. Бесчисленные выступы возникали с обеих сторон, заставляя обходить преграды и не давая разглядеть то, что скрывалось впереди.

Вскоре на пути стали попадаться развилки. Колобок точно знал куда сворачивать и потому уверенно катился среди каменных глыб, ни разу не заплутав.

Тусклый свет, сопровождавший нас на подходе к скалам, окончательно померк. Задрав голову, я увидела, что своды ущелья сомкнулись, превращая проход в подобие естественной галереи. На моей ладони вспыхнул огонь, позволивший и дальше ступать навстречу неизвестности. Я коснулась кармана платья, где лежало отданное ведьмой кольцо.

Наконец мы достигли просторной пещеры, отыскавшейся за одним из ничем не примечательных поворотов, точно таким же, каких за спиной мы оставили сотни. Неровные стены обозначились вспыхнувшими факелами. Своды пещеры таяли в непроглядной тьме; под ногами гладкая плита пола, покрытая мелкими корявыми трещинами. Ничего не говоря, Колобок закатился за ближайший уступ и затих; кажется, его обязанности провожатого были исполнены — мы прибыли на место.

Я шагнула дальше, настороженно вглядываясь в пустоту.

Мёртвая сковывающая сила ощущалось здесь так остро, как нигде в нави. Расслабленность, медлительность и апатия цеплялись за плечи, тянули к земле. Хотелось лечь и не шевелиться. Такие мысли казались приятными — зовущими. Я стряхнула навязчивые чувства, принадлежавшие не мне, но проклятому месту.

Спустя несколько мгновений передо мной стала сгущаться тьма. Это походило на явление Вестника в круг. Только что-то мне подсказывало, что ждать мне следовало далеко не прислужника нави.

Рука нырнула в карман, кольцо скользнуло на указательный палец, и мне оставалось только дожидаться, когда создание предстанет перед моим взором.

Явившаяся мне незнакомка оказалась одного со мною роста. С темными струящимися по плечам волосами, перетекавшими отблесками родника в лунную ночь. Бледная кожа, казалось, никогда не видела солнца; лишённые румянца впалые щеки с отчётливо выступающими хищными скулами, обескровленные губы, почти фиолетовые в свете факелов. Она была облачена в чёрное платье, деталей которого не разобрать в сумрачном свете.

Всё это я отметила краем сознания, потому что почти сразу угодила во власть её чарующего взгляда. Её глаза завязались во тьме мерцающими орбами мрака, лишенными привычного человеческого устройства, и теперь смотрели на меня, отражая болезненное узнавание, возникшее в глубине моих собственных глаз.

Этот взгляд мне был хорошо знаком. Его отражение я видела в зеркале каждое утро, приводя себя в порядок перед занятиями. И ещё до того — дома, в поместье. Я знала его ровно столько же, сколько помнила себя. Остальные черты тоже показались неуловимо знакомыми — мы были похожи.

Из сумрака раздался надломленный голос Колобка, видимо, и ему стоило немалых усилий пребывание в чертогах Смерти:

— Я привёл её, Хозяйка,

Через поле, через лес…

— Вот мы и встретились, мама, — оборвала его я, продолжая пристально смотреть на создание перед собой.

Губы женщины обозначились подобием улыбки.

«Вот мы и встретились, дочь», — отозвался голос в моей голове — голос, принадлежавший Хозяйке нави и моей матери.

***

Когда отец наконец принял тот факт, что от Филиппа я не отступлюсь и, возможно, мы больше с ним не увидимся, он поведал истинную историю моего появления на свет. Как оказалось, до того дня я жила с чистым образом доброй заботливой матери, покинувшей этот мир в тяжелых родах — матери, которой никогда не существовало.

С раннего детства я носила цветы на могилу женщины, чьи кости считала родными. Меня всегда беспокоило то обстоятельство, что кости не были сложены в фамильный склеп, как того требовали обычаи магов смерти. Отец оправдывался пожеланием супруги — та, уходя, якобы просила предать её тело земле, открытой дождю и солнцу. Отец называл желание не иначе, как странной блажью, которая тем не менее являлась последней волей покойной, нарушить которую было нельзя.

Более того, матушка просила не тревожить её дух после кончины и потому я никогда не отваживалась на призыв, исполняя веление родительницы со смиренным покорством той, ради кого она отдала жизнь. Желание умирающего на смертном одре — закон.

Долгие часы я проводила перед могильным камнем, установленным под старым клёном позади дома, размышляя о том, как сложилась бы моя жизнь и какой бы я стала, останься она с нами.

В моём воображении мы гуляли в саду и катались на качелях. Мама читала мне сказки на ночь и гладила по голове, ласково называя забавным прозвищем.

Я часто представляла, какой была любовь отца. Он почти никогда не говорил об этом, отговариваясь тем, что мысли о почившей жене причиняют ему нестерпимую боль, и я верила, прикусывая язык раз за разом, чтобы не спросить о том, что растревожило бы его разбитое сердце.

А мне так хотелось знать, как они познакомились. Что было первым, о чём подумал отец при взгляде на прекрасную девушку, в будущем ставшую его избранницей? Но я не знала об этом.

Я не знала ничего, кроме того, что чувства отца были настолько искренними, что он исполнил волю матери — предал её кости земле и больше никогда не женился в память об утраченной любви. На деле все оказалось совсем иначе.

Сказка обернулась кошмаром.

Кости в могиле принадлежали одинокой крестьянке, которую барин — мой отец — похоронил на свои средства там, где посчитал нужным. В глухом уголке сада, куда бы я могла приходить не таясь и изливать свои детские печали. Остальным заходить туда строго-настрого воспрещалось, дабы — как говорил отец — не тревожить покой усопшей.

А не женился он, потому что Смерть, явившаяся к нему однажды в образе прекрасной и опасной незнакомки, позаботилась о том, чтобы он не смог приблизиться ни к одной другой женщине. Выбрав моего отца себе в любовники, она отметила его на всю жизнь.

Взамен одной-единственной ночи, которую они провели вместе по её желанию, она наградила его наследницей — мной. Моя родительница была истинной причиной того, почему я пришла в мир с семью раскрытыми точками смерти.

Раскрылись и все точки жизни. Во мне текла кровь старинного некогда могущественного рода, мой отец был мастер-магом. Канал силы — по эту и ту сторону — оказался переполненным энергией в момент моего появления на свет. Или во тьму.

Кто знает, где именно я раскрыла глаза?

Ночь со Смертью, впрочем, имела свою цену. Высшие точки отца навсегда захлопнулись. Ему остались только четыре нижних. Будь он слабее, то не пережил бы ту встречу вовсе. Но Смерть тщательно выбирала подходящих любовников: он дожил до утра, навсегда оставшись слабым магом.

Может быть, четыре раскрытые точки являлись не таким плохим достижением для большинства, но по мнению моей семьи это был настоящий позор, о котором стыдно упоминать.

Взамен отец получил дочь, невероятно сильную наследницу. Сильнейшую среди смертных. Даже возьми я в мужья обычного человека, наши дети стали бы великими магами, что говорить о благородной крови чародеев?

***

— В Ночь Всех Духов мне не спалось, — начал свой печальный рассказ отец перед тем, как отпустить меня в навь. — За окном выл лютый ветер, стёкла дребезжали так, что гляди вышибет поднятой в воздух веткой или камнем. Я не мог уснуть и зачитался в кабинете. Помню, как меня отвлёк скрип двери. Я решил, что пришла одна из служанок; они часто носили мне чай, хотя я сотни раз им наказывал, чтобы не суетились без моего прямого распоряжения. Я был раздражён — голова гудела от непрерывного воя, я уже собирался отправить очередную благодетельницу восвояси, как увидел на пороге незнакомку.

Она не состояла на службе в доме, я бы запомнил. Одета, как высокородная, пусть и траурно на вид. И сила от неё исходила такая, что волосы дыбом вставали.

Признаться, я растерялся, и на то были причины. Откуда эта гостья среди ночи? Если бы кто-то прибыл в поместье, ища пристанище в ужасное ненастье, ко мне с докладом прибежали бы слуги. Да и незнакомка не выглядела с дальней дороги.

Однако она пришла, не скрывая сути мастер-мага Смерти, до того бешеная от неё исходила мощь. Я никогда не встречался с ними прежде, и первое, что пришло на ум: ко мне подобрался враг. Пусть я не знал о ней и точно никогда не делал худого, но я мог навредить члену её семейства, либо мог расстараться один из наших покойных предков, — плечи отца чуть дрогнули, стряхивая бесполезные в настоящем рассуждения.

— Я напал на неё. Она отбила атаки играючи. Она смеялась и наступала. В какой-то миг я решил, что мне пришёл конец. Я не мог сделать ей ничего! Она тушила живые стихии смертельным касанием, лишала сил любые чары.

Она остановилась в шаге от меня — и вдруг села в кресло напротив. Попросила предложить ей вина. Я решил, что всё же действовал слишком поспешно; возможно, она пришла договариваться о деле или ей понадобился артефакт из нашей сокровищницы. Решил, что выслушаю и отправлю восвояси — такого бесцеремонного вторжения в свой дом я не мог стерпеть.

Отец плотнее сжал складку рта и отвёл взгляд.

— Я снова ошибся. Она пришла не за этим, — он замолчал на некоторое время. — Она получила от меня что хотела. Я очень быстро понял, с кем имею дело, чувствуя, как из меня тянут жизнь. Но я не сопротивлялся — её мне было не одолеть.

Уходя, она сказала, что вернётся через год в этот самый день с подарком. Каким, она не объяснила. И предупредила, что больше у меня не будет ни одной женщины, потому что я стал её мужем.

Я тяжело перенёс потерю мужской силы. За это злился люто, едва ли не больше, чем за потерю точек. Ненавидел её. Она отобрала у меня возможность иметь наследников! — сокровенные признания дались отцу нелегко: в глаза он мне не смотрел.

— Но прятаться я не собирался, и потому через год она нашла меня в той же комнате, что и впервые. Увидев в её руках младенца, я глазам своим не поверил. Она вручила тебя мне. Запретила рассказывать, кто твоя мать, сказала, что ты всё узнаешь в своё время. И ушла, не проронив больше ни слова. С тех пор я её не видел.

В разговоре повисла ещё одна долгая пауза. Отец глубоко вздохнул и продолжил:

— Знаешь, я был рад взять тебя на руки и прижать к груди. В тот момент я вдруг подумал, что обмен был честным — ты была замечательной. Впервые почувствовав себя отцом, я не мог оторвать от твоего круглого личика глаз.

Ты никогда не плакала и не капризничала. Ходила за мной по пятам, слушала во все уши. Ты понимала меня с полуслова — я не помню, чтобы мне приходилось повторять тебе дважды или заставлять учиться. Ты вообще не знала, что такое лень. Небрежность была тебе незнакома.

Я решил, что другие женщины мне и не нужны вовсе. Ты стала наследником, о котором я не смел и мечтать.

Слушая отца, я вспоминала детство и долгие часы, которые мы проводили вместе. Он прав — нам никогда не было скучно друг с другом. Мы всегда были заняты: у нас была библиотека книг, горы артефактов в сокровищнице и море времени, чтобы учить меня заклинаниям и тренировать боевые навыки. Это было счастливое время. Наше время.

Отец продолжил свой рассказ:

— Когда я немного пришёл в себя — смирился наконец со своей новой участью скромно одаренного мага и одинокого отца замечательной крошки, я стал размышлять о случившемся. Очень быстро мне стало очевидно, что ни о каком мимолётном влечении или другой случайности появления Хозяйки на моём пороге речи не шло.

Она пришла ко мне, зная, что я мастер-маг и маг смерти. Иначе как быть уверенной, переживу ли я ночь. Я должен был выжить, ведь она собиралась вернуть мне дитя, о котором знала уходя, пообещав принести подарок, — отец скривился.

— Я стал биться над этой головоломкой. Искал книги, которые могли бы дать мне подсказки, призывал души рода, отправлялся на древние погосты, от которых не осталось ничего кроме ощущения смерти, витавшего над исчезнувшими надгробиями, чтобы поднять тех, кто жил века назад и сгнил не до конца, давая мне возможность призвать дух. Я не прерывал свои поиски всё то время, что ты росла, — отец посмотрел на меня с серьёзностью человека, решившего докопаться до истины во что бы это ни стало. — И когда ты отправилась в академию, я взялся за поиски с утроенной силой. Не стану пересказывать все подробности — на это ушли бы месяцы, но вот что я могу сказать тебе, Марта…

Я подобралась, чувствуя, что не обрадуюсь услышанному, пусть и то, что я уже успела узнать не несло ничего кроме боли и разочарования. Я не винила отца во лжи — это был не его выбор. Сила, явившаяся на порог нашего дома, была несравнима с тем, что мог противопоставить любой когда-либо живший маг. Но сколько же иллюзий я лелеяла всю свою жизнь понапрасну…

— Смерть, — голос отца вернул мои мысли к разговору, он взял мои руки в свои и продолжил: — это только состояние, в котором пребывает дух некогда обычного мага, пусть и очень сильного — он исполняет обязанности Хозяйки нави. Срок служения духа неимоверно долог, но не бесконечен. Поэтому Смерть имеет своих наследниц, одной из которых всегда приходится занимать это место, становясь новой Хозяйкой, когда предыдущая уходит в великое Ничто.

Как и любой глава рода, Она печётся о достаточном количестве своей крови, чтобы в нужный момент отыскался преемник. Для этого она выбирает сильнейших магов Смерти и зачинает с ними дитя. Таких, как я, было немало — не решусь предположить сколько. Уверен, у тебя достаточно сестёр по матери на этом свете.

Заботам о продолжении рода отводится особое время — Ночь Всех Духов. Эта ночь ослабляет грань между миром живых и мёртвых, позволяя случиться невозможному. В эту ночь извечный дух способен вернуть прообраз человеческого существа, чтобы не просто явиться в мир живых, но суметь повлиять на материю яви — дать новое начало…

Раскрытой ладонью отец коснулся моего подбородка со всей любовью, на которую был способен. Какой бы страшной ни была эта история, он ни разу не пожалел обрести во мне дочь — я читала это в его взгляде.

— Явись она в обличие Смерти, — голос отца растерял зародившийся трепет, — и я бы сгорел дотла, позавидовав твоей почерневшей руке. Ты осталась жива благодаря тому, что являешься мастер-магом Смерти. Я обладал семью раскрытыми точками Жизни, но только пятью Смерти. Я бы умер в мучениях. Ночь Всех Духов позволяет то, что невозможно ни в каком другом случае.

И я бы не слишком удивился, узнав, что вручив тебя мне, Она отправилась на свидание с очередным несчастным, чтобы не потерять драгоценное время.

Отец снова прервался ненадолго.

Он, должно быть, готовился к этому разговору не один год, на случай если придет момент, когда мне нужно будет услышать правду. Увы, этот день настал.

— Единственное, что мне не удалось выяснить, это срок служения духа. Никто ни разу не смог мне ответить, когда и как это происходит. Я знаю только то, что рано или поздно этот миг неминуемо настаёт.

Мы долго смотрели друг на друга.

— Марта, ты понимаешь, что всё это значит?

Я не спешила с ответом; это могло означать слишком многое, и от этого гнев медленно одолевал мою душу, карабкаясь всё выше к сердцу, каким бы безучастным ни оставалось моё лицо. Этот гнев я принесла в навь. Он выплеснулся через край, когда я не смогла побороть желание расправиться со всадником.

— То, что Филипп, скорее всего, ушёл не случайно, — произнесла я жуткую истину, и не стала продолжать — остальное и так шумело в наших головах слишком громко.

Являясь наследницей Смерти, я, сама о том не подозревая, могла стать её преемницей. Возможно, для этого мне следовало явиться в навь или соблюсти другие условия, о которых я не имела ни малейшего понятия. Может быть, подходил срок окончания служения моей матери и страшное ярмо должно было лечь на следующую в последовательности шею.

Смерть Филиппа могла оказаться всего лишь капканом, в который я собиралась ступить по собственной воле — вот почему отец открыл мне правду только сейчас, несмотря на прямой запрет. Наказание за это могло оказаться хуже смерти, но дальше скрывать он не мог.

Отец увидел недоброе во всём случившемся. От меня он узнал, как за Филиппом гонялась Смерть и разобрался в причине лучше, чем удалось мне; зная, кто я такая, он понял, что охота, возможно, шла не на мальчишку, а на его дочь, и потому не всё ещё было кончено.

Если происходящее было коварным замыслом Смерти, то она вела меня угодной ей дорогой, а я послушно следовала.

Как хорошо она знала меня и мои мотивы? Наблюдала ли она за мной все эти годы? Поняла ли глубину моей одержимости Филиппом? Использовала ли она это, чтобы заманить меня в навь?

В свете открывшейся правды меня терзали огромные сомнения, что всё, случившееся с Филиппом, было всего лишь злым роком, рано отметившим его линию жизни. Если мы были правы в отвратительных догадках, то мой возлюбленный стал всего лишь разменной монетой в тайной интриге.

Осознание обрушилось на меня немым оцепенением тела и яростью духа.

И эта была не единственная горькая новость.

Если я стану преемницей, то отец, как и весь наш род, остаётся без наследника, способного продолжить кровную линию. Значит, все его лишения были напрасны. Им жестоко воспользовались, обманули, не разъяснив происходящее. Но и разъяснений не с кого было потребовать.

В тот момент мне было жаль отца так, как ни разу до этого. На него пришелся чужой выбор, навсегда изменивший судьбу, хотел он того или нет.

Последней жертвой должна была стать я.

Значит, два самых дорогих мне человека и я сама должны были пасть в угоду Её замыслам.

Глядя на застывшее передо мной сосредоточие мрака, я поняла, что мы с отцом во всём оказались правы.

Горстка жалких людишек с их простыми презренными судьбами — ничто для Высшей силы.

Глава 20 Марта

Смерть обходила меня стороной, рассматривая с ленивым любопытством, словно одну из лошадей на конюшне.

«Ты выросла ладной девушкой, — заметил голос в моей голове. — Вот только руку жаль». — Её безупречное лицо тронула морщинка недовольства.

— Сожаление о том, что я зря отдала её Лешему? — пещеру окатило гулкое эхо. — Или о том, что она омертвела, когда я пыталась не дать тебе увести Филиппа?

Смерть остановилась, я развернулась к ней лицом. В том, что тогда под капюшоном скрывалась именно она, а не Жнец, забиравший души, я не сомневалась. Я знала, что могу одолеть прислужника нави — я мастер-маг Смерти, а он, пусть и сильное существо, но только провожатый. Сильнее Колобка и Всадника, и всё же мне не ровня.

В той схватке я ощутила невероятную мощь, какой могла обладать только высшая сущность. И вот вопрос:

— Зачем тебе понадобился Филипп?

Смерть улыбнулась отчётливее и снова двинулась по кругу.

«Ты ведь достаточно сообразительная. Что думаешь?» — Она играла в кошки-мышки и наслаждалась этим.

— Ты забрала Филиппа, чтобы добраться до меня.

«Как я и сказала, ты — умная девочка».

— Что тебе от меня нужно?

Снова улыбка. Она развернулась и неспешно двинулась вглубь пещеры. Я последовала за ней.

«Смерть», — с упоением протянул голос в голове.

Впереди плывущая тень взмахнула левой рукой.

Я перевела взгляд туда, где вспыхнула картина сотрясавшейся земли. Рушились жилища, расплющивая людей каменными глыбами и осыпая крошкой рухнувших стен и перекрытий. Трещали дороги, расползаясь и глотая повозки вместе с лошадьми и всадниками. В отчаянной попытке скрыться, люди, обезумев, неслись вперёд, затаптывая несчастных, свалившихся наземь. Словно издалека доносились отголоски детского надрывного плача и криков агонии.

«Ещё смерть», — махнула она правой рукой и я поспешила перевести взгляд на другую стену пещеры.

Пожары бушевали и неистовствовали, стирая поля и леса. Простые люди и слабые маги не могли бороться с разгулявшейся стихией, а сильные маги не всегда находились поблизости, а может, и не слишком торопились вмешаться, если не горели их собственные посевы и имения. Пожары перекидывались на селения, люди задыхались и сгорали заживо, вопя от немыслимых страданий.

«Снова смерть». — В голове зазвенело чужое восхищение.

Я наблюдала, как засуха одолела земли, покуда хватало глаз. От зноя выгорели пашни, высохли сады; облетели виноградники, оставляя бесконечные ряды оголённых лоз, меж которых дотлевала сухая тёмно-коричневая листва. Реки и озёра пересохли. Над низкими приземистыми постройками хлевов клубились рои чёрных мух, будто грозовые тучи. Люди страдали от жажды и голода, медленно и тяжко отходя.

«Больше смерти».

Рядом вспыхнула картина мора.

Мерзкие тошнотворные болезни пожирали людей живьём, расползаясь по телу страшными пятнами проказы. Сжирали язвами губы, крошили зубы, гноили глаза. Точно кислота, зловонная горчичная жижа пробивалась наружу, проедая в теле дыры.

«Одна лишь смерть!» — Исступленно провозгласила Хозяйка нави.

Смерть замерла у последнего миража, оставляя меня смотреть из-за своего плеча на то, как люди безжалостно истребляли друг друга, протыкая копьями, рубя мечами, сжигая и душа магией. Чудовищная размахом панорама войны была черна и страшна.

Жуткое зрелище наконец потухло, и она обернулась ко мне.

«Дела рук моих прекрасны, но сколько не дави эту жизнь, она всё лезет отовсюду! Снова и снова! С меня довольно! Я хочу уйти. Пришла твоя очередь».

— И почему я должна согласиться?

На лице Смерти поплыла ехидная улыбка.

Она посмотрела мимо меня и я обернулась, проследив за её взглядом. Там, поодаль, возник полупрозрачный дух, переливающийся радужным сиянием, точно чистый драгоценный камень, бивший солнечный свет на осколки. Филипп смотрел в пустоту, не замечая ничего вокруг.

Меня тут же потянуло к нему. Я поймала себя за мгновение до того, как сделала шаг навстречу: приказала себе не двигаться. Вид любимого не оставил меня равнодушной, но я сохранила видимое хладнокровие ценой неимоверных усилий.

«Заняв моё место, ты сможешь вернуть его яви. У него будет долгая и счастливая жизнь, пока однажды, став дряхлым стариком, он сам не явится к тебе», — шептала она мне на ухо, встав за левым плечом.

Расчёт Смерти был идеален — она точно знала, как сильно я люблю Филиппа; настолько сильно, что пойду ради него на всё.

Я приму на себя ответственность за его гибель, ведь это из-за меня его судьба оборвалась несправедливо рано. Не встреться он со мной — и мог бы жить дальше. Дышать и радоваться беспечному ветру.

Я стану новой Хозяйкой нави. Буду делать то же что и Она — отнимать жизни без счёта. Наверное, тоже заведу множество дочерей пока однажды не обведу вокруг пальца одну из них и не склоню занять уже своё место…

— Ты намеренно играла жизнью Филиппа, чтобы добраться до меня, — я обернулась к Смерти лицом; весь её план вдруг приобрёл кристальную чёткость, и ответ мне не требовался. — Это ты приговорила его к гибели от рук мага огня, но позволила спасти в последний момент. И дала нам год… Нет, не нам — мне. Ты дала мне больше времени, чтобы удостовериться: в нужный момент я буду покладиста и смиренна, лишь бы он остался цел и невредим.

Она не отрицала.

— И то кольцо в лавке… Его подкинула ты?

«Это было довольно оригинально и смело, не находишь? — Улыбка стала шире, источая смердящее подлостью довольство. — Второй раз ускользнуть от смерти сумеет не каждый. Вот так совпадение! — Мрак в Её глазах заворочался, заискрился. — Случай с оградой, что чуть не проткнула его голову, стал финальной точкой, чтобы убедить тебя в неминуемости его участи. — Она недовольно скривилась. — Здесь, признаюсь, я могла бы проявить больше изобретательности, но мне наскучила эта игра. Так что получилось без изысков».

Всё это было не более чем игрой… С жизнью ли Филиппа или моей. Она бы не позволила провести ритуал отречения и спасти любимого, а может быть, нашла другой изощренный способ убить его позже…

— Ты находишь это забавным. — Я не спрашивала.

«Смертные так любят повторять, что вся жизнь лишь игра. Но они правы! Всё это и есть только игра! И каждый играет, чтобы выиграть! Настал момент, когда победа за мной», — со смесью азарта и алчности протянула она.

Я смотрела на ту, что дала мне жизнь, но что это означает, она давным-давно позабыла. В этом существе не осталось ничего человеческого.

Мне было невдомёк, всегда ли моя мать была такой, или отпечаток наложило долгое пребывание в нави. Наверное, этого стоило ожидать, когда единственным занятием становится перерезание чужих нитей судеб.

— Ты ошибаешься, — произнесла я, стерев жестокую усмешку с чужих губ. — Я не займу твоё место.

Лицо существа пошло нехорошей рябью.

— Твоя игра напрасна. Я не соглашусь стать преемницей.

На моём горле сомкнулась рука. Она душила, но я не сопротивлялась, позволяя ей делать со мной что угодно. Я испытывала боль и не скрывала это. Однако, будучи мастер-магом Смерти и её дочерью, я могла принять конец, каким бы страшным и болезненным он ни оказался. И она видела это на дне моих глаз.

Смерть в ярости отшвырнула меня в сторону.

«Как смеешь ты, — шипела она, — играть со мной!»

Я села и растерла шею. Было ужасно больно, в голове звенело от удара о землю, но мне нужен был голос, чтобы ответить:

— Я твоя дочь и ничто твоё мне не чуждо.

<i>— Марта, — сказал мне тогда отец, — больше всего на свете Смерть любит играть. Это её единственная страсть, а значит, и единственная слабость.

Я нахмурилась, взглянув на него исподлобья.

— Ты думаешь, я поэтому…

Мне вдруг стало стыдно, что я и Она делим одно и то же влечение: любовь к играм, какими бы они не были.

Я просто обожала играть. Эта страсть проявилась в раннем детстве и не исчезла, когда я повзрослела. С поступлением в академию пыл не угас, только уступил место моей новой любви — любви к Филиппу. Эта любовь затмила для меня всё остальное. Но игры по-прежнему оставались моим любимым развлечением.

— Яблоко от яблони … — развёл руками отец. — Не печалься этому. Возможно, это единственный шанс противостоять ей.

— Но откуда ты знаешь, что она любит игры? Вы виделись дважды. — В первый раз она соблазнила отца, во второй принесла меня.

— В ту ночь она тоже играла, — отведя взгляд, ответил он, и я не стала расспрашивать, готовая биться об заклад, что эта игра была не менее жестокой и отвратительной, чем её игра с Филиппом. — Тогда я не придал этому значения. Но наблюдая за тем, как ты растешь, я подумал, что это может оказаться чем-то большим…

— Семейной чертой, — мрачно закончила я.

Отцу не оставалось ничего другого, как кивнуть.

— Размышляя об этом, я обратил внимание, что Смерть и игра нередко упоминаются вместе на протяжении веков, и ты же знаешь…

— …нет дыма без огня, — продолжила я излюбленной присказкой отца; он относился к тому сорту людей, кто первым делом подозревает неладное — скрытый умысел или глубинный смысл.</i>

Отец был прав. На ум действительно легко приходили десятки фраз, где смерть и игра шли рука об руку: играть со смертью или играть с жизнью и смертью; играть в прятки со смертью; со смертью наперегонки; обмануть смерть. Говоря, что играем с огнём, думаем что можем жестоко поплатиться, в том числе и собственной жизнью. Огонь нередко выступает аллегорией смерти…

Я поднялась на ноги, резким движением отряхнула платье. Мне не было дела до пыли, но я хотела показать, что происходящее не лишило меня разума.

— Я ведь должна добровольно согласиться на то, чтобы занять твоё место, иначе ты бы не предлагала мне спасение Филиппа взамен?

Слишком прозрачен был грубый шантаж, поданный мне под маской обмена.

Если бы Смерть могла попросту приказать любой из наследниц, стать Хозяйкой нави, решив уйти, то так бы и сделала.

Так почему она не приказывала мне?

Ответ мог быть только один: потому что не могла. Очевидно, она должна была получить моё добровольное согласие. Но духи, кто в здравом уме решится стать воплощением страха и ужаса на неизмеримо долгий срок? Никто. Поэтому она собиралась обменять моё согласие на нечто более важное, чем жизнь в яви.

«Ты думаешь, я позволю тебе уйти, даже если ты решишь его бросить?» — страшным голосом произнесла та, расплываясь и теряя человеческий облик.

Я отрицательно покачала головой.

— Я не думаю, что ты меня отпустишь. И я не собираюсь возвращаться без Филиппа. Если он остается здесь, то и я тоже.

Я взирала на существо передо мной и, казалось, видела всю отведённую миру погибель в прошлом, настоящем и будущем. Смерти было так много, что всякое желание жить истухало на корню.

«Я буду изводить вас обоих вечность», — угрожала она, наступая и подавляя волю к сопротивлению одной своей близостью.

— И даже так, ты всё равно проиграешь, — выдавливала я слова. — Ведь по твоему не бывать!

Смерть скрипнула зубами, последние лепестки иллюзии разлетелись дымом, исказив человеческие черты до неузнаваемости. Она походила на лютый кошмар, от мощи которого хотелось согнуться пополам, скорчиться в конвульсиях и закрыть глаза навечно.

— Впрочем, ты всё ещё можешь выиграть, — произнесла я, превозмогая одолевавший меня трепет при виде Её. — Предложи мне простую игру, где мне будут ясны правила и в которой мой выигрыш будет возможен. Если я проиграю, то стану новой Хозяйкой, а с душой Филиппа ты вольна делать что пожелаешь. Но если проиграешь ты, то отпустишь нас обоих и больше не станешь вмешиваться в нашу судьбу. Дашь каждому уйти в свой срок.

Пугающее создание нависло надо мной, заставляя задрать голову.

«Одна-ако, — протянула она, — речь её изменилась до неузнаваемости, — ты действительно моя дочь».

— Я хочу играть на равных. Не желаю становиться пешкой на чужой игровой доске. Даже ради Филиппа.

Это не было правдой. Но никому — никому — и никогда не удавалось уличить меня во лжи. Почему? Я всегда отыгрывала выбранную роль до конца. Бравируя и бахвалясь в этот самый момент, я искренне верила, что так оно и было. Ведь это моя игра.

— Сыграем? — из последних сил бросила я, вложив в вопрос столько вызова, сколько смогла.

Жуткий смех сотряс стены. Смерть закружилась под высокими сводами пещеры — завертелась, размахивая руками и возводя странные декорации.

Взмахнула левой рукой и передо мной возник длинный деревянный стол. Взмахнула правой рукой — и за ним встало двенадцать одинаковых стульев.

«Жалкой девчонке со мной не тягаться!

С народом щелчком могу разобраться.

Душ, не считая, сгребаю охапку.

И вот кто-то тявкнул!»

Она напевала мерзкую песенку, так походившую на то, чем потчевал меня позабытый в углу Колобок.

«Ты глупая девушка в летах любви.

Ты веришь в страсть до гробовой доски,

Но сколько вас таких иссохло от тоски?

Когда любимый и сорока дней не ждёт,

Другую деву к алтарю ведет.

Но мне тебя не убедить —

Веками глупость не убить,

Я принимаю вызов твой,

Поверь, с тоской.

Ты молода, наивна, веришь,

Что любовь побеждает всё!

Запомни, дитя: одна лишь смерть всегда получает своё.

Всё что любишь ты в нём —

Лишь призрак в сердце твоём».

За столом возникло двенадцать одинаковых Филиппов. Светлых и полупрозрачных, будто сотканных из белёсой дымки. Они выглядели так же, как в тот день, когда Филипп оставил явь: волосы в лёгком беспорядке, на плечах простая рубашка и сюртук.

Все Филиппы сидели ровно — каждый на своём стуле. Плечи опущены, голова чуть наклонена набок. Все они смотрели прямо перед собой.

«Один из них — его душа,

Другие — отражение».

Длинные тонкие черные пальцы с острыми звериными когтями легли на моё плечо, обжигая холодом.

«Они похожи все с лица.

Спроси у сердца мнение».

Голос, полный насмешки, перетёк из одного моего уха в другое.

«Твоя любовь всего лишь сон. Со временем растает он. Твоя иллюзия любви, — холод коснулся моей груди, там где под кожей билось сердце. — Против моей, — рука с раскрытыми веером обугленными пальцами проплыла перед моими глазами указывая на двенадцать недвижимых отражений Филиппа. — Внимательно смотри. Да выбирай, кто сердцу мил».

— Даешь ли слово, что он здесь? Мой Филипп?

«Слово», — прошипела темнота и застыла. Вокруг всё стихло и холод исчез, отступив.

Мне понадобилось несколько долгих мгновений, чтобы избавиться от наваждения безысходности и провала в груди, оставленного выжигающим касанием Смерти.

Я внимательно вгляделась в отражения. Они были неотличимы друг от друга — абсолютно одинаковые. Никакой видимой разницы не было, да и не могло быть, иначе бы игра потеряла смысл.

Я встала в стороне от стола, скользя взглядом по совершенному профилю Филиппа, повторенному множество раз. Он был знаком мне до последней мелочи.

— Филипп? — позвала я тихо, внимательно наблюдая, отзовётся ли его душа.

Всё двенадцать отражений остались неподвижными, напоминая скорее куски льда, нежели эфир душ.

Я решила обойти их по кругу, вглядываясь всё так же пристально. Проходя за спинами отражений, я смогла убедиться лишь в том, что ни от одного из них не веяло теплом жизни. Холодная печать смерти стояла на каждом из двенадцати.

Чары привязки, наложенные мной на Филиппа в академии, тоже молчали. Их будто и не было вовсе.

Достигнув края стола, я остановилась.

Все они, как по команде, вдруг повернулись и взглянули на меня. Двенадцать одинаковых голосов произнесли в унисон:

— Разве ты не узнаешь меня?

На лице Филиппов проступило незнакомое выражение презрительного превосходства. Оно принадлежало главному кукловоду, а не моему совершенству. Смерть продолжала издеваться надо мной, зная что определить Филиппа среди двенадцати попросту невозможно.

— Разве тебе не подсказывает сердце? — снова прозвучал в тишине голос Филиппа, полный ядовитого глумления.

— Я здесь, — произнёс один из них — тот, что сидел ближе ко мне.

— Я здесь, — вторил ему сидевший на один стул дальше, пока в том не попытался убедить меня каждый поочерёдно.

Я стряхнула накатывающее оцепенение и продолжила обходить стол, теперь заглядывая в их лица, в глаза. Останавливалась напротив каждого. Давала себе некоторое время подумать, после шла дальше.

Закончив круг, я задумчиво посмотрела на все двенадцать отражений.

«Ты готова сделать выбор?» — прозвучал полный нетерпения голос в моей голове.

— Да.

«Кто из них?»

— Перед тем, как отвечу, я прошу дать слово, что ты отпустишь меня и Филиппа, если я угадаю.

«У тебя есть моё слово», — проворковала Смерть уже предвкушая выигрыш.

Я снова сделала шаг, чтобы подойти к тому из двенадцати, который и был истинной душой Филиппа.

Откуда я могла это знать?

Я не могла, но сердце подсказывало мне. Возможно, это была любовь, но я склонна верить, что всё дело было в магии кольца на моём пальце.

Проходя за спинами у отражений, рядом с одним из них мне захотелось остановиться и вынуть руку из кармана — руку, на которой было надето кольцо. Я подавила желание, ничем не показав замешательство.

Обходя стол и заглядывая каждому из двенадцати в лицо, я ощутила то же странное притяжение, когда очутилась напротив своего Филиппа. Я не хотела идти дальше, но пришлось. Выдав себя раньше времени, я могла совершить непростительную ошибку и заставить Смерть сомневаться в том, играю ли я честно. И это могло стать поводом отменить результат игры.

Как только я сделала шаг навстречу выбранному Филиппу, оставляя за собой первый стул и первое отражение, я ощутила, что не хочу идти дальше.

На то, чтобы разобраться в ощущениях, у меня была всего лишь доля мгновения. Я тут же поняла, какую подлость затеяла Смерть и каким образом решила обыграть меня — как и я, она мухлевала. И до того, как она успела снова поменять одинаковые карты местами, я подняла руку и указала на того Филиппа, мимо которого только что прошла.

— Он! — резко бросила я, развернувшись.

Я не знала, увидела ли Смерть, что я догадалась, какое место за столом занимает душа или поменяла отражения из осторожности. Но душа Филиппа переместилась с одного из средних стульев на крайний, тот, который я уже оставила позади.

Вокруг раздался жуткий треск, будто пещеру смяло одним могучим усилием, и теперь её своды и стены сыпались прямо мне на голову. Отражения и душа растворились. Потух свет, оставляя меня в кромешной тьме.

Я на ощупь нырнула за ворот платья и вырвала крошечный флакончик из потайного кармана. Откупорила крышку и поспешила глотнуть каплю Живой воды, принесённую мною из яви, чтобы вернуться обратно, если на то будет воля духов.

Глава 21 Филипп

Распахнув глаза, я не понял, где нахожусь. Вокруг витал лёгкий сумрак полутени, но издали — должно быть, из окон, доносились пение птиц и шорох листвы, потревоженной ветром.

Меня мерно покачивало, будто в гамаке. Я обнаружил себя в хрустальном гробу, подвешенном на цепях, в абсолютно незнакомом месте. Наверное, я бы испугался, но в этот момент взгляд наткнулся на Марту.

Вблизи меня, бледная и недвижимая — точно мёртвая, она лежала на высоком массивном камне.

— Марта! — охрипшим голосом воскликнул я, почувствовав, как накатывает дурнота, тут же завозился, пытаясь выбраться.

Гроб закачался, я неуклюже вывалился на пол, подняться не смог — ноги не держали, подполз к ней, разом выбившись из сил, схватил за руку. Её кисть вдруг проломилась под нажимом моих пальцев, всё равно что прогоревшая в костре головешка, и рассыпалась чёрным пеплом.

— Марта! — закричал я, немея от ужаса.

В груди сдавило. Я задыхался, не понимая, почему она не приходит в себя, недоумевая, глядя на угольную пыль, оставшуюся там, где должна была быть рука моей возлюбленной. Мог ли я вновь её коснуться? Тут я заметил, что грудь её не вздымалась дыханием. Я потребовал ответ у ветра и замер, понимая, что не ошибся — она не дышала.

— Марта! Духи! Марта! — отчаянный рёв разодрал горло, слезы застили глаза.

В комнате возник мужчина. Я не видел, откуда он появился. Он приблизился к алтарю, на котором возлежало тело Марты, и посмотрел на девушку, хмурясь. Достал что-то из кармана — раздался звук вылетевшей пробки, открыл ей рот, надавив на челюсть, и влил жидкость из колбы.

Я не спрашивал, кто он и что делает, как не спрашивал, почему её глаза закрыты и почему она не дышит. Язык прилип к нёбу. Я подозревал страшное и не хотел услышать подтверждение своей жуткой догадке. Я отказывался в это верить.

Рыдал и надеялся, что если незнакомец суетится вокруг, значит, ей ещё можно помочь.

— Отойди, Филипп, — скомандовал он.

Не сразу вняв словам, я всё же отполз в сторону — ноги, как и прежде, отказывались повиноваться.

Я не мог унять рыданий, продолжая таращиться на неподвижную девушку. Попытался заткнуть себе рот, пока чародей произносил заклинание, встав во главе алтаря и совершая замысловатые пассы руками. Смысла происходящего я не мог уловить, но понял, что незнакомец являлся магом смерти, и я очень надеялся, что он знал, что делал.

— Позови её, — обратился он ко мне спустя время. — Ты слышишь, Филипп? Позови.

Я рывком бросился обратно к алтарю. Мертвенная бледность Марты никуда не исчезла. Она казалась такой хрупкой, почти стеклянной. Я коснулся пальцами её лба и ощутил обжигающий холод.

— Марта, — прошептал я.

От неё всегда исходило тепло. Тепло её тела, тепло нежности от прикосновения, тепло взгляда, когда она смотрела на меня. Больше тепла не было, и я не мог это пережить.

— Марта! — позвал я надрывно. — Марта, пожалуйста, очнись!

Наклонился, касаясь её ледяных губ своими. Слёзы, полные горечи, сорвались с ресниц и упали на её лицо.

— Марта, вернись ко мне. Ты нужна мне, — звал её я. — Не оставляй меня!

Чувство потери успело коснуться сердца и жизнь вдруг показалась хуже смерти. Без неё я…

Ресницы девушки дрогнули, веки тяжело поднялись и взгляд Марты въелся в мой собственный тем пристальным вниманием, которое принадлежало только мне — всегда только мне — мне одному в целом мире!

— Об этом можешь забыть, — тихо отозвалась она на жалкую мольбу не оставлять меня одного. — Поцелуй меня ещё.

Мы уставились друг на друга. А затем она тяжело прикрыла глаза, словно силы её иссякли.

Я, как последний идиот, поспешил поцеловать её снова, прекрасно понимая, что и вернувшись со смертного одра, она остаётся всё той же Мартой. И я был счастлив этим. Счастлив до боли, что она со мной. Дышит и смотрит на меня. Мне не нужно было ничего больше. Только Марта.

Тот день стал одним из самых кошмарных в жизни. Вряд ли я сумею его когда-либо позабыть.

***

Как только Марта немного окрепла, чтобы подняться, мы покинули ту жуткую залу. Мне не показалось, я был так слаб, что едва мог передвигаться. Нам понадобилась помощь отца Марты — Сергея Наумовича, чтобы очутиться в одной из гостиных дома. Там я узнал, что произошло после того, как отец призвал Вестника.

Слушать о минувших событиях и о собственной смерти было дико. Но я не прерывал, видя, что Марте нелегко говорить. Я понял это по тому, как она смотрела на меня, повествуя о минувшем, включая ту часть, о которой узнала от отца перед тем, как отправиться в навь.

Выслушав дочь, Сергей Наумович ушёл, оставляя нас наедине.

Пристальный взгляд Марты был полон напряжения. Я так хотел коснуться её, обнять, но не решался — такой строгой, неприступной, почти далёкой, казалась она в тот миг.

— Филипп, в том что с тобой случилось — во всём, — подчеркнула она последние слова, — виновата я, — я хотел перебить её, но она не позволила, коснувшись моих губ пальцами. — Я виновата уже своим происхождением, понимаешь? Из-за того, кем я являюсь, с тобой случились все эти ужасы. Мне так жаль, Филипп, что тебе пришлось пережить это. Моё сердце разрывается на части от осознания того, сколько боли я тебе причинила.

Я чувствовал, как по лицу текут обжигающие слёзы.

— Не решись я тогда коснуться тебя, всё было бы иначе. Твоя жизнь была бы лёгкой и приятной — именно такой, какой ты заслуживаешь, — она сглотнула и замолчала ненадолго.

Краски, возвращающиеся к её лицу, снова уступили место бледности.

— Но я осмелилась к тебе приблизиться и тем привнесла в твою жизнь страшные беды. Я не прошу твоего прощения, потому что не заслуживаю его. Только хочу, чтобы ты знал: я буду каждый день помнить о том, сколько зла тебе принесла.

Мне было так больно слушать её речи, но всё, что я мог, это глотать рыдания, до крови закусывая губу.

Она замолчала, положив свою левую ладонь — единственную, что у неё осталась, поверх моей руки.

Я не был удивлён словам Марты. Она всегда видела во мне несуществующего принца, достойного поклонения, восхищения, обожания. Никакие старания убедить её в обратном не действовали, и больше пытаться я не собирался.

Хочет обожать — пусть. Хочет восхищаться — сколько угодно. Она может делать, что пожелает и смотреть на меня до конца моих дней, но быть порознь, пусть и для моего же блага, я ей никогда не позволю.

Я накрыл её руку своей.

— Марта, — твёрдо начал я, собравшись и глядя в её тёмные омуты глаз…

Дочь Смерти. Я всегда ощущал этот пугающий трепет в её присутствии и теперь понял почему.

Ещё я подумал о том, что раскрыт наконец самый страшный её секрет, пусть до недавнего времени она и сама о нём не подозревала. С тайнами Марты было покончено.

— Я понятия не имею, что ты придумала себе на этот раз, но знай: расставаться с тобой я не намерен. Дай мне закончить пожалуйста. — Она закрыла рот, когда слова уже были готовы сорваться с языка; я выслушал её до конца и теперь настал мой черёд излить душу.

— Мне не нужна долгая жизнь, если в ней не будет тебя. Окажись тот день моим последним, я рад, что мы были вместе, — я перевел дыхание. — Красота неба или что там ещё описывают такие романтики, как я, превознося радость существования, возможно, прекрасны, чтобы любоваться и чувствовать себя счастливым. Но мне не нужно это небо и долгие дни под ним, если я не смогу разделить их с тобой, понимаешь?

Я не лукавил.

— И если есть плата за то, чтобы ты и дальше смотрела на меня вот так, как сейчас, взглядом, который доводит меня до дрожи в коленях, я готов её заплатить.

Опустив взор, я коснулся её лишенного продолжения запястья.

— Ты отдала за меня свою руку, и я хочу чтобы ты знала: я тоже готов к лишениям — что угодно, лишь бы ты оставалась в моей жизни.

Предательские слёзы снова сорвались вниз. Духи, я был сентиментальным до омерзения, но сейчас должен был всё сказать предельно чётко и ясно.

— Так что если собираешься бросить меня, для моего же блага, забудь! Слышишь! Забудь раз и навсегда! — Я решительно посмотрел в её глаза, готовый оказать любое сопротивление, какое потребуется.

— Я не собираюсь от тебя отказываться, — спокойно ответила Марта. — Возможно, для тебя так действительно было бы лучше. Но я не могу. — Взгляд девушки стал болезненно жгучим. — Боюсь, ты принадлежишь мне до конца времен, Филипп, — она нахмурилась. — И после.

В груди отпустило, я выдохнул свободнее. Щёки, конечно, тут же стали теплеть — Марта говорила именно то, что я хотел слышать, вряд ли подозревая об этом.

— Это мне подходит, — чувствуя одолевающее смущение, я всё равно не прятал глаз.

Всё, конечно же, закончилось поцелуем. Очень долгим поцелуем. Мне пришлось взять себя в руки. Рук на двоих у нас стало меньше и потому, должно быть, сделать это оказалось гораздо сложнее.

Мы тяжело дышали. Глядели друг на друга, как двое ненормальных. Это смущало ничуть не меньше, чем сам поцелуй.

— Нужно предупредить семью, что я жив.

— Только после того, как ты станешь моим мужем, — ультиматумом ответила Марта, не испытав при этом ни грамма неловкости.

— Марта, — мои щеки пылали. — Они страдают, думая, что лишились сына. Давай пошлём им хотя бы весточку. И дадим знать друзьям.

— Нет.

Мы упрямо уставились друг на друга.

— Я сам им напишу.

Марта отрицательно покачала головой.

— Я твой пленник?

Глаза Марты вспыхнули и она уверенно кивнула — мысль ей явно пришлась по душе. Это снова вогнало меня в краску.

— Мы можем провести обряд сегодня, — предложила она, — и тогда пиши родне сколько угодно.

***

Сергей Наумович сочетал нас спустя пять дней, когда я мог выстоять ритуал принятия в род до конца без посторонней помощи. Марта после хождения за черту стояла прямо, и если бы это не была Марта, я бы сказал, что она светилась, хотя лицо её оставалось спокойным, как и всегда.

Я распрощался со своей фамилией и принял семейное имя Марты. Мнение отца окончательно перестало меня волновать, но всё же я хотел написать ему сразу после обмена обетами. Марта сказала, что Сергей Наумович отписался моей семье и друзьям, как только покинул нас, тогда, после долгого разговора в гостиной.

В письме он не раскрыл правду о моём возвращении, решив, что с последствиями будет проще иметь дело на месте. Вместо того, чтобы сообщить счастливую весть, он пригласил всех на мои поминки…

Марта обо всём знала. Мне оставалось только скрипнуть зубами. В сотый раз я напомнил себе, что прекрасно понимал, что за девушку выбрал себе в спутницы. Так стоило ли удивляться?

Повинившись, она и не собиралась делать невинное лицо, как тогда, достав из-под стола молоток. Совесть у Марты была более чем своеобразная.

Да и долго думать об этом не получилось. Мы стали мужем и женой и могли наконец целоваться так долго, как нам хотелось.

***

Утром следующего дня я проснулся от приятных ощущений на шее. Меня ласково касались и гладили за ухом, ныряли под рубашку влажным и тёплым языком. Пока я не проснулся достаточно, чтобы подумать над тем, каким же длинным должен был оказаться этот язык…

Открыв глаза и чуть повернув голову, я увидел на собственной груди длинных тонких чёрных змей, скользивших по коже и ластившихся. Лишённый дара речи, провёл взглядом вдоль их тел, которые исчезали в глубине волос Марты, мирно спавшей на моём плече.

— Марта! — я в ужасе скатился с кровати, больно ударившись.

Девушка тут же очнулась и осмотрелась, ища опасность, но, не обнаружив ничего подобного, посмотрела на меня вопросительно.

— Змеи! У тебя в волосах! — ткнул я указательным пальцем в её растрепавшуюся после сна копну.

Она не выглядела удивлённой.

— Филипп, не волнуйся. Я тебе всё сейчас объясню…

Глава 22 Серафим Никифорович

От крепкого напитка голова пребывала в лёгком тумане. Стакан стоял на расстоянии вытянутой руки, рядом с софой, на которой я раскинулся более чем вольготно. Поза выглядела откровенно вульгарной для гостя, впервые переступившего порог чужого дома, но меня это мало заботило.

Сегодня соблюдение политеса интересовало меня менее всего. В этот самый момент я наблюдал за сыном, которого однажды потерял навсегда.

Филипп был зажат в тисках любви своей матери, которая никак не могла остановить сдавленных рыданий, и сестры, вцепившейся в его руку намертво, с противоположной стороны. Ему было больно — это легко читалось по натянутому выражению лица, но он стойко терпел неудобство, давая родным женщинам прийти в себя.

Тут же находились его близкие друзья. Я не сразу узнал, что и они приглашены к духам на рога, но Кирилл рассказал об этом.

Когда я сообщил о смерти Филиппа семье, все были просто раздавлены. Я не мог скрыть ничего из того, что случилось в тот вечер, включая свою роль в череде ужасных событий — жалким настолько, чтобы оправдываться или утаивать меру собственной вины в случившемся я не был.

Жена не желала меня видеть. Ксения впервые высказала мне всё, что думает о том, какими узколобыми и мещанскими были мои суждения, а сам я, по её словам, являлся самодуром наивысшей пробы. Я не злился на неё за это. Осознание того, что я не воспользовался единственным шансом предотвратить трагедию, разбившую нашу семью вдребезги, жгло сердце калёным прутом.

И вот мой Филипп — стоит напротив, свежее майской розы. Улыбается, пожимает руки матери и сестре, когда те не могут побороть желание коснуться его, чтобы убедиться, что всё это им не снится.

Мне и самому было не просто поверить глазам.

Я ослабил шейный платок и расстегнул пуговицу душившего воротника. Сделал ещё один глоток. Жидкий огонь обжег горло.

Тем временем на сидение рядом опустились. Сбоку возник человек, с которым я породнился вот уже как несколько недель, но впервые узнал о том накануне вечером, когда наше семейство прибыло в поместье.

— Вам что-нибудь необходимо, Серафим Никифорович? — поинтересовался хозяин дома, выглядя многим моложе меня.

— Благодарю, Сергей Наумович, всё, что мне сейчас требуется, у меня есть, — я повёл рукой в сторону наполовину опустошенного графина.

— Если у вас будут пожелания, не стесняйтесь сказать мне об этом немедля.

— Какие могут быть стеснения, мы же семья, — желчно заметил я, будучи достаточно нетрезвым, чтобы позволить себе большие вольности в обращении с новоявленным кумом, чем это могло бы считаться уместным.

Тот не мог пропустить вполне однозначные интонации мимо ушей.

— Мне жаль, Серафим Никифорович, что дети приняли решение без вашего благословения.

— Ах, оставьте, — махнул я раздраженно рукой. — Родительское мнение, похоже, давно никого не заботит. Сначала Ксения выбирает себе мужа сама… Но она хотя бы вымолила дозволение. А эти… — сверкнул я взглядом в сторону сына и новоиспечённой «дочери». — Они что, не могли подождать с клятвами, пока мы не прибудем?

Примириться с тем, что в жизни всё вдруг перевернулось с ног на голову было непросто, почти невозможно. В груди отпускало только при взгляде на Филиппа. Его согретое румянцем лицо несколько примиряло меня с действительностью. Он был жив и, судя по глупой улыбке, очень счастлив.

— Приношу извинения за решение Марты, Серафим Никифорович, — терпеливо повторил кум уже в который раз за день. — Я очень сожалею, что моя дочь доставила вам столько неприятностей.

— Чего сожалеть? — Буркнул я, когда очередная порция спиртного оросила горло. — Ты… Надеюсь, я могу позволить себе такое обращение? — переходя на гораздо менее формальный тон, я всё же удостоверился в том, что новый родственник не против, и только после продолжил: — …ты воспитал наследницу, не хуже, чем я Ксению. Тебе не за что извиняться. Но твоя дочь заставит меня облысеть раньше, чем это вышло бы у Ксении.

— Так выпьем за то, чтобы наши лысины оставались прикрытыми как можно дольше.

Мы чокнулись. А после подняли тост за здоровье наших детей и внуков.

***

Я следил за прохвосткой в чёрном весь вечер. Марта крутилась неподалёку от Филиппа, но не мешала ни родным, ни друзьям щедро одаривать того вниманием.

Наконец выпив достаточно, я, поймав её взгляд, указал на софу, приглашая на разговор. Она опустилась рядом, мы недолго помолчали.

— Рада, должно быть, что вышло по-твоему?

Марта не выглядела победительницей. Её лицо оставалось, таким же сосредоточенным и сдержанным, как и в нашу первую встречу — тогда, на зимнем балу, когда она не постеснялась дать мне отпор, ничуть не смутившись ни моих лет, ни статусов.

— Рада, — ответила она ровно.

Я снова выпил. Девчонка доводила меня до белого каления своей прямотой и отсутствием всякого почтения!

— Я и не сомневался, дорогая невестка. Не жаль руки?

— Не жаль. За Филиппа я бы отдала свою жизнь.

— Духи вас подери, — пробурчал я, чувствуя, как тухнет было вспыхнувший запал. — Тогда, — тяжелый вздох вырвался помимо воли, — совет вам да любовь. И спасибо тебе.

Посмотрел на Марту долгим взглядом, зная, что вряд ли когда-нибудь искренне приму эту девушку. Мне скорее хотелось вызвать её на дуэль и поквитаться; как выяснилось, она сыграла не последнюю роль в сговоре Ксении и Кирилла.

Но я так же был признателен ей, что она вернула нам Филиппа, не побоявшись сходить за черту. Я не знал ни одного мага, кто осмелился бы переступить порог нави. А она не просто ушла, но и вернулась. И не одна. Она сумела отнять у Смерти то, что та забрала себе. Она совершила невозможное.

— Расскажешь, что случилось в нави?

Марта отрицательно покачала головой.

Я уже пытался выспросить подробности, но ни она, ни Филипп, не желали раскрывать детали этой невероятной истории, заставляя меня скрежетать зубами.

— Хотя бы на смертном одре расскажешь?

— Вашем или моём?

Я только возмущенно крякнул и снова выпил.

— Убирайся с глаз моих долой. И если ты не сделаешь этого дурака счастливым, — кивнул я на Филиппа, — я достану твои кости из фамильного склепа, подниму и заставлю начищать наше фамильное серебро до скончания веков.

— Договорились, — Марта подала мне свою единственную руку.

Я протянул в ответ свою, скрепляя договор крепким рукопожатием.

P.S. Добавил буктрейлеры к первому и третьему тому в доп материалах.

Глава 23 Марта

Семья и друзья Филиппа испытали потрясение, обнаружив его живым.

В отправленном письме мой отец не раскрыл, что Филипп жив, но пригласил посетить наше поместье, чтобы провести несостоявшиеся проводы на могиле покойного. Поэтому Филипп не вышел встречать прибывших, опасаясь за состояние матери. Я и отец поприветствовали всех с дороги и, перед тем, как навестить место упокоения Филиппа, предложили выпить за упокой.

Этот ритуал был священен, и при упоминании почившего сына, брата и друга мы пили за Филиппа Серафимовича Перварай. Только после некоторого количества спиртного мой отец перешел к объяснению, что место упокоения Филиппа нельзя посетить, потому что я вернула его в мир живых.

Пелагее Витальевне поплохело, Серафим Никифорович и Ксения разом вспыхнули приступом жуткой ярости, посчитав слова жестокой шуткой. Друзьям Филиппа удалось удержать себя в руках, но выглядели они ошарашенно. А после к нам наконец присоединился Филипп.

Серафим Никифорович, к собственной чести, лучше всех сохранил видимое хладнокровие и буквально шипел на нас с отцом, вопрошая, за кого мы только что пили. Я взяла слово, чтобы сообщить тестю, что мы с Филиппом дали клятвы и теперь он принадлежит мне и моему роду. Тем более, что это представляется единственной возможностью для Филиппа начать жизнь с чистого листа, коль скоро было объявлено о его кончине. Так что Филипп Перварай навсегда умер, за что мы и выпили не чокаясь.

И только Серафим Никифорович и Ксения собрались выплеснуть на меня свою злость и претензии, как Пелагея Витальевна пришла в короткий, но остервенелый приступ гнева и велела мужу и дочери — в крайне невежливой форме — закрыть рты. Она прямо заявила, что не желает слышать от них ни единого слова, если их речи не о том, как они счастливы, что Филипп снова с нами. Скандал утих так и не разгоревшись как следует.

Дальше она обратила всё своё внимание и любовь на Филиппа и весь вечер не отрывала от сына счастливых глаз. И только она не повела бровью, когда ни я, ни Филипп не пожелали вдаваться в подробности того, как именно мне удалось вызволить его из нави, отбив у Смерти.

Серафим Никифорович и Ксения совершали попытки выведать и выспросить, но с оглядкой на Пелагею Витальевну. Мы не отвечали, а в препирательства они вступать не решались. Пусть мать Филиппа и казалась самым безропотным членом семейства, не считая младших, которых оставили в столице, но любому терпению рано или поздно наступает конец и тогда самые тихие могут превратиться в самых беспощадных и лютых. Вряд ли кто-то хотел расстраивать Пелагею Витальевну после того, как ей пришлось пережить утрату.

Друзья Филиппа и вовсе оставались в стороне, понимая, что пока наши семьи не придут к некоторому согласию, вмешиваться не стоит.

В конце концов Серафим Никифорович принял новость, что Филипп больше не является частью его рода и даже проглотил тот факт, что, кажется, никогда не узнает о том, что случилось за чертой.

Филипп настоял на том, чтобы мы ничего не рассказывали. Он не желал, чтобы я выглядела виновной в случившемся в глазах семьи. Я открыто заявила, что готова принять гнев его отца и остальных, потому как этого заслуживала. Но Филипп упёрся и попросил оставить решения в отношении собственной крови ему — он твердил что знает, как будет лучше.

Другой причиной его настойчивости явилось то, что он считал опасным раскрывать мою тайну. Он был уверен, что лучше, если знающих, что я дочь Смерти окажется только трое: он, мой отец и я сама.

Отец поддержал Филиппа.

Я не могла не заметить, что мой выбор ему нравился тем больше, чем больше мы разговариваем и отец узнавал, что за молодого человека я выбрала себе в пару.

Я уступила. Уступила только потому, что по сути для меня не было важным, узнает ли семья Филиппа или нет, но мнение двух самых дорогих для меня на свете людей имело значение. Если они хотят поступить так, что ж, так тому и быть.

Семья Филиппа решила погостить у нас некоторое время. Мать и сестру было не оторвать от моего совершенства. Я ревновала, так много они проводили с ним времени. Ревновал и Кирилл, но оба мы мужественно терпели в стороне, в ожидании, когда страсти поостынут.

— Ксения сказала, что Пелагея Витальевна вряд ли согласится покинуть дом раньше конца этой недели, — доверительно сообщил мне Кирилл. — Я бы не слишком обременил тебя и твоего отца, если бы задержался вместе с ними?

Обходительность Кирилла, как всегда, была безупречной. Он почти стал частью семьи, но пока, считаясь сердечным другом и женихом, решил проявить вежливость в отношении хозяев дома и получить их прямое дозволение; в этом был весь маг воды — щепетилен до последней запятой.

— Конечно. Мы будем рады принимать всех вас… — оглядела я друзей в беседке, куда мы выбрались на чай, ненадолго ускользнув от женщин. Серафима Никифоровича занял мой отец. Двум магам смерти — и теперь уже родственникам, было о чём потолковать, пока семейство Филиппа гостило у нас.

— Я хочу остаться на всё лето, — тут же обозначил свои позиции Григорий.

Максим прошипел ругательства в сторону друга и, кажется, хотел припалить тому что-нибудь. Григорий бросил в сторону мага огня недовольный взгляд, но ничего не сказал, вместо этого обратившись ко мне:

— Я сладил с третьей точкой, пора переходить к следующей.

Григорию действительно удалось раскрыть следующую точку канала, когда я покинула академию, увозя тело Филиппа.

И вот что случилось после того, как я отправилась в родовое гнездо.

В качестве объяснения скоропостижной смерти сына, Серафим Никифорович решил выбрать простую физиологическую причину — остановку сердца, которую позже подтвердили лекари, даже не видевшие тело. Все нужные документы были подписаны и занесены в учётные книги. Известная фамилия могла позволить себе многое, обладая огромными связями и богатством.

Правду знали только самые близкие. Помимо Серафима Никифоровича, о том, что случилось в ту ночь, услышали мать и сестра Филиппа. И поскольку Кирилл уже знал, что все они принадлежат к роду магов смерти, то сообщили и ему.

Григорию и Максиму пришлось довольствоваться официальной версией, но они, конечно же, не поверили в такую чушь, особенно после того, как я попросила их приглядывать за Филиппом и он, на их глазах, чуть не выпал в окно, а затем чуть не слетел с лестницы ранее, тем же днём, когда умер.

Но что им было делать? Требовать у семьи объяснений было немыслимо. Даже если семья решила утаить истинную причину, они были в своём праве.

Но горе есть горе и каждый переживал его по-своему.

Григорий записался на состязание стихийников. Он был раздавлен и никого не слушал. Выйдя на арену против своего первого оппонента, он, как и прежде, не сделал ни одной попытки защититься или отбить нападение, позволяя сопернику измываться над собой. Каждый раз оказываясь на песке, он снова поднимался — сломить гиганта оказалось не так-то просто, даже если тот не сопротивлялся.

Максим, делившейся подробностями того дня, говорил, что под конец поединка публика пребывала в гробовом молчании, видя как маг земли, разбитый в кровь, снова находит под собой опору и снова упрямо смотрит на противника.

Так продолжалось, пока Григорий не вспыхнул желтым заревом — третья точка раскрылась. Осознав, что цель достигнута, он с лёгкостью одолел соперника и перешел на следующий этап. Добрался до восьмерки, там проиграл магу воду, но совсем не опечалился по этому поводу. Он уже понял, чем является проигрыш и больше не собирался сокрушаться из-за ерунды. Тем более в свете настоящего горя, имевшего место ранее.

Сейчас он кипел решимостью продолжить труды над точками.

— За лето мы всё равно не успеем, — объясняла я очевидное.

— Ясный красный. Но я собираюсь наведываться к вам, чтобы учиться дальше. Ты могла бы давать мне задания, а я бы корпел над ними в академии. Ведь, насколько я понял, вы с нами не возвращаетесь?

Да, с восставшим из мёртвых Филиппом это было бы слишком рискованно. Со Смертью водились только маги смерти. Это поставило бы семью Филиппа и нас с отцом под удар и проверок было бы не избежать.

Увидев Филиппа живым и невредимым, Григорий и Максим не могли не понять, откуда ветер дует, пусть никто и не заговаривал открыто о магии смерти в их присутствии. Но спрашивать об этом они не стали. Их, похоже, не слишком заботило присутствие магии смерти в этой истории, коль скоро их друг оказался жив-здоров.

Покачав отрицательно головой, я взглянула на Филиппа и продолжила:

— Мы с Филиппом пока не говорили его семье, но подумываем всё же продолжить обучение. Уедем на юг, как можно дальше от столицы. Я переведусь, а Филипп поступит под новой фамилией. Городок маленький, столичных гостей вряд ли стоит ожидать. А если и так, мы всё равно будем проводить всё время в стенах местной академии.

Мне обучение было без надобности, но мысль, что Филипп окажется отрезанным от мира в моём поместье казалась печальной.

— Я с вами! — тут же откликнулся Григорий, а я спрятала улыбку, предвидя именно такую реакцию.

— Гриш, — взял слово Филипп, — не руби с плеча. Мы и сами обсуждаем эту мысль всего несколько дней.

— Если вы переводитесь, то и я. Я раскрыл точку за год! Я за год понял больше, чем за все предыдущие. Марта лучший наставник и поэтому я поеду с вами. Вы что, не рады? — нахмурился великан, требовательно уставившись на друга.

Филипп слегка растерялся.

Мы посоветовались, стоит ли делиться с друзьями. Рано или поздно, правда бы всплыла. Кирилл бы снова узнал первым и снова был бы вынужден скрывать тайну от друзей, зависнув в самом неудобном положении между новой семьей и старыми друзьями. Но даже в этом случае правда всё равно бы раскрылась. Они бы писали или наезжали, о чём чётко только что дал понять Григорий. Пришлось бы сказать, и тогда могло произойти то же самое, что и сейчас. Затягивать неизбежное и впутываться в напрасную паутину лжи представлялось бестолковой затеей.

— Хорошо. Я не против, — сдался Филипп.

По лицу Григория расползлась улыбка удовлетворения.

— И он тоже поедет, — повел он подбородком в сторону Максима.

— С какой стати? — возмутился тот.

— Что ты там один будешь делать? — ответил Григорий вопросом на вопрос.

— А Кирилл?

Все посмотрели на Кирилла.

— Это, наверное, очень далеко… — неуверенно замялся маг воды и отвёл взгляд.

Он, конечно же, не хотел уезжать от Ксении.

— Будь мужчиной, — подначивал его Григорий. — В разлуке чувства крепнут.

Максим закашлялся от возмутительного заявления с претензией на глубокомыслие.

— Кирилл, — вмешалась я. — Ты не обязан ехать. И я бы на твоём месте шагу не сделала из академии.

Кирилл меня прекрасно понял. Если бы этот шаг уводил меня от Филиппа, я бы с места не сдвинулась.

— Я тоже так считаю, — поддержал друга Филипп. — Да и Ксения меня живьём съест.

Они обменялись понимающими взглядами.

— Значит, поедем вчетвером, — подытожил Григорий.

— Я не соглашался! — яро протестовал Максим против такого самоуправства.

Григорий сузил глаза и посмотрел на него пристально. Тот вызывающе вытаращился, не желая уступать магу земли.

— Думаю, каждый может принять решение самостоятельно, — снова вклинилась я. — Время ещё есть.

Мы замолчали, каждый задумался о своём. Филипп сжал мою руку, я перевела на него взгляд. Что бы ни ждало нас впереди, главное — мы вместе. В горе и в радости. И даже Смерть не разлучит нас.