Персефона

Глава 1

С первого взгляда могло показаться, что вагон полон дачников. У многих пассажиров были большие рюкзаки, хотя находились и те, кто ехал налегке. И почти у каждого в руках — саженец, или цветок, или, реже, переноска с животным.

Непривычным было лишь то, что ни у кого не видно книжки, телефона или плеера, только сосредоточенные лица, только тихая грусть — таким своеобразным способом каждый проявлял уважение к своей цели и своему пути.

— За кем вы едете? — Спросил сосед. Странный, ещё интересуется другими!

— За женихом. — Ответ потонул в окружающем равнодушии. Только у одного, того что сидел почти напротив еле заметно дернулась скула.

Скука, засохшая боль, и, иногда, долг, столь же засохший — вот и все что было, все что могло только быть в глазах моих попутчиков. Все, кто горел, кто горевал и переживал, кто готов был свернуть горы, убить любого и умереть сам — все сошли много раньше, не выдержав своих же эмоций. Нет им, еще слишком живым, пути туда.

— А у вас? — Разговор не спасал от скуки, но причин его завершить было еще меньше.

— Жена. И дети. «Белые пятки» — слышали об этой новой болезни?

— Вроде. Это что-то типа проказы?

— Да, очень похоже…

И опять тишина, и мерный стук колес.

Вот — голос из репродуктора «Станция 'Причал'. Стоянка 20 минут. Следующая остановка… конечная» И за ним уже волна разговоров:

— Надо же, опять не услышал как же называется конечная. Ничего, уже скоро…

— Говорят, выходить надо на этой станции, и самому искать тропу.

— Да ну, эта остановка просто последний шанс вернуться.

— Возвращаться сейчас? После всего пройденного? Бред же!

— А мне кажется было не слишком сложно…

— Не хватило? Да ты не расстраивайся, всем известно, самое тяжелое на последнем перегоне.

— Перегоне? А я слышал что дальше вагон не пройдет.

— Врут. Это только живые не могут выдержать той температуры. А железу то что будет?

— Да разве среди нас есть живые? Я давно уже мертв. С тех самых пор… — Рыжий мужчина недоговаривая замолкает, и весь вагон согласно кивает, вспоминая. Только у того, кто почти напротив на лице тень усмешки. Что же ты? Зачем ты себя так ярко выдаешь?

Вот и остановка. Выходят немногие. Кто-то достает защитную одежду всех видов — решили пойти пешком? Удачи! Удачи вовремя осознать что времена меняются, и одиночкам в этой лотерее не выиграть, слишком много стало на земле людей, а проводник все так же один. Удачи вовремя вернуться. И лучше все-же на обратный поезд.

Выхожу, касаясь стенки вагона — такая тонкая, хрупкая, и уже обжигает. Хорошо что вагон новый, вентиляция работает просто отлично. Совсем скоро, когда проводник откроется, будет сильно хуже.

Краем глаза замечаю как тот, что почти напротив, ведет куда-то признавшего себя мертвым. Его рука спокойно обнимает-придерживает рыжего. Он красив и строен, но почти скрыт плащом черных волос — хотя казалось что они лишь до плеч. А мертвый уже действительно мертв, такова здесь сила слов. И видно как умирает его душа — в сгорбившемся, ссутулившемся, обвисшем как кукла теле, признавшем власть той стороны.

Возвращаюсь в вагон, а проводник уже сидит все так же, почти напротив. И улыбается архаичной улыбкой древних статуй. Нет, никто больше не смог заметить его отлучки, а даже заметив не поверил бы, глядя на покой в его лице. Но разве нужна вера, когда сердце — знает. И я улыбаюсь ему столь же мягкой и покойной улыбкой. Впрочем она длится не более нескольких секунд — вагон трогается, и я откидываюсь на спинку, закрыв глаза и направляю мысли.

Асбест, изоляция, один, два, три кондиционера, холодильный элемент, фреончика побольше… Разве есть смысл в названиях и конкретных материалах? Но за них можно уцепиться, и символ превращается в свое значение. А руки тем временем распаковывают стоящую у меня на коленях лозу девичьего винограда. Когда веры не хватает совсем немного, достаточно любого прутика, чтоб удержаться на грани. Волна свежего прохладного воздуха приносит вести, что не одна я подготовилась. Но я не отвлекаюсь. Асбест, изоляция, асбест, изоляция… Стук колес превращается в металлический шелест капель, воздух греется, но пока все терпимо.

Кажется что прошла вечность, и не осталось у меня ни мыслей ни самосознания, когда на грани слышимости появляется посторонний звук-шипение. Жду ровно отмеренного времени и новая мысль — резина, изоляция, резина… Снизу-дерево, сверху — пузырь. Где-то за стеной хлюпает, булькает и льется. А воздух все хуже, а кислорода все меньше. Темнота и одиночество.

Тихий хлопок — и новые мысли: титановый корпус, полная герметичность, невесомость. И где-то дальним фоном ярко горит надо мной придуманная солнечная лампа дневного света.

И снова жар, и снова холод, и вода, и вакуум, и сердцевина звезды, и черная дыра — все, чего боится человек сегодня. А вокруг — тишина и одиночество, и главное не открыть глаза, не испугаться, не сбиться — верить в стены, верить в соседей, и в свою защиту.

Ровно через час — через целую вечность — вагон все же останавливается, и можно открыть глаза, но даже и без взгляда я вижу многое. Знаю, что за окном лес, но не наш, не того мира живых — иной, хоть различие и неуловимо. Я чувствую его звуки, его запах, и как свет его солнца отражается в черных глазах того, кто почти напротив. Я, не открывая глаз, вижу как изнутри весь вагон оплетен лозами древогубца, как пусты лица сидящих в вагоне и как напряжено лицо того, кто почти напротив, как все его силы брошены на борьбу, на заведомо неудачную борьбу с сорняком в моих руках — и я улыбаюсь, легко и светло, но все-же немного гордо, как иногда родители тихо гордятся успехами ребенка. Но в этой улыбке скрыт отсвет другой — той, что не смогла я удержать когда увидела в вагоне его.

Я знаю, что у всех соседей растения засохли — и сами они без чувств. Быть может кто послабее, кто надеялся только на шикарную в его понимании жертву — замену, кто просто был не готов — они могут быть мертвы. Впрочем они знали, куда шли.

Теперь они должны по-одному приходить в себя, и тот, кто почти напротив, поведет каждого своей тропой. Только пути непрошедших испытание не выйдут за пределы этой стороны.

Но сейчас, в тот краткий миг, когда он мог бы отдохнуть, в ту вечность, когда он прокладывает приехавшим пути, в ту редкую секунду одиночества и полной силы, на этот раз он не одинок. Впервые ли? Возможно, больно он удивлен и раздражен своим бессилием. Или за этим раздражением есть нечто большее?

— Всеми кругами провел я вагон.

— Всеми смертями…

— Но абсолютно жива ты и твоя жертва.

— Не жертва, но часть моя, порождение мое и сила моя.

— Не место не прошедшему смерть в моем лесу, — и шелест за окном говорит мне что он прав.

— Что же — протягиваю ему горшок — держи. Он твой. В нем есть твоя сила, как была и моя. И как упорно жил он в моих руках так и твоих послушается.

Слова прозвучали одновременно с его касанием — и зачах ствол, обвисли и разлетелись пергаментом листья, осыпались прахом на грунт. А через мгновение из пыли выросла новая лоза, точь-в-точь как предыдущая, только идеально покойная, мертвенно-светлая, как его улыбка.

— Твоя жертва сильна, но и я не возьму лишнего. Возьми мой знак! Оставишь его там, где почуешь необходимость. Ну и раз ты первая проснулась на этой стороне — идем.

— Не может проснуться неспящий, как не может воскреснуть немертвый. Иди! Тебе многое надо успеть подготовить. К чему сейчас отказываться от древних ритуалов.

— Я не должен этого говорить, но я прошу…

— Молчи! Я знаю твою просьбу. Но смотри — я уже вплела в свою косу стебель. Почувствуй, ты, чья частица весь этот мир — неужели я чужда тебе?

— Я чую, ты многое знаешь. Что ж, я оставлю дверь открытой. Но помни — в конце я приду и за тобой, я найду.

И чужой, чуждый, совсем иной лес обступает меня чуждыми, чужими путями. Но запах его подобен запаху того, кто был почти напротив, а небо светло как его лицо, и в шуме и в шелесте слышится его голос. И медленно, но неизбежно плащем его волос опускается ночь, и как черные глаза его мерцают в ней темные звезды той стороны. И в каждой былинке — и во всей вселенной — не было чувства сильнее, чем его присутствие. И сердце мое пело.

Я шла по лесу, как ходила еще на старой стороне, которую все называют этой. И пусть за моими шагами не пробивалось ни росточка — такова была моя жертва предательством живого — я все же чувствовала в себе то дуновение жизни, что может творить и оживлять. Но здесь, восхищенная красотой этой невероятной стороны, которую все называют той, я слишком благоговела перед здешним покоем, чтоб святотатственно нарушить его. И счастье мое было так велико, что сплетаясь с вечностью этого мира достигало каких-то невероятных высот.

Приложив ухо к дереву я слышала, как он подготовил все дороги. Глядя в черное небо сквозь тень кроны, я видела как повел он по ним первых пассажиров, и, почувствовав мой взгляд, улыбнулся мне алой полоской зари.

И вдруг словно рассвело все вокруг — то против моих глаз появилось его лицо.

— Я выполнил свой долг ко всем, но ты сама сошла с пути…

— Которого не было…

— И который поздно создавать, ведь ты одна вошла в этот мир и познала его, а он познал тебя.

— Но все же познание еще не полно…

— И я пришел это исправить. — Он прижимается так плотно, что тяжело дышать. Чуть отталкиваю

— Слишком рано. Мой долг еще не выполнен.

Внимательный взгляд. Долгий и темный — Жених?

— Да.

Мрачнеет. Застывает ледяным предрассветным часом.

— Я провожу. Твоя жертва… достаточна. Она позволит.

Рука в руке — но всего на мгновенье. И я уже в том самом времени, на том самом месте, где прозвучал дурацкий, не нужный никому из живущих выстрел… Где он вот-вот прозвучит.

И мой жених — мой друг детства, скрывающийся под этой маской от излишне навязчивых поклонниц, сходит со сцены. А я еще так безумно далеко — за толпой.

Первый выстрел не страшен. И дернувшись от ранения в плечо жених разворачивается лицом ко мне — и к стреляющему, позволяя попасть в самое сердце.

Не знаю уж каким чудом я смогла успеть в этом шансе — о нет, договор честен, и каждый добравшийся живым до лесов той стороны может получить шанс — всего несколько мгновений прошлого, в котором возможно исправить ошибку. И чем ближе это прошлое тем большую ошибку разрешено исправить. И шанс дается честно — но только тем, кто выжил. Остальным же… Лишь сон.

Но шанс есть возможность, вероятность возможности — и не более того. А время слишком упруго сопротивляется. Оно и сейчас вцепилось в меня непроходимой толпой, мешало убегающими из рук секундами — и все же не справилось. Быть может помог стебель в моей косе — вместо того единственного украшения, бусины, что значила для нас с женихом больше любого кольца. И трепетный мак раскрылся не в его груди — но в моей. И в самую его сердцевину — следом за маленьким свинцовым шариком окончательно вошел мир той стороны. Свернулся уютным клубочком в самом сердце, расцвел гроздьями алых лепестков, пророс лозой древогубца.

Удивительно, но передо мной уже не лес. Впрочем это только перед — со всех остальных сторон он. Шелестит и сияет, чистый с тоскливо-ноющей ноткой, как осенний рассвет. А я, простоволосая, в белом плате с алой розой на груди, сижу за изящным бело-золотым будуаром и пинцетом стараюсь подцепить свинцовое зерно уюта из сердца.

А тот, что был почти напротив, стоит рядом, лишь слегка сбоку от зеркала, и со странной усмешкой горького счастья пытается дрожащими руками удержать скальпель, отсекая последние тонкие нити, связывающие меня с миром, называемым этот.

-Постой — прошу — осталась последняя нить. Та самая, что натянута к моему жениху. Когда отрежешь, прежде чем отпускать, пошли ему это — протягиваю маленькую деревянную бусину — он поймет. И в тот момент, когда бусина скатывается с моей ладони, нить с тихим звоном рвется сама. Но тот, что почти напротив, ловок — и он успевает привязать бусину — наш знак верности — на самый конец нити, прежде чем отпустить ее.

Свобода пьянит. Но куда сильнее пьянит принадлежность его миру, принадлежность ему.

— Скажи, зачем ты ушла по моему миру без защиты? Он познал тебя, пророс алым маком в сердцевине, и отныне никогда не отпустит.

— Но и я познала его. И знаешь… — долгая-долгая пауза освещенная тонким лучиком улыбки — это было не зря.

Я встаю и отворачиваюсь чтоб идти, а в плаще моих волос лоза, что была древогубцем, цветет алыми цветами, слишком чуждыми для мира, называемого этот. И слишком яркими для того.

Ухожу, оставляя за собой тропинку из опавших алых лепестков и ядрышко свинца на полочке будуара. А в сердце, быть может впервые за многие жизни, настоящая пустота. Не та, что боль, что память и страдания — иная, светлая, свободная, мертвая.

И вновь по следам моим зацветают травы.

Здесь нету времени, хоть бывают ночи и дни. Здесь нет расстояний, хоть бывают тропы и дороги. Здесь нет никого, хоть все исходят отсюда и попадают сюда. И хоть сердце мое пусто оно открыто этом миру, что живущие называют тот, и отражает его. А сердце это мира открыто мне. Я видела это в его улыбке, мягкой, как у статуи. И я ждала его, создав здесь время. Искала, создав расстояния. И нашла, создавая встречи.

А встретив я отдала ему жизнь, он же подарил мне покой. И мир стал полон.