Пешка для Ферзя

1. В забвении покой

— Дан, пора вставать, — ласково позвала я сына, на всякий случай отходя подальше. — Дан! Нам сегодня в город ехать.

— Не хочу, — буркнул сын, укрываясь одеялом с головой. — Не поеду никуда.

— Дан, тебя Алекс с Егором ждать будут. И бабушка торт испечет.

— Я спать хочу.

— Даниэль Янович, — мне пришлось повысить голос, чтобы сын меня услышал, — я кому сказала — вставай!

— А папа приедет?

Я едва сдержалась, чтобы не сообщить мальчику, что я думаю по поводу приезда его отца. Век бы его не видеть, если честно. Но Даниэль любил своего папу, и я стиснула зубы, не позволяя себе лишнего.

— Не знаю, мой хороший. Ты же понимаешь, что он много работает.

— Я к папе хочу! — В голосе Дана слышны плаксивые нотки.

Дышу сквозь зубы, ногти впиваются в ладони.

— Даниэль...

Кажется, сын уловил мое состояние (все же менталист) и нехотя вылез из-под одеяла. Посмотрел на меня голубыми отцовскими глазами — до чего ж он похож на Яна! — и молча пошлепал к умывальнику. Я сосчитала про себя до тридцати и достала из шкафа чистую рубашку.

Я искренне надеялась, что Ян не приедет. Каждая встреча с ним заканчивалась у нас скандалом, и мы перестали встречаться. Я привозила Дана к отцу и оставляла там, а Ян уже забирал. Я ненавидела своего супруга. Надо признать, он отвечал мне полной взаимностью.

Но собиралась я все равно с особой тщательностью. Надела синее платье с вырезом, которое так красиво подчеркивало мою фигуру, уложила волосы в строгую прическу, накрасила ресницы и подвела глаза. Шляпка, перчатки, сапожки на небольшом каблучке. А снизу — самое лучшее, самое развратное белье: кружевные панталоны, шелковые чулки, расшитый корсет. Все для тебя, любимый. Ты этого не увидишь, разумеется, но я-то буду знать.

Дан уныло ковырял ложкой пудинг, а потом бубнил себе под нос всю дорогу до Кобора. Я же сидела как на иголках и едва не порвала свои перчатки от нервного возбуждения. Для меня эти поездки всегда стресс, я бы лучше вообще из дома не выезжала. Но Ольга, моя мачеха, буквально требует, чтобы я приезжала к ним по воскресеньям. Она считала, что я должна выходить в люди. Я и выходила... до очередной встречи со своим супругом.

Недалеко от Кобора карета угодила в рытвину, раздался страшный треск, ее перекосило. Кучер заявил, что ось сломалась. Я даже не расстроилась: можно было весь день прождать помощи, а потом заявить, что уже поздно, и спокойно вернуться домой.

— Вот что, Михаил, — сказала я кучеру, — распрягай, садись верхом и езжай в Кобор. Пусть пришлют плотника. И Дана с собой возьми, там деду сдашь.

— Да как же я вас здесь одну оставлю, льера? — растерянно спросил пожилой мужчина. — Мало ли что!

— Я же маг, что мне сделается, — пожала плечами я. — Посижу в карете, подожду подмоги. Книжку вон почитаю.

Но моим жизнерадостным планам не суждено было сбыться: вдали раздался топот копыт и показалась туча пыли. Кто-то едет верхом.

— Это папа, — уверенно заявил Дан. — Он сейчас нас спасет!

Я сглотнула. Дан часто угадывал будущее. И в этот раз он оказался прав. Всадник на большом вороном жеребце остановился неподалеку, спрыгнул и широким шагом направился к нам. Ян был все так же красив: породистое лицо, холодные голубые глаза, великолепная фигура. Он презрительно скривил верхнюю губу, встретившись со мной взглядом, а потом вдруг улыбнулся широко и искренне, раскидывая руки. Даниэль не раздумывая бросился в объятия отца. Я отвернулась, не в силах вынести этой взаимной любви. Никак не могу понять, как Ян мог так сильно любить ребенка, которого родила я, и одновременно ненавидеть меня.

— Ну, что тут у вас случилось? — весело спросил льер Рудый, подхватывая сына на руки. Я уже так не могла — мальчик слишком тяжел для меня. — Дан, рассказывай!

В мою сторону даже не смотрел.

Дан, размахивая руками, кричал ему на ухо про то, как я будила его рано утром, про невкусный пудинг, про кочки на дорогах, про сломавшуюся карету, а Ян улыбался нежно и рассеянно и трепал его волосы.

— Я все понял, — наконец заявил он. — Ваша рухлядь снова поломалась. В прошлый раз дверь отвалилась, теперь вот ось. Софья, почему ты это старье до сих пор используешь? Пора уж сжечь.

— Другой у меня нет, — ровно ответила я.

— Купи. Я достаточно выделяю тебе денег на содержание.

Я промолчала. Разумеется, он понятия не имеет, что почти все деньги я трачу на школу для деревенских детей. Да и не нужно ему об этом знать, вряд ли он будет доволен.

— Дан, ты поедешь с кучером. Софья, ты со мной, мой конь выдержит двоих.

— Я останусь здесь. Поезжайте без меня.

— Ты идиотка? Я не позволю тебе здесь остаться одной. Вдовцом становиться мне пока рано.

— Да кому я тут нужна? — немедленно вспылила я. — Я менталист...

— И что? Это как-то помешает разбойникам дать тебе по голове и изна... — Тут он вспомнил, что у него на руках ребенок, и запнулся. — В общем, не спорь.

— Ладно, — сказала я, глядя в сторону. — Бери Дана и поезжай за помощью. Я подожду здесь с Михаилом.

Ян осторожно спустил сына на землю, а потом цапнул меня за локоть и прошипел еле слышно:

— Что, не намиловалась дома-то со своим хахалем?

В первый момент я даже не поняла, о чем он. Но когда поняла, не заорала только потому, что Даниэль рядом был. Меня всю затрясло, я хотела задушить своего мерзкого мужа. Или ударить по голове чем-нибудь тяжелым. Или утопить.

— Думай как хочешь, — с великим трудом сдержалась от площадной брани я. — Но я с тобой не поеду.

— Или ты сейчас сядешь вместе со мной на коня, или я перекину тебя через седло, — тихо пригрозил Ян. — Не жалко сына? Он будет расстроен.

В воздухе ощущалась гроза. Ян был очень зол, и я не понимала на что, но мне сделалось по-настоящему страшно. Когда такой сильный менталист, как Ян, начинает гневаться до такой степени, что это ощущают другие менталисты, — лучше не спорить. Он явно исполнит свою угрозу. К сожалению, я уже знала, что он сильнее меня физически. Если я не хочу безобразной сцены с рукоприкладством на глазах у сына, придется подчиниться.

Молча вырываю у Яна свою руку, иду к его жеребцу. Ян что-то говорит Михаилу, помогает ему распрячь коня и оседлать. Только когда Михаил уже в седле, а Дан с довольным лицом красуется перед ним, Ян взлетает на своего коня и командует:

— Давай сзади.

Хватаясь за его руку, я забираюсь. Я отлично езжу верхом, но сегодня на мне совсем не та одежда. Платье ужасно жалко, теперь все оно будет в лошадином поту и шерсти, да и сапог на мне нет. К тому же мне приходится прижаться к супругу, чтобы поместиться в одном седле, а не ехать на лошадином крупе. Обвиваю руками его талию, прижимаюсь щекой к спине. Сердце от такой сумасшедшей близости пускается вскачь. Слишком узкая для верховой езды юбка задирается до неприличия, и мой наглый супруг пользуется этим, поглаживая меня по коленке, отчего по всему телу проходит обжигающая волна. Вздрагиваю всем телом и надеюсь, что он не понял — почему.

— Крепче держись, а не то свалишься и сломаешь себе шею, — бросает мне Ян, и я послушно цепляюсь за его одежду.

— А ты поводья держи, а не меня лапай, — огрызаюсь я.

— Ты моя жена, имею право.

— Я твоя жена только потому, что ты не подписываешь бумаги о разводе.

В самом деле, что за несправедливость! Я отчаянно хочу стать свободной от него, жить и дышать, не думая, что мой муж в любой момент может распорядиться мной, как имуществом, но он мне не позволяет это делать. Хотя разводная грамота выдана нам именно по его инициативе, он потрудился получить ее одновременно с разрешением на брак. Но я не могу ей воспользоваться, потому что мнение женщины в вопросах расторжения брака практически не учитывается, в то время как мужчине достаточно поставить подпись — и он разведен.

Нет, в целом в Орассе можно и женщине получить развод, но это сложнее. Ей нужно подать прошение главе города, а магичке — в совет магов, обосновать причины подобного решения и доказать свою состоятельность. Специальная комиссия проведет целое расследование, но удовлетворит ходатайство в редких случаях: только если признает, что в браке жизнь женщины подвергается опасности, или в случае систематических измен супруга. И то, возможно, супруг изобразит чистосердечное раскаяние и даст обещание, что он исправится. А уж если у четы имеются дети, тут и вовсе пиши пропало. Мальчиков почти всегда оставляют отцам, потому что считают, что женщина не способна воспитать мужчину. Девочек, впрочем, оставляют тоже.

Я росла без матери и могу с уверенностью сказать, что это очень сильно влияет на душевное состояние ребенка. Всю жизнь отец был в разъездах, но и дома особо не обращал на меня внимания. Я всегда чувствовала себя невероятно одинокой.

Зато мужчина может развестись под разными предлогами: если жена бесплодна или отказывает в супружеской близости, если изменяет, если сварлива, если он полюбил другую — и согласия женщины никто не спросит. Наверное, мой брак — это очень мягкое наказание за все мои глупые проступки. Я совершила недопустимое, и если отец давно простил меня, то я сама не простила. Поэтому я закусываю губу и прикрываю глаза, прилипая к Яну, буквально распластываясь по его спине. Он — мое наказание. Мой тюремщик. Мой мучитель.

— Мне очень интересно, какие мысли бродят в твоей хорошенькой головке, Софи, — кричит мне муж. — Эмоции такие противоречивые!

Слишком близко. Менталисты чувствуют других людей. Я тоже могу «слышать» Яна, только совсем не уверена, что мне это нужно. Боюсь я этих его шлейфов презрения и ненависти, круто замешанных на похоти. Да, я знаю, что привлекаю его как женщина. В конце концов, мы с ним сделали ребенка — причем с полной отдачей и несомненным удовольствием. Да, я знаю, что я красивая, хоть и не такая, как многие женщины. Слишком высокая, слишком резкая, с крупными чертами лица. Но Яну я нравлюсь, да и вообще — многим нравлюсь, а потому — красивая.

Не удержалась, прислушалась к мужу, грустно улыбнулась: как я и думала, он наслаждается моими прикосновениями. Странные у нас отношения — и тянет нас друг к другу, и вместе быть не можем. Разойтись бы... разъехаться по разным концам страны... но Даниэль — словно пуговица, которая пристегивает нас друг к другу. Мой сын одинаково сильно нужен обоим. Вот и живем... мучаемся оба.

Безжалостно длинная дорога подошла к концу: мы прибыли в Кобор, в дом Лисовских. Нас уже встречали Ольга, моя мачеха, льер Александр, мой приемный отец, и их сыновья Егор и Алекс. И еще один человек, которого я никак не ожидала сегодня здесь встретить.

Молодой светловолосый маг, не обращая никакого внимания на моего супруга, мгновенно полыхнувшего жадным гневом, протянул ко мне руки, помогая спешиться, и я доверчиво спрыгнула в его объятия. Разумеется, я знала, что Демьян Зеленов испытывает ко мне отнюдь не братские чувства. Он давно в меня влюблен. Мне он нравился — спокойный, вежливый, всегда готовый прийти на помощь.

Нравился он и Даниэлю, который, увидев юношу, часто с ним проводящего время, бросился его обнимать. Ян за моей спиной скрипнул зубами. Конечно, ничто не может уменьшить любовь мальчика к отцу, но отца он видит так редко, а Демьян приезжает к нам в поместье едва ли не каждую неделю и всегда привозит Дану подарки. Я давно уже задумывалась над тем, что выбрала не того человека. Надо было влюбляться именно в Демьяна. С ним мне было бы куда проще жить.

К сожалению, я даже не могу обвинить ни Яна, ни Демьяна, ни кого-то еще в своих ошибках. Сама во всем виновата, сама и расплачиваюсь.

2. Неспокойная столица

7 лет назад

— Это яд, — сказала я, завороженно глядя на крошечный пузырек с золотой искоркой внутри.

— Софья, это катализатор. Яд слишком легко обнаружить. К тому же противоядия... Нет, яд — это ненадежно.

— А что надежно? — Я баюкала пузырек в ладони, любуясь перекатывающимся внутри него сокровищем.

— «Зеркало».

— Зеркало? — Я чуть было не спросила Офицера, на кой ляд тайному советнику зеркало, он что, должен на себя посмотреть, устыдиться и умереть от разрыва сердца? Хорошо, что промолчала, — за умную сошла.

— Самое опасное из всех воздействующих на мага заклинаний, — с каким-то трепетом и нежностью произнес сидящий напротив меня мужчина. — Знаешь почему? Его невозможно заметить самому. Разве что на последней стадии, но тогда уже поздно.

— А другие маги могут заметить?

— Могут, конечно. Но опять же: это твоя задача — поймать момент. Кто у него в доме? Малолетки. Ну у Зеленова вторая ступень. Только опыта никакого. Я его знаю, видел в учебе. Он же выскочка. Слишком высокого мнения о себе.

— Выскочка, — повторила я попугаем. — И выскочки иногда опасны.

— Без слюней, Софья, пожалуйста. Я знаю, о ком ты, но это исключение из правил. Второго такого нет и не будет. Зеленов «зеркало» не распознает, я гарантирую.

— А если распознает?

— Тогда перейдем к плану Б.

— У нас есть план Б? — Ох, что-то я туплю, как неточеный карандаш.

— У меня есть. А твоя задача — выучить вот это.

Офицер небрежно швырнул на стол густо исписанные листки бумаги. Я машинально собрала их в ровную стопочку.

— Софья, ты понимаешь, на что идешь? — Офицер смотрел на меня своими звериными глазами. — Назад пути нет.

— Я когда-нибудь давала повод в себе усомниться? — холодно поглядела в ответ я, пряча трясущиеся руки под стол. — Я верна идеалам Братства Справедливости.

— Да. Ты принесла много пользы своей стране, льера. Но главные злодеи еще процветают, в то время как простой народ с таким трудом выживает. Иди, сестра, сделай что должно. Наш человек найдет как с тобой связаться. И помни — даже если не все идет по плану, главное, береги себя. Не вздумай опускать руки.

Я кивнула, сжимая кулак и пряча флакончик. Беречь себя. Сделать что должно.

Убрать... нет, нужно смотреть правде в глаза: убить своего отца.

Офицер, кстати, как и все остальные, считает, что Александр Лисовский — не родной мне. Возможно, они даже думают, что он как-то неправильно вел себя по отношению ко мне. Некоторые сестры пытались разузнать, не обижает ли меня он. Предлагали помощь, защиту, покровительство. Но мне ничего не нужно: отец никогда мне слова дурного не сказал, не то что ударил или еще что.

Отец. Человек, вырастивший меня. Обеспечивающий. Полностью оплачивающий мои капризы. Не бросивший меня, как многие мужчины. Передавший мне свой дар. Я буду гореть в аду, потому что я предательница и неблагодарная тварь.

Но я все равно сделаю то, что должна. Я избавлю свою страну от чудовища по прозвищу Королевский Палач.

— Хотя знаешь что? Я тебя провожу. В нашей стране женщине опасно гулять одной по улице.

Я кивнула, соглашаясь. Так оно и было. Во всяком случае, в столице.

— Только зайдем в одно место. Как раз покажу тебе твою страну еще с одной стороны, — сказал Офицер и подал мне руку.

Я кивнула, опираясь на его локоть.

Несмотря на то что уже вечерело, да еще и август почти заканчивался, солнце палило нещадно, моя белоснежная блузка, кажется, была мокрой от пота, а соломенная шляпа с широкими полями только мешала. Мы пошли пешком, хотя могли взять извозчика. Здесь, в богатом квартале, они на каждом шагу. Невыгодно в столице иметь свой транспорт: налоги высокие, земля дорогая, да и гадят они, лошади. Штрафы за унавоженную мостовую немыслимые, а извозчики и конка от них освобождены, ибо общественный транспорт. Офицер, кажется, пытался до меня донести жизнь тех, кто не имел карет. И удобной обуви тоже не имел. Туфельки у меня атласные, на тонкой кожаной подошве. В таких хорошо танцевать или пить чай в гостиной, а вот гулять по брусчатке совсем грустно. Но не мне жаловаться, право слово! В следующий раз буду думать.

Мы пришли к деревянному одноэтажному дому, похожему на конюшню. Здесь даже окон нормальных не было, только слуховые. В этом районе я не была ни разу, поэтому даже не поняла, зачем мы здесь. Офицер толкнул дверь, зашел первым, хотя по правилам приличия должен был пропустить даму вперед. Я прошла за ним, но тут же пошатнулась, схватившись за его локоть. Пахло зверем. Тяжелый смрад буквально заполнил мои легкие, как морская вода.

Георг сунул мне в руки надушенный белоснежный платок, и я с облегчением туда уткнулась. Только после этого удалось оглядеться. В помещении, к моему ужасу, вплотную друг к другу стояли гробы — прямоугольные деревянные ящики без крышек, во многих из которых лежали люди.

— Что это за место? — с ужасом спросила я, оглядываясь и с облегчением замечая, что люди в гробах шевелятся.

— Ночлежка, — спокойно, даже как-то равнодушно ответил Офицер. — Плати серебреник и ночуй. За два — можно помыться вон там, за ширмой, и получить чашку супа.

— Это ужасно!

— Нет. Ужасно — ночевать на улице, где тебя могут сожрать крысы или просто убить. Сейчас лето, здесь не так много народу, а зимой еще не пробиться.

— А что мы тут делаем?

— Смотрим, нельзя ли кому-то помочь. Подожди здесь.

Он направился к толстому усатому дядьке, а я принялась оглядываться. В углу в одном из гробов, сжавшись в комочек, сидела молодая девушка. Одета она была скромно, но очень опрятно, особенно в сравнении с местными обитателями. На лице девушки был откровенный ужас. Я не могла к ней не подойти.

— Здравствуйте, — тихо сказала я. — Кто вы? Что делаете здесь?

— Ночую, — угрюмо ответила девица, поправляя тонкие очки на переносице.

— Почему здесь?

— А где, на улице? На улице боюсь.

— А здесь не боитесь?

— И здесь боюсь. Но тут хоть не изнасилуют и не убьют. Наверное.

— Что у вас произошло? Я могу как-то помочь?

Девушка посмотрела на меня, а потом вся затряслась, обхватывая себя руками. В ногах у нее стоял неплохой кожаный саквояж. Платье в клетку из хорошей ткани, ботинки приличные, и сама она вся такая чистая, с нежными руками — не то гувернантка, не то школьная учительница.

— Я... мне надо где-то прожить три дня, — сбивчиво залепетала она. — Я должна была работать у льера Шубина... Мы переписывались. Я приехала, а его нет. Сказали, что будет через две недели, он уехал с семьей на воды в Руан. А у меня в первый же день украли кошелек... Нет денег ни на гостиницу, ни на еду! Я продала сережки в ломбарде... Сначала снимала комнату у одной женщины, но потом она обвинила меня в воровстве, и мне пришлось отдать оставшиеся деньги, чтобы она не вызвала стражников.

— Льер Шубин... — наморщила лоб я. — Странно. Он вроде бы переведен на службу в Руан. Но, возможно, я ошибаюсь. Вот что, лирра... как вас зовут?

— Сусанна, Сусанна Липецкая.

— Лирра Липецкая, вам есть куда вернуться? Я дам вам денег на дилижанс до дома. Не стоит здесь оставаться.

— Нет, льера, мне некуда идти. Я сирота. Моя родня оплатила обучение в закрытой школе, но домой меня никто не ждет. Боюсь, меня даже на порог не пустят, к тому же я давно уже живу самостоятельно. У меня и рекомендации есть, я была гувернанткой и компаньонкой у дочери льеры Шепетовой, но сейчас девочку отправили в пансион, а я нашла новый дом, как видите.

— Я понимаю, Сусанна. В любом случае — вставай. Поживешь пока у меня, найдем тебе работу.

Девушка всхлипнула, прижимая ладони к щекам. Я отвернулась, чтобы дать ей прийти в себя.

Из ночлежки выходили уже втроем: я, Офицер и Сусанна. На улице Офицер оттащил меня в сторону и шепотом спросил:

— Ты нормальная вообще? Тащить в дом всяких бродяжек? Она тебя обнесет запросто.

— Я посмотрела ее рекомендации, они безупречны, — тихо ответила я, оглядываясь на Сусанну: не услышит ли обидных слов? — И потом, я же менталист. У нее нет никаких злых намерений.

— Ну-ну, — буркнул Георг, но ничего больше не сказал.

А мне на него вдруг сделалось совершенно наплевать, потому что у здания ночлежки остановилось ландо, из которого ловко выпрыгнул высокий красивый мужчина. Офицер проследил за моим взглядом и зло плюнул на землю.

— Дегенерат, — процедил он сквозь зубы, подхватывая меня под локоть и быстро уводя прочь.

— Кто, лирр Рудый? — изумилась я. — Да он... да он столько делает для людей!

— Дегенерат и сволочь, — отрезал Георг. — Ищейка проклятая, столько народу погубил!

— Лирр Рудый ловит преступников! — возмутилась я. — И еще сиротский дом построил!

— Да, чтобы из детей выращивать себе верных рабов! Сволочь, выбрал самых беззащитных! Разве ты не знаешь, что его прихвостни отбирают детей у родителей, лишают их детства...

— Какое детство, ау! — не стерпела я. — Он забирает малышей у проституток и пьяниц и дает им шанс вырасти нормальными законопослушными гражданами! Разве не это — цель Братства? Чтобы каждый гражданин Орассы мог полноценно трудиться и не иметь нужды ни в чем?

— Не надо так орать, льера, — поморщился Офицер. — Я понял вашу позицию. Возможно, вы и правы, но это не меняет того факта, что Ферзь глубоко неприятен мне как человек. Ладно, прощайте. Дальше сами дойдете.

Я молча кивнула, оборачиваясь, но мы уже далеко ушли. Ян меня не заметил, а я бы все отдала, чтобы он подошел ко мне хотя бы поздороваться. Но он никогда меня не замечал.

3. Невзаимность

Снова вздохнув, я медленно побрела домой. Настроения не было никакого.

Почему так получается, что любовь часто не взаимна? Зачем она вообще нужна, такая любовь, если приносит одни лишь страдания? Я влюблена в лирра Рудого с детства, он — самый замечательный человек. И никакому Офицеру я не позволю говорить о нем дурно! И прозвище его — Ферзь — мне нравилось. Он тот, кто родился в нищете и забвении, а потом ценой колоссальных усилий, упорным трудом пересек шахматную доску, чтобы стать... кем-то важным. Из маленького приютского мальчика — главой инквизиции. Без связей и протекций. Оттого и прозвище такое получил, которым по праву мог гордиться. Разве можно им не восхищаться?

Смутно закрадывается подозрение, что Ян бы не одобрил мою связь с Братством Справедливости. Все же я не совсем дура и прекрасно понимаю, что он по другую сторону баррикад. Но... я больше ничего не могу сделать! Я молодая, богатая, одаренная — я нужна своей стране, я хочу сделать ее лучше, и если для этого нужно... что нужно?

Помотала головой, ощущая странную усталость и туман. Невольно ухватилась за плечо бредущей рядом женщины. Кто это? Ах да, Сусанна. Гувернантка.

— Вам плохо, Софья Александровна?

— Да, нехорошо. — Я тяжело дышала, воздух отказывался проходить в легкие.

— Наверное, тепловой удар. Потерпите, мы уже почти дома.

Мелькнула мысль: а откуда она знает, где мой дом? Да еще и по отчеству назвала. Мелькнула и пропала. Слишком душно. Не помню, как и до дома добрела.

Там уж меня, конечно, на диван усадили, веером обмахали и чаем со льдом и лимоном напоили. Жизнь продолжалась.

В столице летом и в начале осени весело, множество развлечений под открытым небом: концерты в парке, танцевальные вечера, скачки на пустыре возле старого театра. Отца держит здесь работа, он — тайный советник короля, а меня — ну, у меня тоже забот хватает. Вместе с девочками Моховыми мы взялись помогать детскому приюту: два раза в неделю ходим учить детишек чтению и рисованию. По факту, конечно, больше болтаем и рассказываем сказки, но детям нравится, они к нам тянутся, а это самое главное. К самым маленьким нас только не пускают, а жаль. Там наши руки пригодились бы куда больше. Я один раз случайно сунулась в младшее крыло, чуть не свихнулась от смрада и криков: младенцы лежали в деревянных люльках одни, в мокрых вонючих пеленках, истошно вопя. Рядом не было ни нянек, ни лекаря. Ох и скандал я устроила — до сих пор душа радуется. Орала на прибежавших смотрительниц, сама взялась детей купать, велела немедленно накормить.

Тогда даже до Яна дело дошло — приют-то на его деньги открыт. Его светлость изволил нанести мне визит. Я была счастлива видеть его, но вышло не очень хорошо. Не знаю уж, что ему наговорили, но разговор у нас получился тяжелый.

— Вы бы, Софья Александровна, в чужие дела не лезли, — ядовито выговаривал он мне тогда, а я смотрела на его губы и изнемогала от желания вспомнить, какие они на вкус. — Если вам нечем заняться, то вяжите носочки для детей или там платки расшивайте, лишним не будет. А в мой приют больше не приходите, я запретил вас туда пускать.

От такого поворота я даже очнулась от сладких грез и недоуменно переспросила:

— Что значит «запретил»?

— Это значит, что вы туда больше прийти не сможете, — равнодушно пояснил Ян. — Слишком уж вы шумная.

— Но дети...

— Детям хорошо и без вас.

— Им плохо было! Они все... в ужасном состоянии, особенно младенцы!

— Не выдумывайте. Я там был, прекрасные дети.

— Но Ян, я все видела!

— У вас, Софья, чересчур богатое воображение.

— А вас обманывают.

— Хорошо, — устало вздохнул он. — Хотите, прямо сейчас поедем в приют и вы покажете, где там ужасное состояние младенцев?

— Хочу, — твердо ответила я.

— Одевайтесь.

Я накинула плащ — на улице моросил дождь — и разыскала корзину с орехами и петушками на палочке: я всегда беру ее в приют.

— Это что? — заглянул в корзину Ян. — Этого не нужно. Дети хорошо питаются. Вы что, таскаете эту гадость каждый раз?

— Да, детям нужно сладкое.

— Зачем? Чтобы у них зубы потом болели? Женщины! — Он закатил глаза, вырывая у меня корзину и оставляя ее на комоде. — Да идемте же, мне некогда с вами тут лясы точить, у меня работы полно.

Пришлось идти.

Ехать с ним в одном экипаже — блаженная мука. У него двухместное ландо, и правит он сам, а это значит, что я сижу рядом с ним. Наши бедра то и дело соприкасаются, отчего меня бросает то в жар, то в холод. К счастью, у меня хватает моральных сил как-то сосредоточиться на совершенно других мыслях — к примеру, о том, что ночлежки в столице не отапливаются. Пришла осень. Скоро люди будут замерзать. Ян странно косится на меня, но я не думаю, не думаю о том, какой он красивый. И о том, какие у него сильные руки. И о том, что случилось между нами год назад на маскараде.

— Софья, простите мое любопытство, — наконец не выдерживает Ян, — вы ведь дружите с Георгом Селивановым? Вас часто видят вместе.

— Ну... — Я не понимаю, что он имеет в виду, но сердце вдруг начинает колотиться с бешеной скоростью. — Мы друзья, да.

— Что он за человек?

— Хороший человек, замечательный.

— Вы любовники?

— А вам какое дело? Впрочем, да, вы правы.

В этот момент мне кажется, что я разом убиваю двух зайцев: даю понять Яну, что я вовсе по нему не сохну, и прикрываю свои отношения с Офицером.

— Будьте осторожны с ним, — выдает Ян после долгого молчания. — Мы приехали.

Он подает мне руку, помогая выйти из ландо, и я снова представляю, как была бы счастлива, если б этот мужчина каждый день улыбался мне. Каждый день держал меня за руку.

В приюте сегодня спокойно, не шумят дети, нет уроков пения, которые меня всегда забавляли. К сожалению, мне не дали даже заглянуть к «моей» группе малышей: Ян, как всегда, спеша, потащил меня дальше в младшее крыло. Я зашла в спальню и обомлела: как день с ночью! Чистота, тишина, все младенцы спят. Одна нянька качает колыбель, вторая кормит младенца грудью и шепотом поясняет:

— Кормилица я, некоторым деткам коровье молоко нельзя. Вот меня и наняли, чтобы самых слабеньких выкармливать.

Окна вымыты до блеска, полы сверкают, на столике возле двери стопка чистых пеленок и выставленные в ряд бутылочки. Я хлопаю глазами, не понимая — то ли мне в прошлый раз привиделось, то ли мой скандал имел последствия. Наверное, все же второй случай.

— А почему они все спят? — шепотом спрашиваю я няньку, а она вдруг бледнеет и оглядывается на кормилицу.

— А чего бы им не спать? — бойко отвечает грудастая тетка. — Они поели недавно, чистые, выкупанные. Разве льера не знает, что здоровый младенец много спит?

Я в самом деле не разбираюсь в детях такого возраста, ибо никогда с ними дела не имела, поэтому удовлетворенно киваю. А вот Ян почему-то недовольно хмурится и качает головой.

На цыпочках, чтобы половица ни одна не скрипнула, я выхожу из комнаты и удовлетворенно улыбаюсь.

— В прошлый раз было значительно хуже, — сообщаю я Яну. — Как же теперь все хорошо!

— Да, хорошо, — рассеянно отзывается он, а потом вдруг заявляет: — Вот видите, Софья Александровна, любая ложь рано или поздно будет разоблачена!

— Ложь? — задыхаюсь я. — Вы назвали меня лгуньей?

— Именно. Наговорили гадостей про хороших людей, навели смуту.

— Да я... Да если б не я, ничего бы не поменялось!

— Не нужно пафоса. Я уже сказал: ваше дело — вязать носки. А в приюте вам не рады.

— А Моховые?

— Что Моховые?

— Ну, Жанна и Евгения, им можно приходить?

— До тех пор, пока они не суют свой нос в чужие дела, пусть ходят. Но если вздумают скандалить...

Я едва сдерживала слезы. Не понимаю, за что он меня так не любит! Я ведь только хотела помочь! А он выставил меня истеричкой и лгуньей!

Наверное, если бы это был какой-то другой человек, не было бы так больно, но слышать несправедливые упреки от Яна вдвойне обидно. Почему все так складывается? Я так хочу ему нравиться, я ведь точно знаю, что мы можем быть счастливы вместе!

Он везет меня домой, а я, уже не скрывая своих эмоций, вспоминаю прошлогодний бал-маскарад. Я тогда была в костюме восточной танцовщицы, алом, звенящем золотыми монистами. Полумаска, закрытое вуалью лицо, руки с нанесенными хной узорами. Там, в суете и толкотне, я совсем забыла, что некрасива, что слишком высока для женщины, что неуклюжа, — нет, я была грациозна, словно языки пламени, и горяча, как сам огонь.

Я сама нашла его в толпе, сама увлекла в танец, сама соблазняла, а он вывел меня в сад, где целовал так нежно, так горячо, что я поддалась его рукам и позволила все. К счастью, Ян меня тогда не узнал, а не то стал бы презирать меня еще больше. Незамужняя льера никак не должна позволять себе заниматься любовью в парковой беседке. Вдова или актриса — еще куда ни шло, но для льеры Лисовской это страшный удар по репутации.

Никто не узнал. Он стал моим первым мужчиной. Я и представить себе не могла большего чуда — только с ним мне могло быть так хорошо, так сладко. Я жалела только об одном — что повторить это невозможно.

— Думайте о своем любовнике потише, — буркнул Ян, подхватывая меня за талию и высаживая из ландо. — И вообще... Хотя бы с менталистами будьте осторожнее. Ладно, мне нет дела до вашей интимной жизни, но льер Лисовский точно не оценит. Всего хорошего, Софья. И держитесь от моего приюта подальше.

4. Заветное желание

Мы снова встречаемся с Георгом, в смысле с Офицером. Я приношу ему деньги — все те, что отец выдал мне на расходы. Брать деньги у Королевского Палача мне стыдно, врать про порванный плащ и прохудившиеся ботинки тем более, но льер Лисовский никогда не попрекал меня деньгами. Давал сколько надо, даже не вспоминая, что я прошу на третьи туфли за последние два месяца. Братству деньги нужны всегда: сам Офицер из не самой богатой семьи, да и многие из наших мало чем могут помочь. Те же девочки Моховые или Андрей Вознесенский — они скорее рабочие лошадки, чем спонсоры. Они всегда готовы отнести продукты нуждающимся, подлатать крышу в больнице (и Андрей, и Жанна с Женей — элементальщики), кого-то навестить, ободрить, перевязать раны. Наши ангелы милосердия. Я на такие дела совсем не гожусь, начинаю раздражаться, придираться, пытаюсь нищему найти работу, а убогому — придумать, как лучше обустроить жизнь. Я все хочу, чтобы они все были сильными, забывая, что они не умеют. От слабости своей они в такой жизни и оказались. Не каждый может взять себя в руки, не каждый рожден крылатым, не каждому родители показали верный пример. Нельзя судить людей только по тому, что они не такие, как один приютский мальчик, который лирр, но давно уже льер по заслугам.

Поэтому с недавних пор я «откупаюсь» деньгами.

— Софья, порой деньги нужнее, чем руки, — успокаивает меня Георг. — Ингредиенты для зелий стоят денег, оборудование тоже. Подкуп нужных лиц, уплата штрафов, обустройство конспиративной квартиры для встреч, еда и выпивка, в конце концов...

— Уплата долгов Криса Розова, да? — приподнимаю я брови.

— Уже знаешь, да? — уныло вздыхает Офицер. — Всем хорош Кристиан — смелый, дерзкий, умный, но если сядет за карточный стол — пиши пропало.

— У каждого свои недостатки. Непогрешимых не бывает.

— Ты права. Вина?

Я качаю головой, но зачем-то принимаю из рук молодого человека бокал с чем-то золотистым и пузырчатым. Игристое щиплет нёбо и нос, мне немедленно хочется смеяться. От второго бокала уже не отказываюсь, а третий буквально силой вырываю у хохочущего Георга. Вот чем мне нравится Селиванов — он умеет слушать. Через четверть часа я рыдаю у него на груди и рассказываю о своем детстве, когда я ощущала себя совершенно ненужным существом. Отец в разъездах, гувернантки постоянно меняются, бабка — мать отца — называла меня ублюдочным отродьем, разумеется, когда отец не слышал, и говорила, что я своим появлением сломала всем жизнь. Единственной, кто меня по-настоящему любил, была сестра отца, моя тетка Карин, но она тяжело заболела и умерла, когда мне не было и семи лет. Благодаря тетке о раннем детстве сохранились хоть какие-то теплые воспоминания, хотя она и приезжала к нам только на зиму, а в остальное время жила в загородном поместье. Говорила, что не любит суету, природа, лес да речка ей милее.

Георг гладит меня по волосам и говорит, что я ни в чем не виновата, что я умная, смелая и добрая, а дети не просят их приводить в этот жестокий мир. Дети всегда святы. Потом вдруг как-то оказывается, что я сижу у него на коленях, а его усы щекочут мне губы. В первый момент мне кажется, что проверить, как на меня действуют поцелуи другого мужчины, не Яна, — это неплохая идея, но когда его язык становится слишком уж настойчивым, меня едва не выворачивает.

— Нет-нет-нет, — бормочу я, с силой упираясь в мужскую грудь. — Так нельзя. Ты мой брат, все мы здесь братья и сестры. Это недопустимо!

— Но Андрей Вознесенский и Даша Лесная любят друг друга и собираются пожениться, — возразил Офицер.

— Значит, они не родные, а это... двоюродные, — пробурчала я, поднимаясь. — Ух, что это за вино? Больше мне не наливай. Мне пора домой, Георг. Найди извозчика. Я, кажется, не дойду.

Георг вздохнул трагически и помог мне надеть плащ. На него вино подействовало слабее, он даже не покачивался, хотя у меня перед глазами все плыло и двоилось. Ноги то и дело подворачивались, я цеплялась за своего спутника и глупо хихикала, пока он тащил меня на улицу. Было уже темно, на небе сверкали звезды.

— О, звезда упала, — шепнул Офицер. — Загадай желание.

Я загадала, конечно. Хочу замуж за Яна. Хочу, чтобы он меня любил.

— А два можно? — спросила я глупо, закрывая глаза и представляя, как Ян надевает мне на палец кольцо.

— Нет, сбудется только первое, — слабо улыбнулся Георг. — Ну или не сбудется. Эй, извозчик, извозчик! Ой, здравствуйте.

— Какого черта вы тут среди ночи шатаетесь? — раздался злой и очень знакомый голос. — Софья, вы что, пьяны?

— Самую малость, — с готовностью доложила я Яну. — А вы?

— Что я?

— Зачем здесь шатаетесь среди ночи?

— К любовнице еду, разумеется.

— Ну а я вот, как видите...

— От любовника.

— Я не позволю... — начал было заступаться за меня Георг, но я махнула рукой.

— Отвезите меня домой, лирр Рудый.

— Да уж отвезу, льера. Куда ж мне деваться.

— А любовница подождет? — хлопнула ресницами я, ощущая мстительную радость оттого, что хотя бы на четверть часа я отберу у неизвестной мне счастливицы Яна.

— Подождет. — Кажется, Ян даже улыбнулся, во всяком случае, голос его смягчился.

Он подхватил меня за талию — совсем как в прошлый раз — и запихнул в свой экипаж. Уселся рядом.

— Славное у вас ландо, — сообщила я Ферзю.

— У ландо четыре колеса, — возразил Ян, дергая поводья. — Моя называется купе.

— Все равно ландо, — капризно надула я губы. — Просто одноосное.

— Как пожелаете. Ландо так ландо.

— Ой-ой, не так быстро! — испугалась я, когда наш экипаж рванул вперед. — Меня сейчас стошнит!

На самом деле меня ни разу в жизни не укачивало в каретах (в ландо и купе тоже), просто мне было так хорошо — слов нет. Мы вдвоем, звездное небо, свет фонарей... Я задрожала от невыносимо острого счастья, охватившего меня.

— Вам холодно, — заметил Ферзь. — Простынете ведь. Эх, молодежь!

Он стащил с себя плащ и накинул мне на плечи. Я вцепилась в его вещь, закрывая глаза и млея от знакомого запаха.

Мы медленно ехали по ночным улицам и молчали. Он не ругал меня, как обычно, а я не дерзила. Оказывается, мы вполне можем ладить.

— Селиванов — дурной человек. Лучше бы вам держаться от него подальше.

Или не можем.

— Не ваше дело.

— С одной стороны, вы правы. А с другой — я хочу вас предупредить. Кажется, Георг связан c революционной группой.

Вот только этого мне и не хватало! Надо предупредить Офицера, что инквизиция его подозревает!

Я откинулась на сиденье и попросила:

— Сложите, пожалуйста, крышу. Кажется, снег пошел.

Ян скрипнул зубами, но послушался.

И в самом деле, с ясного неба падали белые хлопья снега. Не рано ли для столицы? Обычно снег здесь выпадает в конце ноября, а то и вовсе не выпадает, потому что в заливе теплое течение. А я люблю снег, о чем незамедлительно сообщаю Яну.

— И я люблю снег, — неожиданно признается он. — Когда снег закрывал окна, туда не так дуло. А еще можно было его собрать в горсть, а потом съесть, и он был сладкий как сахар. Простите, Софья, вам не понять.

Я нашла рукой его пальцы и сжала. Мне хотелось защитить того маленького Яна из приюта от всех бед. Впервые он рассказал мне что-то настолько личное. Впервые он заговорил со мной как с человеком.

— Что же, вы всегда жили в столице? — спросила тихо я. — Здесь ведь немного снега.

— Да, немного, — кивнул он. — Но как-то был год, когда все дворы и улицы завалило до самых окон. Это была настоящая сказка. Мы с ребятами копали в снегу пещеры и подземные ходы, мнили себя исследователями горных тоннелей. К сожалению, через пару дней все растаяло.

— А в Коборе всегда много снега, — мечтательно вздохнула я. — Зимой мы строили горку на заднем дворе и катались с нее на санках. А один раз я решила, что хочу стать зимней феей, и ушла в лес...

— И там заблудились, — усмехнулся Ян. — Мы тогда с вашим отцом чуть с ума не сошли, пока вас искали.

— Ой, а разве вы там были? — смутилась я.

— Да. Мне было шестнадцать. Вам, кажется, семь. Я нашел вас под елкой, почти засыпанную снегом, всю окоченевшую.

— А потом я три недели болела, — закончила я виновато.

— Спасибо, — неожиданно сказал Ян, сжимая мою руку.

— За что?

— За воспоминания. В тот год у меня был первый праздник Новозимья, когда я был в семье, уже не в приюте. Пусть не в своей семье... Но для меня это многое значило.

Он повернулся ко мне с улыбкой, заглянул в глаза. Сердце заколотилось, словно попавшая в силки птичка. Я уставилась на его губы, невольно облизываясь.

— Мы приехали, льера Лисовская, — хрипло сказал Ян, не шевелясь.

— Как, уже? Какая жалость!

Он улыбнулся как-то грустно, выпрыгнул из кареты и подал мне руку. Я встала, пошатнулась (почти даже и не нарочно, ноги все еще подводили) и упала прямо ему в объятия. Он невольно подхватил меня, сжал почти ласково. Наши лица были так близко, что я не выдержала, потянулась к его губам и, кажется, даже коснулась их. В какой-то момент я была уверена, что он ответит: почувствовала его эмоции. На меня плеснуло его желанием. Но нет, он осторожно поставил меня на землю и заявил:

— Простите, я чужих женщин не целую. Тем более нетрезвых.

— Жаль, — ответила я. — Многое теряете в жизни.

Он засмеялся и поцеловал мне руку — вот так галантно и старомодно — и растворился в ночи.

5.  Дочь чудовища – тоже чудовище

Отец, сидящий в гостиной с отчетами, поднимает на меня глаза, но никак не комментирует мое позднее появление и неровную походку. Меня, как всегда, это задевает. Мог бы уже хоть раз посмотреть куда-нибудь, кроме своих бумаг! Но нет, он только рассеянно здоровается и спрашивает:

— Извозчика брала?

— Нет, Ферзь довез.

В глазах льера Лисовского на миг что-то меняется, он слабо улыбается и сообщает:

— Хороший парень этот Рудый, правда?

— Угу.

Я жду еще каких-то слов, может быть, вопросов, но наше общение закончено. Отец вообще неразговорчив, а в последние дни еще и мрачен. Что-то у них в совете не ладится. Я не спрашиваю, потому что знаю — все равно не ответит.

Поднимаюсь наверх, в свою спальню, и без сил падаю на постель, раскинув руки. Вроде бы прекрасный день, я должна быть счастлива, но что-то меня гложет. Я догадываюсь что. Камеристка терпеливо ждет, пока я приду в себя и сниму плащ и обувь. На самом деле я считаю, что личная прислуга — это дурость и мещанство. Взрослый человек вполне способен сам раздеться, сам собрать свои вещи и отнести в прачечную, даже заштопать чулок и почистить обувь — тоже самостоятельно. Но Георг настоятельно просил меня дать работу одной из своих знакомых, кем угодно: поломойкой, кухаркой, горничной, садовницей. Я взяла Милену камеристкой, потому что готовить она не умела и садовых ножниц в руках не держала. Шила она тоже паршиво, но уж причесать меня, вытереть пыль или погладить платье могла даже круглая дура. А содержать просто так, за здорово живешь, молодую женщину с двумя руками и ногами я не собиралась.

Сусанну я тоже оставила у себя, но пользы от нее было куда больше. Она прекрасно читала, знала руанский язык, обладала красивым почерком. Я поручила ей переписывать кое-какие документы из архивов Лисовских, ничего серьезного: книги рецептов, стихи, воспоминания моих предков. На самом деле это никому не было нужно, но пусть работает.

Между тем дело близилось к середине осени; столица опустела. Все мои друзья разъехались по поместьям. Дома здесь по большей части без системы отопления, дрова ужасно дорогие. У нас есть водопровод — отец провел еще лет пять назад, когда только начинали вводить усовершенствования вроде газовых фонарей или водяных труб в домах.

Я приказала Милене собирать и мои вещи. Хоть какой-то от нее прок: я терпеть не могу всю эту суету и копание в тряпках, слишком скучное занятие. Сусанна складывала бумаги. А я осторожно упаковывала свои склянки в деревянные шкатулки.

Хрустальный флакончик с золотой искрой внутри вызывал у меня тревогу. Я долго не решалась взять его в руки. Я не убийца! Я не смогу это сделать, никак не смогу. Ну и пусть, что льер Лисовский — палач. Кто-то должен выполнять и эту работу. С моей стороны черной неблагодарностью будет подстроить его смерть. К тому же меня обязательно поймают, и тогда одна мне дорога — на эшафот. Скорее всего, на обнуление. Это гуманнее, чем смертная казнь, но все равно мало приятного, ведь у меня заберут душу — останется только телесная оболочка, смиренно выполняющая приказы.

— Софья Александровна, вам помочь? — раздался сзади голос Сусанны.

Я вздрогнула всем телом, смахивая рукавом свои флакончики. Девушка бросилась их ловить, а я дрожала, не в силах слова вымолвить.

— Вы идите отдыхайте, — заявила Сусанна. — Я все упакую сама.

Я кивнула, не желая даже прикасаться к пузырькам, и спешно сбежала в гостиную.

Отец ходил между упакованными сундуками, натягивая перчатки.

— Уже готова? — весело спросил он у меня. — Ты как-то быстро. Сейчас пообедаем и выезжаем. В Коборе, наверное, уже снег. Не больно-то в карете проедем. Ей-богу, где-нибудь застрянем!

Кажется, его радовали предстоящие приключения.

— Ты девушек своих с собой берешь? — продолжал льер Лисовский. — Одолжишь мне Сусанну в случае чего? Я своего секретаря на зиму отпускаю.

— Да, конечно, — кивнула я, настороженно глядя на отца. Слишком уж он... нормальный. — Отец, а что, если я в Коборе жить останусь? Надоела мне столица, слишком здесь шумно и грязно.

— А замуж ты совсем не собираешься? — усмехнулся он. — Впрочем, там тоже женихи найдутся, хоть и не такие блистательные, как здесь. Делай как знаешь, Софья, ты девочка умная. Уверен, сама разберешься, как свою жизнь выстроить.

Я отвернулась, моргая. Да уж, умная. Только не знаю, к чему меня это приведет.

— Да, Соф, тебя спрашивал посыльный от Селиванова, — неожиданно вспомнил отец. — Просил записку передать. Я совсем забыл.

Я нехотя взяла протянутую бумагу. Знаю, отец не читал, он ни за что себе не позволит такого, но там и важного ничего не было: только незнакомый мне адрес. Вроде бы недалеко, в соседнем квартале. Успею до отъезда даже пешком дойти.

Странно, конечно, что Офицер назначил встречу здесь, в таком неуютном, нищем переулке, но не мне его понимать. Он на то и Офицер, что главный в Братстве, знает, что делает. Я осторожно толкнула дверь длинного деревянного барака, она была не заперта. Зашла внутрь. Странное это место, совсем не похожее на ранее мной виденные. Вдоль двух длинных стен стояли грубые лавки, рядом с которыми был натянут канат.

— О, явилась-таки, — поприветствовал меня невесть откуда взявшийся Георг — румяный, веселый, в белоснежном шарфе. — Пошли поговорим.

— Что это за место?

— Ночлежка.

— Снова?

— Нет, это бесплатная. Один мой приятель открыл. Здесь за деньги только еда и баня, а переночевать бесплатно.

— Но где? — не могла понять я. — Здесь даже гробов нет!

— Здесь! — махнул рукой в сторону лавок Георг.

— На лавках?

— Ага. Человек садится на лавку, опирается на канат и спит.

— Это невозможно! — не поверила я.

— Очень даже возможно. Людей много, они рядом, им тепло. Не так хорошо, как в платной, но лучше, чем на улице. Думаю, зимой желающие найдутся.

Я в ужасе оглядывалась по сторонам. Нет, это совершенно немыслимо!

— Проект социальной службы для помощи бездомным тайный совет отклонил, — зло напомнил мне Георг. — Приходится вот так. Софья, не кисни. Сегодня бесплатная ночевка. Завтра — горячий суп каждому, так, глядишь, и сдвинется дело. Ты мне лучше скажи... — Он воровато оглянулся и зашептал: — Ты катализатор Палачу подлила?

— Нет, — испуганно ответила я. — Не в столице же! В коборском доме безопаснее, там из магов я да пара отцовских учеников. Да и отдел магучета слабенький.

— Да, ты права. Умница. Тогда езжай спокойно, я там тебя найду, и решим, что дальше делать.

Только этого мне и не хватало! Я, наоборот, хочу от него спрятаться в провинции, потому что понимаю, что не хватит мне ни решимости, ни сил «зеркало» наложить, а он за мной поедет. Что же мне делать, что? Остаться здесь? Написать анонимку в инквизицию? Выпить эту дрянь самой?

— Софья, Софья, — гладит меня по плечам Офицер. — Все будет хорошо, ты моя умница. Ты со всем справишься.

— Да, — киваю я, — справлюсь.

— Нужно только выбрать подходящий момент и подлить Палачу катализатор.

— Это несложно. Каждое утро он пьет кофе. У кофе резкий вкус, он не заметит.

— Правильно. А дальше?

— Дальше я накладываю «зеркало», я выучила заклинание и жесты. Это тоже несложно. Лисовский много работает, часто засыпает прямо в гостиной.

— Прекрасно. А потом ты станешь наследницей и у нас будет достаточно денег на все задумки, верно?

— Да, Георг. Ты прав. Я смогу это сделать. Я избавлю наш мир от Королевского Палача.

***

Самое сложное — ехать в одной карете с этим чудовищем. Он выглядит совсем как человек, но мне кажется, что черная гниль сочится из него, проступает каплями пота на лбу, вырывается с дыханием. Мне становится тошно дышать с ним одним воздухом. Первый день еще ничего, а после ночи в карете — совсем тяжко.

— Софья Александровна, вам нехорошо? — спрашивает Сусанна. — Вот, у меня есть немного вина. Выпейте, а то вы вся зеленая.

— Софья, потерпи немного, — скрипит чудовище. — Скоро остановка. Пока мы завтракаем, будут карету на полозья переставлять. Или сейчас остановить?

— Все хорошо, — шепчу я, делая глоток кислого вина из фляги. — Просто укачало.

Когда карета останавливается, я выскакиваю наружу, жадно глотая морозный воздух, и щурюсь от ослепительной чистоты мира вокруг. Какой контраст того, что снаружи, с тем, что внутри! Я хочу упасть в этот снег и раствориться в нем навсегда.

— Может, верхом, Софа? — предлагает Палач. — Недалеко осталось. Заодно предупредишь, что мы едем. Не представляю, как тебе снова в карету садиться. Вон хоть румянец появился.

— Да-да, верхом, — цепляюсь за его слова я. — Поеду верхом.

— Ты в порядке?

— Уже да.

Он сам седлает для меня коня, проверяя подпруги, регулируя стремя, подсаживает меня... и я срываюсь с места прямо в снежное крошево. Ненавижу его, ненавижу себя — за то, что во мне его кровь, ненавижу этот мир, который позволяет рождаться на свет такой мерзости. Но холодный ветер щедро отвешивает мне пощечин, и слезы замерзают на ресницах. Вперед, вперед! Скоро все закончится. Я убью его и умру сама, потому что не перенесу, когда меня будут судить. Прежде только деньги отдам Братству. Пусть они сделают этот мир лучше.

6. Предательство

Уже дома немного отпустило. Удалось выдохнуть. Спрыгнула с коня, что-то наплела встречающим и побежала в свою комнату. Хотелось умыться и переодеть потное платье. Хм, отец что-то говорил о том, что у нас новая кухарка. Сходить, что ли, взглянуть? Или потом, завтра? Нет, сейчас у меня есть время подумать о дальнейших планах, не до прислуги мне. И так всю трясет в волнении, даже в рукава домашнего платья не с первой попытки попадаю. А с другой стороны — поесть бы. Завтракать должны были на постоялом дворе, но я пренебрегла пищей. Да, пусть принесут поесть!

К моему удивлению и даже восторгу, еду мне принесла сама кухарка. Восторга было больше — во-первых, пахло от тарелок на подносе так вкусно, что у меня слюна во рту появилась. А во-вторых — какая она, эта кухарка! Высокая, стройная, с горделиво поднятой головой и расправленными плечами. Чепец, правда, дурацкий на ней, и платье сидит безобразно, но с каким достоинством она расставляет тарелки на столике возле окна — словно королева, не иначе! А платье смешно выглядит, потому что рост большой. По себе знаю, готовую одежду на меня найти сложно, нужно подгонять. Кстати, ей явно мои наряды подойдут.

Женщина смотрит на меня спокойно, без застенчивости и подобострастия — как на равную. Не смущается ни капли. Зато смущаюсь я. И чтобы не выдать своей растерянности, как обычно, начинаю грубить.

— Ого, ну ты и длинная, — говорю я. — Звать-то как?

— Лирра Ольха, — представилась кухарка с достоинством.

Я жадно смотрю на заставленный яствами стол. Надо же, овощи! Жаркое — это ведь жаркое, правда?

— Лирра Ольха, выглядит отменно и пахнет просто одуряюще. Вы где раньше работали?

— Трактир у меня был в Руане. Потом сюда к деду приехала.

— М-м-м... Неужто трактир? Не ресторан? — Какая из нее трактирщица с ее-то внешностью? Да от нее за версту благородным происхождением несет!

— На ресторан денег не хватило.

— Вдова? — деловито уточняю я.

— Да.

— Вижу по осанке и манерам, что ты с воспитанием. Отчего в кухарки пришла? С твоей-то внешностью можно и замуж выйти было.

Лирра Ольха морщится еле уловимо, а мне хочется надавать себе по губам. Чего к тетке полезла? Опять, Софья? Кому нужна твоя помощь? Тебе ж не раз говорили: хочешь помочь, не лезь в подруги. Лучшая помощь — она материальная. А слова никому не нужны, слова — это ветер.

Махнула рукой, сама себя расстраивая:

— После поболтаем, идите, лирра.

Она и ушла, а я, признаться, с невероятным удовольствием слопала все, что было на подносе. Потрясающе вкусно! Не в каждом столичном ресторане так кормят. Эх, если бы с ней подружиться... Почему бы и не попробовать?

Долго думала как. Денег предложить? Обидится и будет права. Болтовней досужей надоедать — вовсе не дело. Расспросила горничных, узнала, что Ольга прибыла в наш дом в одежде с чужого плеча и вовсе без обуви. Отлично! Ей совершенно точно пригодится одежда! Перебрала с камеристкой свои сундуки, выбрала, что глазу приятнее и не совсем уж девичье, все же Ольга Дмитриевна у нас не девочка, видно, что меня лет на пятнадцать старше, позвала ее и заявила:

— Забирай себе все, что нужно. Роста и телосложения мы примерно одинакового. Вещи хорошие, просто Милена шкафы разобрала, лишнее вот...

Отчего-то сказать, что я выбрала что-то специально для нее, было неловко.

— Спасибо, льера Софья, но нет. Мне не нужно, — совершенно спокойно ответила Ольга.

— Как это нет? — растерянно переспрашиваю я. — Но почему? Ольга, я же от чистого сердца, не думай!

Все, Софья, ты опять напортачила! Смотри, она ж разобиделась на тебя смертельно! Ольгины эмоции ощущались очень ярко: она была оскорблена.

— Льера, я всего лишь кухарка, — устало говорит она. — Мне некуда носить ваши платья. К тому же униформа. И жалованье у меня неплохое, грех жаловаться.

— Послушай, Ольга, — пытаюсь объяснить я. — Ты очень красивая. И воспитанная. С манерами. Я бы даже сказала — изысканная. Не место тебе на кухне. Тебе бы мужа приличного найти. Я хочу, чтобы ты стала моей подругой. Хочу, чтобы ты свой ресторан открыла.

— А вы, льера, спросили, чего хочу я? — Ольга разговаривает со мной как с глупой девчонкой, словно она не прислуга, а моя дуэнья. — Может быть, меня в своей жизни все устраивает? Может быть, я не хочу замуж? Зачем мне это нужно?

— Ольга...

— Простите, льера. Я пойду. У меня ужин. В смысле готовить.

В общем, я разревелась. Не умею я общаться с людьми, потому что дура. Правильно и делал Офицер, что меня к своим подопечным не отпускал: наворочу я дел!

Дьявол, да что ж я такая несуразная, одни проблемы от меня!

***

Несколько недель спустя отца вызывают в столицу. Это хороший момент, чтобы наложить «зеркало». Никто даже не поймет, сейчас оно наложено или там. Катализатор, заклинание, жесты — все делаю механически. Словно заводная игрушка, которую показывают лицедеи на ярмарке. В последние дни я живу в каком-то тумане. Меня завели — и я двигаюсь, ем, пью, особенно пью. Кажется, я спиваюсь, потому что у меня что ни вечер — то пьянка. Приезжает Офицер с друзьями. Я не понимаю, кто среди них из Братства, а кто нет, но это и неважно. Вечерами действительно весело. Мне нравится, что вокруг меня так много людей. Можно не думать, не планировать, не грызть себя.

А грызть хочется, потому что я никогда не видела льера Лисовского таким живым. Он улыбается — по-настоящему улыбается! По утрам, бреясь, мурлычет песенку. Много шутит. По вечерам, думая, что я не замечаю, крадется на кухню. Видимо, не я одна заметила, как красива наша кухарка. И я не могу себя заставить сделать это — даже если он и палач, то ведь живой человек! Кто я, чтобы уничтожать то, что я не создавала?

Но в какой-то момент я обнаруживаю себя в объятиях Офицера.

Он спрашивает:

— Когда же?

И я говорю:

— Вот Лисовский уезжает в столицу. Стало быть, завтра.

И когда наступает завтра и отец уезжает, я сижу в своей комнате и вою от ужаса. Я сделала это. Смогу ли я теперь жить?

— Успокойся, — говорит мне Офицер. — Все будет хорошо. Давай выпьем!

И я снова пью — так, чтобы к вечеру мне было дурно, чтобы смеяться над тупыми шутками, чтобы танцевать и кидаться снежками, чтобы наутро было так тошно, что голову от подушки не оторвать. И снова по кругу: пить, смеяться, страдать от похмелья.

А отец между тем возвращается. Я знаю, как работает «зеркало», и вижу все его признаки: он угасает на глазах. Больше не улыбается. Забывает элементарные вещи. Молчит.

«Зеркало» — своеобразное проклятие. Оно всегда действует в направлении магии. Его не видно по ауре. Человек кажется совершенно нормальным, ну разве что усталым или грустным. Но косвенные признаки есть. Огневики мерзнут. Ледяным магам, наоборот, жарко. Водников мучает жажда, воздушникам душно, ну и так далее. А менталисты утрачивают эмоции. А самая большая опасность заклятия, что тот, на кого оно наложено, обычно понимает что-то в лучшем случае на последней стадии.

И да, Зеленов — маг, помощник отца, живущий в нашем доме, ничего не заметил, да оно и понятно. Мальчишка он.

В тот день, когда я поняла, что все — конец близко, я решилась. Спасти отца уже не успеют. Ну так и мне не жить. Написала чистосердечное признание, запечатала. Надо будет на почту отнести. Наверное, если бы Лисовский умер сразу, не было бы так страшно. Но видеть это угасание и знать, что я могу предотвратить трагедию, — тут никаким вином вину не запьешь. Но я пытаюсь: еду с Георгом и его друзьями в ресторан, зная, что, когда я вернусь, все будет кончено.