Она

Глава 1

Так получилось, что всё, о чём я смел мечтать, никогда не сбывалось. С самого раннего детства все мои желания в чьих-то грязных руках преобразовывались до неузнаваемости, до какой-то слишком противной пошлости. Нет, я не могу сказать, что жизнь безжалостно била меня ногами и одаривала сотнями бед и лишений, не оставляя никаких шансов на выживание. Нет, выживанием я как раз мог похвастаться всегда. Что ни болезнь, какова бы серьёзна она не была, что ни случайные падения, сшибания или спотыкания, я всегда оставался без единого синяка и без единой царапины. Когда грубые одноклассники или недруги во дворе провоцировали меня на драки, непременно появлялись старшие и утаскивали задир за уши по домам. А я оставался стоять посреди улицы, одинокий и встревоженный. И, несмотря на неожиданное спасение, в такие минуты мне казалось, что весь мир покидал меня, и я оказывался вне его границ, никем не замеченный и никому не нужный. И я бродил по дворам, мне казалось, бродил вслед за этим ушедшим миром куцым хвостом, необязательным приложением. И, поскольку уходящий мир никак не хотел приостанавливать свой неспешный ход, чтобы чуть-чуть подождать отставшего маленького странника, я пытался создавать собственный мирок, и я создавал его.

В моём мирке всё изменялось, переворачивалось, превращалось до неузнаваемости. То, что было мёртвым – оживало, что было обездвиженным – обретало движение, что было немым – восторженно вскрикивало и приступало наперебой рассказывать свои увлекательные истории. Если светило Солнце, мой мир погружался в ночную тьму или оказывался среди чёрных скал или густой тайги, куда не мог проникнуть ни один лучик. Если шёл дождь и по небу ползли свирепые тучи, то мой мир радовался празднику яркого светила, и все его обитатели плясали сумасшедшие танцы и пели пьяные песни. Передо мной мелькали жизни, годы и века, затевались интриги, гремели сражения и бушевали войны. Герои моих миров обо мне не думали и не знали ничего, зато я знал о них абсолютно всё, потому что я эти миры создавал, я был для них богом. Но неизвестным богом, потому что молились они своим богам, выдуманным ими, или, точнее, мной же. И пока не проходила эпоха, пока не проживалась чья-то жизнь или не заканчивалась какая-то история, внешний мир уже не смел беспокоить меня самого. Я как бы добровольно бросал его.

Однажды я подумал, что так уже нельзя. Неожиданно меня стало беспокоить тот факт, что мир настоящий всё более теряется за занавесом мира придуманного, что сочинённый мир становится мне более симпатичен, чем реальный. Я решил оставить придуманный мир, бросить, прекратить слежку за хроникой, пустить его историю на самотёк. При этом я, конечно же, подозревал, а, точнее, знал подлинно, что никакого самотёка не случится, что без меня этот мир просто не сможет развиваться дальше, потому что именно я и есть создатель его хроники и его истории. Но я бросил всё это и даже пытался не вспоминать.

Однако часто бывает, что некая особо цепкая мысль, которую с особым усердием пытаешься забыть, вдруг самостоятельно находит ключи к твоей же памяти, сама по себе, как будто она и на самом деле уже существует независимо от тебя. Так стало и с моими мирами. Они где-то отыскали запретную дверь в реальность и даже смогли подобрать ключи к этой двери, чтобы вырваться наружу…

Но обо всём по порядку.

Да, пришло время и я вроде бы повзрослел, закончил некоторые учебные заведения, которые, по мнению окружающего общества, должен был закончить, поступил на работу, чтобы каждый день поглощать заслуженный кусок хлеба с маслом и колбасой. Я даже нашёл ту, которую мог называть своей половиной. Она была уверена, что готова провести со мной свой и мой остатки жизни, а точнее существования. Именно – существования, потому что «жизнью» здесь даже и не пахло. Жизнь осталась там, в тех историях и эпохах, которые я решился бросить.

Мне хотелось быть убеждённым в том, что та, которая согласилась провести вместе наши остатки жизней, действительно сама верила в это. Потому я с маниакальным постоянством заставлял её совершать попытки убеждения меня в этом. Неудивительно и даже нисколько не обидно, что той единственной очень быстро надоел такой адский труд, и она безвозвратно удалилась из моей жизни.

После этого мне было плохо. Но не просто плохо, не так плохо, как бывает плохо безнадёжным романтикам, которые с завидным упорством ползут на крыши высоток или на перила мостов, чтобы через несколько секунд испоганить асфальт своими страдающими мозгами. Не так плохо, как бывает плохо им же, скупающим в хозяйственных магазинах стратегические запасы верёвок и мыла, которые, несомненно, должны были пойти на другие, особенно важные для науки и быта цели. Нет, мне было плохо, как бывает плохо страдающему от тяжёлого гриппа больному, и обязательно от тяжёлого гриппа с осложнениями. Мне было плохо, как человеку, у которого остаётся очень небольшой запас желаний: лежать вповалячку в тёплой постели, шмыгать носом и настойчиво отказываться от любой обожаемой ранее пищи. Можно смотреть телевизор, но только лишь для того, чтобы моргнуть устало после очередного ненавистного пробуждения, когда уж никак не спится. Мне казалось, что я так устал, что никогда уже не поднимусь на ноги, но через месяц-другой я проснулся и как бы очнулся. Да, собственно, и очнулся я только для того, чтобы внезапно даже для себя самого обнаружить в своей жизни ещё одну ту, для которой хотело стучать моё сердце. Оказывается, Она была в моей жизни ещё до той моей единственной. Той единственной, якобы готовой провести со мной остатки наших жизней и так внезапно удалившейся из жизни моей. А та, которая была до неё, только Она была достойна моей любви и моего сердца. А, значит, та единственная моя была совсем не «единственной». Вернее, единственной была не она, а та, которая была до неё и появилась после неё для того, чтобы хотело стучать моё сердце, и о которой я никогда не собирался думать подобное. И как только я посмел подумать подобное, я очнулся.

Как только я очнулся, я поднялся на ноги, подошёл к двери и посмотрел в дверной глазок. Там стояла Она, и я этому нисколько не удивился. Ведь Она там должна стоять, раз она-то и есть та, моя единственная. Я открыл дверь и устало улыбнулся.

- Что с тобой? – спросила Она. – У тебя очень усталый вид. Тебе нужно отдыхать больше.

Я промолчал.

- Ты меня примешь? – продолжала Она. – Если ты меня не примешь, то я уйду, и ты меня забудешь навсегда.

- Приму… – ответил я.

Я отлично понимал, что говорю, что отвечаю. Я отлично помнил, что в былые времена я о многом с Ней беседовал и многое обсуждал. Я отлично помнил, почему наши беседы становились всё реже, приобретали менее открытый характер, и, почему, в конце концов, совсем прекратились.

- Я приму тебя, – ответил я, – но ты же замужем. Как же твой муж?

- А при чём здесь мой муж? – Она удивлённо вскинула брови. – Я ушла от мужа. Я ушла к тебе.

- А… как же… – хотел было что-то выяснить я, но быстро передумал и решил больше ничего не спрашивать. Пока ничего не спрашивать, по крайней мере. Ведь Она – моя единственная, ведь мне хорошо и хорошо только с Ней, к чему же вопросы?!

Я вспоминал её глаза, когда смотрел ей в лицо. Мне казалось, что я не мог их нигде видеть ранее, я никак не мог вспомнить их. Это было самое необычное чудо. Удивительно, но я опять стал верить в чудеса, о чём пару недель назад я даже и не смел мечтать.

Она обнимала мою шею, Она говорила мне самые нежные слова и придумывала самые нежные имена, что мне иногда становилось страшно подумать об одном…

Мне раньше никогда не было так хорошо…

Мне раньше никогда не было так хорошо в этом мире…

Мне раньше никогда не было так хорошо в реальном мире, мне могло быть хорошо только в моём мире, придуманном мною мире. И когда я вспоминал об этом, воспоминания очень пугали меня.

На следующее утро Она готовила завтрак и потому заботливо копошилась у плиты. Я уже порядочно отошёл ото сна и осторожно подкрадывался к ней. Но Она как будто почувствовала моё приближение и обернулась. На лице – счастливая улыбка, на лице – глаза… такие… серо-зелёные…

Внезапно всё исчезло: плита, кухня, глаза, улыбка. Я знал, что всё-таки Она осталась. Она осталась как нечто, совершенное и единственное для меня. Как ощущение, как волнение воздуха от взмаха крыльев. Я попытался раскинуть руки в стороны, как будто крылья, но не смог этого сделать. Рук у меня не было. Я посмотрел под ноги, но не увидел твёрдой поверхности под ногами, не увидел ног, и вдруг я понял, что на самом деле не могу смотреть, так как и глаз у меня не было. Ничего не было, были только Я и Она.

Когда я вновь открыл глаза, первое, что я увидел – это её полное беспокойства лицо. Она приложила прохладную ладонь к моему лбу и что-то взволнованно шептала. Я ни слова не мог разобрать. Ещё одна попытка прислушаться к словам всё же увенчалась успехом.

- Что с тобой, мой милый, дорогой? – шептала Она, и мне становилось от её слов слишком приятно, не смотря на то, что в ответ я стонал тихим голосом:

- Да всё в порядке, всё хорошо, не стоит волноваться…

Не знаю, удалось ли мне хоть на время успокоить её, но через пару часов Она лежала уже рядом со мной, и мы вместе задумчиво смотрели в потолок, будто могли увидеть там что-то особенно интересное. А что-то особенное там было. Картины жестоких, но сладостных в своей жестокости сражений читались в хаотичных пересечениях серых трещинок в побелке и непонятных серых пятнах. Линии плавно соединялись в занимательные узоры, пятна сливались и обнаруживали очертания фигур, и всё это двигалось так же плавно, но целенаправленно и равномерно. Клубы дыма взвивались над полем сражения, фигуры ополоумевших солдат неслись друг на друга истерическими роями, сбивались, сливались, кувыркались и через небольшой промежуток времени заметно редели. Потом рои успокаивались и расползались в разные стороны мелкими ленивыми кучками. А дым продолжал клубиться над неподвижными остатками этих кучек.

Дым был повсюду…

Дым бесцеремонно окрашивал всё в серый цвет…

Дым разъедал глаза и путал все направления, сливал все фигуры в один фон…

Дым превращал в себя всё, к чему он прикасался…

Пугающим серым призраком он шатался между неподвижными гигантскими стволами елей и сосен, лился тёмными струями средь гибких ветвей нежных березок.

Я стоял в клубах этого дыма и пытался вспомнить слова. В моем мозгу уверенно копошились мысли, они надвигались устрашающе гигантскими волнами и сметали границы и замки неизвестности и неопределённости. Я не понимал этих границ и потому с лёгкостью их разрушал. Но никак не могли эти необъятные потоки мыслей свернуться до упаковки в слово. Слов не было, я не мог их вспомнить или даже придумать что-то подобное им.

В моих руках был блокнот и свежесрубленный карандашик. Я поднял глаза вверх, чтобы попытаться разглядеть верхушку самой большой сосны, но назойливый дым слишком быстро вызвал непосильное жжение в них. Слёзы полились ручьями, застревая на секунду на тёмных отворотах воротника рубашки. Что-то опять помешало мне сосредоточиться. Вернее, кто-то помешал. Солдат моей роты, пошатываясь, вышел мне навстречу и грохнулся на колени. Я почувствовал, что тоже оседаю и падаю на колени…

Мы стояли друг напротив друга, я и солдат, смотрели друг другу в глаза, но видели в них только смерть. А она уже господствовала там, веселилась и ликовала, тушила слабые факела жизни, смеялась и юродствовала. Когда губы солдата застыли немой полоской, кожа лица потеряла какой-либо цвет, во всём нём, во всём солдате, во всей его сущности стало пусто. Там уже не было никого, кроме бесполезного сосуда, разбитой бутылки, порванного костюма, стоящего на коленях. Дом опустел, хозяина выселили. Сосуд упал на жёсткую траву, а на его спине расцветали алые букеты крови, посеянные семенами снарядов. А я понимал, хотя и очень не хотел понимать и принимать этого, что скоро, очень скоро кто-то возьмётся и за моё выселение. Со стороны левой лопатки из моей спины торчала парализующая игла. Но…

Но, стоя на коленях перед мёртвым солдатом своей роты, отчасти парализованный, изнемогая от невозможной жары и начинающей давить непосильным грузом усталости, я вдруг вспомнил слово. Нацарапав карандашом в блокноте дрожащие буквы, я мигом ощутил спиной новые порции парализующих игл. Сводило все мышцы, а мозг начинало окутывать плотным горячим облаком. Думать о чём-либо уже не получалось совсем, но слова прыткой дробью кидались в объятья блокнота и резво копошились там, подобно мудрым червям.

- Ваша Доблесть и Слава! – пропел с верхушки самой высокой сосны генерал вражеских войск. – Ваши героизм и отвага! Всё это пропадёт даром, всё улетит в никуда… Всё это абсолютно не будет нужно вашим потомкам, которые будут проклинать Вас самыми недобрыми словами.

Хотелось метко плюнуть в сторону поющего генерала и попасть не куда-нибудь, а прямо в глаз. Но вместо этого я умирал. Дым жёг мои глаза и проникал своей серой пеленой куда-то глубоко в мозг. Собрав самые последние свои силёнки, которые могли собой представлять уже только лишь предсмертные судороги, я метнул блокнот в вещевой мешок и упал замертво.

Когда я открыл глаза, то ничего не понял. Вернее, я понял, что очутился в каком-то другом, следующем, согласно логике, месте. Люди в белых одеждах и ослепительный свет. В горле стоял комок, а в голове горел пожар. Я не хотел ни во что верить до тех самых пор, пока не появилась Она. Её глаза выражали такое беспокойство, что мне хотелось вскочить, обнять и целовать её до потери пульса. Но я чувствовал, что при малейшей попытке пошевелиться сам смогу потерять пульс.

Позднее мы были на приёме у доктора, кажется – психиатра. А Она сидела в коричневом кресле, подавшись всем своим вниманием к этому доктору с таким сосредоточенным выражением лица, как будто тот действительно говорил что-то слишком важное. Тем не менее, я не мог ничего понять, и до меня доносились лишь обрывки его фраз: «Нужно серьёзно… ответственно отнестись… как ребёнок… глас да глаз… пропадает… следить… не оставлять без присмотра…»

- Спички детям не игрушка! – попытался я вставить лёгкий сарказм в этот врачебный монолог.

Психиатр моментально заткнулся и посмотрел на меня с отцовской укоризной, смешанной накрепко с жалостью, с которой смотрят на слепых котят, обречённых на безболезненное утопление. Мне стало не по себе, и я смущённо уставился на грязные отпечатки на полу от моих нечищеных ботинок. Боже мой, откуда я достал такие ветхие и нечищеные ботинки? Или не я их достал? Зачем Она мне достала такие ветхие и нечищеные ботинки и где только Она их нашла? Я попытался посмотреть ей в глаза, но Она отвела взгляд и продолжала вслушиваться в бредовое бормотание психиатра.

- Молодой человек, это ведь не шутки, – тем временем бормотал он, – отнеситесь к этому серьёзно. Ведь под угрозу вы ставите не только свою жизнь, но и жизнь ваших близких…

«А вы знаете, доктор, как оно бывает, когда сердце останавливает свой ход? – хотел было спросить я, но не спросил. – Только когда механизм твоего тела внезапно перестаёт работать, только тогда ты полностью понимаешь, что это был за механизм».

Психиатр в упор смотрел на меня, когда в моей голове вихрем пронеслись эти мысли. Я видел его глаза, и я вдруг почувствовал, насколько этот человек устал. Бесцветные глаза с красными прожилками наблюдали за мной, и пока они наблюдали, доктор молчал, упрямо молчал и уже не нёс заученный бред.

- Поймите, он мерцает, – сказал психиатр, по-прежнему глядя на меня, но обращаясь, тем не менее, к Ней.

- Он – что? – она как будто наигранно нахмурила бровки.

- Мерцает, – повторил доктор, так же напряжённо рассматривая меня, будто я был экспонатом.

- Понимаете, – продолжал он объяснять Ей свою теорию, – если бы другие, параллельные миры существовали, то он, несомненно, туда бы стремился. И он туда хочет и стремится, потому что он, и только он верит в их реальность…

«Та-а-ак», – мысленно протянул я.

- Он запросто может уйти, но для себя он уйдёт в свой мир и будет там счастлив…, а для нас он просто исчезнет, испарится, сгинет. Он и сейчас начинает постепенно уходить, он здесь всего лишь процентов на пятьдесят. Говоря иным языком, он мерцает, то есть он и тут, и там. Там ему очень нравится, потому наша с Вами задача притянуть его обратно. Сделайте так, чтобы ему больше нравился этот мир, – резюмировал психиатр, вытирая серой салфеткой пот со лба.

У меня загудело в ушах. Казалось, будто несколько десятков реактивных истребителей стремительно проносились прямо над моей головой, оставляя мне в подарок только оглушительный гул. Казалось, будто они проносились над моей головой не в каком-то военном построении или порядке, а подобно вороньей стае хаотично кружились и порхали прямо надо мной. И этот нестерпимый гул, невозможный шум в ушах. Сквозь этот шум только слышался истерический голос, доносящийся с купола небес и чем-то знакомый, чем-то напоминавший голос какого-то беспокойного доктора в каком-то беспокойном мире: «Смотрите, ну, смотрите же…, он уже мерцает».

Среди тяжёлых, серых облаков на мутном небе, среди порхающих стальных туловищ птицеподобных истребителей я чётко увидел Её глаза. Точнее, Её взгляд. Такой же холодный, как осеннее Солнце, полный тоски и слёз, как осенний дождь, такой же последний, как осеннее тепло.

Я догадался, что мне нужно сделать. Может быть, поздно, но догадался. Мне нужно открыть глаза. Просто, как ничего…, просто открыть глаза…

«Нет», – мне показалось, что я действительно прошептал сквозь сон.

- Очнитесь! – я чувствовал на себе напряжённый взгляд и слышал истерический голос. Кажется, голос доктора.

«Нет… нет… нет…» – мне не показалось. Я действительно шептал сквозь уходящий сон. Кто-то сильно тряс меня за плечи.

«Нет… нет… нет… нет. Нет! Нет!» – звонкая пощёчина наконец-то полностью вытащила меня из сна. Я открыл глаза и увидел голый белый потолок, белые стены, белый пол. Вокруг не было совсем ничего, только доктор, панически испуганный доктор, стоящий передо мной, схвативший меня за плечи и лишённый дара речи. Через секунду вернулось всё: жёлтый облезлый стол с телефоном и кучей бумаг на нём, пара маленьких пейзажей, висящих на стенах, Она, спокойно сидящая сбоку.

- Что Вы делаете?! – к доктору вернулся дар речи, но он был напуган, как бывают напуганы невинно приговорённые к смертной казни. – Такого быть не должно!

- О чём Вы? – прошептал я.

- Иди! – закричал доктор, подошёл к окну и встал неподвижно перед ним, больше не реагируя ни на что.

Когда мы вышли на улицу, я оглянулся на здание и увидел доктора, по-прежнему стоящего у окна, смотревшего в упор на меня умоляющим взглядом. Такого быть не должно?

Мне пришлось улыбнуться.

- Странно, – сказал я Ей, – а я не знаю твоего имени.

Она улыбнулась в ответ. Умоляющий взгляд психиатра исчез. Вместе с ним. Вместе со всем зданием больницы или офиса, уже не важно. Я не видел пропавшего здания, поскольку уже успел повернуться к нему спиной, но я знал, знал, что ТАМ всё исчезло, всё провалилось, всё стёрлось. И смысла видеть это, убедиться в ЭТОМ самому, я не видел. Я знал, что нет больше и несчастного психиатра, вернее, как бы и не было вовсе…

А Она просто улыбалась. Ничего не объясняла, не спорила и не доказывала что-то, а просто молча улыбалась.

- У тебя нет вещей, – сказал я, – когда ты пришла ко мне, у тебя не было вещей. У тебя не было ничего, что могло бы быть. Но почему-то тебе ничего этого и не надо.

Она смотрела на меня в упор. Взгляд Её был настолько остр, насколько беспечен. Я был пронизан им насквозь, как бабочка, пришпиленная ко дну коробки булавкой. Я не мог отвести глаз…

Я не мог отвести глаз от неё, но я знал, что происходит вокруг меня.

Многолетние здания, поставленные на основательный фундамент. Вековые деревья, ласкающие мощными ветвями синеву небес. Грубо асфальтированные дороги, покрытые рваными ранами рытвин и трещин. Пыльные автомобили, скучно спящие на переполненных стоянках или на посеревших газонах, или вяло пульсирующие по израненным асфальтированным дорогам. Всё это, как и многое другое, что окружало меня, стремительно сворачивалось. Сворачивалось тонкой бумагой, прозрачной плёнкой, игнорируя все монументальные основания, крепкие опоры, неразрывные связи, которые такого надругательства над собой никогда бы не подумали даже замыслить, не то, чтоб разрешить.

Я даже слышал шорох, размеренный, нарастающий шорох мнущейся бумаги. Всё остальное молчало, скатывалось внутрь, в никуда, обречённо и безропотно безмолвствуя. Никто даже не вскрикнул от ужаса, не зарыдал. Никто даже не пикнул. Как будто, так и надо.

Как будто, так и надо, как декорации колыхалась бумага.

Она смотрела на меня и чуть заметно улыбалась. Страшно было то, что и Она как будто всё это знала. Но ещё страшнее было то, что как будто это всё знал Я. Но не понимал, до поры, до времени. Мне было не по себе. Я так хотел посмотреть себе под ноги, но не мог, зная, что не увижу там ничего. Ничего, даже пустоты, даже собственных ног не увижу.

Нас, таких, какие мы есть уже не было. Нас, таких, какие мы были, никогда не было. Мы были, существовали, жили каждый друг для друга, каждый имел право на существование в чужом сознании, а ТАК… нас не было.

Как же это чудовищно – догадаться, кем ты на самом деле являешься и являешься ли ты кем-то! Ощутить себя на пастбище чьей-то фантазии…

- Ты? – я долго молчал, не зная как спросить, как шевелить несуществующими губами, как управлять не своими мыслями, – Ты… меня придумала? Сочинила?

- Только после того, как ты сочинил меня, – улыбнулась Она, – кстати, я тоже не знаю твоего имени.

- Оно совсем ничего не значит, – признался я.

- Как и моё, – ответила Она.

Последним противоестественным хрипом вздохнуло раздавленное пространство и превратилось в микроскопическую песчинку, развёртывая другое пространство до бесконечности, пространство, состоящее из Нас.

- Ты понял, что тот якобы доктор был прав? – поинтересовалась Она. – Так быть не должно. Раз мы остались друг для друга, значит, мы где-то есть. Но мы должны быть там, а не здесь.

- Вовсе не значит, – ответил я, – мы здесь только потому, что там мы уже быть не сможем. Я не смогу, потому что Мир Тебя стал для меня важнее, а, значит, и единственно настоящим.

- И я не смогу…

«Так будет до тех самых пор, пока кто-то не проснётся, и пока кто-то не прочтёт ему, что всё до этого было настолько несущественно, чтобы сейчас придавать прошлому какое-либо значение…»

- И что тогда будет?

- Не знаю, – изрёк я главную мысль нового бесконечного пространства, – только что-то будет, что-то определённо будет…