Про сестру говорили...

Глава 1

Про сестру говорили

Про сестру говорили – голос ее как мёд

И казалась девица доверчивей чем дитя

Ей досталось так много, да от судьбы щедрот

Не досталось ей только право уйти в закат

Про сестру говорили – волос ее что шелк,

И красивый стан ее ясеня посрамит,

Мне порою казалось – из глаз ее смотрит лис,

И кривились губы, и в горле клубился рык.

Я была серой мышью в тени своей сестры

Про меня говорили – нечего и смотреть

Я дичилась, кусалась, бежала в свой дикий лес

И жила там зверем – я стала своей у них

На двадцатой весне за сестрою приехал князь

Ее в жены брал, да на меня – смотрел…

Голуба

Про сестру говорили. На сестру смотрели. Ею восхищались, за ней ходили, выпрашивали хоть улыбку, хоть взгляд. Я тоже ходила за ней – тенью, что носит ее накидки, поправляет платья, подносит кубок…

Право, сестра моя ух как хороша. Волос у нее русый, прямой, длинный – из такого косы плести как песню петь. Глаза ее серые с голубизной, уста розовые, кожа нежная, стан стройный да ладный, руки – что крылья лебедушки. И голос… ах, какой у сестрицы голос! Нежный, мягкий, текучий, сладкий что свежий мёд, да речи ее ласковые, наивные и мудрые водночас. Такие речи лишь матушка наша умеет вести да сестрицу мою научила…

А меня не учила.

- Голуба! – даже окрик у сестры ладно звучит, да от того не менее сердито, - Голуба, где же ты?

- Я тут, Всемила, - отзываюсь я, - Надо чего?

- Батюшка созывает всех, - уже тише говорит она, стоя в дверном проеме. Смотрит насмешливо, как я тесто вымешиваю, в муке знатно изгваздалась. Сама стоит поодаль – лишь бы на платье не попало.

- А чего созывает то? – я останавливаюсь. Коль уж беседую, то и передохну заодно. Тесто вымешивать – то еще дело.

- А я знаю? Видать, объявить хочет чего, - сестрица пожимает плечами, - Ты поспеши, батюшка тебя ждать не будет.

Я лишь фыркнула. Действительно, чего меня ждать-то? Будто со мной советоваться станут. Думалось даже и вовсе не пойти, только батюшка наш нравом крут – осерчает, коли увидит, что не пришла. Любит он, когда вся семья слушает его, рты разинув. То матушка лишь с сестрицей да старшим братом, да старой нянькой собирается иногда, чтобы придумать чего хитрого.

Кликнула Маньку-Малину – тесто передала с наказом пирожки печь. У нее они вкусные получаются, а я учусь еще. Руки ополоснула, отряхнулась от муки, передник сбросила да побежала в горницу. Постою у стенки, может чего любопытного и услышу.

А в светлице уже братья все стоят – тоже видать спешили, едва умыться успели – рубахи мокрые у ворота. Старший то с дядькой младших ратному делу учат, по двору гоняют, изъясняются скверно. А чего Борен губы кривит, на меня глядя? И братцы, разбойники малолетние, покатываются. Ох… видать, не всю муку стряхнула. И убегать поздно уже – батюшка в горницу входит, а за ним и матушка с сестрицей. Я глаза скосила на платье, сама встряхнулась, волосы приглади… ах ты ж! Платок снять забыла! Упихала его торопливо за пояс и встала смирненько. И братцам кулак показала.

- Голуба! – матушка прищурилась, посмотрела с укором. Сестрица только заулыбалась весело.

Батюшка тем временем уселся, обвел нас взглядом. Две дочери, четыре сына только пятый, средний, уж год как в странствиях. И жена по левую руку сидит.

- Слушайте, дети. Нынче от Горазда грамота пришла. Пишет он, что в странствиях своих повстречался с князем Яном, что нынче правит в наших землях. Пишет, что к дружине княжеской присоединился. И пишет, что князь себе невесту ищет. В скором времени поедет князь на юго-восток через наши земли да завернет к нам в гости. Все слыхали?

Матушка подобралась, будто кошка перед прыжком. Видать, ей батюшка о том еще не сказывал, сразу всех созвал да говорить стал. О том, что далее будет, всем и без разговоров понятно. Всемилу будут князю показывать. Братец-то наш ушлый, красу сестрицы, видать, расписал так, что и не видя – влюбишься. А сестрица такая, что увидав – и вовсе пропадешь. Попал князь что кур в ощип – никуда уж не денется.

- Когда ехать будет? – спрашивает Борен спокойно.

- В этом месяце должон. Ты дозоры наши предупреди, пусть высматривают. Прекраса, вели деревенским наготове быть, абы угощение по первому знаку готовили. А ты, Всемила, готовь наряды свои самые лучшие. Голуба… - батюшка смерил меня хмурым взором, - сестре помоги.

Меня батюшка не любит. Я то в него уродилась и бабушку, не в матушку. Обделили меня красой, всю сестре отдали да братьям. И нрав скверный – ужо сколько пороли меня на конюшне, а я все не унималась. Даже имя дали кроткость обозначающее. Голубой назвали. А замуж меня равно никто не взял, да мне того и надо. Лишь недавно на меня рукой махнули, я и угомонилась, учусь вот по хозяйству хлопотать…

После того дня завертелась, закрутилась жизнь при тереме нашем. Первым делом столы отскоблили, печи выбелили, все покрасы подновили. Я иногда так и стояла – любовалась теремом, так хорош стал да красив. Дворы по два раза в день мели – пыль столбом стояла. Каждый день угощение хорошее готовили, вдруг де, сегодня приедет. Заодно вкусности готовить учились. Тогда и я руку на пирожках да пирогах набила – получше чем у Малинки стали.

А между тем осень подкралась. Иду по лесу – вроде и зелено еще, а нет-нет да видать желтеет листочек. Мне в лесу ладно, спокойно. Малины наберу, трав да кореньев для настоев, сяду у ручья да сижу, любуюсь как водица ключевая между берегов ютится. А лес шелестит, шепчет, поскрипывает. И травы на лугу волнуются.

Сестрица всё наряды перебирает, перешивает вместе с чернавками. Меня за вышивку посадила, в лес порою некогда сходить. Я то знаю, что ей тоже в лес хочется, да ее матушка не пускает. Бывает, сяду вышивать да про лес сказываю, как там пригоже, а сестрица губы поджимает, очами молнии мечет. Она себе платье задумала с мелкой мудреной вышивкой, да сладко так говорила, что окромя меня никому-никому доверить не может. Я и согласилась. Пусть. Себе я тоже платье придумала и втайне скроила да сшила. Нынче, едва время появляется, в лес сбегаю да сижу на пригорке, рунный узор по подолу вышиваю, как бабушка учила. Уже от вышивки в глазах рябит!

Князь Ян

Лес у рода Боричей знатный, могучий. Дубы, сосны, осины… Да, хороший лес. Богатый. Дорога в малиннике густом пробита, земляника в траве алеет, черничник проезжали… Первые грибы уже шапки кажут. На тропинках следы звериные видать, а про охоту мне Горазд уже сказывал.

- Далеко еще, Горазд?

- Скоро, княже, - отозвался юнец-проходимец, - Вона с того пригорка терем видать будет. А там еще чуток.

Дружинники приободрились, да и я рад – то только в байках да сказках мужи день и ночь в седле скачут, а на деле и им отдых нужен.

Подъезжаем к пригорку, глядь – выскочил на дорогу молодой волк. Встал столбом, смотрит. Кони фыркают, скалятся, головы нагнули, копытами бьют. А волк стоит, да стоит. Уж кто за лук схватился, кто за меч, а тут Горазд возьми да закричи:

- Вукка, волчья твоя душа, пшла прочь! – мечом замахнулся, волк аж присел да задал стрекача. Горазд меч в ножны вернул, да сидит, сквернословит, я едва не заслушался.

- Горазд, что ж это в лесах ваших творится, что у вас волки по дорогам скачут? – спрашиваю строго, поток слов обрывая.

Примолк юнец, смутился, да отвечает словами осторожными:

- Да тут на весь лес – одна стая. Умные они весьма, к людям привычные – не трогают никого, стада не гоняют, чужих волков не пускают на земли свои, да и сами редко людям кажутся. А Вукка молодая еще, все норовит отбиться от стаи, по лесам поскакать – сколько раз девок пугала не сосчитать уже. Но людей не трогает и ладно.

- Волков бить надо, - молвил воевода задумчиво, - Расплодятся, оголодают – устроят стадам потраву.

- Перебьем этих – другие придут. Вот те точно устроят. А эти пусть будут. Свои все ж. И вообще, то с батюшкой говорить надо.

- Верно, - киваю медленно, со значением, - Надо побеседовать с батюшкой твоим.

Тронулись мы, едем дальше неспеша, по сторонам смотрим, не выскочит ли еще что из лесу. И – верно. Поднялись наверх, уж и терем видать и деревню вдали. А слева девка стоит простоволосая, в платье мятом, за сосну держится. Смотрит открыто, внимательно, будто хозяйка на гостей случайных, непрошенных. И молчит. Я и не стал окликать, хоть и хотелось…

В тереме нас уже ждали. Старший Борич сам на пороге стоял, улыбался вовсю, будто другу старому. Во дворе муж молодой да отроков трое, шустрых да ловких. Слуги коней ловят, воинам помогают. Горазд меня привел к отцу своему, представил чин по чину. Борич старший Сивояром сказался, а муж молодой да отроки – сыновья его, старшой да младшие. Совсем они на отца своего не похожи, а вот Горазд им брат – похожи как листья одного древа, да один другого ладнее, девкам на любованье.

И тут выходит на порог женщина красивая, а следом за ней – девица еще краше. Платье скромное, стан стройный, щеки румянятся, глазки долу, только стреляют иногда из-под ресниц. В руках каравай да соль.

- Отведай, княже, хлеба нашего, сделай милость.

Голос у нее ласковый, нежный. Кланяется она смиренно, но цену себе знает, ниц не падает. Хороша у Сивояра дочка.

Голуба

Возле терема шум, гам, пыль столбом, слуги носятся будто ужаленные. Коней чужих всем табуном из ворот выводят, мужи незнакомые помогают в том. Я проскользнула тенью до терема, а там задворками – на кухню. И сразу помогать взялась, лишь бы никто побега моего не заметил. Матушка узнает – придумает мне веселья.

Вот опять – мешаю тесто, а сама думу думаю. Зря я из лесу вышла, но больно уж хотелось на князя посмотреть. И чего в нем такого? Седина уже в висках, весь из себя важный такой, неулыбчивый. А вот муж молодой, внимательный, с волосом русым – хорош. Выйдет сестрица замуж за князя, а я за мужа того молодого, ладно будет!

- Голуба, ты чего замечталась? – одернула меня Малина, - Тесто поспело первое, давай пироги делай, а я это поставлю поспевать.

- А где оно? – отряхнула я руки да пошла, куда направили, а после уж думать некогда было – только и успевай, что лепить да приглядывать.

Ох и умаялась, ох и упарилась! Хотела было сама пироги на стол отнести, мужа того вперед всех угостить, да не успела. А потом опомнилась – ну какая из меня невеста нынче? Вся в муке, в тесте, волос выбелен, руки в малине. Краса невиданная!

А меж тем отдых выдался. Собрались мы с девками чернавками да бабами поварихами у дверей, к холодку поближе. Языки чешем да пироги уминаем, что похуже удались. Девки про дружину да князя сказывают, а мне то неинтересно, но уши вострю за компанию.

- Воевода у князя строгий, - говорит одна, что кушанья носила, - Я подхожу с кувшином, а он зыркнул строго так, что я чуть было не опрокинула все на него. А он говорит мрачно, мол, вина не подавать больше, квасу только. А я и говорю, мол, квас и несу. Князь с Бореном так и захохотали, я вдругорядь кувшин чуть не выронила, поставила его скоренько на стол да сбежала из светлицы. Ну их, господ этих!

- А дружинники у них хорррошиии, - тянет Хавронья задумчиво, кончик косы теребя, - Охальники правда.

- Тебе только охальников и надь, - ворчит Малина, - Двух сразу, чтоб мало не показалось!

Девки смеются, а Хавронья улыбается только, будто скалится.

Меня в светлицы не зовут, даже сестрин кубок держать, я все с чернавками ночую, в сараюшке, не отваживаюсь к вечеру в горницу свою уходить. Даже сестру единожды за седьмицу дней видела, когда та звала помочь ей платье оправить. Мол, ни у кого, окромя тебя, сестрица, не получится. А платье красивое такое, что не вздохнуть! Красное, нитью золотой да янтарем мелким вышитое. К нему ленты искристые, шелка алого, да нити бусин янтарных. Сестрица хороша, чего уж говорить. И мне сказывала, мол, князю приглянулась, весной замуж за него пойдет. Я и рада – как уйдет она, так и перестанут к нам женихи шастать. А там братцы кто себе жен привезет, кто в странствия подастся… Да я в тереме все равно главной буду.

Как не старалась сестрица, я ей не завидовала. Только надеялась все увидеть того мужа молодого. Да и страшно было, что показалось, или что позабуду и не узнаю. Но никому о том не сказывала – засмеют окаянные. И как на зло за все время ни разу не увидала его, хоть уж и на луг хаживала, и в трапезной обед разносила, шуточки дружинников терпела. Неужто показалось?

Князь Ян

Скверно получилось. Сам того не заметил, как загостился у Боричей, Всемилой залюбовался. Меня меж тем дела ждут, воевода о них напоминать уж устал – хмурится только.

Боричи – богатый род. Не только на словах, но и землями и скотом всяким и мастерами по древесине и воинами сильными. Всемила – красавица из красавиц, весь стольный град только о ней говорить будет. Борен – отважный муж, видный. Я его уже зазвал в дружину, да он колеблется пока, отца оставлять не хочет. Горазд словам мастер, купеческому делу учится. Младшие же отроки ладными воинами станут, с такими и в поход можно, и в лес на охоту.

К слову, на охоту мы и не ездили. Дичи полным полно, за ней отроки ходят. Что ни день – связку гусей диких волокут или оленей лесных. Зря Борен за отца беспокоится.

На шестой день взял я воеводу, сели мы на коней да отправились в лес – поговорить без ушей посторонних.

- Слушай же меня, Добросмысл, - реку задумчиво, - Да думай со мною.

И сказываю ему думы свои о роде Боричей да Всемиле.

- Видно не крепко тебе запала девица эта, - бурчит воевода, - коль совета моего спрашиваешь. Мила ли она сердцу твоему, княже? Тебе с женой не одну ночь коротать, а всю жизнь прожить.

- О чем ты, Добросмысл? – останавливаю коня, хмурюсь, - Затем и советуюсь, что люба она мне.

- Была бы люба, совета бы не спрашивал, Ян, - воевода тоже остановился, - Была бы люба, увез бы сей же час и думать про советы забыл. Но что-то видать не то, коль думаешь.

- Ты, воевода, не забывайся. Я не просто муж иль дружинник. Я – князь. Мне прежде всего про княжество думать надобно, - реку тихо, - И про пользу для княжества.

- Лад в княжестве тогда, когда лад в сердце князя, в семье княжеской да в дружине.

- Весной я женюсь на ней, - молвил я спокойно да тронулся.

Дальше поехали молча.

Голуба

Обручился князь с сестрицей на шестой день, вечером. К тому она и наряжалась. Пообещал, что вернется весной из дальних краев, тогда и женится. А на седьмой день, с утра самого, собралась дружина да в путь тронулась, и братья мои сразу все поехали. Борен с Гораздом – в дружине, а младшие провожать. Батюшка остался порядок наводить, а матушка с Всемилой в светлице сестриной заперлись. Я тишком и ушмыгнула, пока никто не хватился. Дай, думаю, хоть напоследок попробую. Вдруг да увижу мужа того младого? В прошлый то раз чучело – чучелом у дороги стояла.

Скоро едут мужи на конях, да дорога петляет, а я напрямик по тропинкам лесным бегу. Так и перегнала. Платье, рунами расшитое, одела загодя, расправила, да стала на дереве, что через ручей перекинулось, макушкой в склон оврага уперлось. Стою, держусь за ветку, выглядываю. Может ближе встать стоило? А коль братья заметят? Ох, что будет…

Едут! Ох, едут! Слыхать как кони фыркают, как мужи переговариваются. Я вся вперед подалась, да так и шарахнулась в тень – первыми то три дружинника выехали, а за ними братцы мои с князем да тем самым мужем младым. Зашуршали ветки вокруг меня, оглянулись мужи настороженно.

- Вукка, пшла прочь! – слыхать голос Горазда.

- Не видать волчицы вашей, - отзывается кто-то насмешливо, - Иль ты каждому кусту кричишь то?

Я выглядываю осторожненько и вижу – муж тот прямо на меня смотрит, как и в прошлый раз. Увидал меня, видимо, когда я ступила.

Князь Ян

Что за девка? Стоит среди веток, лица не видать – тенью скрыто. Платье черное, рунным узором расшитое. Только глаза видно чуть. Может та же? Та девица так же стояла, в тени спрятавшись, и никто ее кроме меня не заметил. Выглядывает, смотрит да молчит. Позвать что ли? Иль она не просто так прячется?

Что ж за девка?

Голуба

Скоро сказы сказываются да тягуче время тянется, будто мед ранний к зиме. Отбыла дружина, младшие братцы вернулись через день – до границ леса нашего провожали гостей. В тереме покоя нет – едва прибрались, как пришло время урожая, все чернавки за грибами вышли, за малиной, за ягодой лесной, поздней. Дядька с братьями зверя по лесу гоняют, запасают добычу на зиму.

Тянется время, тянется, а вот уж весь лес золотом червонным нарядился. Зверь шубы к зиме примеряет, белки запасаются - все орешники обнесли под чистую. Люд к зиме одежду чинит, дрова из чащи таскает.

Вот уж лужи ледок ночью прихватывает. Лист палый серебрится красиво, инеем украшенный. Снег первый выпал – да на второй день сошел весь. И второй и третий сошел… Пятый остался, укутав землю в шубу пушистую. Как же бел и чист снег! Как приятно пробежаться по нему, торя тропку путанную! Как же славно вырыть с братцами пещерку снежную средь леса и сложить в ней очаг каменный, чтобы отогреваться после прогулки или охоты!

Сестра с матушкой да нянечкой в тереме сидят, приданое шьют. Матушка Всемилу еще и хитрости всякой учит, чтобы муж лишь на нее смотрел, чтобы никто при тереме княжеском ни про нее, ни против нее слова лихого не сказал. Как то и меня на посиделки свои позвали, стали сказывать всякое, что между мужем и женой бывает, да отчего детишки рождаются. Я поблагодарила смирненько за науку, а сама посмеиваюсь про себя – мне чернавки давно все как есть рассказали, да и видала как скотина домашняя друг к другу ластится. Чего в том такого то?

Спрашивали еще, люб ли кто? Я юлить не стала, сказала, что дружинник молодой, улыбчивый, приглянулся, да я к нему не подходила, имени не спрашивала – боязно мне. Посмеялись да позабыли.

Меж тем морозы начались, ручьи до донышка промерзли, реки уж по льду перейти можно. Снег в лесу хрустит славно, звонко, ветер до костей пробивает, сквозь шубу любую. Понадеялся дядька на лед, да над быстриной провалился – едва выгреб. Слег с жаром да слабостью, бредит порою. Третий день пластом лежит, батюшка ужо места себе не находит. Зовет меня, значится, в светлицу.

- Звали, батюшка? – стою смирно, очи долу опускаю. Батюшка пальцами по подлокотнику барабанит, смотрит на меня хмуро, тревожно. Матушка губы поджимает. Братец младшенький носом шморгает, рукавом нос утирает, смотрит испуганно. А сестрица где? А Борзята и Гойко?

- Звал, Голуба… - вздыхает батюшка протяжно, - Захворал брат мой младший, дядька ваш родной, Ратибор. Надо за травами да помощью к матушке идти, да Мала свести – пришла ему пора знакомиться с ней.

Боится батюшка, что откажу, да виду не кажет. Бабушка у нас нраву крутого, что не по ней – гонит в шею. Лишь меня привечает да слушает, может и даст трав целебных, не откажется родным детям помочь. И, видать, батюшка надеется, что братец тоже бабушке по сердцу придется, старших то всех завернула. Иначе как подойти то к ней, если меня замуж в дальние края возьмут? Я для виду стою, размышляю, хоть еще вчера решила, что пойду за травами для дядьки, коль к нынешнему вечеру не полегчает. Заходила нынче к нему – дух тяжелый стоит, мечется болезный, сквернословит, да и рана видать есть какая – кровь слышно сквозь запах трав да ткани мокрой.

- Хорошо, батюшка, завтра же утром пойду, - склонила голову кротко, очей не поднимаю, - А прежде дозволь дядьку осмотреть, чтобы бабушке все как есть рассказать. Может и сама чего присоветую перед уходом.

- Хорошо, Голуба, будь по твоему, - кивает батюшка, выглядит довольным, - Одевайтесь завтра с Малом потеплее, да берегитесь лиха всякого.

Напутствовал так напутствовал, ничего не скажешь!

Утром до рассвета выступили. Братцы проводить взялись до ухоронки нашей снежной, да встретить завтра к вечеру, по возвращению. Боятся к бабушке идти.

Студено нынче. Снег так и сыпется – не наст, не держит вовсе. До пещеры скоренько добрались, по торным тропам-то да дорогой знакомой. Там костер развели, погрелись, пирожками моими перекусили – я с собой прихватила на перекус да бабушку угостить. К тому рассвело давно, да сумеречно осталось – по небу облака ползут низкие, снежные. Я носом потянула – вьюгу слыхать. Надо поторапливаться.

За ухоронку мы редко ходим – лес наш, но мы в нем не хозяева. Вот пещерка наша в холме, на стороне, что к терему обращена. А за холм уж ходу нету братцам, батюшке да люду нашему.

Мал головой вертит, дорогу запоминает, как батюшка научал. Да с первого раза ни у кого не получится, а во второй может и не пойти. Я и наказала ему под ноги смотреть больше, не трудиться попусту. Послушал братец, лишь в четвертый раз в снег кувыркнувшись. И ладно.

Недалече до избушки бабушкиной. Слегка за полдень дошли – как раз вьюга начала подниматься. В летний день я бы к вечеру могла обернуться, но зимой поспешать не следует. Славно то как на полянке у нее! Колодец, плетень низенький вокруг огородика, избушка замшелая, от прабабок оставшаяся, из трубы дымок вьется белесый. Я с себя да братца снег в сенях сбила, стукнула в дверь для порядку.

- Бабушка!

- Здравствуй, внучка, - от печи доносится ласковое. Чего-то она гремит там котлами? – Принеси водицы, милая!

- Сейчас! – подхватываю ведра привычно, бегу обратно на улицу, пока ветер не взвился. Ворот колодезный скрипит, вода холодная, коркой ледяной покрывается мигом, да я тороплюсь – боязно братца с бабушкой оставлять, да и холодно на улице.

Возвращаюсь – живой братец. Сидит на лавке, перебирает что-то, поглядывает на бабушку испуганно. Та посматривает на него, да веселится. То оскалится, то улыбнется. Я по указке ее воду в котлы залила, помогла у печи да села репу мыть да чистить. Только пирожки выложила, чтобы оттаяли. Сижу, сказываю про болезнь дядину, да про рану скверную, с переломом, которую лишь на второй день заметили. Хмурится бабушка, уточняет всякое, губы поджимает как батюшка – точь в точь. Уставила котлы в печь, присела на лавку, смотрит тревожно.

- Худо дело, милая, - говорит тихо, - Тут одними травами не помочь, надобно мне самой идти, спасать сына от смерти лютой. Не хочется, но надобно, ибо ни рассказать ни научить не сумею, чтоб ты запомнила да выполнила в точности.

Ходит, хмурится, травы, что пучками по стенам развешены, перебирает, шепчет чего-то. Потом посадила нас с братцем перетирать всякое в ступках и в мешочки складывать. Угостились пирожками моими – бабушка все нахваливала, нахвалиться не могла. А там вскорости и съестное поспело, да мы затягивать не стали – покушали и до позднего вечера, до ужина самого, помогали бабушке с лекарствами. Я ей сказывала, чего в тереме нашем с лета произошло, про сестру с матушкой, про князя и дружинника смешливого, про братцев старших да младших. Бабушка все на матушку с сестрой ругалась, мол, лисицы хитрые, сами себя обхитрят однажды. Она, помнится, от того и разругалась с батюшкой, что он матушку в жены взял да к краю леса перебрался, к людям поближе, к дедушке нашему, а за ним и дядька потянулся.

Сказывает бабушка про лес, про прошлое, быльки да небылицы. Братец слушает, рот разинув – залетай птица да плети гнездо, не заметит! А потом сам сказывает путанно, как за белкой гонялся, как мы пещерку снежную рыли, а снег холоднючий! А потом снова слушает, пока не засыпает.

Уложили мы мальчишку, а сами сели серьезные беседы говорить да мази целительные в горшочки закрывать. Я ей и сказываю про платье, мол, вышивала как ты учила, а меня все равно один увидал и, кажется, братья почуяли. Веселится бабушка тихонько, да уточняет что как да где, да сказывает как ловчее да правильней. Славно с ней, спокойно, интересно.

Встали мы спозаранку, да лишь к полудню ближе сготовили да собрали все как надобно. К тому и метель присмирела, перестала с ног сбивать. Мы перекусили поспешно да в путь выступили, дабы до заката успеть.

Идем, согнувшись, против ветра. Я первой – тропу торю да дорогу показываю. Следом бабушка, да братец ее поддерживает. Крепкая она, да все равно, трудно ей уже. Видать, к лету пора к ней перебираться, помогать да учиться. Идем мы медленней, чем вчера, да и ветер сызнова поднялся, снег мелкий в лицо мечет. Сколько прошли мы? Вроде помню, да дороги не видать за мутью белесой. Правее тут взять или левее обойти? Замерла я, стою, слушаю. Не слыхать ничего – только снежный перезвон тихий да скрип под ногами.

Остановились бабушка с братцем рядом, тоже стоят да смотрят, прищурившись. Скверно получается. Только и остается что вперед идти, да надеяться что к приметному чему выйдем. Тронулись мы. Бредем. Слыхать как братец сквернословит тихонько, в ворот. Я деревья примечаю по прямой, может сложится правильно выйти? Или хватит уж дурью маяться да…

Взвыло за спиной, да заливисто так, голосисто! Оборачиваюсь испуганно – скалится бабушка, тяжко на палицу опираясь. Братец вздрагивает. Тьху ты, нашли когда шутки шутить! И тут слышу… Ответный вой раздается. Немного левее пути нашего. Слава предкам! Выбрались!

Отогрелись с братцами в пещерке, да пошли дальше. Путь знакомый, к закату вышлик терему. Присесть не успели, как бабушка нас с Малом к дядьке потащила. Все травы и мази свои вытребовала и занялась врачеванием. Отец рад видеть нас – велел выдать всем пятерым вина горячего с травами, велел бабушку слушаться и по первому слову все нужное выдавать. Умылась я скоренько, руки сполоснула да вернулась к дядьке – помогать врачевать. Лишь под утро угомонилась бабушка, посадила чернавку сиделкой да всех помощников спать разогнала, и сама прилегла в горнице гостевой.

К второму дню пошел дядька на поправку, начал людей узнавать. Бабушка Радимира ему вставать запретила пока, поругалась для порядку, да сказала, мол, выдюжит скоро, и зарастет все хорошо – к лету хромоты не останется. Батюшка повеселел, с бабушкой говорит приветливо, ласково. Матушка же с сестрицей почти не показываются – простудой легкой отговорились.

Оттаяла бабушка. Ворчит немножко, но улыбается, внуков всех милыми называет. И Мал ей, видать, понравился – учит чему умеет, про травки рассказывает, секреты всякие целительские. Сидели мы как-то вокруг дяди, а она нам бает то сказку, то про то как рука сгибается, и что там внутри, то быльку старую, про прадеда своего, как он на люд лихой охотился.

Показала я ей платье свое, рунами расшитое. Похвалила бабушка, подсказала кой-чего дивного, тайного. Надоумила платочек вышить особый, жениху подарок памятный.

Лишь на пятый день, поглядев еще разок дядюшку, назад засобиралась, меня и братцев проводить попросила до избушки. Погода ладная выдалась, так что и туда и обратно хорошо добрались, еще и по хозяйству помочь успели. По дороге Малу приметы дорожные показали, как пройти правильно. Бабушка нас обязала прийти к перелому зимы.

Князь Ян

Скверная зима в краю южном, теплом. Все дожди да дожди, а коль снег – так истаивает мигом. Лишь к излому зимы мороз прихватил, да и то ненадолго.

Сосед южный – лис хитрый, уж скользкий, с ним и так и эдак договариваешься – улыбается да свое лопочет. Все норовит на дочери своей женить, да видели мы ту дочь – от нее даже воевода шарахнулся, три дня плевался ходил. Не выгодно нам с соседом родниться, и дочь его мне не по сердцу, да торговлю налаживать надобно. Еле отбрехался, что меня, дескать, невеста ждет – вон братья ее старшие.

Сосед и сцепился языком с Гораздом, и так и эдак к нему, и обещает всякого, коль откажется князь от сестры его… Приходил потом Горазд, сквернословил, зверем на меня смотрел, разговоры пересказывая. Да мне то побоку – сдвинулось дело, перестали мы воду из пустого в порожнее переливать. А там и Горазд разохотился, так соседа заболтал, что тот уже и не рад был, сам в словах своих запутался, выдал как-то такое, что мы потом долго ходили, посмеиваясь тихо.

Как на весну дело повернуло, договорились мы таки с соседом к согласию общему. Не так нам уступили, как хотелось, но и то хорошо. И я, и дружина моя, уж по родине истосковались, выехали спешно, даже гонца вперед не выслали – догнали бы мигом. Добрались до гор – а они в снегу все, серебрятся издали, белеют, взгляд притягивают, по снегу истосковавшийся. Быстро перевал проскочили, по хорошей погоде-то, в стольный град помчались споро – надобно мне к женитьбе готовиться, проверить что готово уже, что нет, чего творится в столице моей…

Да вот, еду, и понимаю – не помню как Всемила выглядит. Безразлично к ней сердце. Не рвусь я к ней. А девка та, из лесу, так и стоит перед глазами – все смотрю по обочинам, вдруг де появится? Неужто прав был воевода?

Отправил я дружину вперед, а сам делами отговорился, трех мужей верных с собою взял. И отправился в вотчину Боричей.

Голуба

Сижу я на пригорке, греюсь, солнышку весеннему лицо подставляя. Смотрю как волчок серый за хвостом своим гоняется, прыгает весело по сугробам пожухлым и грязи холодной. Ладно то как! Мы с братцем Малом все больше у бабушки живем, делу лекарскому учимся, за травами первыми по лесу бегаем. Батюшка с матушкой перестали меня неволить, слова супротив моих прогулок не кажут. Что же им бабушка сказала такого, когда зимой за дядькой приглядывала?

Сестрица вот только говаривает иногда, сверху вниз глядя на меня, мол, скоро совсем дикой, лесной станешь. По очам вижу – в лес хочет, да матушка не пускает.

Сижу я, греюсь на солнышке, как вдруг вижу – волчок уши навострил, смотрит сторожко. А потом пригнулся и шмыгнул в заросли травы прошлогодней. Чего то он? Вскакиваю я, смотрю вокруг внимательно, опасность выискиваю. Ох, слыхать! Едут всадники – кони копытами по грязи шлепают, сбруя скрипит да бряцает, беседу ведут тихую. Я – в кусты, в заросли что над дорогой, поглядеть, кто такой по лесу нашему едет.

Ох, неужто!

Четыре всадника да четыре коня заводных. Один из всадников – тот муж смешливый, да и другие из дружины князевой, я их запомнила – едет вот охальник редкий, Хавронью нашу оприходовал, летом папашей станет. Ох, не о том думаю! Чего это они так рано приехали? Свадьба ближе к лету назначена. Или они за гонцов нынче, весть какую батюшке несут? Ладную или скверную?

Смотрю на них, а беседу не слышу – далековато сижу, но ближе никак. Переступаю мягко вокруг дерева, чтоб невидимой остаться.

Хрусь!

Замерла я. Воины насторожились, закрутили головами, да не заметили. Поехали дальше.

Присела я, задумалась. Показаться аль нет? Не станет ли то во вред? А тут и Мал подступает ко мне, мол, пойдем домой, сестрица. Я и пошла. Постеснялась при брате за всадниками следовать.

На следующий день отправились мы за живицей березовой да за дровами. Поставили колоды да кувшины битые – набирается потихоньку, и разбрелись сухостой искать. Выбрела я почти к опушке, увлеклась сильно. Не заметила, как подкрались ко мне, да руку на плечо положили.

Князь Ян

Стали мы лагерем на опушке, не хотелось мне к Боричам ехать. Да казалось все, что мелькнула вчера тень на горушке у дороги. Знакомая такая тень, что так и тянуло по лесу пройтись. Что за наваждение? Что за колдовство? Почему я вообще о девке этой думаю? У меня невеста есть! Мне о княжестве думать надобно, а не о мареве лесном. Но нет – стоит все перед глазами.

Утром в лес ушел – дров набрать да проветрить голову, может и выветрится из нее образ навязчивый. Час хожу, два, глядь – девка идет, в шубу закутанная, веток охапку несет и приседает порою, еще набирает. Стою я за деревом, смотрю на нее… Неужто она? Она! Сполз капюшон – волосы черные, глаза серые, задумчивые. Подошел я к ней, околдованный будто, да руку на плечо положил.

Опрятнула, обернулась, смотрит испуганно. Рот открыла – будто сказать хочет чего, да не решается. Да и я смотрю на нее. Что говорить то? Что она перед глазами моими стоит все время? Я же не девка, сказывать такое. А чего ж еще?

У нее в руках веток охапка расползлась, да на землю посыпалась. Опомнилась девушка, отвела взгляд да присела - дрова собирает. Я присел рядом.

- Давай помогу? – говорю. Она посмотрела испуганно, кивнула, ответила тихонько.

- Помоги, сделай милость, добрый человек.

- Кто ты? – спрашиваю, подбирая ветки.

- Да так, живу тут у бабушки. А ты из дружины князевой? Я осенью видела – ты рядом с ним ехал.

- Да, - киваю согласно, - Из дружины.

Значит не знает, что я и есть князь? Ну и пусть.

Голуба

Ух, как сердце колотится! Напугал, окаянный. Или то от другого? Помогите, предки! Что же делать, как же быть? Что ж ты, сердце, колотишься так, что на весь лес слыхать!?

Рассыпалась вязанка моя, собирать пришлось. Помог мне, почему-то. И дальше взялся провести, до кудова можно. Говорил приветливо, спокойно, я и успокоилась понемногу. Муж да муж, что в нем такого? Что ж мне неймется-то? Отчего смотреть хочется? Почему плечо огнем горит от прикосновения его? Отчего в дрожь бросает?

Вышли мы к месту, где условилась я с братом встретиться. Там уже одна охапка лежит, а самого братца не видать – то ли погулять пошел, то ли еще набрать. Мы тоже свои охапки положили, встали друг напротив друга. Что говорить то? Что дальше? Попрощаться да разойтись?

Князь Ян

Стою я, значит, перед ней, будто дурак какой и слова вымолвить не могу. Ищу в голове хоть что-то, да не находится ничего. Да что ж такое-то? Третий раз девку вижу – первый раз говорю, а слов нет! Оглянулся я нервно и понял, чего сказать – незнакомый лес, а дорогу я вовсе не заметил. Вернуться надобно к дружинникам своим.

- Девица красавица, выведи меня на опушку, где мы встретились, - говорю, гордость придушив слегка, - Я твой лес совсем не знаю.

Кивает смирненько, идет – путь показывает. Я догнал ее в три шага да иду рядом, за руку взяв. Вздрогнула она, покраснела как маков цвет. Неужто нравлюсь? А спросить не решаюсь. Помогаю ей через колоды прыгать, ручейки переступать. Вот и опушку видать – место знакомое. Останавливаюсь, за руку держа ее. Сказывал мне друг, что видятся ему иногда девки. Чтоб перестала видеться, довольно на сеновал ее свести – мигом забывается, будто не видал никогда. А у меня невеста, и свадьба скоро…

Развернул ее лицом к себе, обнял мягко. Что, у меня девок не было? Поцеловал. Задрожала будто осинка, вырваться попыталась даже, да я ее обнял крепче, не отпустил. Минута, две – сама уж ко мне льнет, дышет тяжко, да и я не легче. Сбросил я плащ – постелил на траву прошлогоднюю. Уложил рядом с собой, шубой укрыл.

Девка…

Голуба

Вернулась я домой лишь к вечеру – губы горят, тело болит, усталость такая, какой не видывала никогда. Братец смотрел на меня подозрительно, принюхивался. Бабушка как увидала меня – мигом все поняла, запричитала, забегала, братца выгнала. Дала отвару от болей да присела напротив, хмурится.

- Неужто разбойник какой снасильничал?

- Нет, бабушка, - говорю голосом слабым, почему-то. - Дружинник княжеский, помнишь, я сказывала, смешливый такой? Встретила я его в лесу нынче, вот и…

Рассказала, все как было. Сидит бабушка, думает, бормочет чего-то, пальцами по столу перебирает.

- А ты ему платочек заветный отдала?

- Да, бабушка, подарила. Только невесел он был отчего-то. Хмурился, но подарок принял, поблагодарил. Еще поцеловал напоследок.

- Обещал чего?

Я головой покачала. Молчал он больше, ни имени не сказал, ни моего не спросил. Кто я ему? Не жена, не невеста, не полюбовница. Вспомнит ли?

Князь Ян

Странно мне – вроде и легче стало, а ее лицо испуганное перед глазами стоит. Руки все тянутся рядом ее нащупать, обнять, овладеть. Не было никогда такого ни с одной девкой!

Вернулся я к лагерю своему, а там дружинники – повскакивали, смотрят с облегчением.

- Вернулся, Ян! Мы уж и не знали что думать, - говорит Веселин, - По округе прошлись, да не нашли тебя. Где ты хоронился-то?

Подсел я к огню молча, вина теплого выпил, да каши отведал. Примолкли мужи, переглядываются, не могут в толк взять, чего тут творится. Посидел я так чуток, да спать лег, в плащ завернувшись. Отчего погано мне так на душе? Отчего мечусь я, то думая как бы найти ее в лесу этом, то надеясь забыть, будто не было ее. Платочек этот еще… Достал я тряпочку эту – узор рунный, мелкий, красивый, стежок к стежку. Колдовской, небось. Выкинуть хотел в костер, да рука сама по себе потянулась, чтоб ближе к сердцу припрятать его. С тем и уснул.

Утром на нас Борзята и Гойко набрели – обрадовались очень, взялись до терема провести, решив, будто заблудились мы. Все о братьях старших спрашивали, о краях южных. Странно было бы от сопровождения отказаться и исчезнуть, пришлось таки ехать к Боричам.

Всю дорогу по обочинам смотрел, все надеялся, что девка моя лесная встречать выйдет. Но нет – ни следа, ни тени, ни марева. Марево она лесное. Но платочек-то вот, лежит у сердца.

Совсем я с этой девкой свихнулся!

Скоро уж терем, Борзята вперед побежал – предупредить, а Гойко рядом едет, на лошади заводной, да принюхивается отчего то. Тут вскинулся – видать волчка мелкого, годовалого. Голову на бок клонит, смотрит внимательно, да вдруг как зарычит, будто волк взрослый!

- Лесьяр, брысь с дороги! – кричит Гойко, замахиваясь, - К нам гость едет!

Волчок рыкнул сызнова, но с дороги отступил, в кустах спрятался.

- Отчего он взвился на тебя, княже? – спрашивает отрок удивленно, - Неужто вы хозяйке леса навредили?

- Хозяйке леса? – спрашиваю, дыхание затаив. Неужто девка?

- Вукка, волчья душа. Волчица черная. Горазд говорил, вы с ней осенью столкнулись. Она этой зимой стала хозяйкой леса, а Лесьяр – брат ее младший.

- Нет, не видал я ее в этот раз, - отвечаю твердо, разочарование скрывая.

Волчица… тьху ты.

У Боричей не изменилось ничего, только дядька их хромать стал. Я же смотрю на Всемилу – и не понимаю, отчего я так смотрел на нее? Девка как девка. Бледная, будто солнца не видывала. На носу да щеках веснушек чуток. Русая с рыжинкой. Поговорить не о чем с ней – на все ох да ах, а сама смотрит на меня, будто на добычу желанную. Вовсе мне тоскливо стало. Пришел я вечером к Сивояру, говорю прямо, так мол, и так, не люблю я Всемилу, не могу на ней жениться. Сивояр и спрашивает, как мол, не можешь? Ты, князь, слово давал? Давал. Ты договор подписывал? Подписывал. Что ж ты от слова своего отказываешься?

Я так и сел. Как так, договор? Когда сподобился? Что мне так голову замутило, что я подписался? Вспомнил с трудом, что была грамота такая. Я свою в стольный град отправил, там мол, безопаснее будет и все знать будут, что да как. Скверно получается… Что ж делать?

Борич хмурится, глядит серьезно, недоверчиво.

Уехал я следующего дня. От злости и расспросить забыл, слыхал ли кто о девушке, что в лесу с бабушкой живет. Но того так не оставлю, откажусь от Всемилы и отыщу марево свое лесное. И почему я имени ее не спросил? Помутился разум мой, хоть к волхвам иди, за исцелением. Все же, прав был воевода… прав.

Голуба

Истаяли снега. Не бывала я больше в доме отчем, все больше с бабушкой по хозяйству суетилась, иль гуляла по лесу. Укрылись деревья дымкой зеленой, прозрачной, зацвели вишни и яблони. Цветы ранние весь лес сплошным ковром укрыли. Первыми – подснежники, да отцвели скоренько. За ними – первоцветы заткали поляны узором фиолетовым да зеленым. Птицы весь день поют ласково, веточки ищут, пушок со шкурок зимних, чтобы гнезда выстелить мягонько. Вот олениха идет сквозь кусты – оглядывается пугливо, да меня не замечает. Там зайцы прыгают, грызут что-то. А вот хвост лисий мелькнул – шерстинки рыжие на кусте оставил. Живет лес в полную силу, спешит, красуется…

Уж на лето повернуло, зелень заткала все. Мы в огороде трудимся – садим, поливаем, ухаживаем всячески. Мал почти каждый день добычу домой несет. Сказывает, что волк чужой в лес забегал, да он братьев позвал, чтобы прогнать, меня не тревожил. Подрос Мал за три месяца, повзрослел. Взгляд серьезней стал, хватче. Уж одиннадцатый год пошел отроку, взрослое имя зимою дадено, Малом по привычке зовется. В ратном деле гож, да руки растут правильно – думает к лету в село пойти, к мастеру, что с деревом работает. Коль не по нему дело окажется, к кузнецу отправится. Внуку Радимиры, братцу моему, никто не откажет, научат, чему смогут.

Бегает Мал частенько домой – с братцами играть, делу ратному учиться. Вести приносит всякие, грустные да веселые. Что Всемила злится от чего-то, чернавкам житья не дает. Да и матушка с батюшкой в тревоге, но к свадьбе готовятся, терем весь убран, прихорошен. Дядька, говорит, с чернавкой сошелся, что половину зимы у кровати его сидела. Ходит кречетом хромым, смеется что конь дурной, жениться собирается, о тридцати пяти годах то!

Прибегает как то Мал под вечер, да рассказывает, мол, приехал князь с дружиной да свитой. На третий день свадьба назначена, батюшка с матушкой нас с бабушкойзазывают, прийти просят, оказать честь. Не долго думая, стали мы собираться – когда еще сестру замуж за самого князя выдавать доведется?

Не стала я позора своего выдавать, заплела косу как прежде, будто девица до сих пор.

Князь Ян

Хитро Горазд договор складывал, окаянный. Нипочем не отвертеться мне от женитьбы на Всемиле. Скрипнул я зубами да задал воеводе да волхву задачку, как мне избежать того. Есть ли о том какой закон старинный, или обычай?

Месяц прошел, будто конь пробежал – проскакало что то шумно, я едва увернуться успел. Не нашли советники мои ответа, а свадьба уже на носу, выезжать пора. Борен с Гораздом поглядывают подозрительно, удивленно, прознав о поездке моей к Боричам. Я все норовлю делами отговориться, посевной скорой, да меня от того только торопить начали.

Выехали мы все же, да чем дальше, тем мрачнее думы мои. Чем ближе к цели – тем больше хочется в лес сбежать, на все рукой махнув. Да только совестно людей бросать, княжество оставлять на кого попало. И перед маревом моим лесным совестно – кто ее теперь замуж возьмет? Кроме меня, конечно. А пойдет ли она за меня? Коснулся я платочка памятного – потеплело у сердца. Легче стало на душе. Найти бы ее. Лечь у ног псом верным, да нужен ли ей пес? Сказывал Добросмысл, что ладная женщина как волчица – сама сильна, да к волку своему ластится.

Не положено волку, вожаку, скулить как псу поганому, на судьбу жаловаться, воле чужой покоряться.

Попросил я Веселина по прибытию расспросить незаметно, есть ли в лесу какая бабка знахарка, и узнать, живет ли при ней девка черноволосая, сероглазая, с лицом узким черт резких, прямых. Думал – уж он сможет все вызнать, очень уж любит языком почесать, дерево разговорит, а оно и не заметит.

Прибыли мы к полудню дня следующего. Проехали важно через деревню, люд деревенский, с полей сбежавшийся, поприветствовали. А там уж и терем Боричей, челядь во двор высыпала, мальцы заборы облепили. Встречают нас радостно – хлебом, солью да пирогами сладкими. Хозяин сам на порог вышел, стоит, хмурится показательно, а сам доволен.

- Здравствуйте, люди приезжие. Почто приехали, чего во дворе пылите, шум подымаете?

- Приехали мы из краю далекого, краю славного, - начал воевода, отец посаженный, -Слыхали мы, добрый человек, что живет в краю здешнем краса – лебедка. И голос у той лебедки сладкий что мед да ладный, что звон ручья лесного. И крылья у лебедки белее снега самого да легче пуху иного. И нрав ее кроткий, и взор ее светел. Видал ли ты ту лебедушку, добрый человек?

- Не видал я такую лебедушку, - отнекивается по обычаю Сивояр, да все более хмурится показательно, - Шли бы вы своей дорогой, люди пришлые.

Добросмысл «удивленно» восклицает, что всяк человек сюда нас направлял, и снова переспрашивает. Лишь к третьему разу признается Сивояр со вздохом, что есть, де, лебедушка ладная, девица краса, да что с того? Неужто есть такой муж, что достоин ее? Найдется ли он среди прибывших?

Улыбнулся воевода, грудь выпятил, да речь держит.

- Есть у нас сокол на вашу лебедушку! Славный муж, князь светлый, жених видный. Умом и отвагой наделен, всяк в стольном граде знает и уважает его за справедливость его и силу.

- Князь значится? – улыбается хозяин, - А так ли он хорош?

Дальше и другие вступили – сначала дядька и братья Всемилы стали расспрашивать, а так ли я славен, как сказывают? Они и без того все знали, но обычай велит…

В дом ночевать не пустили – не полагается жениху с невестой под одной крышей ночевать перед свадьбой. Поставили мы шатры на лугу у терема, стали налаживать всякого к гуляниям и пиру. Веселин при первой возможности ушмыгнул куда-то, зазнобу свою искать.

Назначили свадьбу третьего дня, чего уж откладывать. Нынешнего дня – подготовимся, завтра мальчишник и девичник отгуляем, третьего с утренней зорькой начнем… Веселится народ, к празднику готовится, шутками сыпет. Мне же худо и тоскливо, волком выть хочется, а виду казать нельзя. Надо сперва марево свое лесное отыскать.

Вечером не выдержал я да пошел к Сивояру. Там уж были и сыновья его старшие, и жена его драгоценная. Признался я как есть, что за время странствий другую встретил и полюбил. Что не люба мне Всемила, не могу я загубить ее и себя, в жены взяв.

Волками смотрели на меня Боричи. Борен с Гораздом зубами скрипели. Хмурился Сивояр. Лишь Прекраса улыбнулась странно, ласково, да посоветовала не спешить. Подумать еще чуток, зелена вина выпить. За ним и отправилась. В тишине мы дождались ее, ни словом не обмолвившись, зыркая только друг на друга сердито. Подала нам Прекраса вино, сама первой из чаши испила, за ней и остальные Боричи и я, выпил бездумно, вкуса не ощутив.

- Кто же она, княже, что сердце твое похитила? – спрашивает вдруг Горазд, - Неужто так хороша?

- Нет, Горазд, не так уж красива. Но сердцу отчего то нет ее милее. Лик ее все стоит перед глазами… А на Всемиле я со злости решился жениться, думал – княжеству польза будет. Да будет ли польза, коль не будет лада в семье княжеской и сердце моем? Коль жить я буду воспоминанием о другой деве? Простите меня, Сивояр да Прекраса, простите меня Борен и Горазд. Не могу я уговор наш выполнить, на Всемиле жениться…

Что ж я так говорю много? Что ж в голове так туманится? Отчего Прекраса улыбается странно так? Покачнулся я, оперся о стену. Потряс головой, туман выгоняя, да только хуже стало. Неужто опоили меня?

- Слушай же, князь Ян, - слышу я голос Горазда, - И смотри внимательно.

Взял меня за плечи, развернул. Гляжу – Всемила стоит, улыбается ласково, нежно и чисто, да в глазах свет будто сияет. И слышу, говорит Горазд спокойно, придерживая меня.

- Всех милее Всемила, всех краше Всемила, она ласкова и нежна, - и слова его будто в памяти железом каленым пишутся, - На такой девице обязательно жениться надобно. И холить ее и лелеять ее и любить ее всем сердцем, - туманится разум мой, верю я словам Горазда, будто они и есть думы мои, - И родичей ее славных привечать всегда и советоваться по случаю…

- Ну и напился же ты, Ян! – ворчит Веселин, - Как же ты завтра мальчишник гулять будешь, коль нынче еле ноги переставляешь?

- Хорошо переставляю! – отпихнул я его сердито да так и осел, и схватился за голову – гудит она будто колокол треснутый, дребезжит противно. Что ж я выпил такое?

- То-то иду я и вижу – тащат тебя под руки Борен с Гораздом до шатра твоего, подсобить пришлось. Хорошо, что ночь уже поздняя – не видал никто, а то смеху было бы!

Смеется окаянный, пока мне худо. Помог подняться и к ложу отвел в шатре моем. Кабы голова не болела, я бы у костра лег, а так сил не было возразить.

- Спрашивал я про девку ту, - говорит он вдруг тихо, - Есть тут такая. В лесу живет, с бабушкой знахаркой. Учится у нее врачеванию, травам всяким. Бабушка та – Радимира, мать Сивояра, а девка – его старшая дочь, Голуба. Сказывают, дюже вредная она, непокорная, потому и пришлась бабке по сердцу, та такая же. Придут они завтра, а на свадьбе бабка заместо волхва ихнего будет.

- Девка? – говорю я удивленно, - Какая девка? Ты чего несешь, шут болтливый? У меня же невеста!

Растерялся Веселин, нахмурился.

- Сам же велел разузнать, есть ли такая в лесах здешних. А почто она тебе понадобилась – не мое дело. Вдруг снадобье какое надо достать тайно, чтоб невесту со свету свести?

- Веселин! – восклицаю, собираясь речью гневной разразится, да тут же за голову хватаюсь от боли лютой, невыносимой.

- Проспись лучше, Ян. Утром легче станет, - молвил он тихо да из шатра вышел.

Голуба

Вокруг терема – шумно, людно, весело. Добры молодцы да мужи дружинники борьбой потешаются, силушкой молодецкой меряются. Над толпой слыхать голоса Борена да дядьки Ратибора. По терему чернавки носятся да девчата – подруженьки, видать, девичник вечерком будет. Дым коромыслом – сгорело чего то на кухне, скверновловие от туда доносится. Под ногами детишки да щенки носятся с визгом.

Отвела я бабушку в свою комнату – нам с ней вместе ночевать спокойнее, переоделась, да побежала смотреть, что да как. И правду – собирается сестрица на девичник, мне радуется, как прежде не радовалась, да просит причесать ее как положено и с нарядом помочь. Подруженьки смеются, молодцев от дверей гоняют. Во дворе Хавронья с Веселином своим ругается, на живот большой показывает, охает показательно. Тот ходит, будто мешком оглушенный, голову чешет, ни одной шуточки придумать не может, да с него все равно народ ухохатывается, как и с Хавроньи. А та руки в боки, да стоит, взглядом внимательным Веселина изучает. Молчит, молчит, да вдруг как сказала что-то! Народ так и грохнул, жаль я не расслышала, чего она ему сказывала – Всемила как раз прическу нахваливала. Опосля там крик да визг поднялся, да я того не видела – девчата пересказывали, что Хавронья дружинника тряпкой мокрой по двору гоняет да ревет белугой.

Подготовились мы как полагается, убежали в рощу светлую, развели костер. Всемила дышит вовсю – будто надышаться не может, на лес смотрит жадно. Девчата –подружки подшучивают над ней, говорят всякое страшное про замужество, будто отговаривают замуж выходить, компанию их девичью оставлять. Меня тоже поддразнивают, перестарком называют, да я только скалюсь в ответ весело. Набегались мы по лесу, поводили хороводы, пошарахались от молодцев веселых, что пугать нас ходили, да и повернули обратно к терему – в светлице вечер досиживать.

В покое своем, окромя бабушки, нашла я и Хавронью заплаканную, злую. Упросилась она с нами, в лесу дремучем жить. Мол, лучше так, чем дальше позориться. Мы с бабушкой согласились, осмотрели ее да спать уложили – очень уж день беспокойный выдался, а завтра еще и свадьбу гулять.

Князь Ян

Полегчало мне к утру, хоть и болела еще голова, и спать хотелось невыносимо. Вытащили меня дружинники на белый свет, на зорьку раннюю, умыли водой ключевой – прояснилось в голове, почти час гонял их дрыном кривым, обороняться учил и сквернословить. А там и Ратибор с Бореном подошли, дальше мы уж вместе за них взялись. Славные у меня родичи будут, с пониманием, с умением ратным.

Не терпелось мне увидеть вновь Всемилу, да знал я, что не положено перед свадьбой. И от того было мне и тоскливо и радостно на сердце. Да еще дурно порой от чего-то. Видать, знатно мы вчера с Бореном и Гораздом выпили, коль не помню я ничего.

Весь день я веселился – то силой мерялся с дружинниками да мужиками, то мудростью с волхвами, коим проиграл со смехом. Смеялся вовсю над Веселином и зазнобой его, что на сносях уже. Он опосля до вечера хоронился где-то. Вечером по лесу бегали, девок пугали, да я все пытался Всемилу свою высмотреть. Напрасно! Хорошо ее подружки прятали, нас путали да волками пугали. Хороши у нее подруженьки… и та… черноволосая…

Голуба

Шумно утро началось, весело! Приволок кто-то спозаранку трех псов во двор, а они вой и скулеж подняли на пол леса, да такой что все живые проснулись! А потом с визгом удирали от кого-то. Небось Лесьяр опять на сеновале ночевал, а он весьма не любит когда его попусту будят, особенно псы деревенские. Я едва выглянуть успела – увидала как мужик за ворота выбегает, поперед собаки покусанной, а за ними волчок бежит.

Посмеялись мы с бабушкой и Хавроньей. Оделись скоренько, прихорошились. Поспешила я к сестрице – уговорились мы, что помогу ей наряд свадебный одеть, а позже понесу малого чура родового перед поездом свадебным. От того и одела я платье свое черное, рунами расшитое – прежде я его никому не казывала, а нынче впервые как младая ведунья и знахарка рода и леса нашего идти буду.

Расступалась передо мной челядь, разбегались девки, кланялись торопливо как госпоже. И верно – до того, как братья приведут жен в терем, буду я тут младшей хозяйкой. Да только не надо мне то. Лес – мой дом нынче.

Всемила зубами скрипнула, как меня увидала, да быстро опомнилась – ныне она невеста, за самого князя замуж выходит! И нынче всех краше она будет. И так улыбалась она, что пришлось ей про обычаи напомнить, спесь и радость сбить. И завести тут же песню грустную, как полагается.

Скисла сестрица, аки молоко в жару летнюю. Стали мы с подружками ее умывать-наряжать-прихорашивать, песни грустные петь, причитать слезливо. Уходит мол, сестрица наша, лебедушка, подружка милая, девица ладная, в края дальние улетает…

Князь Ян

Скверно утро началось, шумно. Выскочили со двора Боричей три пса, мужик да волчок годовалый, стали по стану бегать с воем, скулежом да рычанием. Всех мужей подняли, три шатра повалили! Псы сбежали скоро, волчок исчез куда-то, а мужика поймали и поколотили чуток, дабы ума добавить. Ладно уж, что в рощу светлую не забежали, где к свадьбе все изготовлено.

Мой шатер они стороной обошли, да мне от того не легче. Шумит в голове, не иначе как от возлияний вчерашних, колотится что-то гулко, в груди жжется. Нарычал я на дружинников, умылся из бадьи, вернулся в шатер – не стало легче. Нашел тряпицу, к лицу приложил, дабы от воды и пота вытереть… Обдало меня прохладой да теплом ласковым, полегчало вмиг, прояснилось в голове. Отнял я тряпицу от лица, глядь – платочек черный, рунами вышитый. И странно мне – видал я этот платочек ранее, да не помню где. И дорог он мне как память о ком-то… О ком? А в груди жжется, тянет тоскливо, будто от вины и утраты… Приложил я платок к груди – полегчало чуток, потеплело на сердце, к поиску пробудило.

А что мне Веселин ночью той сказывал про девку, что в лесу с бабушкой живет? Будто она Сивояра дочь старшая, нраву скверного, гордого. К чему она мне была?

Пришли в шатер друзья-дружинники, оборвали мои думы, только и успел, что платочек спрятать от глаз чужих. Заглянули Добросмысл с волхвом, убедились, что проснулся я и рычать перестал, наказали готовиться поскорее – солнышко уже траву вокруг шатра высветило, только надо мной тучи летают. Привечал я шутников словом ласковым, посылал дорожкой дальнею, вместе с шутками их веселыми. Отсмеялись мужи да дружинники, бадью занесли, водой наполнили. Волхв по шатру прошелся, бормоча что-то, пообмахивал меня веником свежим, из веток дубовых, ясеневых да ореховых.

Только дружинники вышли – женщины старые пришли, деревенские, помогли мне омыться, как положено по обычаю, нашептали чего-то тихо, предков моих в помощь мне призывая. Одели ладно, ярко, поясом вышитым подпоясали, оберегами увешали… Право, князь из князей. Я же, чуть минутка выдалась, платочек загадочный на груди спрятал, себе удивляясь и негодуя. Женюсь же нынче! И невеста у меня всех милей и краше, и родичи ее славные, и род ее сильный, и земли богатые… Не бывало такого никогда прежде, чтоб метался я так.

А тут вернулись воевода с волхвом, одетые уже к торжеству. Выпроводили всех, стражу выставили, чтобы не подслушал никто разговор наш. Присели Добросмысл и Велисвет, глядят на меня сурово и тревожно.

- Что, княже, стало с тобой? - спрашивает воевода, - Целый месяц спрашивал нас, как тебе от Всемилы откреститься, а тут идешь к венцу рад-радешенек...

- О чем, говоришь, спрашивал? - обрываю я воеводу, - Не помню я такого, чтоб хотел от Всемилы отказаться.

- Как так, не помнишь? - удивился Добросмысл, с волхвом встревоженным переглянулся.

- Нечисто тут дело, - молвит волхв тихо, - Что еще, княже, не так, вспомни ка. Может в какой день случилось что необычное?

- Тут и гадать нечего, - отвечаю злобно, да рассказываю, как ночью после прибытия приволок меня Веселин в шатер, после попойки с Боричами.

- Видать тогда и случилось чего... - пробормотал Велисвет задумчиво, бороду седую теребя, - Сильно мутило тебя после того?

- До сих пор мутит немного. Совсем дурно порой, кабы не платочек... - сказал, да смолк, зубы стиснув.

Волхв вперед подался, смотрит на меня с прищуром, будто филин нахмуренный. Подумал чуток, поднялся с кряхтением, кругом обошел, в глаза позаглядывал...

- Опоили тебя, видать, княже, зельем хитрым, которое не дает тебе вспомнить... девицу ту. Да еще внушает любовь к Всемиле.

Скрипнул я зубами да кивнул, на волхва да воеводу не глядючи. Приказал Веселина позвать, чтоб вызнать у друга своего ушлого, может он чего подскажет. Сам же заметался по шатру, не зная куда деть себя, где приткнуться.

Пришел Веселин, такой бодрый да веселый, что смотреть невмоготу. Стали мы его спрашивать, что да как, чего видывал, чего слыхивал, что я ему говорил. И рассказал я, не смог иначе, что не помню уж о девице той, что опоили меня Боричи да заколдовали мудрено. Задумался друг мой крепко, стоит, хмурится. Он то умный, хоть и норову веселого, шутейного. Попросил он показать платочек заветный, что любимой моей неизвестной подарен был.

Хмыкнул весело, очами сверкнул, да стал сказывать мыслю, что в голову ему пришла.

Предложил проходимец этот продолжить свадебку, а у самого венца, при всем честном народе и дружине славной, сказать все как есть, ославить и невесту и род ее на весь мир честной ... Нахмурились волхв да воевода, да и я обругал друга маленько. Чересчур это, не по праведному, не по моему, коварно слишком... Но и оставить все как есть не можно, и жениться на Всемиле – нельзя.

Голуба

Мы уж невесту изготовили, стали песни грустные по третьему кругу петь, детушек малых посылали выглядывать, вызнавать, отчего жених с дружиной задерживается.

Прибегают с визгом - едут де! Странно едут, на конях да при оружии, с лицами хмурыми. Выглянули мы из окон - а верно, подъезжают к крыльцу главному, Сивояра зовут. Необычное что то творится, но мы песню шутливую, свадебную завели, как по обычаю полагается.

У волка волчица,

У сокола соколица,

У козла коза (бее!)

Вот так дереза!

К соколице сокол

А к волчице волчик

От козы козел (ууух!)

Вот так дерезел!

У юноши девка

У мужа жена

Не пугайтесь, детки,

Песня не нова

И к девице парень

А к жене же муж

От дурынды дурень

Убегает уж!

Девки собирались уже на порог выходить, веселье жениху да дружине устраивать, испытывать всячески, годен ли он для невесты, да только...

- Всемила, Голуба! - слыхать голос Борзяты от дверей, - Батюшка вас на порог зовет, князь де приказал.

Переглянулись мы испуганно с сестрой и подружками. Как так, приказал? Что ж он так обычаи не уважает. Да делать нечего, пошли мы всей толпою девичьей к порогу, князю показываться... По дороге к нам бабушка и Хавронья прибились, я с ними и стала в сторонке, как мы всей толпой на крыльцо высыпали.

Остановилась сестра возле батюшки, пологом свадебным прикрытая. А супротив него четверо мужей стоит, и впереди всех... дружинник мой смешливый. Рядом Веселин Хавроньин, да еще волхв ихний, Велисвет. В стороне князь, стоит и по сторонам смотрит, на семью нашу особо поглядывая.

- Где же, Сивояр, дочь твоя старшая? Почто ты младшую вперед старшей показываешь да выдаешь? - говорит вдруг дружинник, а у меня сердце замирает, от слов батюшки следующих.

- Вот она, княже. Ее покажи, попробуй, выдай, постарайся… - и показывает на меня злобно, я ни понять ни спрятаться не успела, лишь глазами хлопаю удивленно.

Как так... князь?

Вывели меня под белы рученьки, поставили рядом с сестрою, которая уж и полог свадебный сбросила, смотрит тревожно то на меня, то на князя, то на матушку. А князь на нее мельком взглянул, да и не смотрел более. Смотрит на меня - будто впервые видит, будто узнать пытается.

И не узнаёт...

Князь Ян

Глянул на Всемилу - заболела голова, трепыхнулось внутри что то да и замерло, будто не было. Не мила она мне, не люба, не хочу на нее глядеть...

Голуба, значит? Смотрю я на нее, узнаю и не узнаю, будто видал когда близко совсем, да забыл напрочь. А у сердца теплеет, греет меня платочек черный, как платье ее, и рунами теми же расшитый хитро. Нутро все переворачивается от взгляда ее испуганного, неверящего. Стыдно отчего-то становится…

Вздохнул я тяжко, обвел взором люд собравшийся - дружину свою, семью и челядь Боричеву, деревенских...

- Слушайте меня, люди честные, дружина моя славная, друзья верные, да запоминайте, да думайте со мной! Не люба мне Всемила! Не могу я взять ее в жены, и себя и ее сгубить. И жениться я собирался на ней от расчета и злости, а как опомнился – договор отказаться не дал, Боричами хитро сложенный. Что скажете вы на то?

По-разному народ отвечал. Одни говорили, коль слово дал – исполняй, княже, иначе какая цена слову-то твоему? Другие говорили не жениться, не губить ни себя ни девицу. Третьи помалкивали, на Голубу да меня поглядывая, шептались о чем-то.

- Но слушайте еще, люди! Пришел я к Боричам для разговора вечером поздним, после прибытия сюда. А вернулся не своими ногами – Борен с Гораздом, а позже Веселин до шатра меня волокли, невменяемого. Очнулся во Всемилу влюбленный, Боричам беззаветно доверяющий, не помня, почему от свадьбы отказаться хотел, да и вообще не помня, что хотел отказаться. И дурно мне было и худо и тоскливо, будто плохое что происходит, а я сделать ничего не могу. Лишь нынче утром пришли ко мне Добросмысл и Велисвет, стали спрашивать да сказывать что да как… - примолк я на миг коротенький, да громче уже сказал люду притихшему, - Опоили меня Боричи! Любовь к Всемиле внушили, к ним самим – почтение и уважение, да другую девицу забыть заставили!

Что за крик поднялся! Кто доказательств требует, кто коварством Боричей возмущается, к суду праведному призывает, деревенские переглядываются непонятливо, хмуро. Всемила губы алые поджимает, чуть не плачет, Боричи мужи смотрят на меня гневно, яростно. Голуба побледнела, в ворот вцепилась, на матушку свою от чего-то глядя. Выскочила вперед Прекраса, руки к небу воздела, взмолилась ко мне:

- Все не так, князь наш светлый, люди добрые! – от крика вздрогнули люди, оглянулись на женщину, притихли, - Не мы тебя опоили, а Голуба, дочь моя старшая, заколдовала, от Всемилы отвратив. С малых лет завидует она красоте сестры, даже к бабке своей лесной пошла колдовству темному учиться! – вздохнул кто-то в толпе, но на девку глянули, - Видишь сам, ходит она в платье черном, рунами расшитом, живет в лесу, людям не показывается! А прежде годами за сестрой ходила, скверности делала всякие, чтобы сестру очернить, сама замуж не стала ходить, чтобы всяк отцу укор ставил, будто младшую вперед старшей выдает! Не верь ты наваждению сему, князь наш светлый, князь любимый! Не дай сгубить себя колдовству скверному! Не гляди на Голубу! Видали ее в лесу с мужами чужими, заезжими. Посмотри на Всемилу – вот она суженая твоя, нареченая милая, невеста твоя!

Растерялся я от такого напора. Призадумался даже на миг, может действительно меня околдовали? А как же слова воеводы и волхва? Как же речи друга моего? Да и… Посмотрел я на побледневшую, мрачную Голубу, которая замерла, будто и не дышала даже, в пустоту смотря. Посмотрел на Всемилу, что так и тянулась ко мне, очи дивные, влажные от слез, распахнув.

А у сердца платочек черненький остывает, леденеет, будто лист палый по осени… Достаю я его, неотрывно на Голубу глядя. Ахнул кто-то, взвыло заливисто, вздрогнула Голуба…

Голуба

Сердце будто холод пронзил – ни сказать, ни вздохнуть, так плохо, так нежданно-негаданно оказалось коварство матушки, наговор лживый. Да и кто меня мог на опушке видеть? Откуда взяла она зависть к сестре? Но что я могу возразить? Кто мне-то поверит? Ох, как сердце стынет, глупое… Как сказать, как объяснить милому? Что я не колдунья, я лекарка и…

И тут охнули в толпе от чего-то. И взвыло заливисто и…

Бросилась я вперед, на лету волчка поймав, да повалила в пыль, не дала на человека напасть. Прижала к себе покрепче, а тот крутится, вырывается, к князю рвется, скалится, рычит…

- Не надо… Не убивай его, Лесьяр, прошу тебя… - держу волка крепко, уткнувшись носом в его шерсть, говорю яростно…

- Братец, Малушка, успокойся, прошу… Лесьярушка… братец… - замер он, да рычит громко, клокочуще. А я и не замечаю, когда у меня слезы начинают литься, ярость внутри бурлит, от того и говорить громче начинаю, - Не могу я в роду Боричей остаться после такого, хоть и наврала матушка наша и переврала все, но не могу. Малушка, братец… Отказываюсь я от рода Боричей, ухожу из него… - прижимаю волчка к себе, а он замер уж, слушает, только головой вертит вроде, - Слышишь? Отказываюсь я от рода Боричей и от имени Голуба! Ухожу я из роду Боричей и тебя, братец Мал, я зову с собой!

Сижу, реву как дура, братцу шерсть вымочила, а Лесьяр уже сам ко мне прижимается, рычит иногда на кого-то, но тихонько, меня не тревожа. Люди вокруг шепчутся, перекрикиваются, спорят о чем-то…

Обернуться бы сейчас волчицей, сбежать отсель навсегда, чтобы не видеть более терем этот, жить себе вольно в лесу, не тревожась, что люди удумают или сделают…

Но нельзя…

Князь Ян

Взвыло что-то в толпе, бросился на меня волчок мелкий, в горло метя… А Голуба бросилась ему наперерез и на лету поймала, повалила в пыль, обняла крепко, волка крепко удерживая. Шарахнулись дружно люди от нас, дружинники мои всполошились, попытался кто-то оттащить меня от волчка, Веселин уже меч достал, подошел поближе, оружие занося…

- Веселин, стой. И вы меня отпустите, - вывернулся я решительно из рук их, подошел ближе, платочек упавший поднял. Рычит на меня волчок, смотрит злобно, да ему Голуба говорит что-то, успокаивает.

Прислушался я… и вздрогнул. Она волчка братцем Малом называла и Лесьяром… И от рода Боричей отказывалась…

Не понимаю… неужели она…

Нечисть лесная? Оборотница, как и брат ее?

Но тогда…

Нашел я взглядом Прекрасу и Всемилу – стояли они теперь рядышком, под стеной терема, друг в дружку вцепившись, на волчка смотря злобно. Перед ними Сивояр с старшими сыновьями замерли, мечи обнажив, да поглядывали вокруг настороженно. Младшие возле бабушки какой-то приткнулись, бледные и испуганные, но виду решительного.

Но хуже всего, что нас, и дружину мою, деревенские окружили. Будто и были, взялись откуда-то вилы, лопаты да дрыны крепкие. Лица у мужиков хмурые, детей да баб да спины задвинули, а несколько со скалками в первом ряду стоят. Дружинники за мечи схватились, но без приказу не достают. Волхв и Веселин глядят на меня непонимающе, а Добросмысл лишь на Боричей смотрит люто.

Посмотрел я на Голубу…

Одна стая на весь лес, а младшая, Вукка, волчица черная, любит от стаи отбиться, побегать… Этой зимой стала хозяйкой лесною, а Лесьяр – младший брат ее… Чем же я ее обидел?... Да к чему платочек подарен был?

Опустился я на колени возле девицы. Зарычал волчок погромче, да я на него не смотрел.

- Прости меня, девица, ничего не помню я о тебе, и о встречах наших, - говорю тихо, - А коль простить не можешь, накажи справедливо… хозяйка лесная, - шепотом договариваю.

Успокоилась, затихла, разогнулась медленно. В глаза посмотрела мне внимательно, хмуро. Глазами от слез покрасневшими, печальными да тревожными.

Голуба

Зарычал братец громче, предупреждая. Заговорил рядом князь.

Застыла я, от слов его последних. Будто пером влажным между лопаток мазнули – вымело из меня всю печаль и обиду тревогой искренней, страхом негаданным.

Ох и дура же я! Выболтать все вот так вот запросто! Сколько люду слыхивало-то?!

Разогнулась я медленно, продолжая волчка держать. Посмотрела князю в глаза.

- Много ли люда меня слыхало? – шепчу чуть слышно.

- Лишь я, - шепчет он так же, - И другим сказывать не буду.

Выдохнула я судорожно – легче мне стало. Братец рычать перестал, только смотрит подозрительно, недоверчиво, да скалится чуток.

- А веришь ли ты матушке моей, князь?

- Лишь на миг короткий верил, да на тебя посмотрел – и верить ей вовсе перестал.

Потеплело на сердце, успокоилось что-то.

- Но ответь мне, все же, девица, не в обиде ли ты за то, что забыл я все встречи наши? – спрашивает грустно, с тревогой.

- Видать нет, не в обиде… - отвечаю грустно, - Опоила тебя моя матушка, вот уж что по ней, как и клевета хитрая.

- Вот и славно, что не в обиде…

Улыбнулся князь светло, радостно – у меня дух перехватило, сердце замерло. Подал мне руку, помог подняться с земли.

- Станешь ли ты женой моей, княгиней нашей? – спрашивает громче уже, неотрывно в глаза мне глядя.

Князь Ян

Обрадовался я, что нет у нее обиды на меня. Поднял с земли, спросил, станет ли она женой моей да княгиней?

Глаза ее сияли, да будто потускнело то сияние. Отвела она взгляд.

- Почему, Голуба?

- Прости, княже. Не могу я нынче замуж за тебя идти, - отвечает, - Как вспомнишь то, что забыл… сам решишь.

- Голуба?

- Я ждать буду… - говорит тихо, торопливо, руку мне сжимая, - Ты же найди способ вспомнить и тогда возвращайся, коль захочешь. Я дождусь тебя. А пока – уходи. Таково мое слово хозяйки.

- Голуба!

Губы тонкие сжала, отстранилась торопливо, отвернулась. Повела вокруг взглядом, да ринулась сквозь толпу, та и ее и волчка пропустила легко, да и сызнова сомкнулась.

Замер я, голову склонив. Неужто я ей лихо какое сделал? Или увидал-узнал о ней то, чего она сказывать не хотела? Что же так голова болит, еще и люди вокруг расшумелись…

- Слова хозяев леса – закон леса! – говорит громко мужик из деревенских, - Матушка Радимира, скажите слово свое. Просим!

Зашумела толпа, просьбу подтверждая. Вышла вперед женщина старая, возле которой Борзята и Гойко замерли. Поднял я взгляд на нее – верно, похожа на Голубу, крепенькая, седая почти, да взгляд строгий и печальный. Подняла она ладонь – затихли люди.

- Слушайте, люди деревенские да лесные, да люди пришлые, княжеские! Сын мой, Сивояр, жена его Прекраса да дети их – Всемила, Борен да Горазд, лихо сотворили, обман скверный. Обманули князя Яна, чтоб выдать за него Всемилу, а как он отказываться стал – опоили его зельями. Да оклеветали внучку мою и ученицу, Голубу – ведунью и хозяйку лесную. Лихо они сделали! Лихо… А потому – отрекаюсь я от них и от рода Боричей. И отныне нет места Боричам в лесу этом. Согласны, деревенския да лесныя?

- Согласны, матушка! Не место! Гнать их! – послышалось в толпе.

- Борзята, Гойко, скажите, Боричи ли вы?

Переглянулись мальцы да головами дружно замотали.

- Ратибор, сын мой, Борич ли ты?

- Нет, матушка, - ответил дядька их, - Отныне не Борич я, коль род Боричей творит такое.

- Ну что ж… - старуха улыбнулась, будто оскалилась чуток, на Боричей глядя, - Сивояр, сын мой, жена твоя, Прекраса, дети ваши – Борен, Горазд да Всемила, наказ вам от хозяев леса – немедля собираться да завтра на рассвете из лесу уезжать. Чтоб духу вашего тут не было! Вернетесь – пеняйте на себя.

Переглянулись они зло… Прекраса подбородок вздернула гордо, будто королевишна какая. Всемила слезы злые утирала. Братцы ее губы поджимали, да мечи в ножны не возвращали. Отец их с тоской глядел на Радимиру, на сыновей младших, потом нож в ножны вернул да рукой махнул, пошли мол…

- Стойте-ка! – говорю Боричам, - Сперва передо мной ответьте.

- Что? – обернулся Сивояр.

- Чем вы меня опоили да как от того излечиться?

- Верно! Ответь князю, Прекраса, - кивает Радимира. Ей поддакивают и деревенские и дружина и гости…

Оборачивается она медленно, смотрит сверху вниз, говорит ласково:

- Женись на Всемиле, тогда и отвечу.

Отвечаю тихо, нахмурившись:

- Шкуру спущу обеим.

Искривилась улыбка торжествующая, оскалом кривым стала.

- Значит ходи беспамятный!

Бродяга Ян

От юга к северу да от запада к востоку меняются леса. Где – листвы больше, берез светлых да дубов. Где – сосны да ели стеною стоят. Люд всякий по лесам живет – и добрый и злой, и славный… и дивный, колдовской, нечистый. По всякому называются, творят все разное. Кто кругами по лесам водит, кто в болоте иль речке топит, а кто и на зуб попробовать может… Разные леса, разный народ, а нужное сыскать не могу – не слыхали про лисиц, что людьми оборачиваются да могут опоить зельем хитрым, памяти лишив о любимой…

Второй год езжу, ищу. Как от княжества отрекся, по возвращении в стольный град свой, так и отправился. Со мной лишь Веселин напросился, не могу, мол, друга одного отпустить…

Отчего лисиц ищу? Прежде чем уезжать, поговорил с Радимирой, от нее и узнал, что Прекраса, Всемила да Горазд не волками а лисами оборачиваются. Сивояр, Голуба да Лесьяр – волками, а Борен, Борзята да Гойко дара того лишены, хоть и чуют добычу не хуже волков, и слух хорош… И сказывала она, что Прекраса из дальних мест пришла, с востока, по здешнему понимала плохо, да чем-то приглянулась Сивояру, молодому тогда. Уговаривала еще Радимиру зелья делать на продажу, на дело лихое, а как та отказала, да поругала ее… упросила лисица мужа молодого из дому родного уйти, на край леса, к людям перебраться.

Мечтала Прекраса о богатстве и знатности, о поклонении красоте ее… так и сложилось, что муж ее терем отстроил, родовитым назвался. А как дети пошли… На Борена, как подрос, редко смотрела. Голубу сызмальства не любила, за то что не в нее уродилась. В Горазде да Всемиле – души не чаяла, всему обучала, все тайны сказывала, какие знала, хитрости да обману учила. Младшим сыновьям любви материнской не досталось, больше сестринская, от Голубы. Борен позже пришелся-таки по душе матушке своей, стала она и его учить… А что Сивояр? Хозяйство вел, сыновей делу ратному учил вместе с Ратибором, охоте. Голубу – и волчьему научал, пока жена не запретила, мол, к чему девке лес да охота, пусть дома сидит, по хозяйству помогает.

Так и сложилось у Боричей. Ни лада, ни любви… О судьбе их после изгнания мне неведомо – сгинули, будто не бывало, впустую лето и осень потратил, их отыскать пытаясь…

- Ян! Слышишь, дымом потянуло? Видать, село, - кричит Веселин, от дум меня отвлекая, - Уххх… сейчас баньку бы…

Трогаю каблуками бока конские, Сивку своего подбадривая. Догнал друга. Действительно – дымок. Только вот вокруг дороги – бор сплошной, сухостоя видимо-невидимо.

- Тише ты, друг веселый! Как бы люду лихому не попасть в руки, – и говорю ему мысли, да по сторонам смотрю внимательно, ведь кто еще в лесу сиживать любит, как не разбойники?

- Эк ты, Ян, подозрительный стал… - ворчит друг, - За каждым кустом волка видишь.

Нахмурился я, стушевался Веселин, язык свой резвый прикусив. Стал по сторонам смотреть с внимательностью большой.

Выехали мы скоро на край леса, на луг привольный. А там – повозки, быки, кони, шатер диковинный, заморский, да люду мало – дружина малая да возницы. Придержали мы коней, подъехали медленно, оружия не доставая. Нам же навстречу муж вышел, в одежду неброскую но дорогую одетый.

- Здравствуйте, путники, - поздоровался первым, на нас с интересом глядя.

- Здравствуй и ты, купец, и люди твои, - говорю ему, - Мы мимо едем, вас не тронем.

- А куда путь держите?

- На восток, - отвечаю кратко, не желая беседы разводить.

- И мы на восток, добрые люди! – говорит он обрадованно, - На далекий восток, за шелком, пряностями да чаем. Да что ж мы стоим посреди дороги? – всполошился он, - Стань моим гостем, княже, сделай милость!

Он кланяется, на шатер рукой показывает, а я вздыхаю легко – видать, купец прежде в мой стольный град приезжал и на пирах сиживал. Спешиваюсь, бросаю повод отроку шустрому.

- Не зови меня так, купец. Я уж два года как не князь. По имени называй. И, прости, никак не вспомню имени твоего.

- Налим я, княже, - улыбается, - Да князь – он навсегда князь, не простой человек же.

В шатре еще два купца сидели – один важный, в одеже западной. Второй – низенький, худой, кожа желтоватая, глаза узкие, одежда вроде халата. Видать, с востока далекого. Рассказали они мне за беседой застольной, куда путь держат, какой товар везут на продажу, да чего собираются там купить… И такая у них беда – сказывают, что дальше по тракту, на который дорожка лесная выходит, засел люд лихой, вот и сидят они тут третий день, думают. И меня Налим позвал затем, что сами они все уже передумали, им совет нужен…

Подумал я, выглянул – на повозки посмотреть, обошел вокруг лагеря…

Выехали мы на следующий день, затемно, как люд простой делает. Да по одной через лес и проехали повозки… дровами или сеном груженные. Ехали то полупустые, новым грузом все вещи прикрыли. А сами купцы да дружина купеческая – дровосеками иль селянами переоделись. Пока ехали – почти все видывали хоть одного охотника за чужим добром. Но проехали – да и славно.

Благодарили меня купцы в три голоса, все напоить порывались, да я отказался. Обещали любые богатства, все что захочу… Захотел я к ним присоединиться, к дружине купеческой, чтобы путь дальше на восток держать. Не бывал, де, я там, вздумалось посмотреть.

Неделя прошла, попривыкли мы друг к другу. Звали меня купцы каждый вечер к себе на ужин – беседы вести важные, рассказывать о диковинках.

- Слыхал я, - говорю однажды, - Что есть где-то на свете лисицы, что могут людьми оборачиваться. Правда ли это?

Замотали два купца головами, посмеиваясь, а третий взял да кивнул важно:

- Есть, кньазь, такая лиса на свет! – говорит Вунь Луань, - Мы за селк далеко на восток едземь, на мой родина, а лиса есе дальсе живеть – на остров в океан. Живеть в лесу, лисою долга-долга, целую тысяцу лет, а если дозиветь – науциться ставать зенсина. И зенсина этот уводить в лес музцина и там любить и губить. Оцень вредный зенсина, - купец поцокал языком, качая головой, - но оцень класивый и хитлий.

- Да быть того не может! – отмахивается Налим, - Чтоб зверь человеком ставал или человек зверем. Сказки это.

- Цто слысал – то говолю, - разводит руками купец, - Мозет и сказьк. У вась в лес пло лусалк говолят, пло лесий. У них – пло феи, гномь да всяк духь… Многа говолят всяк.

- А еще на востоке про обезьян рассказывают. А на юг от того, где мы нынче – про джиннов!

- Тьху ты… - хмурится Вунь да начинает перебранку привычную с Налимом. Любят они поговорить, бранясь слегка.

Мне же смешно – в первый раз хоть что про лисиц услышал, хоть и байку… Видать, туда и лежит теперь мой путь.

На десятый день пути нашего совместного разговорился я вновь с Вунь Луанем, надеясь про лисиц расспросить… Да неожиданно беседа о ядах пошла хитрых с купцами двумя – западным и восточным.

Спрашивал я их, как можно сделать так, чтоб человек забыл что-то, а другое наказать думать, будто всегда думал? Вспоминал Ульрих о трудах алхимиков и мудрецов, о злых ведьмах, да вспоминал сказы о коварных колдунах восточных… Сказывал Вунь о травах да зельях всяких, мол, надежнее. Ругались до хрипоты, чуть в драку не полезли… Отвел меня в сторону Налим, да и спрашивает:

- Зачем тебе, Ян, знание это? Неужто лихое задумал?

- От лихого избавиться, друг Налим, - отвечаю, - Околдовали меня хитро – заставили любимую забыть да другую полюбить… Лишь помощью друзей верных разгадал я замысел коварный да не стал на обманщице жениться. Но любимую так и не вспомнил – теперь брожу по свету, ищу избавления от колдовства… К волхвам обращался, к ведуньям, да вот…

- Эээ… - протянул купец печально, - Так вот оно что. А мы, купцы, все думали – что же такое приключилось с князем… Ты ее то спрашивал?

- Кого?

- Любимую свою, - хмыкает купец, - Вдруг знает. Женщины любящие – мудрые весьма.

- Спрашивал бабушку ее – лесную ведунью. Она и подсказала, что колдунья с востока пришла… А откель точно – не знала.

- Эк тебя угораздило, княже… Сколько уж странствуешь? Второй год? А любимую давно видал?

- Не видал с тех пор. Но она… ждать обещала.

- Лучше бы тебе воротиться, Ян. За два года не забыл, не разлюбил – так к чему тебе прежняя память?

- Сказала не возвращаться, пока не вспомню.

- Жены всякое говорят, а как вернемся живы-здоровы, пусть и непрошены – рады и счастливы, что вернулся.

- Слово дал…

- Эээээххх… - вздохнул купец да рукой на меня махнул.

Ян-путешественник

Истрепался, выцвел платочек памятный, расползлась вышивка, иссякла сила колдовская… Случалось им и раны подвязывать и от разбойников прятать и соль морскую вытирать…

У друга моего, Веси, улыбка кривой стала, от шрамов на лице. Да и я не лучше выгляжу… выгорели волосы, на лоб белая полоска выходит, что от раны плохой осталась. Загорели мы, обветрились, десять раз одеяния сменили и четыре – оружие. Где кони наши затерялись – уж и не сказать. Три года по краям чужим странствовали, оттого ныне странно так видеть леса родные, зеленые, что едва позолотой укрылись…

Не сыскал я ни средства, ни колдуна, ни колдовства. Не нашел лисиц на острове восточном – лишь байки слышал многочисленные. Не помогли лекари, не подсказали мудрецы…

Устали мы, по краям родным соскучились, вот и повернули однажды на запад, пошли за солнышком.

Да за годы долгие понял я, что баран я упрямый, что осел я глупый, а пуще того – невежа полный! Князь еще…

Как же славно дышится в краю родном! Как же странно и радостно глядеть на леса родные, зеленые, сердцу дорогие. Скачут белки рыжие по елям и соснам, порхают по веткам птицы-синицы. Слыхать как в траве шуршит – то ли ежик, то ли змея какая. Жара уж на убыль идет, лето осени уступает. Направился я в края, где прежде Боричи обитали.

Еду по лесу – благодать. Стали мы на опушке, Весь лагерем занялся, я – принес чуток дров, да решил, что того нам не хватит на всю ночь. Прихватил веревку, топор да лук со стрелами, да и пошел…

Иду я, ищу, где сухостоя сразу много, да приметы запоминаю, чтоб вернуться, хоть и кажется мне лес смутно знакомым. Как вдруг вижу - двое мальчишек пятилетних, голеньких, взбираются на яблоню дикую, один второму помогает, руку протягивает. А под деревом – медвежонок крутится, ревет что-то. Я тихонько отошел за дерево, снарядил лук, целюсь осторожно – вдруг где поблизости медведица? Ее первым делом завалить надо, иначе худо будет. Но нет, не видать пока.

На яблоне же странное творится – мальчишки не столько яблоки едят, сколько медвежонку сбрасывают, а тот лакомится вовсю. Сами ребята смеются радостно, весело. За яблоками все выше лезут, уже совсем ветки тонкие. Старший мальчик, что половчее, остановил второго и… пропал! Да вместо него выше полез хорек мелкий – срывал да сбрасывал яблоки второму мальчишке и медвежонку. Еще и выбирал самые крупные и спелые. Опустил я лук, затаился за деревом, наблюдая… Недолго лакомились малыши, спустились все с дерева, хорек снова мальчишкой стал, набрали они яблок в лист лопуха да отправились втроем в глубь леса, продолжая на ходу яблоки жевать и болтая весело.

Отправился я тихонько за ними следом. Хорек черноволосый, худой, юркий, веселый, напоминает мне кого-то страшно. А кого – я и понять не могу. Младший мальчишка – русоволосый, чуть покрепче, тоже веселый да смешливый. Пока шли – доели яблоки, да вдруг в заросли самые свернули и пропали, будто и не было!

Я – следом. Подошел, а никого уж нет, только дыра в кустах и следы. Сначала два человеческих и звериные. Потом – три звериных следа, и все в заросли. Прислушался я, оглянулся, нет ли другого пути… Не в каждом месте взрослый пролезет, где дети запросто пройдут. Улыбнулась удача – левее нашел обрыв невысокий, за которым кусты реже росли. Забрался, стал пробираться… Да чуть не выскочил на полянку, по которой мои знакомцы бегали. Медвежонок, хорек и волчонок маленький, серый.

Играют в догонялки-прятки, задорно, смешно. То медвежонок волчонка догонит, то волчок хорька, повалит в траву, кувыркнется да побежит, оглядываясь. То покатятся кучей малой по полянке с рыком да взвизгиванием… Замер вдруг волчонок, носом повел медленно, принюхиваясь, на него другие посмотрели – тоже притихли, смотрят по сторонам… Действительно, поменялся ветер, все мне в лицо дул, а тут в спину дыхнул.

Вышел я медленно из кустов, заговорил спокойно:

- Не бойтесь меня, дети, я за вами от яблоньки иду, все видывал… Я ищу хозяйку леса, дело к ней есть.

- Ой, дяденька, не говорите бабушке, что мы к яблоне ходили! – старший мальчик выпрямился, глядя на меня испуганно, рядом замер младший, к ним задом отходил медвежонок, глядя на меня исподлобья.

- Ругать будут?

- Ага… - мальчишки смущенно потупились. Что за славные дети? Меня не боятся, наготы не стесняются, а вот бабушку…

- Значит так и быть - не скажу ей, - я улыбнулся, - Вы, главное, сами не проболтайтесь.

Они повеселели и кивнули. Старший – как восточный игрушечный болванчик. Младший – серьезно, важно.

- Проведете к хозяйкам?

- Ага, только по дороге нам надо одежду забрать. И мы это, зверьми лучше пойдем.

- Ладно, ведите.

Присели мальчишки, будто скрутились, я и глазом моргнуть не успел – передо мной снова волчонок и хорек маленький. Встряхнулись, да побежали в лес, а за ними и медвежонок.

Вскоре пришли мы к зарослям, из которых мальчишки три свертка вытащили, сами стали одеваться, а третий отдали медвежонку. Тот убежал и… скоро вернулся бойкой восьмилетней девочкой.

- Дяденька, а вы из деревни?

- Нет, я путешественник.

- А откуда вы про хозяйку леса знаете?

- Откуда надо.

- Ну дяденька скажите! Скажите, скажите, скажите! – начала клянчить девочка, пока мальчишки доставали небольшие лукошки, полные лесных ягод.

- Мася, твое лукошко! – сунул старший ей самое большое, полное малины.

- Я не буду его нести! Оно тяжелое! – скуксилась малышка.

- Я помогу, – не выдержал я, и подхватил корзинку. Совсем легкая, но много ли ребенок принести может?

- Спасибо, дяденька! – Мася приободрилась, схватила меня за другую руку и незаметно показала мальчишкам язык.

- А мы так и не познакомились, к слову, - улыбаюсь а сам шаг сдерживаю, приноравливаюсь к детскому, - Как вас зовут? Чьи вы дети?

- Я Масютка, Маньки-Малины дочка. А мама пироги печь будет! Вкууусные…

Круглощекая, веселая девочка, русоволосая, с смешной косичкой. Про матушку ее половина дружины говорила – всяк хотел такую хозяйку себе забрать.

- Меня Веселин зовут, я Хавроньи сын, - говорит старший мальчик и я вздрагиваю, понимая, кого же мне он так напоминает. Юркий, веселый, улыбчивый, голубоглазый, как мой верный друг, только волосы темнее намного. Помню, как Веселин с зазнобой своей ругался, что на сносях уж была…

Вышли мы по тропинке на поляну светлую, с пнем приметным, старым, возле которого вязанка чья-то лежит. Знакомая полянка, видал я ее когда-то… Но когда?

- Меня зовут Ян, я сын Вукки, хозяйки леса, - поворачивается младший мальчишка, и я останавливаюсь, потому что не могу идти.

Русоволосый, голубоглазый, года четыре от роду…

Вот, значит, в чем дело было…

Вукка

Отправила малышей ягод набрать на пироги. Когда еще полакомиться получится, как не осенью ранней, в самый урожай? Сама пошла дров набрать. Борзята то с Гойко только через неделю придут, а от Лесьяра ныне мало проку – убежит утром в леса, да через три дня вернется, нагулявшийся, довольный и опять без добычи! Да я его не ругаю – сама такой была, лишь бы в лес сбежать, погулять, поохотиться, да чтоб людей и волков вокруг не было.

Вот и нынче – набрала вязанку сухостоя, платье сбросила да побежала – лапы размять да подремать перед охотой ночной. Пока гуляла – услыхала запах малышей из зарослей. Проверила – вот сорванцы! Опять одежду оставили и зверьми побежали гулять. Ладно, хоть ягод набрали. Прошла за ними чуток – дремлют на полянке солнечной вповалку, судя по траве утоптанной – наигрались уже, умаялись. Помялась я… обежала полянку да пошла себе дальше, пробежаться, на любимом пригорке понежиться. За детей мне вовсе не страшно – местный зверь научен, знает кто хозяин в лесу. Чужой не забредет – побоится. То же и с людьми. Местные-то деревенские и сами любят зверем побегать, каждый восьмой, считай. А средь чужого люда, пришлого, мы с братцем да дядей лихую славу лесу нашему сотворили. Слухи больше пускали, но и за людьми бегать доводилось.

Не ходят нынче к нам чужие. Даже дорогу окружную сделали, чтоб зазря не наведываться.

Набегалась я, вывалялась в листьях. Ох, как матушка, бывало, ругала за такое! Кааак ругала… Зевнула я, да задремала в тени.

Проснулась от того, что ветер поменялся, в самый нос подул. Чихнула, встряхнулась. Потянулась хорошенько… Да, уже к вечеру повернуло, пора бы домой идти. Еще малышей купать придется. Ладно, что Малинка недалече себе землянку сделала – да и готовит на всех, по старой памяти, заготовки на зиму делает. Любит она готовить, бабушка от того ей не нарадуется. Хавронья то что… сыну года не исполнилось, а она уже в лес убежала, весну почуяв. Так и не вернулась, то ли сгинула, то ли сбежала, теперь уж не понять. Вот и управляемся я да Малинка с тремя малышами – у дядьки своих двое, редко забегает, редко в гости зовет, сами наведываемся, как гостинцев наберем иль как соскучимся…

Побежала я к полянке, где малыши оставались… На пол пути запахи учуяла чужие. Замерла. Кони, дым, кожа, железо, мужчины чужие. По спине холодок пробежал, да оскал сам по себе образовался. Чужие… но странно знакомые запахи. Будто чуяла их прежде. Ужель охотники повадились, мало я им в прошлый раз устроила? Да нет, то другие… Люд лихой? Делать ему тут нечего, торговые не ездят, пешие стороной обходят. Да и мало их для лихого люда. Двое коней, двое мужчин. Встряхнулась я, да побежала скорей к малышам – сперва надо их отвести в избушку, тогда и вернусь узнать, что это за гости незваные…

Не оказалось малышей на полянке. Заметалась я вокруг – учуяла след, пошла в сторону опушки… Ох сорванцы! Как же не ко времени! Погодите-ка, а это что? Старый след пересекает более свежий, в сторону их ухоронки с одеждой и лукошками. Малыши и… чужак? Шел за ними, будто видел! Чей же это запах… знакомый такой… И шел он за малышами! Бросилась я следом, земли под собой не чуя. Только бы успеть… Только бы не охотник какой!

Вот и заросли нужные… совсем свежий след! Видно, как людьми обернулись, как одевались. А чужак, судя по следам, рядом стоял! Да что ж такое! Заметалась я, завертелась, побежала дальше по следу…

Выскочила на поляну, а там…

- Мама! – кричит мой малыш радостно, - А тебя этот дяденька ищет! Сказал – дело есть.

Ко мне медленно повернулся русоволосый, широкоплечий мужчина. Над правой бровью из волос показывается белая полоска шрама. Волосы выцвели, выгорели. Лицо загорело, обветрилось. Голубые глаза еще ярче стали, теплее.

Ян?.. Ты вернулся…

Я так тебя ждала…

(Урывок из баллады … ) (Волчья княжна?/ … )

Глава бонусная

От автора: в какой-то момент я, сама того не осознавая, перешла на стихотворный слог и написала небольшой кусочек, но потом поняла, что не осилю. Пришлось переписывать, но стихотворный вариант сохранила. Хотя он и не в строках, но ритм и отчасти рифма присутствуют.

Итак, вашему вниманию «Отрывок из баллады (название которой я не придумала)».

Князь Ян

… (обвинения Прекрасы в адрес Голубы).

Растерялся я – мягко сказано, от напора такого сильного. Может правду Прекраса сказывает? Колдовством разум мне затмили? Посмотрел на Голубу бледную, чернокосую деву мрачную. Посмотрел на Всемилу дивную – у нее глаза да сияют так…

Достаю я платочек черненький, что у сердца лежал стылый уж…

Голуба

Ни сказать ни вздохнуть – худо мне, от коварства моей матушки. Кто видал меня на опушке-то? К сестре зависть откель взялася? Стынет сердце мое глупое, что мне стоит сказать милому? Что я лекарка, не колдунья я, что…

И тут взвыло то!

Рвется к князю волчок родненький, я схватила его, повалила то и взмолилася:

- Мал, братец мой, не губи! Не убей милого!

И реву будто вовсе дура-то.

- Не родные мне больше Боричи! Ухожу я из дому этого и тебя, Лесьяр, я зову с собой!

И Лесьяр, мой братишка маленький, так тихонько ко мне ластится и порыкивает изредка то на князюшку, то на матушку. Я реву ему в шерсть, сопливая, дура девка, теперь безродная.

И хотелось бы стать волчицею, убежать в свой лесок родненький…

Князь Ян

Вдруг ко мне волчок – ниоткуда прыг, и так скалится, и так рвется же… а Голуба его обхватила вмиг и ревет навздрыд, заливается. Волка братцем своим называла то, братцем Малом… Лесьяром волчиком. От семьи своей отрекается, да Лесьяра зовет с собой.

Говорят вдруг старцы древние, старцы старые, деревенские:

- Ты коль врешь, так не завирайся то, ты Прекраса, как баба глупая. Пожалей свою дочку старшую, твоей милостью обделенную.

- Так тебя называют Вуккою, величают лесной хозяйкою? – и смотрю на нее ласково, не решаюсь я прикоснуться к ней.

(другая версия стиха, про Голубу от лица Всемилы, написано когда произведение не было до конца продуманно)

Про сестру говорили – нечего и смотреть

Называли – нечисть, и отводили взгляд

Вся деревня знала, сестрица – то дикий зверь

Отворяли сердце… но запирали дверь

Про сестру говорили – шептались по всем углам,

Мол, хозяйка лесная убережет от бед

Мол, как бабка, излечит девица любую хворь

И их лес обойдет стороною всяк лютый зверь

Про сестру говорили – не шибко и хороша

Очень вздорная де у Сивояра дочь

И сестра становилась десятикраткрат вздорней

Не ходила замуж, а уходила в ночь.

Про сестру говорили – волчий ее оскал

На поклон ходили и каждый обычай знал

Волк находит пару и верность всегда хранит

Но на этот раз был найден

чужой жених

Персонажи, их возраст, расшифровка их имен и вид зверя (для оборотней).

Князь Ян 26 лет (Ян – положительный, мужественный) из рода Дарён (подаренный)

Воевода – Добросмысл 37 лет

Волхв - Велисвет 58 лет

Дружинник – Веселин 24 года (веселый, жизнерадостный)

Семья Голубы: Род Боричей (Борич – боровой, лесной, крепкий)

Отец – Сивояр 48 лет (опытный, могучий) волк

Мать – Прекраса 39 лет (прекрасная) лиса

Ст брат – Борен 22 года (Борен – борящийся) человек

Голуба 20 лет (Голуба – кроткая) / Вукка (значение имени Вукка – волчица) - волчица

Ср брат – Горазд 19 лет (искусный, способный) лис

Ср сестра – Всемила 16 лет (Всем милая) лиса

Мл брат – Борзята 14 лет (Борзята – быстрый) человек

Мл брат – Гойко 13 лет (Гойко – здоровяк, силач) человек

Мл брат – Мал 10 лет (Мал - младшенький)(позже Лесьяр – охраняющий лес) волк

Дядька - Брат Сивояра – 35 лет – Ратибор (воин леса, защитник) волк

Бабушка – Радимира – 66 лет – (заботящаяся о мире) волчица

Хавронья – хорек

Манька-Малина – медведица