Одиночество в её объятиях

Глава 1

Одиночество в её объятиях

Глава 1

Отведи меня к истокам чистых рек, унеси меня к концу той битвы. Cмой с моей кожи яд. Покажи, каково это — снова стать целым. Подними меня на серебристых крыльях, унеси туда, где звучат песни сирен. Разожги мое сердце дав мне согреться, укрыв от мира, погруженного в метель. Окружи меня светом, который прогонит тени прошлого. Пусть в этом новом начале я найду силу, чтобы восстановить то, что было разрушено. Упавая на бесконечные звездопады, буду хранить надежду о месте, где я смогу вновь обрести покой. И когда я достигну цели, пусть песня райского сада станет гимном моего возрождения. А пока что… Только я дал трещину в этом замке из стекла. И на закате этого мира, последнее, что я увижу будет ее улыбка.

Воздух был неестественно холодным. Моя голова возвышалась над темно синей дымкой тумана, что плавно расстилался по глади таинственного черного озера. Теплая, черная густая жижа медленно стекала по моему телу позволяя холодному воздуху касаться меня. Каждый шаг был подобен ходьбе по зыбучим пескам, ноги так и утопали в этом черном небытие. Я возвышался все выше и шел в сторону берега и лишь бесконечная боль в моей груди и спине сопровождала меня. Белые перья, подобно снегу в штиль медленно ложились на густую гладь оставляя лишь круги на воде. Впитывая этот яд, они погибали и отправлялись на дно, становясь частью его темной глубины. Шаг за шагом я приближался к заветному берегу. Все та же тяжелая жижа, обволакивавшая меня, была подобна ширме, скрывающей солнце в ночные часы. Вступив на холодный берег, она как мед, стекла на пористый песок и стала отступать, чтобы вновь слиться с озером. В этот миг мои глаза открылись этому новому миру. Это было похоже на сумерки, хотя в небе синими огнями сияло солнце. Это солнце не было из моего мира, было видно, что оно умирает, из последних сил пытаясь поделиться своим теплом. На моей белой мантии оставались следы от чьих-то ладоней и остатки темной воды. Я поднял руки к пустому небу в надежде почувствовать его присутствие, но небеса были холодными, и я поднес свои дрожащие ладони к губам. Выпустив теплый воздух на окаменевшие пальцы, я увидел, как пар затуманил мой взор. Обернувшись вокруг, я видел лишь темную чашу леса, чья тишина внушала страх, сбивающий дыхание. Листва, которая редко встречалась на здешних деревьях, была голубоватого оттенка, а кора – мертвенно белой с редкими вкраплениями черного. Любая ветвь, за которую я хватался, ломалась и была сухой до основания. Собрав несколько веток, я пытался разжечь костер, чтобы согреться.

Разложив камни, я, наконец, добыл заветную искру уже посиневшими руками. Огонь разгорелся алым светом, добавляя еще больше таинственности и тревоги в этот чужой, ледяной мир. Я пытался понять, где я нахожусь, но эти земли были мне вовсе не знакомы. Я начал говорить сам с собой в надежде, что он меня услышит и даст мне какой-то знак, но, как и небеса внутри меня отдавало пустотой.Неужели это то, чего мы заслужили? Оказаться в этом холодном, умирающем мире. Мы всего лишь хотели жить, ошибаться, чувствовать, выбирать свой собственный путь, но ты решил отречься от своих любимых созданий, заперев врата Целестии так и не дав нам возможности объясниться. Мы стремились к свету, к пониманию, но теперь находимся в темноте, оставленные и забытые. Я пытался вспомнить, как я попал сюда, но воспоминания были размытыми, словно их затопил этот вечный мрак. Я пытался найти ответы, но вокруг в вальсе кружили лишь безмолвие и ледяной ветер, который уносил мои надежды прочь. Этот мир был лишь отражением наших страхов и сожалений. И вот я здесь, один, перед алым огнем, который бросает зловещие тени на белые стволы деревьев. Эти тени танцевали вокруг меня, как призраки прошлого, напоминая о том, что мы потеряли. Но, несмотря на все это, я все еще надеюсь на чудо, на знак, что мы не забыты, что есть еще шанс на искупление и возвращение к свету. Для начала мне нужно было найти ее. Я готов был идти по этим умирающим пустошам годы, в надежде найти ее образ в золотых очертаниях. Мою голову заполонили мысли о том, как я продираюсь сквозь плотные, мертвые заросли, пробиваюсь через черные болота и поднимаюсь на серые, безжизненные холмы в надежде окрасить этот черный мир цветами неба. В моей голове её образ был словно маяк, который светил сквозь туман отчаяния. Я помнил её глаза, её голос, её прикосновения, которые дарили мне тепло и надежду. Эти воспоминания были моим единственным утешением и источником силы. Каждое мгновение, когда я чувствовал, что силы покидают меня, я вспоминал её улыбку, и это давало мне мужество продолжать путь. Пусть этот мир и умирает, но в моем сердце жила надежда, что её золотой свет сможет исцелить его и мы возведем свою Целестию. И пусть мне предстояло пройти через тысячи испытаний, я был готов. Я знал, что найду её, несмотря ни на что.

Вдруг из темной чащи, куда не проникали лучи умирающего солнца я услышал чье-то присутствие. Шаги были хаотичными, но те, кто издавали их пытались быть все тише. Взяв в руки горящее полена, я пытался осветить ту пустоту, как вдруг и за спины я почувствовал сильный удар по голове. Перед тем как пасть на землю я увидел кого-то в белой мантии, такой же как у меня. Эти люди с осторожностью выходили из чащи леса и направлялись в мою сторону.

Очнувшись в лагере среди мертвого леса, я услышал, как несколько человек до хрипоты спорят между собой. Голова была тяжелая, и мне было трудно сосредоточиться на том, о чем они говорили. Я слышал лишь громкое: “Я вам клянусь! Он вышел из озера!”. Дрожащий голос повторял это вновь и вновь, указывая пальцем в мою сторону. Спустя миг, тот, к кому обращались эти слова, осторожно подошел ко мне. Он двигался медленно, присматриваясь ко мне, словно я был диким зверем, запертым в клетке. Как оказалось, таковым я и был. Я обнаружил, что нахожусь в самодельной клетке из твердой, неотесанной толстой древесины.

Мужчина, который подошел ко мне, был высоким и мужественным. Он возвышался над остальными на голову. На его плечах покоилась белая мантия, слегка порванная и испачканная в нескольких местах, но все еще внушающая уважение и свидетельствующая о его статусе среди этих людей. Его широкие скулы были покрыты густой бородой, придавая его лицу суровое и решительное выражение. Его глаза были острыми и проницательными, словно он мог видеть сквозь людей и вещи. Взгляд его был полон недоверия, но также и любопытства, когда он пристально смотрел на меня. Волосы, темные и немного взъерошенные, спускались до плеч, придавая ему вид дикого, но благородного воина. Его фигура была крепкой и внушительной, мускулистые руки выдавали в нем человека, привыкшего к трудностям. Казалось, что сам воздух вокруг него становился плотнее от его присутствия. Этот человек явно был предводителем этих людей, и его слова и действия были законом для них. Когда он заговорил, его голос был низким и хриплым, но в нем звучала стальная уверенность и решимость.

Пойдя вплотную, он спросил.

— Кто ты? И правда ли то, что ты вышел из озера? — наконец спросил он все тем же голосом.

Я попытался вспомнить, как я оказался в этом месте, но воспоминания были размытыми, словно покрытыми густым туманом. Единственное, что я помнил, — это огромная небесная воронка, которая источала золотой свет в моем мире. Она поглотила меня и вела в неведомые миры. Туннель, по которому я летел искрил самоцветами и казалось, что я провел там несколько жизней, пока не ощутил себя внутри этого черного озера окутанный бесконечным ощущением холода.

Когда я говорил ему об этом, люди вокруг так же тихим шагом окружали мою клетку. Люди перешептывались между собой и смотрели на своего лидера в надежде, что он подаст какой-то знак, однако он лишь вдумчиво слушал каждое мое слово, но вскоре кто-то из толпы вскрикнул «Ноар, он же говорит тоже, что и ты...». Он посмотрел грозным видом на толпу, чтобы они впредь не раскрывали секретов. После чего он продолжил говорить со мной.

— Как тебе удалось сохранить память о Целестии? — спросил он, высоко подняв правую тяжелую бровь.

Понимая, что правда которая мне известна может пагубно повлиять на мое положение, я решил ответить по-другому. Было слишком рано говорить о своем прошлом. Так же этот Ноар, что-то знает о Целестии… но как?

— Я думал все знают о Целестии. Тихо пробормотал я тебе под нос.

— Мы выжили благодаря моему внутреннему голосу. Я всегда к нему прислушиваюсь. Я думаю, что это то немногое что осталось между мной и Творцом. Но сейчас я слышу то, что мне не нравится. — Едва шепотом он произнес эти слова наклонив свою могучую голову в мою сторону.

— И что же говорит твой внутренний голос? Произнес я, глядя прямо в его синие как моря Целестии глаза.

— Я слышу лишь тишину.

Он медленно стал разворачиваться к толпе и в самый последний момент он отвел свой взгляд от меня, закрыв меня своей широкой спиной. Он стал обращаться к своим людям. Женщины, мужчины и дети пристально следили за каждым его жестом и словом.

— Уже много лет, мы пытаемся выжить в этом Богом забытом мире! Такова цена грехопадения и восстания, что произошли в нашем мире. Мы жили в счастье и гармонии, пока нечестивые не вкусили запретный плод. У нас было все, но им хотелось большего. Каждый день, борясь за свое существование мы расплачиваемся за грехи тех, кто поднял это восстание. С тех пор врата Целестии закрыты, а Бог оставил нас. Вскоре мы обретем свой дом, и Творец вновь протянет нам свою ладонь.

Его пламенную речь прервали разведчики, что вернулись с раненым товарищем. Они волокли его весь путь на своих плечах их некогда белые мантии, пусть и с налетом грязи были окрашены в красный цвет.

— Ноир! Игнис ранен! Они почти подошли вплотную к нашему лагерю! — громко прокричали разведчики.

— Проклятые Иссы! Зовите лекаря! — Громко прокричал Ноир, подставив плечо находившемуся без сознания Игнису.

Я понимал, что это мой шанс выйти из этой клетки и отправиться на ее поиски. Возможно, она была и в этом лагере среди этих людей. Тем не менее нужно было действовать.

— Лекаря нет! Он ушел за травами! —Прокричал дрожащий голос женщины из толпы.

— Проклятье, он же умрет от потери крови! Мы и так волокли его с западного нагорья. — Произнес на последнем дыхании уставший разведчик.

— Позвольте мне помочь. — Громко произнес я, пытаясь перекрикнусь волнующуюся толпу.

— Ты знаешь, как ему помочь, чужак? — Спросил Ноир и я вновь ощутил его тяжелый взгляд.

Я лишь кивнул головой и в этот же миг деревянная дверь клетки была открыта. Они уложили его на холодную землю, припудренную сухими листьями. Небеса сгустились и из темных облаков хлынул дождь. Дождь заглушил крики, смыв застывшую кровь с лица. Было удивительно видеть в этом пустом мире капли живительной воды, однако он был не в силах оживить мертвые леса вокруг. Стрела пронзила правую часть его спины, и он с трудом мог дышать. Я поднес ладони к его ране и золотой свет Целестии, подобно солнцу, что погибло в этом мире согрел своим теплом всех вокруг. Волны света отражались в каплях дождя, преломляясь и постепенно наполняя все вокруг, создавая радужные полосы. Вскоре Игнис, вдохнув воздух полной грудью, взял меня за руку и тихо произнес:

— Спасибо, что на миг вернул меня домой…

Его голос, хоть и был слабым, звучал с оттенком удивления и признательности. Я смотрел в его глаза и видел в них проблеск надежды, что этот мир ещё можно спасти.

Дождь продолжал лить, и мы стояли среди мертвых лесов, но уже не чувствовали себя одинокими. Свет Целестии согревал нас, и в этот момент казалось, что мир начал оживать, даже если только на мгновение. Тогда все стоящие вокруг поверили в чудо и каждый пытался прикоснуться ко мне, поблагодарив тем самым за спасение их друга. Взгляд Ноира смягчился, и он помог мне встать с мокрой земли протянув мне руку и подняв ее к небу, громко сказал.

— Теперь я убежден, что он не является Иссом! Сегодня ты спас одного из нас, а это значит, что теперь и ты один из нас. С гордость назови свое имя! — Воодушевленно произнес Ноир в унисон с грозовыми облаками.

— Мое имя Люциус. — Не менее громко произнес я.

— Что ж, Люциус добро пожаловать. Как ты уже понял я Ноир. Я веду этих людей. Прошу за мной — менее громко сказал он. Указав рукой на небольшую землянку, что стояла отдельно от других.

Спустившись по скрипучим лестницам, я обнаружил что, внутри было достаточно места. В центре стоял стол с картой и пометками, что была высечена на шкуре не известного мне животного. Там же догорала сутулая свеча, что своим слабым светом освещала другие углы этого скромного жилища. Мы с Ноиром присели и у нас завязался разговор.

— Мы такие же ангелы, как и ты Люциус, но в отличии от тебя все мы потеряли наши силы, когда отец решил изгнать всех нас из Целестии. Более того, все те, кто выжили, потеряли память о своей прошлой жизни. Когда ты рассказал о золотом свете нашего дома и когда я увидел чудо, что источали твои руки, обрывки воспоминаний стали возвращаться ко мне. Мои воспоминания о Целестии подобны россе по утру. Вновь и вновь эти воспоминания испаряются в этих крошечных каплях. Прошу расскажи мне все, что ты знаешь. Поделись своими знаниями, возможно это приблизит нас к дому. — На его суровом лице расположились глаза ребенка, которому было бесконечно интересно познавать этот мир. Скорее это был огонек надежды, что зажегся в них. Я чувствовал, как он рад, тому, что все его догадки оказались верны.

— Целестия... — с сожалением продолжил Ноир, подбирая слова, чтобы описать нашу потерянную обитель. — Это место света и гармонии, где не было ни боли, ни страданий. Наша сила проистекала из самого источника света, который питал нас и наш мир. Но когда отец изгнал нас, мы потеряли связь с этим источником и погрузились во тьму.

Он посмотрел на свои руки, вспоминая те моменты с глубокой тоской, когда его так же наполняла божественная сила, пытаясь вновь почувствовать это тепло и свет.

— Я помню бескрайние луга, где каждая травинка светилась в утреннем свете. Вода в реках была чиста и прозрачна, как кристалл. Помню рассветную полосу, что стаей диких лошадей мчалась по миру даря свой свет. И горы, что пели свои песни, когда сквозь них мчался непокорный ветер.

Я смотрел в его глаза и тонул в этом море радости, я хотел ему рассказать все, все то, что я наделал… Но боюсь, что это только бы вызвало гнев.

— Мои воспоминания не так ясны, как твои. Все, что я помню я уже рассказал. Помню лишь путешествие длинной в несколько жизней и мое пробуждение в этом озере. Кстати, что в нем такого особенного? Почему его все так сторонятся? — Спросил я в надежде перевести тему нашего разговора.

— Я, Игнис и еще несколько ангелов пали на эту землю первыми. Потом наступил период звездопадов и как мы поняли это были ангелы, что были ниспосланы в другие миры из Целестии. Множество звезд пали в эти земли. И чем больше нас становилось, тем опаснее было существовать. Что-то стало сводить с ума наш род. Что-то что живет в этих землях. Ангелы говорили, что они слышат странные голоса, которые велят им идти к озеру. — Его голос снизился до шепота, будто он боялся привлечь чье-то внимание, хотя кроме нас в землянке никого не было.

— Эти голоса, — продолжал он, — словно шепчут прямо в душу, навевая мрак и безумие.

— И что стало с этими ангелами, и кто такие эти Иссы, что ранили Игниса? — Спросил я не менее громко.

— Иссы, ангелы, которые поддались голосу. Они навсегда потеряли связь с Целестией. Охотясь не большими группами, они, похищают наших людей и ведут их к озеру. Живыми или мертвыми, им нет разницы. Что происходит с ними у озера, нам неизвестно. Слишком опасно подходить к ним так близко.

Этот новый мир не был похож на наш. Вокруг поселились страх и безнадёга, танцевавшие в вечном вальсе. Я стал свидетелем того, как боль на сердцах ангелов рисует свои насечки, пытаясь протолкнуть дальше свою уродливую натуру. Она заполнила всё своей желчью, не позволяя благородному взрасти. Казалось, что она погубит всех, и её царство не продлится долго. Боль заставит любить лишь себя одну, приведя подругу одиночество, и вместе они устроят бесконечный хоровод, превращая вечную жизнь в год или чуть более. Она заставит восхищаться своими картинами, что нацарапает в душе. Теперь мы тут одни и никому не нужны. Видимо, таков теперь божественный закон. Располагайся поудобнее, дорогая боль, тебе ещё творить и творить... Рисуя свои картины не кистью и красками весны, а черным надломанным когтем. Этот мир был полон угрюмости и отчаяния, его пейзажи были мрачными и бесплодными. Казалось, что сама природа отвергла всякую надежду, каждый уголок пропитан унынием. Ангелы, некогда величественные существа света, теперь скитались по этим пустошам, утратившие свою силу и веру. Я видел, как их крылья, однажды сиявшие чистотой и светом, теперь были покрыты пеплом и грязью. Их глаза, когда-то излучавшие мудрость и сострадание, стали пустыми и тусклыми. Боль выгравировала свои следы на их сердцах, и каждый шаг был тяжелым напоминанием о потерянном рае. Но несмотря на это, я знал, что не всё потеряно. В глубине души каждого ангела тлел крохотный огонек надежды. Пусть он был слаб, но он не угас. Мы должны были найти способ разжечь его, вернуть свет в наш мир и дать ему шанс на возрождение.

Ноир повернулся в мою сторону и увидел в его глазах то же самое желание бороться, ту же решимость. Вместе мы могли сделать невозможное, могли вернуть себе утраченное. Этот мир не должен был оставаться во власти боли и отчаяния. Мы были ангелами, и наша природа — свет и добро. И несмотря на все трудности, я верил, что мы сможем вернуть себе это.

— Но надежда есть. Мы найдем способ вылечить эту напасть. Возможно ты и есть ключ ко всему Люциус. — произнеся мое имя, Ноир похлопал меня по плечу.

— Скажи Ноир. Среди вас есть девушка, молодая с золотыми волосами. Она любит их заплетать бирюзовой лентой и глаза того же цвета.

— Возможно я знаю о ком ты говоришь. Но будь готов к тому, что она не вспомнит ни тебя ни свою прошлую жизнь. Завтра на рассвете мы с тобой и еще несколько наших людей отправимся к озеру. Остальные же должны будут переместить наш лагерь к подножью у северной горы. Та о которой ты говоришь завтра отправится с нами к озеру. А теперь предлагаю набраться сил для завтрашнего похода. Ты можешь расположиться в том углу. — сквозь его густую бороду наконец блеснула улыбка.

Ноир жесткими пальцами прищипнул горящий фитиль, от которого серой дымкой верх пошел легкий дым, который переливался в синем цвете надвигающейся луны. Мы разошлись по своим углам и сквозь маленькое отверстие, откуда и просачивался этот свет я стал разглядывать новое для себя небо. Неужели это и в правду будет она? Я потерял большинство воспоминаний о прошлой жизни, но стереть память о ней не посильно ни одной силе во вселенной. Вспоминая ее звонкий смех, я осторожно и бережно стал собирать ее образ из осколков. Пытаясь разглядеть слабо сияющие звезды, мне вспоминался ее взгляд. Всегда буду помнить родинок море, так много что заблудиться и никогда не забуду, как был покорен без желания обрести свободу. Сделав глубокий вдох, я чувствую запах ее тела, что был схож с ароматами хвойного леса после дождя. Золото волос, что ярче самых ярких солнц. Золото ее волос, как шелковые волны рассветного океана, плавно изгибались, будто танцующие ветви деревьев под легким штилем. Вместе мы разжигали небесное пламя, что дарило тепло другим мирам и весь наш мир был вечным летом. Жаль, что теперь это все лишь воспоминания.

Я продолжал смотреть в небо, и каждый миг был напоминанием о том, что я потерял. Этот новый мир, мрачный и холодный, казался таким далеким от той беззаботной и радостной жизни, которую мы когда-то знали. Я знал, что должен был продолжать бороться, искать её и возвращать свет в этот мир. Пусть даже каждый шаг будет напоминанием о прошлом, я верил, что впереди нас ждёт будущее, в котором мы снова сможем быть вместе, и этот мир вновь станет таким же ярким и теплым, каким был наш дом, даже если в нем не будет творца. Мысленно я вновь поклялся найти её, несмотря на все преграды, которые могут встать на нашем пути. В моём сердце тлела надежда, и я знал, что пока она жива, я буду продолжать свою борьбу.

Утром мне казалось, что я проснулся под пение сойки по весне, однако природа, как и вчера была безмолвна. Люди вокруг суетились, собираясь в дорогу. Поднявшись по лестницам, я увидел, как Ноир зовет меня к себе, собрав во круг себя ангелов, что пойдут с нами к черному озеру.

— Да, но как? Мы даже не знаем, что там происходит. Любая попытка приблизиться к озеру может закончиться гибелью. Прошлый раз они чуть не убили Игниса! — говорил на повышенных тонах один из разведчиков.

— Риск был оправдан. Мы нашли Люциуса. Возможно, мы сможем найти еще кого-то. Ты не думал о том, что Люциус мог оказаться на их стороне? Нам нужны люди, и ты сам видел, что Люциус сохранил божественную силу в отличии от нас. Нам нужно отправиться туда и в этот раз я буду сопровождать вас. — Речь Ноира была спокойна и уверена.

Игнис, стоявший рядом, сложил руки на груди и посмотрев на меня сказал:

— Он спас мою жизнь. У нас появилась надежда спустя долгое время. Однако я уверен, что они будут готовы. Нам нужно быть на стороже.

Ноир посмотрел на старого друга и сказал.

— Именно поэтому она пойдет с нами…

Ноир указал на девушку, что стояла спиной у отдалённой палатки. Она натягивала тетиву своего лука, что был соткан из живого дерева. Волосы её были цвета золота, и они плавно спускались по спине, словно струящиеся солнечные лучи. Сердце вновь забилось среди мертвой пустоши, и я рванул на встречу к ней с одним лишь именем на своих устах, и имя это было «Абель». Но когда она обернулась, я увидел другого человека, хотя так напоминающего ее. Все те же пронзительные глаза и локоны волос чистого золота, что не блекли в этом чуждом мире.

Ноир посмотрел на меня с лёгкой досадой и обратившись ко мне сказал:

— Это Эвалин, наша лучшая лучница. Её лук был дарован ей духами леса, и она владеет им, как никто другой. Говорят, что её стрела всегда находит цель, даже в самой густой мгле.

Я кивнул, наблюдая, как Эвалин сосредотачивается, затем отпускает тетиву. Стрела полетела с невероятной скоростью и точностью, пронзая мишень в самом центре. Заметив наше внимание, она расслабила тетиву и медленно опустила лук. Эвалин подошла к нам, её шаги были лёгкими и уверенными. Немедля она подошла к карте обрисовав свой маршрут к озеру при этом поправляя ремни и пояса, на которых удобно был размещен колчан со стрелами. Вскоре колчан уже плотно прилегал к спине в котором затаились стрелы, что сверкали металлическими наконечниками, готовыми к действию.

— Нам следует отправиться вдоль реки, это самый короткий путь. Так же после вылазки мы сможем быстрее присоединиться к остальным. — на последнем слове она остановила свой взгляд на мне и продолжила.

— Мы выдвигаемся через несколько минут. Люциус, надень это. — Она протянула мне форму, в которой они выходили на разведку. Обувь, легкая, что почти не оставляла следов и капюшон, что надевался поверх белых мантий.

Вскоре я был готов выдвигаться. Подойдя к выходу из лагеря, мы отправились в путь. Весь путь мы были на стороже, никто не мог знать, что может скрываться за деревьями. При малейшем шорохе Игнис тянулся к стилетам, что были прикованы на его поясе. Мы достигли реки, и её бурный поток смыл легкий шум наших шагов, поглотив его своим бесконечным стремительным течением. Эвалин, как опытный следопыт, немедля отправилась на разведку территории, внимательно прислушиваясь и оценивая обстановку вокруг. Мы же воспользовались этим моментом, чтобы перевести дух у самой реки. Её воды, хоть и быстрые, и холодные, казались единственным живым существом в этом безжизненном мире. Я огляделся: пейзаж вокруг был всё тем же — мрачным и полым, будто лишённым самой сущности жизни. Деревья стояли словно застывшие тени, их голые ветви тянулись к серому небу, будто моля о милосердии. Мёртвые стволы словно говорили о том, что надежды здесь нет, и ничто не сможет воскресить эту землю. Но вдруг мой взгляд остановился на одной из гор вдали. Она выделялась среди этого унылого пейзажа — густая, зелёная, как по весне, она казалась осколком другой реальности. Будто кусочек Целестии, потерянный и забытый в этом мире. Я не мог оторвать от неё взгляда, в её яркой зелени мерцала едва уловимая надежда, как слабый луч света в глубокой тьме. Эта гора казалась живой, как воспоминание о прошлом, о том, что когда-то было и, возможно, всё ещё может быть.

— Что это за место и почему этот клочок земли так отличается от здешних пейзажей? — Спросил я Игниса.

— Когда-то все вокруг было именно таким. Порой я даже не отличал это место от Целестии. Но в скором времени все начало меняться и стало тем, что ты видишь. Могу сказать тебе лишь одно. Никогда не задерживайся на этих землях. Можно лишь быть рядом с ними и изредка добывать пропитание и древесину. — ответил Игнис потачивая свой стилет.

— Но почему? Это как-то связанно с Иссами? — мной завладел интерес.

— В этом мире есть кое-что намного страшнее Иссов. И это тоже одна из загадок которую мы пытаемся разгадать.

Игнис стоял неподвижно, его взгляд был сосредоточен на том, что появлялось за горой. Его лицо оставалось безмятежным, несмотря на алое свечение, которое заполняло небеса и землю, и на странный, тревожный звук, раздававшийся издалека.

— Ты видишь это? — спросил я, голос дрожал от смеси страха и недоумения.

— Да, — спокойно ответил Игнис, не отрывая глаз от огромного существа, которое медленно выныривало из-за горы.

— Это одно из тех существ, о которых я говорил. Мы называем их «тени». Они лишь отголоски тех существ, что были созданы творцом, искажённые и больные.

Существо, напоминающее огромного кита, продолжало свой выход из-за горизонта, его форма была неправильной, будто реальность вокруг него была изломана и искривлена. Оно издавало протяжный, мучительный звук, словно каждая нота его песни была пропитана болью и страданием.

— Почему оно здесь? — спросил я, не в силах отвести взгляд от этого зрелища.

Игнис тихо вздохнул, его голос звучал глубоко и устало.

— Они появляются редко, в моменты, когда границы между мирами становятся тоньше. Это существо ищет то, чего уже нет. Может быть, оно само не осознаёт этого, но его зов — это зов отчаяния. Неважно, что привело его сюда. Важно то, что оно не задержится надолго.

Я почувствовал, как воздух вокруг нас стал плотнее, насыщеннее, как будто сам мир напрягся в ожидании. Существо продолжало подниматься, его полупрозрачные формы пульсировали алым светом, окрашивая всё вокруг в багрово-красные оттенки. Но Игнис, несмотря на тревожные знаки, оставался спокойным.

— Такие большие особи не опасны. Они медленные и не поворотливые. Куда опаснее более мелкие. — Сказал Игнис наставили стилет в сторону горы.

— И чем они опасны? Спросил я, не отводя взгляда.

Вскоре Ноир и Эвалин подошли к нам.

— Все к чему они прикасаются обречено погибнуть. Вскоре эта гора не будет ничем отличаться от этого леса. Этот мир поглощает сам себя и от этого ему только больно и в центре всего этого оказались мы. — сказал Ноир так же заворожённый этой ужасной картиной.

Этот мир казался проклятым, и даже самые могущественные существа были лишь инструментами его разрушения. Эвалин подошла ближе, её лицо было напряжённым, а голос — решительным.

— Мы не можем оставаться здесь дольше, — сказала она, её взгляд был сосредоточен на гигантском существе. — Чем дольше мы остаёмся, тем больше рискуем попасть под их влияние. Мы должны двигаться вперёд, пока ещё есть время.

Ноир кивнул, подтверждая её слова.

Игнис убрал стилет и медленно повернулся к нам.

— Вперёд, — сказал он тихо, но твёрдо. — Пока у нас есть время, мы должны двигаться. С этими словами мы начали собираться в путь, оставляя за собой мрачный пейзаж и алое свечение, которое медленно угасало на горизонте.

­ Мы продолжили путь отдаляясь от тени. Впереди нас на несколько сотен шагов были разведчики. Я шел позади всех, вглядываясь в каждый темный уголок, как вдруг я услышал чей-то шепот. Я слышал его отчетливо, но он промелькнул слишком быстро и мне стало казаться, что это лишь плод моего воображения. Я ускорил шаг, чтоб приблизиться к остальным, однако, что-то неведомое будто привязало меня к себе и стало тянуть назад. Вскоре звук загадочного шепота вновь пронеся ураганом в моей голове. Он шептал «они рядом». Расслышав это отчетливо нити были порваны, и я натянутый тетивой вскоре был рядом с Ноиром, Игнисом и Эвалин.

— С тобой все в порядке? — спросил меня Ноир, увидев мой потерянный взгляд.

— Они рядом. Не могу это объяснить, но будто кто-то пытается меня предупредить.

— Но ведь я проверила все вокруг. И знаков от впереди идущих не поступало.

Ноир прервал Эвалин на полу слове.

— Я доверяю Люциусу. Нужно спрятаться.

Мы затаились в чаще, укрытые полупрозрачной листвой, которая едва держалась на ветвях. Тишина в лесу была напряжённой, и каждый из нас сосредоточился на мельчайших звуках. Прошло всего несколько минут, когда я услышал их приближение. Шаги становились громче, и вот уже до нас доносился глухой топот — стремительный, хаотичный. Это были Иссы. Они двигались, как хищники, голодные и одержимые, выискивая свою жертву. Их движения были неестественными — словно кто-то тянул за невидимые нити, управляя их телами. Худые и изнеможенные на вид, но бегущие слишком резво. Слишком резво для таких истощённых тел. В глазах у них читалась полнейшая пустота. Их взгляды бесцельно скользили по окружающему пространству, не задерживаясь ни на чём долго. Я с трудом сдерживал дыхание, наблюдая за их каждым движением. Эти существа больше не принадлежали себе. Они утратили свою душу, став чем-то другим. Каждый их шаг отдавался в моей груди тяжёлым гулом страха. Игнис напрягся, его рука медленно тянулась к оружию. Эвалин тихо наблюдала, держа лук наготове. Мы знали, что любая ошибка могла стоить нам жизни. Иссы не могли быть остановлены обычными средствами — они были пленниками своего безумия, и это делало их опаснее любого хищника. Топот постепенно стихал, но напряжение не отпускало. Иссы ушли вглубь леса, и тишина вновь окутала нас которую нарушила Эвалин.

— Как ты узнал, что они рядом? — настойчиво спросила меня Эвалин, схватив меня за руку

— Я не знаю. Это был голос в моей голове.

Напряжение вокруг ощутимо нарастало. Эвалин с тревогой и подозрением смотрела на меня, её пальцы ещё крепче сжали мою руку. Ещё бы немного и ее слова эхом отозвались в тишине леса: "Все, кто слышали голоса, постепенно превращались в Иссов." Эти слова ударили по мне, заставив ощутить леденящий страх.

Игнис медленно вытащил из ножен своё холодное лезвие. Его глаза — обычно спокойные и сосредоточенные — теперь были полны сомнения. Он направил меч в мою сторону, и я чувствовал его внутреннюю борьбу, желание защитить своих людей любой ценой.

— Оставьте его. Этот голос другой, сегодня он спас нам жизни. Возможно, его связь с Целестией на столько сильна, что, сохранив свои силы, он так же слышит голос Отца, который пытается нам помочь. — Сказал Ноир медленно уводя стилет Игниса от моего горла.

Отец бросил нас, Ноир. Пора бы тебе смириться с этим. Он бросил всех нас и предателей, и ни в чём неповинных. — её слова прозвучали как горький шепот из тьмы. В её голосе я чувствовал глубокую рану, которую невозможно было залечить. Она отошла в сторону, её силуэт слился с мраком леса, но боль, исходящая от неё, была ощутима даже на расстоянии.

— Как бы там ни было, если у Люциуса впредь будут видения, я буду им доверять.

Я стоял среди них, осознавая, что теперь моё бремя стало ещё тяжелее. Голоса, которые я слышал, не были голосом Отца, но я не мог раскрыть этого Ноиру и остальным. Он всё ещё держался за крошечную надежду, что Отец всё-таки не отвернулся от нас окончательно. Я же знал, что был последним ангелом, к которому Отец обратился бы в этом мире. Мои видения были чем-то иным, однако сегодня этот загадочный голос спас нас.

Спустя некоторое время мы приблизились к озеру. Спрятавшись за деревьями, мы замерли, всматриваясь в бездонную черную гладь озера, которая поглощала свет и отдавала обратно лишь тьму. Воздух был пропитан тревогой, и даже мёртвые ветви деревьев казались будто замерли в ожидании. Невозможно было предугадать, что скрывается в глубинах этого озера, но его загадочная сила была ощутима даже на расстоянии. Мы стояли в тени, наблюдая и пытаясь не издавать ни звука, когда вдруг услышали быстрый топот. Это был один из наших разведчиков, что ушёл вперёд нас. Он выскочил из чащи, его лицо было покрыто потом, а дыхание сбивалось от явного ужаса. Он остановился на мгновение, пытаясь собраться с мыслями, но страх, казалось, поглотил его полностью.

— Что случилось, где Ральф? — тревожно спросила Эвалин?

— Они появились из неоткуда. Они ранили Ральфа, и он не смог бежать. Прости, Эвалин… Их много, слишком много. Я никогда не видел их в таком количестве. Сейчас они все направляются к озеру.

Эвалин побледнела, услышав эти слова. Её руки сжались в кулаки, и на мгновение казалось, что она собиралась броситься вниз на поиски Ральфа, но здравый смысл остановил её. Она глубоко вдохнула, пытаясь совладать с нахлынувшими эмоциями.

Зловещая картина разворачивалась перед нами, наполняя воздух тяжестью и ужасом. Спустя некоторое время в лесах у озера зажглись таинственные огни. Десятки, а затем и сотни Иссов обнажили свой лик перед озером. Они качались из стороны в сторону, взгляд их были направлен в центр озера, при этом, постоянно, что-то шепча. Позже толпа расступилась, и мы увидели, как Иссы волокли за собой раненого Ральфа. Он боролся из последних сил, но Иссы держали его крепко, как тени, от которых невозможно избавиться. Загадочное слово "Ансара" вырывалось из их уст, становясь всё громче и громче, пока не заполнило собой все вокруг и не стерлось в единый гул толпы. Эвалин закрыв ладонями уста, едва сдерживала свои чувства. В её глазах была видна не только боль, но и ненависть, растущая от бессилия что-либо изменить. Она судорожно хватала воздух, пытаясь осознать, что всё это происходит наяву, что мы потеряли Ральфа. Озеро казавшееся безмолвным и спокойным, вдруг ожило, словно пробудилось от векового сна, когда Иссы бросили Ральфа в его тёмные воды. Его крики разрывали тишину, превращаясь в острие, пронзающее самую сущность этого проклятого места. Чёрная жидкость, неестественно плотная и вязкая ожила, охватив его тело. Она тянула его в свои глубины, будто ненасытный голод самой бездны. Ральф в панике, судорожно борясь за жизнь, вцепился в край озера, его ногти вгрызались в землю, пытаясь удержаться на поверхности. Он дрался с этой тёмной массой, пытаясь содрать её с себя, но каждый раз, как он освобождался, она вновь возвращалась, обволакивая его всё плотнее, словно безжалостный хищник, захватывающий свою добычу. И вот в один миг, когда крики Ральфа достигли своего апогея, озеро окончательно поглотило его. Наступила пугающая тишина, в которой все мы замерли, не в силах поверить в происходящее. И тут же, из этого мрака, разлился багровый свет. Он окрасил всё вокруг, заливая мир, искажая его. Этот свет был неестественно ярким, будто пытался вырваться из самого сердца земли. Деревья, листва, наши лица — всё было залито этим багровым сиянием, словно мы оказались в другой реальности, наполненной болью и страданием. Только озеро оставалось неизменным. Его чёрная гладь, как и прежде, была мрачна, будто поглотив Ральфа, оно вернулось в своё прежнее состояние.

Когда багровая вспышка осветила озеро, из его глубин начало медленно подниматься нечто. По началу это было похоже на мелодичное пение тысячи перелётных птиц, наполняющее воздух необыкновенным звучанием. Но вскоре мелодия исказилась, и звук превратился в мучительный вой, пронизывающий до самых костей. От этого звука земля будто задрожала, а тени вокруг начали извиваться, словно подчиняясь зову. Из темной поверхности озера появилось существо, что когда-то было Ральфом. Теперь это была тень, уродливо вытянутая и искаженная, смутно напоминающая гигантскую птицу с развевающимися призрачными крыльями. Его силуэт был неустойчивым, словно состоял из тумана и света, который стремился исчезнуть. Ральф, теперь обратившийся в тень, взмахнул своими крыльями, будто стремясь взлететь и унестись в небо, туда, где и должны быть птицы. Однако вместо того, чтобы взлететь, он рухнул обратно на землю, бессильно ударившись о её поверхность. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, словно каждое движение приносило невыносимую боль. Тень медленно начала ползти вглубь леса, оставляя за собой шлейф багрового света, который медленно таял в воздухе. С каждым ползком он всё больше становился частью этого ужасающего мира, из которого для него уже не было спасения.

Игнис тихо шептал молитву, скрестив ладони перед собой. Его голос был наполнен печалью и безнадежностью, но всё же он продолжал молиться, словно это было единственное, что могло удержать его разум от падения в бездну отчаяния. Голос Эвалин дрожал от подавленных чувств. Она едва слышно прошептала о Ральфе. В её словах звучала такая глубокая боль, что казалось, ещё мгновение — и она сама не выдержит тяжести этого мира. Но несмотря на всё, она держалась, цепляясь за последнюю нить надежды, что оставалась в её сердце. Ноир, с горечью и сожалением в голосе, предложил вернуться к остальным. Он пытался сохранить ясность мысли, действовать рассудительно, но даже его сила духа, казалось, начинала давать трещину.

А я… я не мог отвести взгляд от озера. Что-то необъяснимое, тёмное, глубоко внутри меня тянуло к нему. Будто озеро заглядывало в самую глубину моей души, вызывая вопросы, на которые у меня не было ответов. Это озеро способно лишь забирать душу и жизнь изрыгая вместо цветущего и живого, нечто, что не должно существовать ни в одном из миров. Если я был пленником этого озера, то почему я не стал этой уродливой тенью? Возможно внутри я гораздо уродливее, того, что она способна создать.

Что, если Абель постигла та же участь? Эта мысль проникла в меня глубже, чем я ожидал. Что если она, та, которой я поклялся отдать всё, та, ради которой я готов был разрушить миры, теперь лишь тень в этом проклятом мире? Представить её пленницей этого мира, где тьма пожирает всё живое, было невыносимо. В голове мелькали образы: её крылья, теперь сломаны и никогда больше укроют мир от невзгод и потрясений; её глаза, которые когда-то были полны света, теперь отражали только пустоту и боль. Её руки, что несли утешение и тепло, теперь, возможно, цеплялись за отчаяние, как за единственное, что осталось в этом мире. Рожденная лучами рассветных солнц, стала пленницей вечной ночи. И где-то сейчас взявшись за руки с болью и отчаянием она пытается найти очертания прежней жизни. Я не мог допустить, чтобы её судьба стала такой. Если она здесь, если она всё ещё существует в этом мире, я найду её. Пусть даже это будет означать пройти через весь ад, который этот мир может предложить.

Мы покинули это мрачное место, оставив за спиной злосчастное озеро. Шаги были быстрыми, почти беглыми, словно тьма, что выползала из-за горизонта, могла настигнуть нас в любой момент. Солнце, уже почти потухшее, медленно опускалось за край мира, окрашивая небо в тусклый оранжевый свет. Оно словно боролось с собой, не желая окончательно уйти и оставить нас наедине с темнотой. Но его силы быстро угасали, и вместе с его уходом холод заползал в каждый уголок леса. Сумерки поглотили всё вокруг. Они не принесли с собой покоя, как это бывает в обычных мирах. Здесь тьма лишь усиливала ощущение опасности, делая каждую тень живой и угрожающей. Становилось всё труднее отличить реальность от порождений мрака, который окутывал нас.

Остановились мы лишь тогда, когда силы окончательно покинули нас. Усталость окутала тело тяжёлой пеленой, и каждый шаг давался с трудом. Эвалин, несмотря на очевидное изнеможение, всё же решила обойти окрестности, чтобы убедиться в нашей безопасности. Её решительность восхищала — даже в такие моменты она не позволяла себе расслабиться. Я опустился на холодную землю, чувствуя, как она забирает последние крохи тепла из моего тела. Но этот холод был уже привычен. Игнис сел рядом, молча поглаживая рукоять своего стилета, будто тот мог дать ему хоть какое-то спокойствие. Ноир тихо разглаживал обожжённый уголь сухой веткой. В тишине мы сидели вокруг едва заметного огонька, который не сильно и согревал нас. Всполохи пламени отражались в глазах, придавая им былой блеск. Наконец, вернулась Эвалин. Её шаги были тяжёлыми, и уставшими. Она коротко кивнула, подтверждая, что поблизости было спокойно. Мы могли отдохнуть хотя бы несколько часов, прежде чем отправиться дальше на встречу с остальными.

Тишина, сетовала с нами на нашем небольшом привале, и была нарушена голосом Ноира. Его слова прозвучали внезапно, но не удивили никого из нас.

— Ральф был одним из нас, — сказал он тихо. В его голосе звучала печаль, но вместе с ней неизбежное принятие.

Все подняли головы, чтобы посмотреть на него, но никто не произнёс ни слова. Его потеря — ещё одно напоминание о том, как хрупки наши жизни здесь, в этом жестоком мире.

Спустя время, выдержав призрачную минуту Игнис сказал.

— Мы знали к чему может привести эта вылазка, мы подошли слишком близко к Иссам.

— По крайней мере мы выяснили, как рождаются тени. Тени и Иссы связаны между собой и за всем этим кто-то стоит. У всего этого должна быть какая-то цель. Произнес Ноир встал с холодной земли и став метаться из стороны в сторону.

— Тебе так и не вернулись оставшиеся воспоминания Ноир? Возможно ответ таиться в причине почему мы были изгнаны из Целестии. — спросила Эвалин Ноира перебирая свои стрелы.

— Все, что знаю я, знаете и вы, кроме Люциуса конечно. Ответил Ноир выдыхая тяжелый воздух через нос.

Мне нужно было знать, что именно им известно о Целестии.

— Расскажи Ноир. Возможно какие-то воспоминания вернуться.

Ноир посмотрел на меня и начал свой рассказ.

— Как я тебе и говорил в лагере. Я помню Целестию как мир, который был далеко-далеко на небесах. Высокие водопады, шум которых был похож на прекрасную мелодию. Зеленые древесные гиганты, которые были выше самих водопадов. Изумрудные холмы, простирающиеся до самого горизонта. И все это омывается самым чистым и голубым океаном, в котором тонут самые красивые закаты.

Я на мгновение вновь погрузился в те образы, которые всё сильнее отзывались в моей душе.

— Творец создал чудесных белых лебедей, непокорных диких мустангов, беспечных, с вечно детским характером дельфинов и множество других прекрасных созданий. Но Бог всегда стремился создать кого-то по своему подобию. Он хотел увидеть себя, сделать их своим зеркалом. И так он создал первых ангелов, которые стали отражением его желаний и мыслей.

Каждое его слово под аккомпанемент хрустящих теплых дров оставляло в наших глазах легкую влагу.

— Творец подарил нам частичку своей души и дал каплю своей мудрости. Мы были не просто созданиями, мы были его продолжением, его идеей, воплощённой в плоти и духе. Целестия была домом, где все существа были связаны между собой и с Творцом единым потоком жизни.

— Создатель любил своих детей и позволял им делать всё, кроме одного, — продолжил Ноир, словно проговаривая давно забытые истины.

— Лишь один запрет маняще спел на одиноком, сутулом, умирающем дереве. Бог просил своих детей никогда не срывать этот плод.

Когда Ноир упомянул древо и запретный плод, холодной рукой по моему телу прошел мороз. Я понимал, что его воспоминания правдивы.

— Немногочисленные ангелы задавались вопросом: но почему? Именно та творческая и стремящаяся к новым открытиям частица души Бога погубила его любимых детей. Ангелы, сорвав запретный плод, заставили Бога задуматься: «Как я могу и впредь творить, если я сам далёк от совершенства?» Горстка ангелов поддалась искушению и ослушивавшись Творца, нарушила один его единственный запрет и подвергла всех нас этим испытаниям.

— Не мы предали Творца, а скорее он сам себя предал. — тихо произнесла Эвалин.

Ноир, подняв бровь, с недоумением посмотрел на неё.

— Что ты хочешь сказать, Эвалин? — спросил он, явно пытаясь понять её мысли.

Она вздохнула, словно пытаясь найти правильные слова, чтобы выразить свои чувства.

— Я не помню того, о чём ты говоришь, — продолжила она. — Но почему было не изгнать тех, кто сделал это? Почему мы должны нести грехи тех, кто совершил этот поступок? — Её голос дрожал от негодования. — И если Отец так любил своих детей, как ты проповедуешь, то почему он так легко отказался от всех нас?

Её слова повисли в воздухе, как неразрешимая загадка. Вопросы, которые она задала, были не только её собственными. Это были вопросы, которые, возможно, каждый из нас задавал себе, но боялся озвучить. Почему наказание было столь жестоким и всеобъемлющим? Почему они, невинные в этой истории, оказались изгнанными, проклятыми скитаться в этом мрачном мире? Я почувствовал, как её слова пробивают брешь в вере Ноира и Игниса. Ведь она была права. Это несправедливое наказание казалось бессмысленным и жестоким. Ноир молчал, возможно, впервые осознавая, что ответов на её вопросы у него нет.

Слова Эвалин, как занозы, проникли в сердце каждого из нас, и тишина снова повисла над лагерем. Все думали о её вопросах, о той несправедливости, которая казалась теперь столь очевидной. Игнис нахмурился, его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах можно было увидеть тень сомнения.

— Кто знает, кто сорвал этот проклятый плод? — сказал он, прерывая молчание. — Может, это был я. Или ты, Эвалин? Этого мы никогда не узнаем.

Эвалин, опустив голову, выдохнула. В её голосе звучало смирение, но и боль, которую было невозможно игнорировать.

— Это не справедливо, — с горечью произнесла она, не глядя на Игниса. — Я больше думаю не о том, кто осмелился сорвать плод, а о том, как Отец мог так поступить со всеми нами.

— Отец, раздираемый противоречиями, закрыл врата Целестии, — медленно добавил Ноир, пытаясь не дать пламени сомнений окончательно разгореться. — Он не мог больше творить, ибо его собственное несовершенство стало для него непереносимым бременем. И теперь мы стали пленниками этого мира, оставленными между небом и землёй. Мы здесь не по своей воле, но и возвратиться уже не можем. Мы — тени прошлого, забытые даже теми, кто нас создал. Но я все еще верю, что, следуя его слову мы сможем заслужить прощение.

— Заслужить прощение… Ну да конечно. Усмехнулась Эвалин в очередной раз убедившись в своей правоте.

Ноир смотрел на нее с раздражением, но вскоре перевел взгляд на меня и спросил.

— Люциус, что говорят твои воспоминания? Ты знаешь, кто обрек всех нас?

Эвалин смотрела на меня своими голубыми глазами в надежде найти поддержку. Я был полностью на ее стороне. Однако услышав этот вопрос, я понял, что пока, что я в безопасности.

— Не знаю, кто это сделал, но он точно не разделял взгляды Отца. Возможно, он думал, что Целестия это золотая клетка. Мы жили в мире, где свет не отбрасывал тени. Некоторые хотели выбирать, чувствовать, ошибаться, падать, чтоб потом подниматься, но этот мир был слишком идеальным для нас. Целестия была миром вечного штиля, миром, в котором нет маяков, потому что ты никогда не заблудишься.

Мои слова повисли в воздухе, и я почувствовал, как они начинают проникать в сознание каждого. Ноир, до этого собранный и уверенный, на мгновение задумался, его взгляд потускнел, словно он тоже начал видеть Целестию с другой стороны.

— Может, ты прав, — пробормотал он.

— Может, это и была золотая клетка, и кто-то из нас хотел вырваться. Но в какой мир мы попали? Это... это ли свобода?

Эвалин опустила голову, её плечи едва заметно вздрогнули. Она была на грани слёз, и мне стало ясно, что эти размышления лишь усугубляли её боль. Она, как и многие из нас, искала смысл в том, что с нами произошло. И, возможно, искала оправдание своему страданию.

— Мир без тени, — продолжила она, поднимая глаза. — Это звучит так привлекательно, но, может быть, именно тени и делают нас живыми. Мы не могли по-настоящему жить в Целестии, потому что не знали боли, страха, утрат...

Игнис, всегда молчаливый и хладнокровный, вдруг заговорил:

— Жизнь... жизнь заключается в борьбе, в выборе между светом и тенью. Без этого выбора... что мы? — Он сделал паузу, будто взвешивая свои слова.

— Может, изгнание было не наказанием, а возможностью. Возможностью быть теми, кто мы есть на самом деле. Слова Игниса осели в тишине ночи, и каждый из нас погрузился в свои мысли.

Мы продолжали сидеть у тлеющего костра, ощущая холод окружающего мира, но с теплом надежды внутри. Спустя некоторое время смотря на танец слабого огня, мои веки закрылись, и я не на долго уснул.

Сны обрушились на меня, как давно забытая радость, которую я не знал, что могу вновь испытать. В этих снах я видел её — золотые очертания её волос, что сливались с первыми лучами рассветного солнца. Она была настоящей, такой, какой я её помнил: сияющей, как воплощение самого света. Рукой она рисовала невидимой кистью, проводя по воздуху ладонью, и на моих глазах безжизненная пустыня превращалась в цветущий оазис. Тусклый песок сменялся яркой зеленью, сухие деревья оживали, распуская свои кроны, и реки вновь начинали течь. Она обернулась, и ее улыбка затмила все прекрасные пейзажи, что она создала у меня на глазах.

— Слушай мой голос, Люциус и мы снова будем вместе…

Её слова, словно эхо, отозвались внутри меня, и я осознал — именно её голос спас нас от гибели.

— Как мне найти тебя Абель? — прошептал я в ответ.

Но вместо ответа была тишина, тяжёлая, густая, словно покрывало, скрывающее истину. Вдали раздался лишь едва уловимый шёпот ветра, казалось, что сам этот выдуманный мир затаил дыхание в ожидании её ответа. И тогда, в той тишине, в глубине моего сознания, я уловил её последний шёпот, как далёкий зов:

— Я пленница этого мира, как и ты Люциус. Я пленница той, кто мечтает творить, но создает лишь тени.

Ее слова были загадочны, и я до конца не осознавал это плод моего воображения или действительно Абель пытается, что-то мне сказать.

— Обещай мне Люциус, что ты найдешь меня. Я буду вести тебя, ты больше не одинок.

Ее рука коснулась моего лица и тогда я ощутил все ее тепло и ласку. Это была она, моя Абель.

— До скорой встречи Люциус. Я всегда буду рядом с тобой…

Ее лик растаял и мои руки так и не успели к ней прикоснуться. Она сказала, что я не одинок, но я вновь стою на холодной земле в одиночестве. Я буду ждать нашей следующей встречи Абель, и чтобы не произошло я вызволю тебя из этого плена.

Я открыл глаза, мир вокруг стал обретать прежнюю форму. Игнис, Ноир и Эвалин молча смотрели на меня уже готовые выдвигаться в путь. Я лишь тихо произнес.

— Это был голос Абель. Голос той, кто спас нас тогда в лесу.

— Абель это та которую ты пытаешься найти? Спросил Ноир

Лишь кивнув головой в ответ Эвалин с доброй улыбкой сказала мне.

— Уверена ты найдешь свою Абель.

Слова Эвалин согрели меня, словно проблеск солнца в холодной зимой. Я посмотрел на нее, видя в её улыбке не просто сочувствие, но и понимание. Мы все искали что-то в этом мире – кто-то искал путь домой, кто-то искал смысл, а кто-то, как я, искал тех, кого любил. Ноир, увидев мой кивок, вновь загорелся надеждой, его взгляд стал более уверенным, решительным. Он, возможно, тоже верил, что, найдя Абель, мы сможем найти что-то большее, чем просто ответ на наши вопросы. Игнис, как всегда, оставался сдержанным, но в его глазах я уловил тень уважения. Он не задавал лишних вопросов, зная, что время для разговоров ещё наступит.

— Ну что ж. тогда в путь, нам нужно успеть к остальным. — сказал Игнис, поворачиваясь к пути перед нами.

Мы двинулись вперёд, оставив позади место нашего короткого привала. С каждым шагом я чувствовал, как зов Абель становится всё сильнее. Она стала моим маяком в этом беспросветном тумане, и мы подобно кораблям, что некогда блуждали в бесконечном океане, обрели хоть и призрачный, но путь.

***

Я всегда любила новые места. Всякий раз, когда мы отдаляемся от Иссов и вокруг воцаряется тишина, я чувствую себя легче, словно могу вновь дышать полной грудью. Новые места... Они так похожи на те, что мы оставили позади, но в них всегда есть что-то своё, что-то отличное. Может, это всего лишь иллюзия, но я научилась находить эти отличия. Я стояла у обрыва, где открывался вид на пустошь. Порой, когда мне выдавался шанс вернуться в лагерь я просто стояла часами и любовалась этим видом. Мои глаза дорисовывали картину, придавая краски здешним лесам. Я представляла себе весну, когда зелень деревьев простирается до горизонта, а в небе видны караваны из тысячи перелетных птиц, что возвращаются домой. Песня сойки пробуждает солнце, и ее рассветная полоса купает мир в золоте своих лучей. Звуки трескающихся дров, мерное стучание молотков в полевой кузнице, что не умолкают до самого заката и шум обыденной лагерной жизни медленно возвращают меня в реальный мир. Обернувшись, я снова видела привычный мир, хоть и далеко не идеальный, но всё же ставший домом. Здесь, среди тех, кто выжил, среди друзей и товарищей, жизнь продолжалась, пусть и не так, как я мечтала.

Я наблюдала за лагерем, и мой взгляд остановился на Ноире. Вокруг него всегда было много людей, словно он был центром этого небольшого мира. Он выслушивал просьбы, давал указания и поддерживал каждого. Без него всё, казалось бы, более хаотичным, и мысль о том, насколько важен его вклад, мелькнула в моих мыслях. Я заметила, как Ноир помогает разрешать споры, организует вылазки и вдохновляет людей на новые подвиги, даже когда надежды почти не осталось. Его присутствие делало жизнь в лагере чуть более устойчивой, словно он был тем якорем, который удерживал их всех от окончательного погружения в пучину отчаяния. Неподалёку Игнис молча помогал с припасами. Он всегда был спокоен и немногословен, но его действия говорили сами за себя. Каждый, кто получал от него помощь, знал, что может положиться на его силу и решительность. Игнис, несмотря на своё суровое обличие, был той незаметной опорой, на которую все могли рассчитывать.

Что касается Люциуса… В нем было что-то необычное, нечто, что будто сошло с другой страницы жизни. Он всегда был сам по себе, словно его мысли были где-то далеко, и в этом мы с ним были схожи. Но не смотря на все это он всё же излучал тепло, которое трудно было не заметить стоило ему только быть рядом. Под крыльями выразительных бровей его карие глаза с длинными ресницами излучали бесконечную доброту. Я часто задавалась вопросом, о чём он думает, когда молчит и уходит в себя. Может, о прошлом, о тех, кого потерял, или о будущем, которого мы все так боялись? Но при этом было что-то неуловимо уверенное в его взгляде, как будто, Люциус знал, куда идёт. Он стал провидцем в нашем лагере. Голоса, которые превращали других в безумцев, для Люциуса стали путеводными звёздами. Он спасал нас от встреч с Иссами, его предсказания и советы стали важнейшей частью нашего выживания. Я понимала, что именно Люциус, несмотря на своих внутренних демонов, помогал другим бороться с их страхами. И когда кто-то по неосторожности ранился, Люциус всегда был рядом. Его руки сильные, но недостаточно, чтоб владеть мечом, зато знающие секреты исцеления, приносили облегчение и надежду, словно он черпал силу из самого света, который, казалось, давно погас в этом мире. Как раз в этот момент лагерь вновь ненадолго обволок золотой свет, исходящий от рук Люциуса и легкий стон боли одного из наших разведчиков утих. Наши взгляды с Люциусом сошлись и своей улыбкой он подарил не меньше тепла и света мне тогда. Разобравшись с раненным, он спокойно шел в мою сторону. Облокотился на соседнее дерево, и мы решили вместе встретить закат над пустошью.

— Как он себя чувствует? — Спросила я, нарушив не ловкое молчание, не отводя взгляда от пустошей.

— Жить будет. Попал в старую ловушку, оставленную Иссами. Забрели слишком далеко, хотя даже и там Иссов нынче встретить сложно. Рад тебя видеть Эвалин. Давно вернулась? — Сказал Люциус, потирая свои руки.

— Совсем недавно перед закатом. Пару недель не встречала следов Иссов. Это либо затишье перед бурей, либо…

— Будем надеяться на лучшее. Я тоже не слышу их присутствия в последнее время. — Сказал Люциус, сложив тряпку с вкраплениями крови.

— Возможно они осознали, что теперь ты с нами и этот таинственный голос, направляет нас? Кто знает, возможно и мне больше не придётся ходить по этим лесам в одиночестве. — Сказала я улыбнувшись.

— Я всегда думал, что ты любишь одиночество. Что лагерная жизнь не для тебя и всякий раз, когда появлялась возможность ты отправлялась в леса. — Сказал Люциус, наклонившись в мою сторону, желая услышать мой ответ.

— Знаешь Люциус, я и в правду люблю одиночество. Я всегда чувствовала себя чужой среди здешних. Они так слепо верят в возвращение в Целестию, готовые простить все. Я уже давно смирилась с жизнью, которая сейчас нависла над нами. Благо я особо не помню Целестию и мне не так сложно было с ней расстаться.

— В этом мы с тобой похожи, Эвалин. — остановился Люциус, будто не договорив.

— Одиночество, признак сильных. Мы не можем изменить судьбу, которая нам уготовлена, но мы не обязаны встречать ее в одиночестве. — С улыбкой сказал Люциус, бросив взор на пустоши.

— Ну что ж… Тогда будем одиночками вместе. Тихо произнесла я.

Я давно не слышала слов поддержки. Вокруг всегда витали повышенные тона и каждый хоть и вместе, но старается ради себя. Люциус же искренне старался на благо всех нас.

***

Наш новый лагерь стал для нас небольшим убежищем от мира, который всё больше рушился вокруг. Гора позади нас служила естественным укрытием от суровых холодных ветров, а лес впереди — хоть и был изрядно опустошён, всё же предоставлял достаточное количество продовольствия и древесины для костров. Это место казалось чуть более мирным, чем те, что мы оставили позади. Иссы почти не появлялись — словно нас не существовало для них. Такое затишье настораживало, но в то же время давало возможность выдохнуть, хоть на время. Я смотрел на Эвалин и понимал, что вижу Абель, на столько они были похожи. И растаявшее сердце некогда одинокой волчицы и вовсе подчеркнуло это сходство. Я понимал, что она одна из немного, кто возможно сможет меня понять, мой поступок. Хотя порой я и сам себя не понимаю, будто-то, кто-то моими руками пошел против всех и сорвал этот плод. Но оставаясь на едине с собой и задавая себе этот вопрос. Зная, чем все обернется, поступил бы я также? И почему-то в голове выплывает однозначное «да». Но делиться своей историей было слишком рано, даже с Эвалин…

— Поделись. О чем ты думаешь, Люциус? — Тихо прошептала Эвалин, будто прочитав мои мысли.

— Наверно думаю о ней… о той, кого ищю. — тихо произнёс я, словно пробуя на вкус, обращаясь не только к Эвалин, но и к Абель, в надежде, что она услышит.

— Расскажи мне о ней. Кто знает, может в этом или в другом мире я тоже кого-то потеряла? В ее лице сошлась улыбка и легкий блеск на глазах.

— Хотел бы я не помнить и жить как все. Но ни что в этом и других мирах не сможет стереть ее образ.

— Абель… — начал я тихо, почти шёпотом, — она была светом в моем мире. Тем светом, что не отбрасывал тени. Её улыбка могла осветить даже самые мрачные уголки души. И вместе с этим... она всегда казалась далёкой. Словно принадлежала другому миру, не этому, не нашему. Я всегда чувствовал, что она была кем-то больше, чем просто ангелом среди нас.

Эвалин внимательно слушала, её улыбка стала мягче, взгляд — глубже.

— Я пытался найти её столько раз… Пытался понять, почему она исчезла. И каждый раз, когда закрываю глаза, я снова вижу её. Её волосы, как солнечные лучи, её голос — как ветер, шепчущий тайны на грани слышимости. Иногда мне кажется, что она всё ещё здесь, в этом мире, где-то рядом, — Я замолчал, как будто боялся продолжать.

— Ты найдешь ее, Люциус. Я давно перестала верить в чудеса, но это не значит, что им нет места даже в этом мире. То, как ты говоришь о ней, заставляет и меня верить.

— Надеюсь Эвалин… И спасибо тебе за все. Робко сказал я.

Остаток времени мы молча наблюдали, как ослабевшее солнце медленно скрывается за горизонт, унося с собой последние проблески света. Его тусклые лучи растворялись в холодных сумерках, уступая место мраку. Тени удлинялись от зажжённых факелов, танцуя внутри лагеря. Эвалин, стоявшая рядом, всё так же молчала, погружённая в свои мысли. Тишина между нами не была пустой — она была наполнена чем-то глубоким, чем-то неуловимым, словно мы продолжали говорить, но уже внутри себя. Странное чувство так же не покидало меня, будто эта ночь принесёт с собой больше, чем просто темноту. Вскоре мы отправились к месту ночлега, уставшие от долгого дня. Ноир погрузился в сон почти сразу, его дыхание было глубоким и ровным — явный признак того, как сильно его измотала лагерная рутина. Игнис, напротив, не позволял себе полностью расслабиться. Он сидел, скрестив руки на груди, лишь едва прикрыв глаза. Даже во сне его тело оставалось напряжённым, словно готовым в любой момент отреагировать на угрозу. Его собранность и настороженность были привычны, и мне казалось, что даже во время сна он умудрялся быть на страже. Эвалин сидела неподалёку, по привычке обдумывая что-то своё, её тонкий силуэт сливался с ночной темнотой, и лишь слабый отблеск угасающего костра освещал её лицо. Я заметил, как её взгляд блуждает между нами и миром за пределами лагеря, будто что-то ещё, кроме сна, терзало её мысли. Я лег на спину и вновь стал разглядывать ночное небо в надежде увидеть падающую звезду. Но порой мне кажется я буду последним пришедшим в этот мир.

В тот вечер я, наконец, чувствовал себя готовым окунуться в сон, надеясь снова увидеть её — Абель, её образ, который так долго вел меня. Казалось, что на мгновение счастье было совсем близко. Но сон, который начинался с золотого сияния её волос и теплоты её прикосновений, вскоре превратился в нечто иное. Я видел ту же пустыню, что она однажды превратила в цветущий оазис. Но теперь цветы увядали, их лепестки опадали, как слёзы, смешиваясь с песком. Небо, когда-то такое яркое, медленно темнело, превращаясь в бескрайний купол тьмы. Абель стояла на расстоянии, её облик начинал мерцать и искажаться, словно её душа терялась в этой ночной бездне. А потом всё изменилось. Тени начали тянуться к ней, обвивая её ноги, руки, шею... Её голос больше не был ласковым, искажённый шёпот превращался в неразборчивый хор боли и отчаяния. Я пытался подойти к ней, но каждый шаг отбрасывал меня назад. Её крик эхом разносился по пустыне, а я был бессилен. Позади меня возникла фигура, от которой исходил зловещий багровый свет. Она была как тень, на фоне затухающего мира, а мрак, льющийся из её плаща, окутывал Абель словно удушающие цепи. Плащ таинственной сущности колыхался на ветру, и я заметил её лицо, скрытое под черным капюшоном. Из прорези в белоснежной фарфоровой маске на меня обрушился ее пронзительный взгляд. Этот взгляд... Было в нём что-то пугающе знакомое. Я понял, что это не просто враг или чудовище из моего сна. Это была Абель — её искажённая, лишённая света темное отражение. Она лишь стояла неподвижно, поглощая мою Абель. Сквозь хаос и звуки льющихся теней я слышал лишь робкое.

— Не слушай мой голос, слушай свое сердце, и ты найдешь меня!

Тьма замыкалась всё плотнее, охватывая Абель и поглощая всё вокруг. Вскоре её не стало, как и всего мира. Я остался один в абсолютной тьме, где не было ни света, ни звука — лишь пустота.

Я открыл глаза и увидел перед собой Эвалин и Игниса. Они сидели рядом, а Эвалин аккуратно прикладывала к моему лбу мокрую ткань. Её голубые глаза были полны беспокойства. Теперь, когда я снова был в этом мире, я бы выбрал никогда больше не спать. Я лишь чувствовал, как сердце бешено стучит в груди.

— Ты горячий, — тихо сказала Эвалин, не отводя взгляда. — Мы пытались тебя разбудить, но ты словно был в другом мире.

Я смотрел на них, не в силах произнести ни слова. В моей голове до сих пор звучал голос Абель, её предостережение, её прошение не слушать голоса. Но как я мог? Я так запутался, Абель… Как слышать то, что не бьется без тебя?

— Всё в порядке, Люциус. Просто дурной сон. — голос Игниса прозвучал мягче, чем обычно.

Спустя мгновение я почувствовал, как силы возвращаются ко мне, и смог подняться на ноги. Леденящий воздух обжигал кожу, но в этот раз я был рад этому ощущению. Оно вернуло меня в реальность, позволило ощутить жизнь вокруг. Я глубоко вдохнул, позволяя холодному воздуху прочистить мысли. Эвалин, заметив, что я в порядке, улыбнулась, хотя в её глазах ещё оставалась тень тревоги.

— Ты выглядишь лучше, — сказала она, выпрямляясь.

Ночь была в полном разгаре, и казалось, что она ничем не будет отличаться от прошлых. Те же слабые звезды, окруженные тусклой луной, были лишь отблеском далеких светил, давно забытых миром. Тишина, такая же бескрайняя, как небо, внезапно была разорвана гулким, протяжным звуком. Это был не гром — на небе не было ни облачка. Что-то древнее, словно гимн небес, вкралось в самую суть земли, мощным гулом заставляя дрожать почву и сердца. Все вскочили, мгновенно напрягшись, устремляя взгляды в пустое небо, пытаясь понять, откуда пришел этот звук. Лагерь погрузился в тягостное молчание, каждый ожидал увидеть что-то невероятное, неведомую причину этого странного явления. Ноир, который сначала был так же встревожен, как и все, вдруг изменился. Его лицо преобразилось. Он замер, как пораженный молнией, и его глаза засветились небывалым восторгом. Его тело покрыли мурашки, но он стоял, словно завороженный, вглядываясь куда-то вдаль, в пустоту, которую не могли видеть остальные.

— Это... это оно, — тихо прошептал он, едва сдерживая волнение.

Вскоре небо словно треснуло, будто его разорвали пополам. Небесное тело, стремительно мчащееся по небосклону, оставляло за собой полосу ярких, давно забытых цветов — оттенки, которые казались невозможными в этом мрачном мире. Из едва заметной точки оно быстро разрослось до размеров солнца, заливая землю светом, что напоминал гамму рассветов Целестии. Оно неслось с оглушающей скоростью, озаряя горизонт. Весь мир вокруг преобразился под его светом: мертвые деревья леса, казалось, ожили в тех самых цветах, которые мы когда-то знали. Свет этого тела был теплым, полным жизни и надежды. Всё будто оживало под его лучами. Оно направлялось прямо за леса, туда, где находился наш старый лагерь. И вскоре на место гула пришел яростный хлопок удара об землю, такой силы, что меня слегка оттолкнуло назад, а слабые листья, что с трудом держались на ветвях и вовсе пали на землю.

Все вокруг сжались в страхе, стараясь защитить себя и друг друга, но только Ноир сохранял спокойствие. Он уверенной походкой приблизился к нам и, едва сдерживая нетерпение, произнес:

— Мы должны выдвигаться, прямо сейчас.

Эвалин и Игнис мгновенно собрали самое необходимое, и вскоре были уже готовы. Я же стоял растерянный, пытаясь осознать произошедшее.

— Что это было? — спросил я, стараясь поспеть за широким шагом Ноира.

Он, не оборачиваясь, ответил:

— Это падающая звезда, Люциус. Нужно успеть добраться до ангела, пока это не сделали Иссы.

Эти слова заставили моё сердце биться быстрее. Взволнованность Ноира охватила и меня, и я ведомый его словами, последовал за остальными, двигаясь в сторону места падения звезды.

Мы двигались по склону вниз, и с каждым шагом ночь начинала отступать, недовольная тем, что её мрак был нарушен вторжением падающей звезды. Тусклый свет рассветного солнца постепенно обнимал землю, растворяя тьму, и её холодное, безмолвное царство уступало место новому дню. В небе ещё бледно мерцали несколько звёзд, но их свет угасал, проигрывая борьбу с наступающим утром. Я пытался прислушаться к сердцу, но оно предательски молчало. Внутри меня разгорелась тихая, но неумолимая надежда. А вдруг… это была она? Абель? Я взглянул на Ноира, который уверенно шагал вперёд, его лицо было сосредоточенным и напряжённым. Игнис и Эвалин молча следовали за ним, но я видел, что и их мысли заняты тем, что нас ждёт впереди.

— Я уверен Иссы так же направляются к месту падения. Нужно действовать быстро. Все разговоры оставим на потом, главное нельзя допустить, чтоб ангел достался Иссам. — Ноир говорил это вновь и вновь в разных формах.

Чем ближе мы подходили, тем больше преображалась природа вокруг. Было ощущение, что сам мир пробуждается от долгого сна. Листья на деревьях становились гуще, их цвет был насыщеннее и ярче, а кора приобрела здоровый древесный цвет. Некогда покрытая пылью мертвая земля под ногами покрылась мелкими цветами, которые тянулись к свету, пробиваясь через толщу дышащей почвы. Даже воздух, казалось, стал другим, свежим, как утренний бриз в Целестии. Я услышал пение сойки, и на мгновение мне показалось, что я вновь вернулся домой — в тот мир, который был для нас потерян. Это было настолько неожиданно, что я остановился, не веря своим глазам. Мы шагнули из пустошей в оазис, который рождался у нас на глазах. Свет становился ярче, и я понимал, что мы приближаемся к тому месту, где произошло падение звезды.

— Это... невозможно, — прошептала Эвалин, оглядываясь вокруг, словно боясь, что это всё исчезнет в одно мгновение.

— Нет, возможно, — ответил Ноир с ноткой уверенности в голосе.

Каждый шаг приближал нас к разгадке — к тому, что стало причиной падения. Но в душе я всё сильнее надеялся, что это была Абель. Сквозь густую зелень и разноцветную дымку перед нами предстала фигура женщины в белоснежной мантии. Она сидела неподвижно, облокотившись на дерево, укутанная в массивный капюшон, который скрывал её лицо. В её руках был младенец — его голову она нежно прижала к губам, тихо покачивая и шепча что-то похожее на колыбельную. Эта сцена была одновременно пугающей и притягательной, словно само время замерло вокруг неё. Мои спутники застыли, не зная, что делать дальше. Я чувствовал, как холодок прошелся по моей спине. Это было как видение из сна, но слишком реальное, чтобы быть иллюзией.

— Кто она? — прошептала Эвалин, не сводя глаз с женщины. Ноир сделал шаг вперед, но остановился. Я же чувствовал странную связь с ними, как будто её присутствие пробудило во мне нечто давно забытое. В голове мелькнула мысль: "Абель?"

Я стоял, чувствуя, как время словно замедлилось вокруг нас. Женщина — ангел — дрожала, её дыхание было сбивчивым, она цеплялась за голову, будто пытаясь избавиться от неведомых мыслей или видений. Младенец в её руках оставался тихим.

— Прошу, не бойся... — повторил я, чувствуя, как собственное сердце сжимается от этого зрелища. Золотой свет, струящийся из моей ладони, стал ярче, словно пытался передать ей мою уверенность. Ноир нервно оглядывался, его голос был полон тревоги.

— Люциус, не время. Они скоро будут здесь, нам нужно уходить!

Но я не мог отступить. Её судорожные движения, её страх — всё это кричало мне о том, что она нуждается в помощи. И тогда вновь я услышал этот голос в голове, шепчущий будто приказ: «Они приближаются, оставь их!». Внутри меня разгорелся конфликт. Здравый смысл подсказывал, что нам нужно уходить, что Иссы могут быть уже близко, но сердце кричало обратное. Я чувствовал, что не могу бросить их здесь, одних, под угрозой того, что они станут очередными жертвами. Я сделал шаг ближе, невзирая на голос в голове, пытаясь убедить себя, что поступаю правильно.

— Мы не оставим тебя здесь, — твёрдо сказал я, пытаясь заглянуть ей в глаза под непроницаемой тканью, хотя она всё ещё не смотрела на меня.

— Пойдём с нами, мы защитим тебя. Всё вокруг казалось замершим в ожидании её ответа.

Ее движения стали менее дерганными и сквозь дрожащие руки, собрав все оставшиеся силы она кивнула в ответ.

— Хорошо. — тихо вырвалось из моих уст. Я осторожно помог ей встать, её слабые ноги едва держали, и она почти опиралась на меня всем телом. Эвалин взяла малыша из её рук, прижимая его к себе с такой осторожностью и теплотой, которой я не ожидал. Её взгляд, всегда сосредоточенный и холодный, всякий раз, когда она орудует луком, но сейчас цвет ее глаз разлился бирюзовыми волнами, отдавая тепло. Глаза, которые обычно были полны стальной решимости, сейчас казались мягкими и глубокими, как океан, наполненный заботой. Игнис подставил плечо, и вместе мы продолжали путь. Голос в моей голове не смолкал, его звучание становилось все громче, неумолимо повышая тон: «Оставь их! Оставь!» Я попытался оттолкнуть эти мысли, сосредоточиться на каждом шаге, но его настойчивость с каждым моментом росла, пробираясь сквозь мои мысли, как яд. Мы вышли за пределы ожившей рощи, и краски жизни исчезли так же резко, как и появились. Теперь под нашими ногами снова была мертвая земля, иссушенная и безжизненная. Воздух стал холоднее, а небо потускнело, как будто свет, которым нас озарила падающая звезда, постепенно умирал.

Мы продвигались как можно быстрее, стараясь не обращать внимания на усталость. Наконец, когда казалось, что опасность отступила и мы оказались на полпути к лагерю, напряжение немного спало. Ноир шел впереди, его шаги были уверенными, как всегда, а позади него Эвалин c ребенком на руках, укутанного в белоснежные лоскуты. Ребенок выглядел мирно спящим, несмотря на напряженную обстановку вокруг. Мы с Игнисом плелись позади, поддерживая ангела, которая едва могла стоять на ногах. Путь казался спокойным, но что-то в воздухе начало меняться. Я чувствовал, как вокруг нас нарастает напряжение, и внутри вновь зашевелилась тревога. Хотя мы не видели и не слышали Иссов, я знал, что это ощущение не было просто моим воображением.

— Что-то не так, — тихо произнес я, оглядываясь вокруг. Я взглянул на ангела, её лицо всё ещё было скрыто под капюшоном, но теперь она выглядела ещё слабее. Её дыхание стало еще более прерывистым. И вскоре некогда ослабевший ангел, скоростью молнии и силой стаи диких лошадей, вынула стилет Игниса из его ножен и оказалась у нас за спиной. Не успев осознать, что произошло, она ринулась в нашу сторону, вперед острым лезвием на перевес. Я услышал лишь звон стали, вырвавшейся из ножен, и звук этого же металла, пробивающего плоть. Игнис встав передо мной закрыл меня от надвигающего удара. И сердце его было пронизано его же собственным стилетом. Глаза Игниса расширились от боли, но в его взгляде не было страха — только решимость. Он сделал это, не задумываясь, без колебаний, и я чувствовал, что ему было важно защитить нас всех, даже ценой собственной жизни. Его тело пошатнулось, а затем рухнуло, как подкошенное.

— Игнис! — крикнул я, обхватив его падающее тело. Кровь начала быстро растекаться по земле, и я прижал его к себе, ощущая, как его жизнь уходит.

Моё сердце сжалось от ужаса и гнева, но я был слишком потрясен, чтобы что-то предпринять. Ангел стояла перед нами, её лицо всё ещё скрыто под капюшоном. Это был не тот ангел, который казался беззащитным и уязвимым несколько минут назад. Что-то в ней изменилось — и это что-то несло смерть. Ноир и Эвалин уже бросились к нам, и я видел ужас в их глазах. Когда она сняла капюшон, её лицо источало боль. Она закричала, пытаясь избавиться от мучающих её голосов, и этот крик эхом разнёсся по всему лесу. Её руки дрожали, будто она только что осознала содеянное. Я смотрел в её глаза, полные страха и сожаления. Это был не взгляд убийцы, а того, кто не смог совладать с тьмой, живущей внутри. Прежде, чем она окончательно потеряла себя, её голос зазвучал едва слышно:

— Мне жаль… Позаботьтесь о моей дочери…

И с этими словами её тело начало медленно меняться. Искра надежды, на мгновение вспыхнувшая в её глазах, исчезла, уступив место мёртвому холоду. Мы все стояли в оцепенении, наблюдая, как она превращается в Исса. Её черты становились всё более искаженными, будто из неё вырывали душу, оставляя лишь оболочку. Её движения были хаотичны и рваны, словно она танцевала на грани безумия. Дыхание сбивалось, превращаясь в истерические вздохи. Окровавленный стилет дрожал в её руке, направленный в сторону умирающего Игниса, не давая мне даже малейшего шанса излечить его раны. Глухой плач её ребёнка раздавался на фоне, но не мог заглушить ужас, с которым она произнесла следующее. Её голос изменился, становясь глубоким и зловещим, словно принадлежал уже не ей:

— Всё, что я пытаюсь создать, обречено быть мертворождённым... Но ты... ты моё самое совершенное творение.

Её взгляд наполнился ненавистью, и она направила лезвие прямо на меня. В этот момент я ощутил, как страх сковывает всё моё тело. Её слова несли в себе нечто тёмное, нечто разрушительное. Казалось, она уже не осознавала, что происходит, поглощённая внутренней тьмой и голосами, что терзали её разум. Я сжал кулаки, собираясь с силами, но моя душа была разорвана между желанием помочь и необходимостью защититься.

Я судорожно пытался отстраниться от сказанного, но каждое её слово будто впивалось в меня, заставляя сердце биться ещё быстрее.

— Что ты такое? Что тебе от меня нужно? — прошептал я, чувствуя дрожь в голосе, которая выдавала мою растерянность.

Она остановилась на мгновение, и на её лице застыла леденящая улыбка. В её глазах проснулось что-то древнее, тёмное и всепоглощающее. Словно она — сама тьма, принявшая форму человека.

— Я есть всё то, что ты видишь вокруг. — Её голос отдавался в моей голове. — Я твои сомнения и потаённые желания. Я давно наблюдаю за тобой, Люциус, ещё с Целестии. Плод, что я взрастила в вашем мире, сорвал и вкусил именно ты. Мы связаны с тобой.

Её слова пробудили в моей памяти давно забытые воспоминания. Целестия, сияющая и величественная... но что-то тёмное таилось там, неосознанное. Я не мог сразу осмыслить её речь, но одно было ясно — я стал частью её плана, ещё тогда, в прошлом. — Мы связаны с тобой, — повторила она, и мне стало не по себе. Мое тело дрожало, но я пытался держать себя в руках, чтобы не показать слабости. Эвалин и Ноир не могли слышать её. Она говорила только со мной.

Её зов обрушились на меня, как лавина. Тьма, которую я впустил в своё сердце… Всё, что она говорила, казалось, несло на себе отпечаток правды, от которой я пытался убежать. Но больше всего меня поразили её последние слова.

— Ты желаешь быть лишь рядом с ней. — Её голос стал мягче, как будто она понимала моё самое глубокое желание. — И пусть все вокруг окутает тьма, и все миры полыхают огнём, тебе важно лишь одно — быть рядом с ней.

Моё сердце сжалось, когда она отразила то, что я скрывал даже от самого себя. Абель… Всё, что я делал, всё, что я пережил — это было ради неё. Я думал, что сражаюсь за что-то большее, за свет или спасение нашего мира, но в конце концов всё сводилось к одному — к желанию найти её.

— Ты ничего не знаешь, — прошептал я, пытаясь сопротивляться правде, но голос дрожал от слабости. — Я сражаюсь за мир, за тех, кто остался. Её пронзительный смех раздался у меня в голове, и он был полон издёвки.

— Мир? Люциус, не лги себе. Ты уже давно выбрал своё истинное желание. Всё остальное — лишь круги на воде. Я могу дать тебе то, чего ты хочешь. Я верну её тебе. Всё, что тебе нужно, — это принять меня до конца.

Я замер. Голос в моей голове стал почти невыносимо громким. Каждое её слово проникало глубже в моё сознание. Абель… Она была так близко, словно я мог её почувствовать. Но мог ли я доверять этому существу?

— Что ты выберешь, Люциус? Мир и ангелов, которые тебе уже не нужны, или ту, ради кого ты готов всё сжечь дотла? — её слова каплями дождя разносились в моей голове, и я чувствовал, как между мной и реальностью образуется пропасть.

Прижимая умирающего Игниса к себе, я смотрел в его глаза и казалось, что только он мог слышать весь наш разговор. Я почувствовал дрожащую руку Игниса на своей щеке, и его умирающее тепло проникло в мою душу, как последний луч света в сгущающейся тьме. Игнис смотрел на меня с мольбой, пытаясь отговорить меня. Его глаза, несмотря на боль, были ясными. Я сжал его руку, не в силах отвести взгляд от его лица. Мой выбор становился невыносимо тяжёлым. Тьма внутри меня тянула на свою сторону, обещая вернуть Абель. Но теперь, глядя на Игниса, я понял, что, возможно, потеряю не только её, но и всех, кто был рядом со мной.

— Люциус... — его голос прерывался, но он продолжал. — Ты... сильнее... Не дай ей... завладеть тобой...

— Игнис... — прохрипел я, чувствуя, как слёзы текут по моим щекам. — Прости меня...

Игнис закрыл глаза, и его рука ослабла, падая вниз, как будто весь вес мира опустился на меня в этот момент.

Я остался на коленях, прижимая его к себе, пытаясь удержать последние крупицы света, что он мне оставил.

Она сломала меня окончательно, и только я дал трещину в этом замке из стекла. Оставшись без выбора, я тихо склонил голову в знак покорности и мои слезы пали на Игниса окончательно погасив его внутренний огонь.

— Я буду ждать тебя у озера, в месте твоего рождения. Там, где миры сливаются в спираль. — Это были ее последние слова перед тем, как она исчезла, растворившись во тьме.

Мы похоронили Игниса у древа с видом на долину вблизи лагеря. Все ангелы собрались проститься с ним — с другом и защитником, который до последнего дня стоял за нас. Ноир, всегда крепкий и уверенный, на этот раз выглядел разбитым, как никогда раньше. Он стоял у могилы, не отрывая ладони от древа, словно пытаясь передать ему свои последние слова. Его голос был тихим и полным печали:

— Встретимся в лучшем из миров, друг мой. Обещаю, цветы над тобой никогда не завянут.

Эти слова нарушили тишину, оставив нас всех безмолвными перед глубиной скорби. Ноир, потерявший часть себя, остался у могилы Игниса, не желая покидать место прощания. Он тихо стоял, его глаза блестели от сдержанных слез. Он вернется в лагерь лишь глубокой ночью, когда не останется никого, кто мог бы увидеть его слабость. Эвалин, с младенцем на руках, смотрела в сторону, где небо и земля сливались в неразрывный горизонт. Ее губы дрожали, словно под натиском волн надвигающихся слез, но она упорно старалась держаться, хотя сердце её разрывалось от горя. Игнис был для нас всех символом крепкой воли и надежды, и его потеря оставила пустоту, которую ничто не могло заполнить. Мы все прощались с ним по-своему. В каждом взгляде, в каждом молчаливом жесте отражалась одна общая боль, таящаяся внутри каждого из нас. Потеря Игниса была не просто утратой друга, но частью души каждого, кто остался, ещё одной трещиной в нашем хрупком мире. Ребенок на руках Эвалин тихо посапывал, не понимая всей печали, окружавшую нас. Ее невинность и жизнь, которая продолжалась, были единственным светом, пробивающимся сквозь мрак.

В лагере царила тишина, как будто сама природа отдавала дань нашей утрате. Привычная суета, шум и голоса сменились приглушенными шагами и тихими переговорами. Лишь ветер, пришедший с гор, нарушал молчание, принося с собой прохладный воздух и воспоминания о тех, кто покинул нас. Эвалин, держа на руках малышку, нашла в этом младенце не только утешение, но и новый смысл жизни. Она не выпускала ее с момента нашего возвращения в лагерь, будто их сердца слились в единое целое. Когда я подошел к ее палатке, увидел, как она нежно покачивает её. Движения Эвалин были плавными и спокойными, как соленые волны океана в штиль. В глазах Эвалин, обычно таких холодных и сосредоточенных, теперь плескалась любовь, нежная и теплая. Когда малыш улыбался во сне, её взгляд становился мягче, а в уголках глаз блестела едва заметная слеза — то ли по Игнису, то ли от радости прикосновений, говорило о том, что жизнь продолжается, даже в самые трудные времена.

— Ты изменилась, Эвалин. — тихо прошептал я, чтоб не нарушать эту идиллию.

Эвалин слегка кивнула, улыбнувшись и пригласила меня внутрь.

— Знаешь, Люциус… этот мир не для неё. Я была счастлива, веря, что дети Целестии в безопасности, что они далеко от этого ужаса, где-то в других мирах. Но теперь, когда она здесь, в этом поедающим самого себя мире… — её голос слегка дрогнул. — Неужели Отец хочет подвергнуть и её тем же испытаниям, что и нас?

Я снова посмотрел на малышку, её светло-голубые глаза были полны невинности и чистоты. Она смеялась всякий раз, когда Эвалин склонялась к ней, её крошечные руки тянулись к ней, словно весь мир сосредоточился в этом тихом моменте радости. Я чувствовал в ней что-то до боли родное, как будто что-то в её сущности было связано с моей собственной судьбой. Возможно, светлые и теплые ноты Целестии еще не поглотили голодные ветры этого мира.

— Раньше я не знала за что именно борюсь. Я никогда не хотела вернутся в Целестию к Отцу зная, как он поступил с нами. Знал бы ты, сколько раз я желала остановится и дождаться, когда меня настигнет багровое сияния теней, чтоб лишить себя последних искр света, которые стали непосильной ношей и наконец стать частью этого мира. Но теперь я знаю ответ. Я буду жить ради нее, и я сделаю все, чтоб вытащить ее отсюда. В её крохотных пальчиках, в невинном смехе, я вижу проблеск того мира, который мы найдем — мира, где свет может победить тьму. Я готова сама впитать всю тьму этого мира, только бы детям не пришлось проходить через то, что проходим мы.

Ее слова звучали как манифест, как вызов этому миру и Богам, что безмолвно наблюдали за всем из далека. Я стал чувствовать в ней родную душу. Человека, которому я могу доверять.

— Мы справимся Эвалин. Даю тебе слово. Но обещай мне, что доверишься мне, как бы страшно тебе не было. Возможно скоро все измениться.

Эвалин встретила мой взгляд с легким удивлением, словно пыталась разгадать скрытый смысл моих слов. Её глаза, наполненные теплом и болью, скользнули по мне, как если бы она искала подтверждение моей решимости.

— Что ты имеешь в виду, Люциус? — спросила она с едва заметной тревогой в голосе.

Я вдохнул глубже, ощущая, как слова тяжелеют на языке. То, что я собирался сказать, могло изменить многое. Я знал, что мы стоим на пороге чего-то неизвестного, и решение, которое предстоит принять, потребует от нас всей силы и доверия друг к другу.

— Она говорила со мной… Она сказала идти к озеру, когда я буду готов.

— Кто она? О ком ты говоришь Люциус?

— Та, кому принадлежит этот мир. Я давно оказался в ее руках. Моя судьба предрешена, но, возможно, я смогу спасти вас. — продолжил я, выбирая каждое слово осторожно. Мы можем потерять многое, Эвалин, но если мы будем держаться вместе, если ты доверишься мне, у нас будет шанс выстоять.

Я взял её за руку, чувствуя, как её пальцы слегка дрожат, но она не отводила взгляда, даже когда её тревога стала явной.

— Я обещаю тебе, что сделаю всё, чтобы защитить вас. Но нам нужно быть готовыми ко всему. Прости, но большего я сказать не могу. Просто доверься мне — Вновь повторил я.

— Я верю тебе Люциус. Тихо произнесла Эвалин опустив взгляд на спящее дитя.

Слова Эвалин были как шепот затихающего ветра, их смирение и тихая покорность отдавались эхом в моей душе. Я знал, что в этот момент она не верила непосредственно мне, а просто принимала неизбежное. Её глаза, устремлённые на младенца, казалось, искали ответ там, где его не было — в безмятежном сне ребенка, который не знал ни страха, ни боли этого мира.

— Эвалин… — начал я, но тут же остановился, не находя слов, которые могли бы вернуть ей уверенность.

— Иногда даже маяк — это всё, что у нас есть. И пусть он далёк, но его свет куда-то приведет.

Она медленно кивнула, но не подняла взгляда. Малышка на её руках слегка зашевелилась, выпустив из уст тихий вздох, словно подтверждая неведомую истину. В этот миг я понял, что наше будущее связано с тем, как сохранить то малое, что нам осталось — эту крошечную надежду, теплящуюся в её руках.

Я покинул её палатку с тяжестью на душе, чувствуя её взгляд, который, казалось, всё ещё был прикован ко мне даже после того, как я ушёл. Свет костра, мерцая в такт ночному ветру, рисовал на ткани палатки тени Эвалин с ребёнком на руках — сцена, полная молчаливой стойкости и усталости. Она сидела неподвижно, убаюкивая младенца, который давно уже погрузился в мир безмятежных снов, а сама была погружена в свои размышления. Я чувствовал, что её разум терзали не только мои слова, но и тяжесть того выбора, который ей предстояло сделать. Каждый из нас был пленником своих страхов и ожиданий, и лишь тонкие нити надежды связывали нас с этим миром. Проходя мимо лагерных огней, я видел, как тени других обитателей лагеря сливались с ночной мглой. Время здесь словно остановилось, всё вокруг было подавлено тишиной и ожиданием. Подойдя к своей палатке, я на мгновение задержался у входа, понимая, что вскоре я окажусь в мире снов, где я вновь буду уязвим перед надвигающимися видениями. Но усталость от дня сегодняшнего, который был полон на события медленно опускала мои веки.

Я сел на землю, ощущая, как холодный ветер трогает моё лицо, и закрыл глаза. Внутри меня поднялась буря — но не внешняя, видимая, а та, что жила глубоко в сердце. В голове всплыли мысли, от которых я всегда пытался убежать, но сейчас уже не было смысла прятаться. Я дал им волю. Пусть всё, что скрыто, выйдет наружу. Внутренний голос, тот самый, от которого я убегал так долго, набирал силу. Он не был милосердным. Страшнее любого палача, внутренний я начал рисовать картину того дня, когда все изменилось казалось безвозвратно.

Этот день в Целестии остался в моей памяти, словно выжженный на страницах вечности. Я помню, как мы шли по зелёным лесам, окружённые цветами, что росли, казалось, на наших глазах. Но Абель… В тот день её лицо не сияло, как обычно. Вместо её привычной улыбки и смеха, которые наполняли весь мир вокруг теплом, её глаза были сравни с пасмурным утром с надвигающимися грозовыми облаками, готовыми открыть сезон дождей у южного побережья. Мы не говорили много. Абель шла впереди, касаясь каждого цветка, будто прощалась с ними. Легкое касание её пальцев пытались запомнить каждую деталь, каждую мелочь, которая делала этот мир таким светлым. Её взгляд скользил по каждому лепестку, словно она знала, что больше не увидит этих цветов.

— Что-то не так, Абель? — наконец спросил я, когда тишина между нами стала невыносимой.

Она остановилась, посмотрела на меня с печальной улыбкой, но её глаза выдавали больше, чем она готова была сказать.

— Люциус, ты когда-нибудь задумывался о том, как долго этот мир будет таким, каким мы его знаем? — её голос был тихим, но в нём скрывалось столько тяжести, сколько я никогда раньше не слышал.

Я растерялся. В её словах звучало нечто большее, чем простая философия. Это был вопрос о времени, о судьбе, о том, что ждёт нас впереди.

— Этот мир вечен, Абель. Мы здесь, в Целестии, защищены от всего... не так ли? — я пытался убедить не только её, но и самого себя.

Она отвернулась, взглянув на горизонт, где голубые небеса встречались с вечнозелёными лесами.

— Ничто не вечно, Люциус. Без тебя любой мир сравни этому для меня не имеет значения. Ты моя Целестия…, — её слова прозвучали, как пророчество, будто было что то, что уже предрешено, без нашего участья.

— Но ведь я здесь с тобой, и я буду рядом спустя даже вечность. Прошу расскажи мне, что с тобой? — Взяв ее за руки я пытался заглянуть в ее глаза, которые она прятала от меня.

Абель замерла, когда я взял её за руки, её тонкие пальцы были холодными, как осенний ветер. Она всё ещё смотрела в сторону, избегая моего взгляда, словно боялась, что я увижу в её глазах правду, которую она так старательно скрывала. Её плечи слегка вздрогнули, и она наконец тихо выдохнула, как будто собрала в себе силу сказать то, что уже давно мучало её душу.

— Люциус... — её голос дрогнул, словно она говорила со мной в последний раз. — Говорят, Отец создал мир, подобно Целестие. Теперь он хочет, чтобы я озаряла новый мир даря ему свое тепло. Я буду солнцем в новом мире, Люциус.

Её слова ударили меня, как холодный порыв ветра. Отец создаёт новый мир… и она станет его солнцем? Моя голова закружилась от непонимания.

— Если ты станешь солнцем в новом мире, то я стану его небом. Мы всегда будем вместе. Ты — моё солнце. Ответил я не задумываясь.

— Если бы все было так просто… — ответила она с сожалением в глазах.

— Это не то, что я хочу, Люциус, — сказала она тихо, — но я должна подчиниться воле отца. Мы связаны с этим миром, и я — часть его судьбы. Ты должен понять… моя роль заключается в том, чтобы уйти, чтобы создать жизнь в другом месте.

— Ты не должна делать этого, — я заговорил быстрее, отчаянно. — Мы можем найти другой путь, вместе.

Её глаза на миг смягчились, она наклонилась ближе, её дыхание касалось моего лица.

— Люциус, если бы это зависело только от меня… я бы никогда не оставила тебя. Но иногда даже те, кого мы любим больше всего, вынуждены идти по своему пути. Даже если этот путь ведёт нас в разные стороны.

Её голос дрогнул, сквозь надвигающиеся слезы. Она не хотела этого так же сильно, как и я. Но её судьба уже была написана.

— Что будет с нами? — спросил я, чувствуя, как безысходность проникает в каждое слово.

— Я не могу думать об этом Люциус… — сказала она, бросившись в мои объятия. И это был последний день, когда теплые рассветные лучи Целестии светили нам в спину.

Что-то овладело мной в этот момент. Пелена безрассудства окинула мой разум и решившись на глупость, так и не поговорив с отцом я отправился в запретный лес. Запретный лес... Обитель, таинственного плода о котором нас всегда предупреждали. Лес, овеянный легендами и страхами, которые отталкивали даже самых смелых из нас. Никто не входил туда, зная, что это единственный запрет отца. Но в тот момент, охваченный отчаянием и яростью, я не мог мыслить разумно. Все мои страхи, сомнения и здравый смысл потонули в водовороте боли. И тогда меня что-то толкнуло, что-то невыразимое, не поддающееся объяснению. Я помню, как меня тянуло в ту сторону, словно лес сам звал меня. Кажется, даже земля под моими ногами шептала, приказывая двигаться вперёд. Я был одержим одной мыслью: если Абель должна уйти, стать чем-то великим в новом мире, то я не могу оставаться в стороне. Темнота леса становилась все более густой, словно сама природа пыталась отгородить меня от моего решения.

Небо Целестии, которое я помнил светлым и безмятежным, сейчас было покрыто свинцом. Мощные облака закручивались в спирали, и ни единого луча света не проникало сквозь этот мрачный занавес. Это было грозное, устрашающее зрелище, которого я никогда прежде не видел. Ветер, подобно бестелесному существу, беспокойно мчался по древним деревьям, что обрамляли священную рощу запретного леса. Даже они склонились под натиском его невидимых рук, будто сами мудрые деревья покорно отдавались стихии, преклоняясь перед её всепоглощающим величием. Дождь обрушивался на землю, как нескончаемый поток слёз. Каждая капля падала тяжело, и казалось, что сам мир разделяет мою печаль. Гроза, гром и водопад дождя стали для меня отголосками тех событий, которые навсегда изменили меня. Абель… Её имя пронзило мою душу, как давно забытая мелодия. Она была светом, который я мог потерять. И теперь эти небеса, небо Целестии, проливались в унисон с моими чувствами. Дождь, словно слёзы, которые я не мог больше пролить. В этот момент я чувствовал, что мир вокруг отражал мою внутреннюю бурю. Впереди, сквозь пелену дождя, появился мой старый друг — тот, кто забрёл так далеко, чтобы попытаться затушить боль моего разбитого сердца. Ангел, что был нашим с Абель другом, теперь стоял передо мной. Его звали Ветер. По его велению небеса Целестии дарили жизнь — облака, послушные его силе, проливали воду, питая бескрайние сады, благодаря которым мир процветал. Он выглядел почти неизменным, как и в тот день, когда мы в последний раз вместе смотрели на поля и леса Целестии. Его белоснежная мантия колыхалась на ветру, который он сам и призвал, и каждое его движение было проникнуто той же лёгкостью, с которой он управлял стихиями. В глазах Ветра, таких ясных и глубоких, скрывалась печаль, как будто он знал всё, что я пережил, и был здесь, чтобы разделить эту ношу. Мы когда-то были неразлучны. Он всегда находил правильные слова, чтобы успокоить, напомнить о высших целях и вдохновить на новые свершения. Но сегодня его лицо было серьёзным, как будто то, что он собирался сказать, было важнее всего, что он когда-либо говорил прежде.

Ветер шагнул ближе, его глаза сияли печалью и тревогой, а голос был настойчивый, под стать усиливающейся грозе.

— Люциус, не делай этого! Есть другой путь, всегда есть другой путь. Твоя боль ослепляет тебя, ты не видишь последствий. Одумайся! — его слова звучали в унисон с рокотом грозы, словно сама природа предупреждала о надвигающейся катастрофе.

Я не мог сдержать гнев, который поднимался во мне. Каждое слово Ветра только усиливало это чувство. Я повернулся к нему, тогда моя душа дала первую трещину.

— Я не могу позволить ей уйти, Ветер! — крикнул я, перекрывая рев ветра. — Я не допущу этого. Не с Абель! Она всё, что у меня осталось...

Ветер посмотрел на меня с глубокой грустью, понимая, что мои намерения не смягчить простыми словами. Его крылья, сверкающие белизной, колебались в такт грозовым облакам над нами. Он вздохнул и сказал мягче, но твёрдо:

— Люциус, что бы ты ни сделал, эта боль не уйдёт. Ты должен научиться жить с этим. Ты не спасёшь её, разрушив всё, что вокруг тебя. Не отдавай свою душу тьме...

Но я уже был на грани. Моё сердце горело желанием исправить будущее, и никакие слова не могли вернуть меня обратно. Я сделал шаг в сторону Ветра, и тьма, что взывала меня в глубины леса, сама охватила Ветра. Она начала заволакивать его белоснежные крылья, наполняя их тяжестью. Его сопротивление было сильным, но тьма проникала всё глубже, окутывая его, как змеиный узел, пытаясь сломить его преданность свету. Ветер боролся, его глаза всё ещё полны решимости, но в голосе уже звучала мольба:

— Люциус, прошу! Ты должен был нести свет, а не стать его погибелью! — его голос дрожал, перекрывая шум ветра и дождя, когда тьма плотнее обвивала его, запечатывая его сильнее.

— Прости, Ветер... Прости меня, старый друг, — едва слышно прошептал я, и мои слова потонули в грохоте грозы.

Ветер взглянул на меня последний раз, его ясные глаза были полны разочарования и печали, но он не стал больше спорить. Его крылья, захваченные тьмой, дрожали, но он сопротивлялся до последнего, пока не исчез, растворяясь в бушующем ливне. Он знал, что не сможет остановить меня, но хотел попытался предупредить тех, кто ещё мог вмешаться.

Ветер, бьющий в лицо, затих, а деревья казались стражами, которые наблюдали за каждым моим шагом. Сердце бешено колотилось в груди, но я не мог остановиться. Я шёл, а таинственный голос, продолжал шептать «Вкуси меня, и я дам тебе силу, он будет считаться с тобой». Проходя в глубь леса с каждым моим шагом, деревья редели и становились слабыми, до тех пока я не обрел на одинокое мертвое дерево, каких тут сотни. Оно прорастало из камня согнувшись под весом желтого неизвестного плода. Я остановился перед этим деревом, поражённый его мрачной, зловещей красотой. Густая чёрная жидкость, сочившаяся из плода, казалась отравленной, а её запах — едва уловимый, но доносящийся сквозь воздух. Голос продолжал шептать, становясь все настойчивее, как будто это дерево само говорило со мной: «Вкуси меня, и я дам тебе то, чего ты жаждешь. Ты обретешь силу что изменит исход. Даже отец преклонится перед твоей волей». Я сделал несколько шагов вперёд, приблизившись к плоду, и почувствовал чье-то странное, тяжёлое дыхание за спиной. Я протянул руку, а густая жидкость закапала на мою ладонь, обжигая её холодом. Она была густой, словно сама тьма затекала в мои вены. "Вкуси меня..." — звучало у меня в голове, и я, одержимый отчаянием, поднёс этот тёмный плод к губам.

Когда мои губы коснулись плода, мир остановился. Птицы вдалеке вдруг умолкли, океаны, что всегда напоминали о бесконечности своими волнами, стихли. Казалось, что их бескрайние воды перестали дышать. Весь мир затаил дыхание. Солнце, которое всегда было символом света и тепла, стало меркнуть, медленно утопая в полумраке, словно его заслонял, огромный лунный обломок. Небо начинало темнеть, будто ночь стремительно наступала, не дожидаясь заката. Казалось, что сама реальность и порядок вещей рушатся в этот момент. Плод, который я держал в руках, источал холод, пробирающий до костей. С каждой каплей его тёмного сока, что попадала на мою кожу, я чувствовал, как что-то меняется внутри меня. Это был не просто плод — это было воплощение силы и разрушения, и с каждым мгновением, когда я приближал его ко рту, я понимал, что граница между светом и тьмой всё тоньше.

Вкусив плод, жгучая боль пронзила меня, как будто внутри меня разгорался адский котел. Огонь пылал в горле, прокладывая себе путь через всё моё тело, парализуя меня. В этот момент, мир вокруг меня исчез, погружая меня в бесконечную агонию. Запретный плод, выпавший из моих рук, начал источать еще больше черной, густой жижи. Она хлынула на землю и, словно обретя свою волю, начала медленно, но неотвратимо подниматься, покрывая мои ноги. С каждым мгновением эта тьма становилась всё глубже, затягивая меня в свой безмолвный, холодный плен. Я пытался вырваться, но чем больше я двигался, тем быстрее эта жижа охватывала меня. Казалось, что сама земля стремилась поглотить меня, лишая света и тепла. Внутри меня разрасталась паника, а боль в теле была настолько сильной, что уже с трудом удавалось думать ясно. Тьма поднималась выше — сначала до колен, потом до пояса. И тут голос, что звал меня к этому древу, снова заговорил, но теперь он звучал как рёв сотен голосов, сливаясь в один монотонный хор: «Теперь ты — часть меня».

Я, собственными руками, разрушил Целестию, наш светлый дом, превратив её в этот умирающий мир. Там, где раньше стояло одинокое древо с запретным плодом, теперь разлилось чёрное озеро — холодное, как смерть, мрачное, как ночь. Это озеро стало сердцем тьмы, куда Иссы сводили выживших ангелов, чтобы придать их подобно агнцам на заклание темному божеству. Каждый ангел, что однажды дарил свет, теперь падал в эти зловещие воды, становясь частью мрака. Они теряли себя, свои воспоминания и свою сущность, заменяя свет Целестии на вечную тьму. Я видел, как исчезали их крылья, как угасали их глаза, как их белоснежные мантии смешивались с грязью превращаясь в рванные лоскуты. Я сотворил этот ад, и теперь он поглощал всё, что было мне дорого. Абель, Эвалин, Игнис... Я обрёк их на эту бесконечную тьму, просто поддавшись искушению. Мне нужно было все исправить…

***

Я сидела у края своей палатки, пытаясь разглядеть увядающие звезды, покачивая малыша в руках, но мои мысли были далеко от этого спокойного момента. После разговора с Люциусом, впервые за долгое время, меня охватило беспокойство. Он всегда умел находить нужные слова, рисуя передо мной путь, хоть и призрачный, но всё же путь. Так странно думать об этом той, кто всегда с луком на перевес бороздила в одиночестве эти мертвые леса в поисках путеводных звезд. Однако на этот раз, вместо утешения, я чувствовала в его словах что-то тревожное. Внутри меня осталось горькое послевкусие, словно скрытая правда вот-вот должна была вырваться наружу. Я пыталась убедить себя, что всё будет хорошо, крепче прижимая ребёнка, в котором нашла утешение и ответы. Но даже нежные улыбки малыша не могли унять мысли, которые поселились в моем сердце. Люциус всегда был для меня маяком, и сейчас, когда этот маяк казался таким же потерянным, как и я сама, мой страх перед неизвестностью оживал, подобно теням, что рисовал огонь костра.

Я понимала, что Люциус был прав. Важно было двигаться, несмотря на страх и неизвестность. Стоять на месте означало погибнуть, стать частью этого разрушающегося мира, поглощенного тьмой. "Не важно, куда идти, — главное не останавливаться", — продолжала я убеждать саму себя. Ведь если мы будем продолжать свой путь, даже в самом тёмном и мрачном мире всегда есть шанс увидеть свет. Этот свет, как маяк, озарит путь, и, может быть, однажды мы найдем место, где можно остановиться и обрести мир. Я чувствовала в себе новое, непреклонное решение. Я больше не позволю прошлому или страхам сковывать меня. Впереди могло быть что угодно — смерть, тьма, ещё больше боли, но я должна была идти ради малыша, ради Люциуса, ради Игниса. И, возможно, однажды, мы найдем место, которое мы сможем назвать домом. Я вновь окинула взглядом пустое небо, и прошептала себе: "Мы причалим, Люциус. Мы найдём этот маяк".

Мысли перелетные птицы, свили свои гнезда, но вместо пения сойки в голове не умолкающие голоса, пытающиеся перетянуть весы на свою сторону. Стояла уже глубокая ночь, а я так и не сомкнула глаз, как вдруг так же тихо как он ушел, Люциус вновь зашел внутрь нашей палатки. Я подняла глаза на Люциуса, стоявшего в тени у входа. Его шаги были тихими, но в ночной тишине они казались эхом чего-то неумолимого. Он выглядел так же, как и я, будто провел долгие часы наедине с собой.

— Тоже не спится? — тихо произнёс он, подходя ближе.

Я не ответила сразу, лишь слегка кивнула, продолжая смотреть на него в надежде, что он успокоит мои мысли, но казалось, что ему нужно было тоже самое.

— Сказанное тобой ранее не дает покоя, — наконец, прошептала я, бросив быстрый взгляд на Люциуса. — Мысли подобны птицам в голове … Они не улетают, а остаются, всё кружат и кружат.

Люциус сел рядом с мной, прижавшись своим плечом, выразив так свою поддержку. Его взгляд был пронизан чем-то глубоким, почти несущим тяжесть тысяч решений и сожалений.

Мы молчали, глядя на огонь, который мягко освещал палатку. В этой тишине было столько недосказанных слов, столько боли, и, в то же время, надежда мерцала где-то глубоко, едва ощутимая.

Я почувствовала тепло его руки, когда Люциус взял меня за руку. Его прикосновение было спокойным, но в нём ощущалась решительность. Тихий лагерь спал до наступления нового рассвета. Мир был погружён в ночную тишину, лишь звезды еле слышно звенели на небосводе. Когда мы приблизились к могиле Игниса, я невольно замедлила шаг и мой взгляд упал на взрыхлённую землю, где покоился наш друг. Я прикрыла глаза на мгновение. В голове всплыл образ Игниса — его решительные глаза, его несломленная вера, даже перед лицом смерти. "Что бы он сказал?" — пронеслось в моих мыслях, но я прекрасно знала ответ. Хотелось лишь верить, что он улыбнется своей тёплой, слегка усталой улыбкой и скажет: "Всё будет хорошо. Вы справитесь".

Знакомый маршрут казался бесконечным туннелем во тьме. Мое сердце готово было выпрыгнуть из груди при малейшем звуке и меня не покидала мысль, что вскоре зажгутся глаза в темноте, что сопровождают нас весь наш путь. Время от времени малышка потягивалась в моих руках, как будто её маленькое тело чувствовало эту тревогу, но снова засыпала, утопая в мире своих детских снов, пока мир вокруг нас был полон неведомых угроз. Люциус пытался сосредоточиться на её тихом дыхании, используя его, как якорь в темном море.

— Тебе не кажется, что кто-то... рядом? — Я нарушила молчание, перемешав свои слова с лёгким шагом наших ног.

Люциус замедлил шаг и посмотрел по сторонам, пытаясь уловить хотя бы мельчайшее движение в темноте. Он ощутил её напряжение, но не хотел вселять ещё больше страха.

— Они нас не тронут, я нужен ей живым. — Произнес он неуверенно.

— Мы почти у цели, — прошептал Люциус, стараясь внушить уверенность не только мне, но и себе. — Нужно просто идти дальше.

Озеро простиралось перед нами, отражая небо, будто мертвое зеркало, не способное отразить ничего живого. Мы с Люциусом укрылись за деревьями на холме, наблюдая за Иссами. Эти существа — безмолвные, бесчувственные тени, что когда-то звались ангелами, лишённые воли и жизни, стояли внизу, вокруг озера. Их фигуры замерли, словно статуи, в их пустых глазах не было никакого сознания. Но их взгляды были прикованы к воде, будто они видели в ней нечто такое, что было скрыто от остальных. Я почувствовала, как мои прошлые раны вновь открываются. Картина мучений Ральфа всплыла в памяти, и вновь ожила та боль и беспомощность, которые он тогда испытал.

— Они снова здесь… — прошептал Люциус, едва сдерживая подступающие чувства. Он ощутил, как его руки непроизвольно сжались в кулаки. Тот самый момент, когда он не смог спасти Ральфа, повторялся в его сознании.

— Что теперь, Люциус? — Мой голос был тихим, почти шёпотом.

Ответ сам пришел к нам, когда сотни Иссов, как заворожённые, подняли свой взгляд в нашу сторону. Они понимали, что мы пришли.

— Она ждет нас… — Сказал Люциус, выпрямившись, поняв, что скрываться больше нет смысла.

Иссы, как единое существо, медленно расступались, создавая узкий проход среди своей толпы. Их взгляды, пустые и непреклонные, следовали за каждым движением Люциуса. Казалось, что время в этой тьме остановилось — не было ни звуков, ни ветра, лишь наши шаги по мягкой земле и равномерное дыхание спящего младенца. Я держала ребенка ближе к себе, чувствуя, как от каждого Исса исходил холод, пронизывающий до костей. Страх, который, казалось, должен был парализовать меня, уступил место решимости. Я шла за Люциусом, следуя за ним, как за маяком, который вел нас к неизбежному исходу. Мы двигались дальше к чаще на другом конце озера, что была еще более мрачной, чем все, что я видела раньше. В глубине леса виднелся слабый свет, тускло пробивающийся сквозь ветви мертвых деревьев. Он был похож на пульсирующий огонек, манящий к себе и напоминающий о том, что нас ждет встреча, от которой уже не уйти.

— Она здесь, — прошептал Люциус, не оборачиваясь, будто сам уже чувствовал её присутствие.

Когда мы вошли в её обитель, темнота вокруг казалась не просто отсутствием света — это была плотная, тяжелая тьма, которая окутывала нас со всех сторон, как бездонная пропасть. Каждый шаг по этой земле словно раздавался эхом, но звук тут же гас, поглощённый густым мраком. Единственным ориентиром был слабый огонёк вдали, едва заметная искра, мерцающая как свет звезды в бескрайнем небе. Тишина вокруг была иной — она не просто лишена звуков, она была тяжелой, глухой, обволакивающей, словно ты оказался под толщей воды. Я чувствовала, как моё сердце бьётся всё быстрее, и каждый удар отдавался не только в груди, но и в ушах. Шум собственной крови, бегущей по венам, казался громче любых криков. Казалось, что вот-вот эта тишина поглотит всё живое, оставив только пустоту. Люциус остановился. Я почувствовала, как его рука слегка дрожит. Он знал, что мы приблизились к чему-то важному, и с каждым шагом этот огонёк становился всё ярче, чуть ближе, но по-прежнему далеким, словно он играл с нами, маня, но не позволяя приблизиться. Огонёк впереди вдруг замерцал ярче, и в тот же миг перед нами возникла фигура. Тень, едва различимая в этой кромешной тьме, но она была там, неподвижная и величественная, словно ждала нас с самого начала нашего пути. Огонёк впереди изменился — он начал подниматься, как будто фигура, скрытая во мраке, медленно вставала со своего трона. С каждым её шагом красный свет становился ярче, обволакивая пространство вокруг, будто алый туман. Казалось, что сама земля под нашими ногами дрожит от её приближения. И тут раздался голос, словно сотни голосов слились воедино.

— Скажи Люциус. ты знаешь, как избавиться от крыс?

Люциус замер, пытаясь унять пульсирующий страх, пробежавший по телу от этого многоголосого вопроса. Голоса окружали его, словно ловушка, из которой нет выхода. Её загадочная аллегория звучала как начало некого испытания, и в каждом слове читался не только вызов, но и нечто большее — скрытая угроза, витавшая в воздухе.

Её алые глаза вспыхнули сквозь тьму, направленные прямо на нас. Я прижала младенца ещё крепче, мой взгляд метался от Люциуса к приближающейся тени, но я ничего не могла сказать — слова застряли у меня в горле, как осколки льда.

— Нужно всего лишь установить приманку и ждать, пока первая крыса упадет в яму, а следом за ней — и все остальные. Но что делать потом? Утопить их? Или, может, сжечь? Нет, лучше просто дождаться, когда они, оставшись в ловушке и поглощенные голодом, начнут поедать друг друга. И вот, когда останется одна последняя крыса, как быть с ней? Может так же истребить? Это было бы абсурдно. Нужно просто отпустить ее. Только такая крыса больше никогда не будет есть зерно — они будут поедать себе подобных.

С каждым словом и шагом, она медленно приближалась к нам, пока ее контуры не стали четкими даже во тьме. И вот луна, приоткрыла свою завесу и перед нами предстала она. Опыленная пеплом, темная королева, что заблудшими душами греет постель. Величественна и пугающе грациозна. За ней тянутся длинные плащи тени, словно черные реки, которые текут бесконечным потоком по её следам, поглощая свет. На её лице, искалеченном временем и болью, покоится фарфоровая маска, скрывающая половину её облика. Маска блестит в свете луны, отражая блики ночи, но не скрывает правый глаз — багровое пламя изливается из него, как из окна в безумие. Этот глаз — огонь разрушения, олицетворение хаоса, который пылает в её душе. Но её другой глаз, голубой и холодный, внушал ещё больше страха, потому что в его безразличном взоре не было места чувствам. Это был взгляд того, кто видел вечности приход и уход, и чьи суды не знали прощения. Её голова всегда приподнята, шея вытянута — она не преклонится ни перед кем, её гордость — это щит и меч. Рога её массивные, ребристые, возвышаются над головой, как символ её силы и непоколебимости. Они сливаются с длинными седыми волосами, которые падают каскадом. Белоснежные пальцы её невероятно длинны и неестественны, готовые дотянуться до чего угодно. Эти пальцы, скрещенные между ладонями, придают ей вид существа, которое наблюдает за всем, планируя свои следующие шаги.

Когда она заговорила вновь, её голос был мягким и тихим, но в нём чувствовалась неимоверная сила и, что самое странное некая забота:

— Ты моё идеальное творение, Люциус, — продолжала она, делая ещё шаг вперёд, протягивая свою ладонь к его лицу. — Мое дитя, хоть и порождённое другим. — Её багровый глаз сверкнул с новой мощью, отражая огонь ненависти, копившийся веками. — Ты будешь моей рукой, что держит меч, и вместе мы обратим наш гнев против того, кого вы нарекли отцом.

Её слова были столь же нежны, как и невыносимы. Голос, полный безмолвной власти, пронизывал Люциуса до самой глубины его существа.

— Отец... — повторил Люциус, его голос был слабым эхом её слов. Он чувствовал, как растёт внутренний конфликт. Воспоминания о Целестии, о дне, когда он впервые столкнулся с запретным плодом, смешивались с этим новым осознанием.

Она продолжала смотреть на него, её голубой глаз пронизывал холодом и безжалостностью, в то время как огненный глаз жёг его изнутри.

— Отец, который предал нас обоих, — сказала она с тихой яростью, её голос наполнился мстительной решимостью. — Он хотел лишить тебя единственного, что было важно для тебя, как и меня.

— Первый шаг уже сделан, мы разрушили Целестию и превратили ее в бездушные пустоши. «Но отец…» —она произнесла это слово с презрением, будто оно оставляло горький привкус на её устах. — Он, как последний трус, сбежал в новый мир, который создал для себя. Там он закрылся за каменными стенами, спрятался среди своих последователей, живых щитов, которыми он ограждает свою жизнь.

Её фигура стала ещё выше и более величественной в темноте, словно сама тьма подчинилась её воле.

— Я хочу, чтобы ты сделал с тем миром то же самое, что и с Целестией, — произнесла она, её голос стал почти шепотом, словно обращённым только к нему. — Разрушь его, Люциус. Преврати его в руины. Найди отца. И когда придёт момент, вонзи это ему прямо в сердце.

— Люциус… Так это и есть Целестия... И нам больше не куда идти. Как ты мог…? Мои слова затерялись в вечности. Она протянула ему стилет Игниса — его холодный, тонкий клинок казался тёплым, словно воспоминание о нём всё ещё жило в нем. Люциус застыл на мгновение, глядя на стилет, а затем на меня.

Люциус собрал всю волю и глядя ей в глаза сказал.

— Тебе нужна месть? Я исполню ее. Но освободи всех ангелов и позволь им отправится в другие миры.

Она остановилась, и её глаза сверкнули, как два факела в мраке.

— Выбирай либо Абель, либо они все…

От ее прежнего спокойствия мало, что оставалось, но можно было заметить, что ей льстила подобная дерзость. Ее взгляд остановился на мне, затем скользнул к малышке, и она вновь заговорила, её голос стал хриплым, но в нем слышалась насмешка.

— Как интересно все складывается… — сказала она, не отводя взгляда от спящего малыша. — Что ж, я позволю ей с ребенком уйти. Если они выдержат переход в другой мир. И еще интереснее то, что у нас гости…

Позади раздались шаги. Они были тяжелыми, но растерянными и пытались найти путь в кромешной тьме, похожие на глухой стук барабанов. Вскоре мы услышали знакомый голос, который звучал так яростно как я не слышала никогда.

— Ты должен был быть нашим спасением, Люциус! — его голос был полон отчаяния и горечи.

Люциус обернулся, его лицо оставалось спокойным, но в его глазах мелькнула тень сомнения. Он молчал, словно собираясь с мыслями, а тьма вокруг Люциуса сгущалась с каждым словом Ноира.

— Ноир, я... — начал Люциус, но был прерван.

— Ты?! Что ты можешь сказать теперь? Я верил тебе! Мы все верили тебе! А что осталось? Целестия разрушена твоими руками, Игнис мертв... И теперь ты здесь, перед той, которая пытается заставить тебя предать все, что мы защищали! — его голос дрожал, но в нем звучала твёрдость.

Она, наблюдая за этой сценой, усмехнулась, её багровый глаз сверкнул, словно от удовольствия.

— Ради чего Люциус? Ради чего… — Горло Ноира не выдержала и произнес это едва слышно.

— Ты должен ответить за все… Все эти смерти… Ральф, Игнис и все те другие, кого я похоронил в этой мертвой земле.

Ноир, яростный и опустошённый, поднял меч, его лицо исказилось болью и гневом. Я видела, как его рука дрожала, но сила ярости не давала ему остановиться. Его слова резали тишину, как лезвие, — "Умри, предатель!"

Люциус не шевельнулся, его лицо застыло в выражении глубокой скорби. Он не отводил взгляд от Ноира, но в его глазах не было страха, только тяжесть неизбежности и жертвенности.

— "Ради неё… Ради той, без которой все не имеет смысла " — сказал Люциус, его голос был полон боли, но и решимости. — "Ради Абель, ради мира, ради того, чтобы спасти хоть что-то среди этих руин. Мне жаль, Ноир. Я не могу вернуться назад."

Как только меч сверкнул в воздухе, Люциус сделал шаг вперед, не пытаясь защититься. Люциус принял удары, один за другим, без сопротивления. Острие меча пронзало его плоть, оставляя кровавые гнезда на его белоснежной мантии, но он стоял, не издав ни единого крика боли. Его лицо оставалось спокойным, словно он ожидал этого момента с самого начала. Каждый удар был подобен прощению, искуплению за все содеянное, и он встречал их с пониманием. Когда меч Ноира вонзился в него в последний раз, Люциус, истекая кровью, шагнул вперёд и обнял друга. Ноир замер, его рука с мечом дрожала от гнева и боли. Он чувствовал, как кровь Люциуса пропитывает его руки, но не мог оттолкнуть его. Гнев и сожаление в сердце Ноира сошлись с бесконечной тоской.

— "Прости меня, Ноир..." — прошептал Люциус, его голос был слаб, но исполнен глубокой боли. — "Я не хотел, чтобы всё было так...

Ноир смотрел в глаза Люциуса, его собственные глаза были наполнены слезами и отчаянием. Он хотел ненавидеть его, но видел перед собой не предателя, а друга.

Плач малышки разнёсся по пустоши, проникая в самую глубину душ каждого, кто стоял вокруг. Этот звук, казался громче любого крика, громче, чем боль и ярость, кипевшие внутри Ноира.

Я упала на колени рядом с Люциусом. Его глаза, едва державшиеся открытыми, смотрели на меня с печалью, но без страха. Его протянутая рука дрожала, из последних сил пытаясь дотянуться до меня.

— "Беги, Эвалин... Спасай себя," — его голос был слабым шёпотом, почти затухающим, но я услышала каждое слово.

Я чувствовала холод его руки, видела, как жизнь покидает его тело. Но я не могла уйти, не могла оставить его здесь. Мир вокруг меня, казалось, рухнул, превратившись в бесконечный вихрь боли, горя и отчаяния.

Она приблизилась к нам, её шаги были лёгкими, почти невесомыми, но казалось, что каждый её шаг глушил весь мир вокруг. Склонившись над телом Люциуса, и, с безмолвным величием она сняла свою маску. Её лицо оставалось скрытым тенью, но каждый шепот, каждое слово проникало глубоко в душу, как яд. Она склонилась ближе к Люциусу, её слова были древнее всех созданных миров, тихие, но всепоглощающие:

— "Беда никогда не приходит одна. Один стук в дверь, и вот же она."

Её шепот звучал как музыка гибели, словно она заранее знала, что всё закончится именно так. Люциус лежал неподвижно, его дыхание было прерывистым, но он ещё был здесь. Каждый её шепот словно обвивал его, как сеть.

— "Мы оба знаем финал, ты получишь сполна. Окрась знамена белого флага в цвета багровых рек, если начнётся война."

Она продолжала, её голос становился всё мягче, но в нём был неописуемый ужас. С каждым её словом что-то тяжёлое нависало над нами, будто темные тучи сгущались над головой.

— "Вот то, о чём просил ты, тяжела корона. Залатываешь раны, а они все кровоточат."

Люциус тяжело дышал, кровь продолжала струиться по его телу, но он все ещё смотрел на неё как на мать.

— "Пожар на восходе, пепел с небосклона. Истекаешь кровью, не сдерживая стона." Её голос тяготил меня, казалось, будто само время замерло. Малышка, плачущая в моих руках, была единственным звуком, который казался живым среди этого безмолвного кошмара.

—“Имя дарую тебе Граф. Прими мои дары, дитя моё и неси волю Ансары в другие миры."

Как только Ансара надела свою маску на Люциуса, её длинные, тонкие пальцы нежно коснулись его души, оставив круги на воде, будто сама тьма слилась с его сущностью. В этот момент что-то изменилось. Она растворилась во мраке, став частью Люциуса, словно нечто древнее и всепоглощающее вошло в него навсегда. Белоснежная мантия, некогда запятнанная кровью, начала стремительно темнеть. Кровь почернела, растекаясь по его одежде, и вскоре его одеяние стало абсолютно чёрным, как сама ночь. Его некогда каштановые волосы, столь знакомые и живые, побелели, словно он в одно мгновение прожил сотни лет страданий. Его лицо изменилось. Под фарфоровой маской теперь скрывалось нечто новое — тьма, смешанная с болью и яростью, которой он не знал ранее. Тот, кого я знала как Люциуса, больше не существовал. Его глаза, когда он посмотрел на меня, были ледяными, почти пустыми, но где-то в глубине всё ещё теплел остаток того, кто боролся за спасение. Он стоял передо мной, величественный и страшный одновременно. Его силуэт теперь был единым с той тьмой, что окружала нас. Ансара не просто исчезла — она оставила свою волю и силу в нём, и теперь он был её продолжением.

— Что ты наделал, Люциус… — тяжело пал на колени Ноир, поднимая руки в пустые небеса.

Люциус, уже не тот, кого я знала, поднял руку, и багровое свечение засияло между его пальцев. Его взгляд, холодный и безжалостный, задержался на Ноире. Казалось, что в этот момент между ними окончательно оборвалась последняя нить, связывающая их как друзей и товарищей. Без единого слова, без колебания, Люциус направил багровый свет прямо на Ноира. Яркое пламя вырвалось из его ладони, поглощая Ноира. Это свечение было не просто светом, это было чистое разрушение, концентрированная мощь новой тьмы, которая теперь жила в Люциусе. Вопль Ноира затих почти мгновенно, его тело превратилось в пепел, который тотчас же разлетелся в воздухе, растворяясь в ночи. Пустота, которая оставалась после него, была пугающей и безмолвной. Люциус опустил руку, его лицо не выражало ни малейшего сожаления. Тьма, поглотившая его, сделала своё дело — он больше не был ангелом, которым мы его знали. Он обернулся ко мне, и я увидела в его глазах ту же тьму, что была в глазах Ансары, когда она произносила свои проклятые речи. Малышка заплакала, и я, вся, сжавшись, не могла отвести взгляд от того, во что превратился Люциус.

Люциус, который всего мгновение назад был воплощением тьмы, вдруг изменился. Он остановился, услышав жалобный плач малышки, и как будто что-то внутри его сломалось. Его шаги замедлились, и он, как потерянный, пал на землю. Я замерла, не зная, что будет дальше, но спустя какое-то время он поднял голову. Его глаза, те самые карие, которые я знала, вернулись, словно он пробудился от страшного кошмара. Люциус поднялся с земли, тяжело дыша, его тело казалось истощённым, а взгляд был полон смятения. Он посмотрел на меня, и я заметила ту искру человечности, которую думала, что потеряла навсегда.

— Эвалин... тебе нужно уходить... — прошептал он, беря меня за руку, его пальцы были тёплыми, как раньше, но в голосе слышалась усталость, будто внутри него все кричало о боли.

Я с ужасом поняла, что он не помнит, что сделал с Ноиром. Его сознание было раздвоено. Светлая сторона и темная сила боролись друг с другом. Тот самый Люциус, которого я знала, хотел нас спасти, но тьма внутри него всё ещё была рядом, готовая снова поглотить его. Слёзы наворачивались на глаза. Я не знала, как сказать ему, что Ноира больше не с нами, что он пал от его собственной руки.

Я чувствовала, как сердце готово вырваться из груди. Всё вокруг слилось в клубок ужаса, и мне казалось, что это никогда не закончится. Я хотела сбежать — прочь от этой сцены, прочь от того, что произошло с Ноиром, прочь от самой тьмы, которая окутала Люциуса. Но вместо того, чтобы убегать, я последовала за ним. Он шел быстрым шагом, словно видел сквозь непроглядную тьму, будто знал путь, который был скрыт от меня. Вскоре впереди зажглись огни. Они поднялись, как столбы света, освещая гладь черного озера. Казалось, что сама реальность дрожит перед этими огнями. Иссы, бездушные существа, которые всегда были олицетворением хаоса, теперь смотрели на Люциуса иначе. Их взгляды были наполнены чем-то, что я не могла описать, будто приклоняясь перед ним, словно он стал их повелителем, новым источником силы, от которого зависело их существование. Они расступились, позволив подойти к краю берега. Люциус тихо прошептал.

— Теперь я ее уродливое создание… и это место моего рождения… Теперь и вы переродитесь в нем.

Мне стало страшно от его слов, хоть взгляд его и был направлен на умиротворенную гладь озера.

Я хотела сбежать от этого ужаса и не важно как. Я последовала за Люциусом, который шел быстрым шагом, словно видел сквозь тьму. Впереди зажглись огни, что столбами освещали гладь озера. Иссы смотрели на него иначе, будто приклоняясь перед ним.

Когда Иссы расступились перед нами приветствуя своего нового владыку, мы подошли к самому краю берега. Люциус остановился, его лицо застыло в холодном безмолвии, а взгляд был устремлен на гладь черного озера, которая отражала тусклый свет огней. Он прошептал, почти не произнося слова вслух, но я услышала его:

— Теперь я её уродливое создание… и это место моего рождения… Но вы сможете переродиться в нём.

Меня охватил ужас от этих слов. Они звучали, как предвестие чего-то страшного. Я вглядывалась в его лицо, пытаясь понять смысл. Люциус застыл на месте, когда я схватила его за руку и крикнула в отчаянии:

— Ты обещал, что всё будет хорошо! Если в твоём представлении "переродиться" — это стать одной из вас, я буду сражаться до конца! Мой голос разлетелся над озером, нарушая зловещую тишину, а толпа Иссов, как одно существо задержала дыхание. Он смотрел на меня, его карие глаза отражали боль и сомнения.

— Эвалин… — прошептал он с сожалением и усталостью. — Я не хотел, чтобы всё стало таким... Но выбора больше нет. Я сделал свой выбор ради того, чтобы спасти вас, чтобы у вас был шанс жить.

— Но какой ценой… тихо прошептала я.

— Верь мне Эвалин… сказал Люциус, протянув свою руку.

Моё сердце разрывалось от противоречий. Я почти произнесла эти слова, полные горечи и упрёка, но вовремя остановилась. Слова застыли на губах, как ледяной комок. Доверять ему, как доверяли Ноир, Игнис, Ральф и все остальные, кто пал из-за его решений? Люциус продолжал смотреть на меня, как будто знал, что творилось у меня внутри. Его взгляд был полон боли, но в то же время он оставался твёрдым, словно сам вынес приговор себе и знал, что других путей уже не осталось. Я сжала малышку сильнее, чувствуя, как её тепло даёт мне крошечную поддержку в этом мире, полном холода и тьмы. Слёзы подступили к глазам, но я не дала им пролиться.

— Да, — тихо произнесла я, едва шевеля губами, протянув ему свою руку.

Этот ответ был слабым, но всё равно он прозвучал, как обещание. Не столько ему, сколько себе — обещание не сломаться, несмотря ни на что.

Когда Люциус сделал первый шаг в темные воды, они приняли его в свои объятия. Черная гладь озера едва заметно колыхнулась, окутывая его ноги мягкими волнами, как солёная пенка на берегу во время прилива. Я смотрела, как он погружается, его силуэт постепенно растворялся в отражениях. Он обернулся ко мне, и его голос раздался тихим шепотом:

— Не бойся...

Его слова прозвучали как успокаивающий шёпот в ночи, и я, сжав малышку крепче, шагнула вперёд. Воды озера мягко окружили меня, как будто несли в себе обещание покоя. Но под этим покровом чувствовалась необъяснимая сила, тянущая нас всё глубже. С каждым шагом вода становилась холоднее, и мир вокруг нас терял очертания. Шёпоты ангелов за спиной и шорохи Иссов растворились в тишине, оставляя нас одних с гладью озера, которая теперь казалась безграничной, как само небо. Чёрная жижа начала медленно карабкаться вверх по нашим телам, как будто живая. Я ощущала, как она обвивала мои ноги, затем поднималась всё выше, подобно змеям, скользя по коже. Холод, исходивший от неё, пробирал до самых костей, но меня не покидало чувство, что это не просто вода — что-то древнее и могущественное, живое, присутствовало в этих тёмных водах. Я посмотрела на Люциуса, его лицо оставалось спокойным, но глаза не отражали того прежнего тепла, что было в них раньше. Чёрная жижа добралась до наших шей, ощущалась тяжесть, как будто весь мир решил разом обрушиться на нас. Внезапно, как невидимая рука, эта сила начала тянуть нас вниз. В глубины. Я хотела закричать, но звуки не выходили — всё происходило слишком быстро. Малышка, что была в моих руках утратила вес, а меня засасывало всё глубже. Мир над нами исчезал, тьма закрыла горизонт. В этом бесконечном полете сквозь пространство, поглощённым тьмой, каждый шаг казался отдалением от всего, что когда-то имело значение. Душа сжималась в холодных оковах мрака, и боль становилась невыносимой, как если бы каждый шаг отрывал куски моего существа. Но почему я продолжала этот путь? Голоса, таинственные и неясные, шептали мне на ухо, песни других миров. Они звучали как прошлое, как забытые воспоминания, затерянные в бездне. Темнота сжималась вокруг меня, как плотная ткань, лишая воздуха. Каждый вдох был всё труднее, а конечности наливались свинцом, становясь частью этого мрака. Но тут что-то изменилось. В центре бесконечной тьмы начало пульсировать светом — не резким, но каким-то знакомым. Золотые отблески начали просачиваться через плотный мрак, как лучи солнца сквозь тучи на рассвете. Эти отблески были словно далёкие огни надежды, пробуждающие что-то в глубинах моей души, нечто забытое и давно утраченное. Я остановилась, тяжело дыша, и посмотрела в сторону этого света. Там, в далёкой темноте, мерцало золото, как будто само сердце вселенной отзывалось на мою боль. Этот свет не обещал облегчения, но он звал, как последнее напоминание о том, что внутри меня ещё что-то живо. Внезапно передо мной мелькнула тень, её форма напоминала что-то человеческое, почти знакомое. Я напрягла зрение, пытаясь разглядеть, но тьма была слишком густой. Лишь золото пульсировало всё сильнее, как сердце, что бьётся в унисон с моим. Может, это свет надежды? Или очередная иллюзия, порождённая отчаянием? Я не знала ответа, но решила сделать шаг вперёд. Его рука в моей ладони была теплой, и это тепло проникало глубоко в душу, растапливая ледяную боль и отчаяние, которые сковывали мою душу. Золотой свет, исходящий от его прикосновения, дарил не только покой — он освещал меня изнутри, пробуждая забытые чувства и утраченные надежды. Его карие глаза, смотрящие сквозь маску, были наполнены невыразимой любовью и нежностью, которые так давно казались недостижимыми. Мы стояли на краю мрака, где темная бездна заканчивалась, а перед нами расстилался туннель, ослепительно яркий, но мягкий, словно он был соткан из самой материи света. Этот радужный туннель мерцал цветами, которых я не видела прежде — неведомыми оттенками, что невозможно было назвать или описать. Они переливались, менялись, словно пели свою собственную песню о надежде и спасении. Вместе, рука об руку, мы пересекали этот туннель, и каждый шаг освобождал нас от тяжести прошлого. Словно сам свет стирал все страхи и сомнения, превращая их в пыль, которую уносил ветер времени. Тьма осталась позади, а впереди было нечто неизвестное, но я не боялась. Казалось, мы летели тысячи зим, но это длилось несколько мгновений. Люциус с трудом удерживал равновесие, его рука внезапно соскользнула с моей, и он схватился за грудь, будучи не в силах терпеть мучительную боль. Я чувствовала эту боль, её острота проникала в меня, отдаваясь тяжелыми глухими ударами, но я не могла ничего сделать — только видеть, его страдания. Его ладони, которые прежде были источником света, начали медленно тускнеть, а золотое свечение переместилось к его груди. Свет разгорался всё ярче. Он засиял так ярко, что казалось, внутри его сердца рождается новое солнце.

— Люциус... — прошептала я, чувствуя беспомощность.

Тени, окружавшие нас, дрожали, словно боясь прикосновения этого света. Я могла лишь наблюдать, как Люциус с трудом дышит, его пальцы, сжимающие грудь, всё сильнее дрожат. Свет, который изливался из груди Люциуса, постепенно обретал форму, становясь всё более ощутимым и живым. Я вглядывалась в его очертания, пока передо мной не стал вырисовываться человеческий силуэт. Это был не просто свет— в нём была сущность, настоящая и глубокая. Под крыльями выразительных бровей я увидела карие глаза, настолько глубокие, что они напомнили мне старинные дубовые леса, покрытые туманом времени. Радужки цвета тёплого мёда отражали бесконечную доброту и сострадание, будто в этих глазах скрывался целый мир — утешающий и любящий. Его волосы цвета каштана ниспадали мягкими прядями, как тень листьев, покачивающихся на ветру. Острые и высокие скулы, точно выточенные резцом времени, напоминали о величественных скалах у берега океана, которые неумолимо омываются солёными волнами. Это был Люциус, но не тот, кого я знала. Он выглядел таким, каким был, возможно, когда-то давным-давно — до всех этих битв, страданий и метаний. Его облик был наполнен светом и добротой, которыми я почти не узнавала его, но в глубине души понимала, что это был он — та истинная его сущность, скрытая от мира тьмы.

Светлая сущность, обретшая форму, отделилась от Люциуса, как душа, освобожденная от оков тела. Она сжалась, обхватив свои колени, как будто пребывала в ещё не рожденной тишине, внутри утробы. Мерцающий образ был чистым и невинным, источая тепло и покой, но поток, что нес нас, безжалостно разделил их, унося светлую сторону Люциуса всё дальше и дальше. Люциус отчаянно тянулся к своему светлому "я", но не мог догнать его. В его глазах мелькнуло сожаление, боль потери. Я чувствовала, как его боль перекатывалась волнами через меня. Люциус пытался бороться с потоком, тянулся к свету, который исчезал за горизонтом, и я знала, что он не хочет терять эту часть себя. Она была воплощением того, кем он когда-то был, до того, как тьма поглотила его. Но течение было сильным, неумолимым, и разделение казалось неизбежным. Светлое "я" Люциуса оставалось далеко позади, постепенно превращаясь в маленькую точку на горизонте. Поток становился всё более неистовым, и нас захлестывали вихри энергии, которые переливались бесчисленными оттенками. Каждая капля цвета была живой, меняющейся, будто эмоции и воспоминания сплетались в эти яркие нити. Вода вокруг нас бурлила, гудела, как ревущая река в порогах, а цвета мерцали многогранными вспышками. Мы мчались всё быстрее, и я чувствовала, как нас несёт к чему-то неизбежному, и казалось вот-вот мы достигнем конца этого пути. Мы приближались к финалу, и я чувствовала, что за этим светом нас ждет новая глава — неизвестная, но неизбежная.

Глава 2

Глава II

Когда я сделала этот глубокий вдох, казалось, что воздух сам пронзил меня, принося с собой лёгкость и освобождение. Это был не просто воздух — в нём ощущались жизнь. Холодный ветер, веющий с заснеженных вершин, смешивался с мягким теплом рассветного солнца, создавая странное сочетание покоя и движения. Казалось, будто весь мир оживал, начиная с первого луча света. Я ощутил запах соли, такой свежий и чистый, будто мы оказались на берегу безмятежного океана, простирающегося за горизонт. Этот воздух, несмотря на свою новизну, был чем-то знакомым, словно я когда-то уже был здесь, хотя это место казалось недосягаемым в прошлом. Передо мной раскинулся новый мир — чистый, не тронутый тьмой, полон света и прекрасных звуков. На фоне безоблачного небесного свода стая перелетных птиц чертила плавные линии, летя в своем вечном пути. Их силуэты мелькали на фоне небесной синевы, будто оживляя картину мирного дня. Птицы, свободные и легкие, рисовали свои узоры в вышине, иногда скрываясь за тонкими нитями облаков, словно невесомые призраки. Солнце сияло ярко, но его свет не был обжигающим — оно дарило тепло и заботу, наполняя всё вокруг жизнью. Его лучи играли на поверхности океана, который казался зеркалом для неба. Воды переливались золотыми бликами, отражая свет и создавая ощущение бесконечной гармонии. Этот мир, будто забытый богами, был чист и безмятежен, словно мечта, из которой не хотелось просыпаться. Изумрудные холмы, простираясь бескрайней зелёной волной до самого горизонта, колыхались под легким ветерком. Тонкая трава, подобно шелку, мягко покачивалась в такт дуновению ветра, и каждый стебель, как живое существо, откликался на это нежное прикосновение. Свет солнца играл на травинках, создавая иллюзию, будто поверхность холмов мерцает и переливается, как море под утренними лучами, а запах травы и земли наполнял душу теплом и покоем. Тишина этого места прерывалась лишь лёгким шелестом полевых цветов и звуками, доносимыми с далекого океана, и казалось, что сама природа пела свой гимн жизни.

Я приподнялся, сжав грудь, где боль смешивалась с гнетущим чувством пустоты, словно что-то важное навсегда ушло, оставив в душе зияющую рану. Однако, когда я обернулся, передо мной предстала картина, наполняющая сердце теплом. Эвалин сидела на мягком зеленом ковре травы, показывая малышке стаю перелетных птиц, что рисовала на небе свои замысловатые узоры. Её голос был мягким, успокаивающим, а лицо светилось той безмятежностью, которой не хватало нам обоим в последние дни. Ребёнок смеялся, следя за полётом птиц, и этот смех, хоть и тихий, отдавался в душе, возвращая её к жизни. Несмотря на внутреннюю боль, этот момент был наполнен тихим счастьем и спокойствием.

— Как она? Мои слова смешались с легким ветром.

Эвалин обернулась ко мне, и её улыбка, сначала нежная и радостная, начала постепенно угасать. В её глазах промелькнуло что-то неуловимое — меланж удивления и лёгкого страха. Казалось, она только сейчас увидела что-то, что не могла осознать сразу. Её брови слегка приподнялись, и на мгновение она застыла, так и не решаясь сказать что-то важное.

— Она... в порядке, — тихо произнесла она, но её голос был чуть дрожащим, как будто за этими словами скрывалось что-то большее. Её взгляд метнулся к малышке, а потом снова вернулся ко мне, полным несказанных вопросов. Тишина, что окутала это место, стала вдруг тяжёлой, как невидимый груз, что повис в воздухе, и ветер, который раньше так нежно касался наших лиц, теперь казался холоднее.

— Мы вернемся за ними… Мы спасем Ноира и всех остальных. Я обещаю. Если получилось у нас, то я уверен Ноир… — Не досказав, я обернулся на судорожный вздох Эвалин. Она стала задыхаться от сдерживаемых чувств, и горькие слёзы, давно сдерживаемый поток, покатились по её щекам. Она пыталась что-то сказать, но слова застревали в горле. Судорожный вздох вырвался из её груди, когда она наконец не смогла больше держать боль внутри.

— Не давай этих обещаний… — Её последние слова прозвучали так тихо, что их унес ветер. Плечи Эвалин дрожали, и она крепче прижала малышку к себе, будто пытаясь защитить её от меня.

В ее мокрых глазах вновь родилась волчица, готовая биться с богами за свое потомство, и я понял, что возможно сейчас не время говорить об этом. Я отвернулся и пытался дотянуться до лица своими руками. Мои пальцы нащупали холодную гладь маски, которая теперь стала частью меня. Она плотно прилегала к лицу и сковывала мои движения. Попытки дотянуться до собственного лица были напрасны — маска не поддавалась, затачивая меня в темницу. Я отпустил маску и, скрыв лицо под чёрным капюшоном, сделал глубокий вдох. Хоть она и стала частью меня, я не хотел, чтобы её вид пугал малышку. Ветер слегка тронул ткань капюшона, но тьма, что окутала моё лицо, была мне привычной, как и маска — моя новая кожа. Эвалин, заметив это, пристально посмотрела на меня, но не сказала ни слова. Она снова повернулась к малышке, указывая ей на далёкий город, пытаясь отвлечь себя от всего, что произошло. Я не мог удержать взгляд на них, ведь теперь все это казалась чем-то недосягаемым. Я уже не принадлежал их миру, но их близость придавала мне сил.

Город на горизонте выглядел величественно. Он возвышался на стыке двух разных миров. С одной стороны, надвигалась бескрайняя пустыня, её пески плавно текли к городу, как волны, жаждущие поглотить его, однако город оберегала величественная вершина, чьи скалистые контуры напоминали силуэт дракона, замершего в полёте, с раскрытыми крыльями, устремлёнными к небесам. Его форма была настолько живой, что казалось, будто он вот-вот вырвется из своей каменной темницы, но судьба его остаться навеки заточённым. Вдалеке мерцал океан, спокойный и бескрайний, отражающий небо, словно зеркало. Его воды переливались всеми оттенками синего, исчезая за горизонтом, где море и небо сливались в одно целое. Город стоял между этими силами природы — пустыней и океаном, гармонируя на грани неизведанного и вечного. Когда я подошёл к Эвалин, готовый предложить ей отправиться в путь к городу, она неожиданно первой заговорила, её голос был тихим.

— Спасибо, Люциус… за то, что спас её, — сказала Эвалин, её голос был полон благодарности и боли. Грустная улыбка на её лице казалась такой хрупкой, как будто она могла исчезнуть в любой момент. Она впервые за долгое время встретила мой взгляд, и в её глазах я увидел что-то, что не смог бы выразить словами. Я лишь тихо кивнул ей в ответ, не находя слов. Этот момент был слишком важен, чтобы разрушить его речами.

Эвалин медленно поднялась с земли, её движения были мягкими и осторожными. Она подошла ближе ко мне и попыталась снять капюшон, её пальцы коснулись ткани, но я нежно взял её за руку, остановив её.

— Не нужно, — прошептал я, не поднимая взгляда. — Я не хочу, чтобы ты видела меня таким. — Её пальцы на миг замерли в попытке понять, что скрывается под капюшоном.

Эвалин с грустью посмотрела на меня, её глаза выражали беспокойство и нежность, которую я не мог себе позволить принять. Она осторожно коснулась моей руки, как будто хотела успокоить, но при этом знала, что слова не смогут унять ту боль, что отныне поселилась у меня внутри.

— Люциус… — её голос был едва слышен, словно ветер, что тихо скользил по траве. — Я хотела бы помочь тебе, разделить твою боль.

Я отвёл взгляд, чувствуя, как от её слов нарастает тяжесть внутри. Я не знал, как объяснить ей, что я не могу освободиться от этого мрака. Моя душа была слишком искалечена, и даже её свет казался мне недоступным.

— Да Эвалин, отныне боль неотъемлемая часть меня — прошептал я. — Я чувствую жар тысячи свечей и опустошающий холод, что раньше жил в далеких северных землях… Но не тебе нести это бремя. Её глаза наполнились теплотой, что хотела возразить, но она лишь крепче сжала мою руку, будто этим жестом пыталась донести, что, несмотря на всё, она здесь, рядом.

Мы вместе двинулись вперёд, по холмистым лугам, следуя по узкой, протоптанной дорожке. Ветер мягко дул в спину подталкивая нас к городу, который становился всё ближе. На горизонте его величественные стены вырисовывались всё чётче. Они поднимались высоко над землёй защищая жителей от опасностей внешнего мира. Даже издали город внушал чувство мощи и древней тайны, храня в себе множество историй. Я поймал себя на мысли, что не знаю, что нас ждёт впереди. Сможет ли этот город стать тем местом, где мы обретём хоть толику покоя, или же это очередное испытание, которое нам предстоит преодолеть? Я посмотрел на Эвалин — её лицо было сосредоточенным, но спокойным. Она шла рядом, прижимая к себе малышку, чьи тихие вздохи сливались с шорохом наших шагов. Мы шли молча, не проронив ни слова, пока приближались к городу, а вокруг нас раскинулись холмы и зелёные поля, напоминающие о временах, когда всё было проще, до всех этих тёмных дней. С каждым шагом город обретал всё больше деталей. Солнечные лучи, подобно кисти художника, рисовали на его крышах, заставляя их переливаться золотом и серебром. Множество соборов, возвышающихся над остальными зданиями, тянулись к небу, величественные и строгие, их шпили пересекались с облаками. Они располагались по обе стороны от главной улицы, ведущей к центральным воротам, как величественные стражи, охраняющие путь. Эти соборы — один выше другого, с декоративными арками, витражами, которые мерцали в солнечном свете. Казалось, что они открывали перед нами врата в новый дивный мир. Каждый шаг приближал нас к этому городу, который выглядел как воплощение утраченной надежды, место, где можно было вновь обрести смысл. Мягкий весенний ветер нёс ароматы свежести, напоминая о начале чего-то нового. Город звал нас, но в то же время его стены, говорили о закрытости и недружелюбии. Мы шагали, зная, что впереди нас ждёт неизвестное, но свет его куполов дарил слабую надежду, что возможно, там, среди этих улиц и соборов, нас ждёт нечто большее.

Когда мы приблизились к городским воротам, поток людей, окружавших нас, становился всё плотнее. Толпа торговцев с необычными повозками двигалась вместе с нами, будто водоворот, затягивающий всех вокруг. Но эти повозки были не обычными. Лошади не были к ним прикованы, и они передвигались сами, медленно катясь вперёд, выпуская белые струи пара из длинных стальных труб. Их стук и шипение напоминали дыхание какого-то неизвестного зверя. Шум толпы усиливался, словно сам город жил своей собственной жизнью. Люди переговаривались, смеялись, спорили, а некоторые просто кричали, пытаясь перекричать шум общего движения. Повсюду сновали торговцы, предлагая свои товары: от диковинных фруктов до замысловатых механических устройств, сверкающих на солнце металлическими деталями. Вокруг нас царила атмосфера суеты. Ворота города были открыты, и через них вели широкие улицы, вымощенные камнем, за которыми можно было разглядеть всё те же величественные соборы. Город казался удивительным смешением старого и нового: древние башни и храмы соседствовали с этими странными механическими чудесами. Мы были здесь чужаками, но никто не обращал на нас внимания — каждый был занят своими делами. Шум вокруг становился всё более оглушительным, но в этом хаосе было что-то успокаивающее, как будто город сам принимал нас в свои объятия, незаметно поглощая в своё непрекращающееся движение.

На центральной площади, где встречались шумные потоки людей и движущихся повозок, мы наконец нашли передышку. Лестница, ведущая к одному из соборов, оказалась подходящим местом для отдыха. Мы сели на холодные каменные ступени, глядя на этот город, который только начинал открывать перед нами свои тайны. Сидя здесь, я ощущал, как постепенно отпускает напряжение последних часов. Шум городской суеты служил своеобразным фоном, в котором можно было утонуть, уйти в мысли. Прохожие спешили мимо, не обращая на нас внимания, словно мы были частью этих древних камней, на которых сидели. Собор возвышался над нами, как свидетель великого времени, его шпили застывшими пальцами тянулись к небесам. Взгляд Эвалин был устремлен на эти многочисленные детали, а малышка мирно дремала, завернувшись в мягкие складки её плаща. Воздух был наполнен смесью запахов: свежего хлеба, специй и далекого, еле уловимого аромата моря. Это место, несмотря на всю его суету, давало чувство покоя, пусть и временного. Мы с Эвалин молчали, каждый погруженный в свои мысли и лицезрели необычную природу этого города. Город еще сильнее оживал в свете бронзовых ламп и клубов густого белого дыма. Медные трубы тянутся по стенам, по которым бесконечно циркулирует пар, создавая шипение, будто город сам по себе живой, дышащий своим ритмом. По улицам нависают широкие дороги, по которым движутся массивные повозки с огромными паровыми котлами. Их рёв заполняет воздух, заглушая гул множества кузнец и мастерских, откуда слышатся грохот и лязг металла. Мастеровые, в своих запачканных костюмах с множеством карманов для инструментов, работают над созданием сложных механизмов, заставляя медь и сталь служить невероятным изобретениям. Дымоходы вырываются из крыш домов, как башни, окутанные клубами пара и дыма, которые живут не так уж и долго и быстро растворяются от нежного прикосновения ветра. За нами самый высокий собор, на котором расположилась грандиозная башня с огромными часами, где стрелки ходят в окружении шестерёнок, и каждый удар их механизма слышен во всём городе.

Люди в этом городе выглядели так, будто каждый их шаг и жест был пропитан долгом и рутиной. Усталые, но не сломленные, они продолжали двигаться вперёд. Их лица носили следы трудных дней: морщины, пыль на коже, но глаза их всё ещё горели жизнью. Прохожие в основном были заняты своими делами, кто-то торговал, кто-то спешил куда-то, а кто-то просто стоял у края площади, наблюдая за происходящим вокруг. Но особое внимание привлекали стражники. Они перемещались по улицам с чёткими, выверенными шагами. В их действиях не было лишних движений. Одетые в блестящие парадные доспехи, они выглядели внушительно. Их металлические нагрудники и шлемы сияли в свете закатного солнца, а высокие сапоги глухо стучали по каменным мостовым. Лица стражников были суровы, лишены эмоций, будто спрятаны за невидимыми масками. Это были безликие часовые порядка, и, казалось, что никто не смеет бросить им вызов. Эти стражники поддерживали порядок в городе, но в их безупречной чистоте и строгости было что-то тревожное. Никто не осмеливался к ним приблизиться или заговорить, а они не обращали внимания на толпу, лишь иногда останавливались, чтобы осмотреть происходящее. Горожане — тени под ногами этих стражей. Люди одеты в простые, выцветшие серые одеяния, словно их собственная жизнь растворяется в однотонных красках города. Их одежда изношена и запачкана городской грязью, которая покрывает всё вокруг — угольная пыль, масло и сажа оседают на лицах, руках и одежде. Многих это не заботит, они больше озабочены тем, как выжить. Прохожие, словно сломанные часы, движутся медленно, опустив головы, избегая прямого взгляда стражников. По обочинам улиц сидят те, кто опустился до отчаяния, протягивая дрожащие руки в надежде на милость прохожих. Их глаза потухли от безысходности, лица опали, а тела исхудали до костей. Руки, покрытые копотью, словно единое целое с землей под ними, молча тянутся вверх, в то время как губы еле слышно шепчут просьбы. Никто из них не осмеливается поднимать голос — страх наказания всегда витает в воздухе. Этот город был полон жизни и звуков, но одновременно с этим — полон какой-то гнетущей дисциплины, как будто невидимое око нависло над каждым, кто вступил за стены этого города.

Позади нас послышался тихий стук трости, которая ритмично ударялась о каменную мостовую. Этот звук казался неуместным среди городского шума, но в нём было что-то особенное — нечто, что заставило меня обернуться. И тут я увидел его — пожилого мужчину с длинной серебряной бородой, который с трудом двигался вперёд, опираясь на свою трость. Его шаги были медленными, но полными достоинства. Несмотря на явные физические тяготы, он старался держаться прямо, будто каждый шаг был демонстрацией его внутренней силы и стойкости. Его одежда была простой, но ухоженной, сшитой из плотной белой ткани, которая защищала от ветра. Вокруг его шеи была накинута старая, но аккуратная накидка, чуть развевавшаяся от лёгкого порыва ветра. Его глаза, под широкими морщинистыми бровями, выглядели усталыми, но в них светился интерес и мягкость. Он посмотрел на нас с бесконечной заботой.

— Дети мои, — произнёс он мягко, но его голос был уверен и чист, как звук колокола, что раздался с его словами в унисон.

— Позвольте мне помочь вам. Я помогаю путникам найти ночлег. Его слова прозвучали с теплом, которое сразу пробудило во мне доверие. Этот пожилой человек, казалось, не был таким, как все остальные жители этого города. В его голосе не было суеты и усталости, царившей среди остальных, он излучал покой, который пробудил в нас ощущение, что он может знать что-то важное.

Эвалин, почувствовав эту теплоту, которая исходила от него, слегка расслабилась. Я же, продолжая смотреть на старика, ощущал, что за его предложением кроется нечто большее.

— Мы... благодарны за ваше предложение, — произнес я, пытаясь уловить какой-то скрытый смысл в его словах. — Но зачем вы это делаете? Мы не так давно прибыли в город и подметили, что здесь, так мало тех, кто проявляет доброту даже к собственным жителем.

Старик, услышав мой вопрос, не рассердился, не удивился. Он лишь чуть улыбнулся, понимая мои сомнения.

— Этот город… Кио когда-то был совсем иным, — сказал он тихо, его голос звучал как эхо из далёкого прошлого.

—Есть ещё места, где можно найти покой, если знать, где искать. И иногда, встречая таких путников, как вы, я вспоминаю, что не все потеряно. Я настоятель Церкви Адвентума, что находится позади нас. в нынешнее время люди, стали слишком далеки от Бога, все больше приклоняясь перед прогрессом нежели перед Творцом. Можете звать меня Отец Иден или просто Иден.

Мы обменялись с Эвалин коротким взглядом. Решение было очевидным, и мы последовали за Отцом Иденом, поднимаясь по старинным каменным ступеням, которые вели к огромным дверям собора. Эти двери возвышались над нами, как будто сами небеса касались земли, воплощая величие. На каждой из них были выгравированы сложные узоры, напоминающие древние символы и образы, которые вызывали ощущение благоговения. Когда мы достигли дверей, Отец Иден остановился, чтобы взглянуть на нас.

— Это место, дом Бога, пройдемте я вам все покажу, — тихо сказал он, его голос мягко резонировал в вечернем воздухе

Он толкнул тяжелую дверь, и она с тихим скрипом распахнулась, открывая перед нами обширный зал, где высокие своды уходили далеко вверх. Свет от многочисленных свечей мягко озарял пространство, отражаясь от витражей, изображающих сцены из древних писаний. Эвалин крепче прижала малышку к себе, её взгляд скользнул по деталям, наполненного благородным спокойствием и тишиной. В этом месте было что-то необычайно уютное и умиротворяющее, несмотря на его величественную атмосферу.

— Проходите, — пригласил нас Иден, делая шаг вглубь зала, — здесь вас никто не потревожит. Я на мгновение задержался на пороге, ощущая холод камней под ногами и тепло свечей, которое, казалось, заполняло этот древний храм.

Центральный неф был широким и просторным, как великое поле, по которому веками ходили паломники. Стены церкви были украшены множеством фресок, каждая из которых раскрывала древние сюжеты о сотворении мира и падении ангелов. Первое, что привлекало внимание, была огромная сцена над алтарем. На ней был изображен момент творения: Бог, окруженный золотым светом, сотворяет вселенную из пустоты. Его руки, излучающие свет Целестии, протягивались к новому миру, создавая звезды, моря и горы. Ангелы парили над его головой, их лица полны благоговения и радости, глаза сияли бесконечной верой. Фрески далее вели взгляд к следующему сюжету: ангелы, посланные из Целестии в новый мир. В их взглядах читались смятение и печаль, когда они оставляли позади небесные сады. Их белые крылья постепенно темнели, исчезали, и их лица обретали человеческие черты. На каждой картине было изображено, как они, теряя свои способности, превращаются в обычных людей. Среди этих людей читалась тоска, словно они всегда помнили о том, что когда-то были чем-то большим, но этот великий дар забыт в суете земной жизни. Одна из самых мощных фресок запечатлела Бога, преданного своими собственными созданиями. В этом изображении он взирает на небеса, которые закрываются перед ангелами, ускользающими из Целестии. В его глазах горит скорбь, его руки опускаются, лишенные света. И затем – сон. Бог медленно склоняется, закрывая глаза, погружаясь во вечный сон. Время останавливается вокруг него, и небо становится пустым. Но вот, в дальней части храма, фрески повествовали о пророчестве, о надежде, что придет день, когда появится чистый ангел – мессия, который будет обладать силой пробудить Творца. Этот ангел изображен в свете, стоящим на коленях перед спящим Богом. Его руки излучают тот самый золотой свет Целестии, что когда-то творил чудеса. Свет струится из его пальцев, обволакивая все вокруг. Он – единственный, кто сохранил свою божественную силу. Его облик полон благородства и чистоты, и этот золотой свет способен вдохнуть в сердца людей новую жизнь. Мягкое мерцание свечей отбрасывало длинные тени на фрески, заставляя фигуры оживать. Лики ангелов смотрели с молчаливой тоской, их взгляды напоминали о потерянной небесной жизни. В храме царила тишина, нарушаемая лишь эхом шагов. В этой тишине витала священная торжественность, полная ожидания того дня, когда мессия придет, и мир вновь погрузится в золотой свет Целестии.

Проходя мимо фресок, я ощущал, как каждый сюжет поглощает меня, возвращая к тем временам, когда небеса были ближе, а свет Целестии лился свободно в наши миры. Взирая на божественные сцены, я был живым свидетелем каждого из этих событий — как будто сама история протекала через меня. В тот момент я ощутил вечность, как нечто осязаемое. Но будущее, тот последний сюжет, предсказание о мессии, оставалось мне неведомым. Этот свет, эта надежда на возрождение, казалось, была так далека от нынешнего мира. Глядя на фреску, где ангел, единственный хранитель света, склонился перед спящим Творцом, я ловил себя на мысли, что тоже мечтаю о таком дне. Хотелось бы верить, что придёт некто, чья чистота и сила смогут пробудить не только Творца, но и угасшие сердца людей и ангелов. Одарить миры тем светом, который исцелит всё вокруг, и, возможно, вернёт всё на круги своя. Стану ли я свидетелем этого или волна вечности, которую я обуздал рано или поздно поглотит меня? Вопрос без ответа тихо жил во мне, когда мы шли по пустым залам церкви, оставляя за собой историю прошлого. Отец Иден, с которым мы уже почти молча двигались дальше, казалось, чувствовал мои мысли. Его взгляд был внимателен, но полон покоя, как будто он уже нашёл ответы на все вопросы, которые меня терзали.

— Я чувствую боль внутри тебя. Эта рана слишком свежа, но возможно здесь среди этих стен ты обретешь тот покой, хоть и не на долго. Но знай, вся твоя боль и та пройдет… Как декабрь, январь и февраль. И какой черный бы нам не выпал век, свет надежды, что живет где-то вдалеке рано или поздно придет ему на смену. — Отец Иден, прочитав мои мысли, пролил свои слова целительным дождем, обнажив ту боль, что я пытался спрятать за молчанием. Он остановился на миг, взглянув на меня с пониманием, что так редко встречалось на моем столь долгом пути.

Когда Иден направился к Эвалин, его шаги, несмотря на прихрамывание, были полны достоинства. Он медленно приблизился к ней, и его взгляд был полон нежности и восхищения, когда он произнёс, окинув взглядом малышку: «Она прекрасна. Как ангелы, которыми мы когда-то были.» Его слова о прошлом, о том, кем мы были или могли бы быть, оставили лёгкий след горечи. Я знал, что он видел в нас нечто большее, чем просто людей, измученных долгим путешествием.

Эвалин, всё ещё держащая на руках малышку, встретила его взгляд с мягкой улыбкой. Её глаза, полные усталости, всё же излучали теплоту. Но как бы ни пыталась она казаться сильной, я знал, что и она нуждалась в отдыхе, возможно, даже больше, чем я.

— Вы наверняка устали с дороги. Прошу, я провожу вас, — тихо сказал Отец Иден, приглашая их следовать за ним.

Я остался стоять в тишине наедине с танцем сотен горящих свечей, наблюдая, как Эвалин с малышкой исчезли в дверях, следом за Отцом Иденом. Их шаги медленно стихли где-то наверху, оставив меня один на один с моими мыслями. Но это одиночество не приносило облегчения — наоборот, оно погружало меня в глубокий, почти бездонный водоворот чувств и воспоминаний, от которых не было спасения. Я смотрел перед собой, но видел не храм, не горящие свечи и не старые фрески, а пустоту. Всё это исчезло, растворилось в темноте, как только моя душа погрузилась в себя. Казалось, что я дрейфую по реке своих мыслей, но вместо того, чтобы находить успокоение, меня всё глубже затягивало в пучину внутренней боли. Моя душа распадалась, как старое дерево, сбрасывающее свои золотые листья на холодный осенний ветер. Каждый лист был воспоминанием, которым я когда-то дорожил, но теперь они уносились ветром, оставляя за собой пустоту. Они уходили навсегда, оставляя меня одиноким и беспомощным перед лицом этой вечной зимы, марш которой невозможно было остановить. В груди эхом отдавалась глухая боль, как потерянная мелодия, которую я больше не мог вспомнить.

Но среди этого хаоса и отчаяния был один образ, который оставался ясным, словно яркая звезда в ночи — Абель. Её имя вспыхивало в моей голове, как свет, который, казалось, был единственным, что ещё связывало меня с этим миром. Абель… та, ради которой я был готов прожить ещё одну вечность, несмотря на всю эту боль. Воспоминания о ней были моей последней связью с чем-то настоящим, чем-то важным. Я мечтал о том дне, когда смогу увидеть её вновь. Я бы попросил у неё прощения за всё. За ошибки, за предательства, за свою слабость. Каждая из этих ошибок раздирала меня изнутри, оставляя глубокие шрамы на сердце. Я не знал, простит ли она меня когда-нибудь. Не знал, сможет ли она понять, почему я поступал так, а не иначе. Я жаждал её прощения. И если бы я смог увидеть её хотя бы ещё раз… Если бы мог склонить перед ней голову и сказать те слова, которые так долго носил в сердце, быть может, это стало бы моим искуплением. Или хотя бы шагом к нему.

Я посмотрел на лестницу и увидел, как отец Иден спускается ко мне, крепко державшись за деревянные перила. Он подошел ко мне и сказал.

— Твоя комната, напротив. Твоя подруга с девочкой уже спят. — его слова были прерваны грохотом тяжелых дверей, что распахнулись от сильного удара. Впереди стоял крепкий мужчина, который держал на своем плече еле дышавшего молодого человека.

Глаза отца Идена сузились, и он сделал шаг в сторону, чтобы освободить проход для прибывших. Тяжёлый шаг мужчины разнесся по храму, его ботинки глухо стучали по каменным плитам. Он был крепко сложен, его широкие плечи и мускулы выдавали долгие годы физического труда или военной службы. Взгляд его был сосредоточен на человеке, которого он нёс на своём плече. Молодой человек, висящий на его плече, был измождён. Его лицо было мертвенно бледным, губы синели, и каждый его вдох сопровождался слабым хрипом. Он едва держался за жизнь.

— Помогите! — глухо сказал мужчина, стараясь удержать голос твёрдым, но слышно было, что в нём звучала тревога. — Отец Иден, мой брат умирает. Мы были в нижнем городе… на нас напали.

Отец Иден быстрыми шагами направился к ним.

— Положите его сюда, — быстро скомандовал Иден, указав на ближайшую скамью. Мужчина аккуратно уложил молодого человека, который теперь совсем не дышал. Отец Иден склонился над ним, его руки двигались с точностью и спокойствием человека, привыкшего к подобным ситуациям. Однако в его глазах мелькнуло что-то тревожное.

— Что произошло? — спросил отец Иден, осознавая, что слова не смогут описать всего. Мужчина повернулся ко мне, его лицо было напряжено, а голос низким.

— Мы были в нижнем городе, возвращались домой. Стража искала кого-то и без разбору стала калечить прохожих.

Отец Иден нахмурился, его глаза потемнели от услышанного, и он отвёл взгляд на молодого человека, лежащего на скамье. Его дыхание становилось всё более поверхностным, а лицо было покрыто следами побоев. Стража, калечащая невинных, — это было тревожным знаком.

— Проклятые стражники… — тихо повторил Иден.

Мужчина, который принёс раненого, сжал кулаки.

— Они напали на нас без предупреждения. Ни с того, ни с сего. Просто потому, что мы оказались не в том месте в неправильное время, — сказал он, тяжело дыша от воспоминаний. — Я еле успел его утащить оттуда.

— Всё больше и больше подобных случаев со стороны стражи. — Произнес отец Иден.

Мужчина с трудом сглотнул и покачал головой, его глаза наполнились болью. — Он мой младший брат… Если он умрёт... — голос его дрогнул, и он замолк.

— Я сделаю всё, что в моих силах, — ответил Иден с твёрдостью, однако в его глазах читалась неуверенность.

Я подошел к едва дышавшему молодому человеку и тихо положил свою ладонь ему на холодный лоб. Когда мои пальцы коснулись его, из моей ладони начал струиться мягкий золотой свет, подобно тёплому рассветному лучу он окутал молодого человека тонкой дымкой, проникая в его израненное тело. Тьма, которая обволакивала моё сердце, на мгновение отступила, будто свет, исходящий из меня, смог пробиться сквозь завесу грозовых облаков. Молодой человек начал дышать чуть глубже, его лицо немного расслабилось, а синяки и раны, хотя и медленно, стали уменьшаться. Я ощущал, как моя боль, которая терзала меня изнутри, растворяются в этом световом потоке, будто я нашёл краткий момент искупления. Отец Иден, стоявший рядом, наблюдал за происходящим с неподдельным удивлением. Его глаза расширились, когда он увидел, что свет начинает изменять состояние молодого человека. Он сделал шаг назад и сказал, прикрыв рот рукой.

Мужчина, стоявший неподалёку, тоже замер, его напряжение сменилось смятением, он не понимал, что происходит, но знал, что это что-то чудесное. Когда свет окончательно угас, молодой человек открыл глаза. Он тяжело вдохнул, словно просыпаясь после долгого сна, и повернул голову, чтобы увидеть нас.

— Где я?.. — прошептал он, его голос был слабым, но живым.

Я убрал руку, ощущая, как остатки тепла исходят из моего сердца и разливается по всему телу, возвращая мне на мгновение чувство цельности.

Отец Иден замер, его взгляд снова и снова метался между мной и фресками, изображавшими древнее пророчество. Легкое мерцание золотого света ещё несколько мгновений жило в стенах собора, отражаясь от мозаичных окон и плавно танцуя по каменным сводам. Эти волны света напоминали древние рисунки, сложные, как само мироздание.

— Это... невероятно! Я никогда не видел ничего подобного... — прошептал Иден, будто говоря самому себе, его голос дрожал от потрясения. Он вновь взглянул на фрески, особенно на ту, что изображала ангела-мессию, источающего тот самый свет Целестии.

— Ты и есть тот ангел… — прошептал отец Иден, его голос дрожал, и в этот момент он, словно не осознавая своих действий, приклонил голову передо мной, как перед древним пророком. Я почувствовал в его жесте некое признание и трепет, но внутри меня росло глубокое сопротивление. Этот свет, который только что исходил из меня, уже не был моим, и я не мог принять то, что он приписывал мне.

— Я не мессия, отец Иден… — тихо сказал я, отводя взгляд. Слова прозвучали уверенно, но с оттенком печали. — Я сделал слишком много ошибок, разрушил слишком многое. Я не тот, кого ждёт этот мир.

Иден поднял голову и его глаза блестели в полумраке храма, освещённого мерцанием свечей и золотыми отблесками на стенах.

***

Прошел почти месяц с тех пор, как мы нашли приют в стенах собора. Некогда пустое и уединенное здание стало местом, куда ежедневно стекались люди, жаждущие исцеления. Собор превратился в центр паломничества: люди шли из всех концов города и окрестных деревень, надеясь найти спасение от своих недугов. Они приходили к Люциусу, неся в своих сердцах страх, страдания и мольбы о помощи. Я присматривала за паломниками, стараясь поддерживать порядок и помогать тем, кто был слишком слаб. Отец Иден стал ещё более почитаемым, ведь под сводами его храма свершались чудеса. Но самое тяжёлое бремя лежало на Люциусе. Люди подходили к нему, прося об исцелении, и каждый раз он чувствовал, как золотой свет пробуждаясь внутри, незримой рукой вытягивает боль из их тел.

Этот свет, казалось, обладал бесконечной силой, и каждый раз, когда Люциус исцелял кого-то, я видела, как он меняется. Свет пронизывал его всё глубже, заполняя ту пустоту, которую он носил в себе так долго. Этот свет не только дарил исцеление другим, но и, как я начала замечать, приносил облегчение самому Люциусу. Его мрачные тени постепенно отступали, как будто в каждом прикосновении он находил искупление за ошибки прошлого. Спустя долгое время, он, кажется, снова начал чувствовать нечто, близкое к счастью. Он был рад, что мог искупить свою вину, какой бы великой она ни была. Его тьма не исчезла полностью, но я чувствовала, что с каждым исцелением, свет, что исходил от него, становился чуть ярче, наполняя его самого. В этот период я стала видеть его по-настоящему другим — он больше не был сломанным и терзающим себя, каким я его знала. Теперь передо мной стоял ангел, нашедший цель, осознающий, что его сила может быть использована для добра, и это приносило ему утешение.

Его прощение, возможно, никогда не будет полным, и я это понимаю. Я вижу, как во мне живёт та рана, как она укоренилась в глубинах моей души. То, что произошло с Ноиром, было настолько разрушительным, что оставило след, который будет со мной всегда. Но во мне живут две противоположности: боль и сочувствие. Это разделение отражает всю суть того, что я испытываю к Люциусу. Я вижу его терзания. Он страдает, как и я, но в своих поступках стремится сделать мир лучше. С каждым актом исцеления, с каждым проявлением своей силы он как будто пытается загладить то, что было совершено в прошлом. Я знаю, что он несет в себе огромную вину, и этот груз давит на него, почти разрушая. Настоящий Люциус — это тот, кто сейчас рядом с этими людьми, что нуждаются в нем, тот, кто готов делиться своим светом. Он пытается помочь, исправить свои ошибки и исцелить окружающих. Его свет — это не только дар, но и символ его внутренней борьбы, его желания замолить свои грехи. Я вижу его, таким, каким он мог бы быть. Но, несмотря на это, воспоминания о смерти Ноира остаются незыблемыми. И хоть я и не смогу простить его полностью, всё равно осознаю, что настоящая сила Люциуса заключается в его желании нести добро. В моей душе давно идет битва: между болью от того, что он сделал, и пониманием того, кем он является на самом деле.

Отец Иден подошел ко мне, больше не прихрамывая. Его шаги были уверенными и лёгкими, словно годы боли и усталости испарились под светом, исходившим от Люциуса.

— Эвалин, дорогая моя. Я счастлив, что на своем не долгом веку стал свидетелем чуда. Люциус изменил так много судеб. Хоть он и отрицает свою важность, но я верю, что он именно тот, кто исполнит пророчество. — тихо произнес Иден, не отрывая взгляд от Люциуса, с блеском новой надежды и веры в глазах.

— Ему нужно время. Осознание того, что его преподносят как спасителя дается ему слишком тяжело. — ответила я тихо, наблюдая за Люциусом, который не покладая рук дарил спокойствие людям.

— Эвалин, иногда люди не видят своего предназначения, потому что их сердце отягощено виной, — сказал Иден. — Люциус носит в себе не только этот дар, но и глубокие раны. Я думаю, что именно его страдания сделали его способным творить такие чудеса. Излечивая других, он и сам по капле излечивает свою душу.

Мои мысли вернулись к тому, как я впервые увидела этот золотой свет, струящийся из его рук, исцеляющий других, но не способный залечить его собственные раны. Я знала, что Иден был прав, что Люциус изменил столько судеб, подарив им жизнь и надежду. Но что с его собственной душой? Может ли он когда-нибудь найти свой путь к прощению?

— Завтра особый день. Король будет обращаться к своему народу. Я бы хотел, чтобы вы с Люциусом разделили с нами это событье. Говорят, что король хочет отметить ваш вклад в жизнь его жителей. — произнес Иден.

Я внимательно посмотрела на отца Идена, его глаза светились особым чувством важности этого момента. Король редко обращался к народу, и каждый раз его слова имели глубокое значение.

— Король знает о нас? — спросила я, голос мой оставался сдержанным, но в нем слышалась тревога.

Отец Иден кивнул, его глаза были полны уверенности.

— Весть о ваших деяниях распространилась быстрее, чем вы можете себе представить. Люди говорят о чудесах, которые сотворил Люциус. Многие видят в нем символ надежды. Его величество желает выразить признательность за то, что вы сделали для его подданных. Это не только знак уважения, но и момент, когда многие смогут узнать о вас.

— Люциус не ищет признания, — тихо проговорила я. — Все это было сделано по велению его сердца.

— Иногда именно такие люди и становятся теми, кого мир ждет, — мягко добавил Иден. — Ваше присутствие может дать людям то, чего они давно ищут — веру в свет, который снова озарит их жизни.

Наступил глубокий вечер. Мы с Люциусом решили пройтись по саду, который располагался позади собора. Порой мы любили приходить сюда по отдельности и разглядывать засыпающий город. Сад позади собора был тихим уголком спокойствия, где можно было скрыться от суеты и звуков города. Старые деревья, окруженные высокими кустарниками, создавали тени, которые в этот поздний час сливались с мягким светом, исходящим от редких фонарей. Ветра почти не было, и в воздухе чувствовался лёгкий аромат листьев, смешанный с запахом земли. Мы с Люциусом шли молча, каждый погруженный в свои мысли. Сад был нашим убежищем. Я порой ощущала, что именно здесь, вдали от взора остальных, Люциус может быть самим собой. Мы подошли к пригорку, откуда открывался вид на засыпающий город. Отсюда он казался мирным, словно все его проблемы и тревоги были далекими, как звезды на ночном небе. Я села на траву, обхватив колени руками, и посмотрела на Люциуса. Он стоял, слегка опираясь на дерево, его взгляд был направлен куда-то вдаль, в тугие облака, медленно плывущие над крышами домов.

— Что беспокоит тебя, Люциус? неожиданно спросила я, нарушив тишину в надежде услышать его ответ.

Он глубоко вздохнул и сел рядом со мной.

— Спасибо, что не отвернулась от меня. После всего того, что я совершил. — он выдохнул глубоко, будто долго вынашивал эти слова.

Я посмотрела на него, и в его глазах я увидела ту самую боль, которую он скрывал за маской. Это было не просто чувство вины — это было нечто глубже, что казалось невозможно выразить словами. Я ждала его продолжения, зная, что эти слова были важны для него.

— Я не мог бы винить тебя, если бы ты ушла, — продолжил Люциус, его голос дрожал от внутреннего напряжения. — Ты видела всё. Видела меня в худший момент моей жизни, когда я окончательно впустил тьму в свое сердце. Но ты осталась.

Он отвёл взгляд, словно не мог выдержать тяжести своих слов. Его руки дрожали, и я могла видеть, как он борется с внутренними демонами, теми самыми, которые терзали его слишком долго.

— Люциус, — тихо сказала я, не зная, что еще можно добавить. — Я не могла отвернуться от тебя. Не после всего, что мы пережили вместе. Ты сделал это ради нас…

Он кивнул, но всё ещё не смотрел на меня. Его плечи были напряжены, а на лице появилась горькая улыбка.

— Я не заслуживаю этого, Эвалин, — его голос был едва слышен. — Я не заслуживаю твоего прощения. Я вспомнил все, что я сделал с Ноиром. Она захватила мой разум. Моя душа.

Моё сердце сжалось от этих слов. Я знала, как сильно он страдал от того, что произошло с Ноиром, но я также понимала, что обвинять себя бесконечно — это не выход.

— Прощение не в том, чтобы забыть, Люциус, — сказала я мягко. — Прощение в том, чтобы признать свои ошибки и попытаться их исправить. И ты уже делаешь это.

Он наконец посмотрел на меня, в его глазах светилась тоска, но там же я увидела и надежду — слабую, едва заметную, но всё же надежду.

— Я пытаюсь… Ради Ноира и чтоб положить конец страданиям нашему роду — тихо ответил он. — Но иногда мне кажется, что я больше не смогу найти покой. Тот, кто я был, исчез, вкусив запретный плод. И я не знаю, что останется, если я потеряю и тебя с малышкой. Я взяла его руку, сжав её в своей.

— Ты не потеряешь себя, — сказала я с уверенностью. — И ты не одинок в этом пути.

Спустя некоторое время я спросила его о том, что беспокоило меня все оставшееся время.

— Что ты будешь делать, когда ты предстанешь перед творцом?

Люциус медленно перевёл взгляд на небо, как будто искал ответ среди звёзд, которые начинали сверкают на тёмном фоне. Его лицо изменилось, и я увидела, как мысль о встрече с Творцом наполняет его тревогой.

— Я не знаю, Эвалин. Но я надеюсь, что тьма не возьмет надо мной вверх. — наконец произнёс он, и его голос звучал глубоко и искренне. — В моём сердце есть страх. Я знаю, что сделал много ошибок, и мне страшно, что он увидит не только всё, что я натворил, но и то, кем я стал.

Он снова замолчал, и тишина окутала нас, как мягкий плед. Я могла чувствовать его внутреннюю борьбу, но также ощущала, что он пытается найти в себе смелость, чтобы продолжить.

— Люциус, — сказала я с решимостью, — Отец видит не только наши ошибки, но и наши искренние намерения. И ты делаешь всё возможное, чтобы стать лучше. Важно не то, как ты выглядишь в его глазах, а то, что у тебя на сердце.

Он кивнул, и в его глазах появилось искорка надежды.

— Спасибо, Эвалин, — произнёс он тихо. — Возможно, мне нужно больше верить в себя.

Я улыбнулась ему, стараясь передать всю свою поддержку. В этот момент я поняла, что, хоть у нас обоих были свои страхи и сомнения, мы могли поддерживать друг друга, и это, возможно, было самым важным в нашем путешествии.

***

Мы с Эвалин попрощались, и она отправилась в свою комнату. А решил еще не на долго побыть наедине с собой.

— Завтра важный день, Люциус. Советую тебе не сидеть слишком долго. — произнесла Эвалин с ноткой заботы в голосе.

Я кивнул в ответ, хотя в душе понимал, что этот вечер был мне необходим. Мне нужно было собраться с мыслями и подготовиться к тому, что ждёт нас завтра.

— Не переживай за меня, — ответил я, стараясь говорить уверенно.

Эвалин остановилась на мгновение, изучая моё лицо, словно искала что-то, что могло бы её успокоить.

— Хорошо, но помни: я рядом — произнесла она, прежде чем уйти.

Оставшись один, я глубоко вдохнул холодный вечерний воздух. Ночь окутала собор, и тишина стала почти осязаемой. Вспоминал, слова Эвалин о том, что мои поступки могут исправить мои ошибки. Она верила в меня, и это было тем светом, который я пытался удержать в сердце. Но как бы я ни старался, тень Ноира всё ещё была со мной. Я не мог забыть, что когда-то был источником боли для многих, и сейчас, даже при свете надежды, эта тень не позволяла мне видеть путь впереди.

Мои мысли развеял внезапный гром. Он, словно удар молота по наковальне, разорвал тишину, глухой и беспощадный. Тучи, собравшиеся над городом, были так плотны, что казалось, будто ночь стала ещё темнее. С каждой секундой небо становилось всё более мрачным, а затем с первыми тяжелыми каплями дождя воздух наполнился свежестью и холодом. Я стоял неподвижно, наблюдая, как дождь быстро превращался в бурю. Капли стекали по стеклу, как потоки слёз, разбиваясь о землю с оглушительным стуком. Казалось, что сама природа разделяла с городом его тяготы и печали, обрушивая на него водопады, словно смывая все это с его улиц и стен.

— Забавно, — пробормотал я себе под нос. — Как будто мир решил разделить со мной мои думы. Этот дождь, казалось, тоже пытался очистить меня от всего того, что я носил внутри. Гром, эхом разносившийся по улицам, был словно напоминание о том, что тишина и спокойствие — временные явления. Как только тебе кажется, что всё утихло, реальность вновь напоминает о себе. Я продолжал наблюдать, как горящие огни в домах постепенно тускнели под натиском ливня. Город, такой огромный и шумный, сейчас казался поглощённым звуками небесных слез.

Вдали я заметил силуэт, который растворялся в стенах дождя, стоя неподвижно и смотря на небо. Он казался неотъемлемой частью этой сцены — странным отражением бурной природы вокруг. Я продолжал следить за ним, и вскоре он стал медленно приближаться. Капли дождя падали на белоснежную мантию незнакомца, но та оставалась безупречно чистой, будто вода не могла оставить на ней следа. Он шёл уверенно, с каждым шагом образ становился всё более отчётливым. Его глаза, ясные и чистые, как небо после бури, смотрели на меня с состраданием, видя мою душу насквозь. Они не осуждали, не судили — лишь понимали. В этом взгляде читалась безмятежность. Вокруг нас кружили белые перья, пропитанные дождем, но каждое падало с такой нежностью, что не дрожало под ударами небесного грохота. Эти перья, невесомые и сияющие в свете далёких молний, были больше чем просто дарами небес. Я смотрел на него и не мог отвести взгляда. Позади незнакомца мелькнули крылья — большие, великолепные, будто сотканные из света и ветра. Они были мокрыми от дождя, но не утратили своей священной чистоты. В каждом изгибе крыла была величественность, утраченное божественное величие, которое когда-то принадлежало и мне. Я знал эти крылья. Когда-то и у меня были такие же — до падения, до того, как мой свет угас и стал тенью прошлого.

— Ты помнишь их, не так ли? — его голос был тихим, но в нём звучала вся сила мира. Это был не просто вопрос — это было напоминание о том, кем я был.

Я опустил глаза, едва осмеливаясь встретиться с его спокойным, проницательным взглядом. Слова громом отозвались в моей душе, разбуженные воспоминания обрушились, как лавина. Да, я помнил. Помнил свет Целестии, сияние крыльев, лёгкость, с которой я парил над миром, полным света. Помнил, каким был мир до моего падения, как всё было просто и понятно в мире божественных законов. Но всё это осталось далеко позади, утонуло в моих ошибках, в том, что я сделал.

— Помню... — тихо произнёс я, пытаясь удержаться на грани между прошлым и настоящим. — Но этот свет давно угас во мне.

Незнакомец остановился в нескольких шагах от меня. Его взгляд был наполнен состраданием, но не жалостью. Он видел во мне не того, кем я стал, а старого друга, который сбился с пути.

— Свет никогда не угасает полностью, Люциус. Он может казаться далёким, может казаться потухшим, но он всегда живёт в сердце. Ты чувствуешь это сейчас — свет, который ты даришь другим, он ведь всё ещё идёт от твоего сердца. — Он протянул руку ко мне, и его прикосновение было лёгким, как дуновение ветра.

Я отвел свое лицо, обезображенное маской. Мне было больно, что он смотрит на меня с сожалением.

Рука Ветра осталась протянутой, но он не убрал её. В этом жесте не было принуждения — лишь приглашение.

— Я говорил с Отцом о случившемся. Он был крайне опечален, ведь он никогда бы не разлучил вас с Абель. Даже если она стала бы солнцем в новом мире, ты бы был ее лучами, что озаряют мир или небосводом, по которому бегут мои облака. Ты поддался сомнению и горстки тьмы, что были даже в Целестии, отозвались на твой зов.

Слова Ветра были мягкими, но в них звучала тяжесть истины, от которой я не мог убежать. Они затронули самые глубокие струны моей души, где я долгие годы прятал свою вину и боль. Я смотрел на его руку, протянутую ко мне, и не мог решиться.

— Я потерял её, Ветер. — Мой голос сорвался, наполненный горечью. — Я пытался спасти её, вернуть… но все пошло не так. Я искал свет, но нашел лишь тьму.

— Мы все теряем, Люциус, — тихо ответил он. — Но каждый из нас имеет шанс обрести свет снова. Даже если ты сейчас не видишь путь, это не значит, что он закрыт. Тьма обманывает, заставляя думать, что всё потеряно, но свет всегда рядом, даже когда его не видно.

Я вспомнил лицо Абель, её свет, её смех. Я сделал всё, чтобы не потерять её, и именно это погубило нас обоих.

— Я был слаб, — сказал я, едва сдерживая слёзы. — Я поддался страху, сомнениям, и вместо того, чтобы нести свет, я позволил тьме поглотить меня.

Ветер посмотрел на меня с такой теплотой, что я едва смог выстоять перед этим взглядом.

— Сила не в том, чтобы никогда не падать, — произнёс он, — а в том, чтобы вставать вновь, когда кажется, что всё кончено. Твоя любовь к Абель была истинной. Даже сейчас, несмотря на всё, что произошло, ты хочешь её вернуть. Это не слабость, Люциус. Это твоя сила.

Я сжал кулаки, чувствуя, как внутренние стены, которые тьма выстраивала, начинают рушиться. Его слова касались той части меня, что я давно считал пропавшей. Но что-то начало пробуждаться — слабый огонёк, который я даже не замечал до этого момента.

— Но как я могу вернуть свет, Ветер? — спросил я, с болью во взгляде. — Как я могу исправить то, что сделал? Ветер опустил руку, но его взгляд не отрывался от меня.

— Люциус, свет и тьма живут рядом в каждом из нас, — мягко произнёс он. — И даже самые тёмные уголки души могут быть озарены. Твоя боль, твои ошибки — это не то, что определяет тебя. Ты выбрал свет, даже когда мир погружался во тьму. Не прячься от того, что есть внутри тебя. Борись, друг мой.

— Тьма стала частью меня. Я боюсь, что в один момент она возьмет вверх надомной. Я боюсь за жизнь Эвалин и ребенка. Страх потерять и их пугает меня не меньше. Сказал я, отведя взгляд.

Ветер внимательно слушал, его лицо отражало понимание и сострадание. Он шагнул ближе, и в воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь шумом дождя.

— Страх — это естественное чувство, Люциус, — произнёс он мягко. — Все мы испытываем его. Но важно помнить, что страх может быть как другом, так и врагом. Он может оберегать нас, но также может сковывать, если позволить ему овладеть собой.

— Я не хочу, чтобы тьма снова захватила меня, — произнёс я, ощущая, как внутри меня борются надежда и отчаяние. — Эвалин и малышка стали для меня светом, но я боюсь, что однажды я их потеряю.

— Твоя забота о них уже говорит о том, что ты не позволишь тьме взять верх, — сказал Ветер, и в его голосе звучала уверенность. — То, что ты испытываешь, это не слабость, а глубокая любовь. Это сила, которая может направить тебя в нужное русло.

Я поднял взгляд, и в его глазах заметил искру понимания.

— Ты должен помнить, что тьма может лишь попытаться увести тебя от пути, — продолжил он. — Но ты в силах сопротивляться ей.

— Прости меня Ветер… за все. — тихо произнес я.

— Не мне тебя судить друг мой. Мы сами себе и палачи, и судьи. — ответил Ветер.

В ответ на его слова, гром снова прогремел, но теперь он уже не пугал меня. Я чувствовал, что с каждым моментом тьма теряет свою власть над мной. Все будто стало налаживаться.

— И еще кое о чем тебя попрошу, подарок от меня… Возможно когда-нибудь ей это пригодится.

Ветер протянул свою руку, в которой он держал белый медальон округлой формы на тонкой черной веревке.

— Это медальон, — сказал он, осторожно передавая мне его. — Он хранит в себе частичку надежды. Когда тьма будет наступать, пусть он станет для неё светом во мгле.

Я взял медальон в руки, чувствуя его лёгкий вес и холодный блеск на своей ладони. Белоснежная поверхность сияла, словно звезда, и казалось, что в ней заключена вся сила света.

— Спасибо, Ветер.

Он кивнул, его фигура медленно растворялась в водяной пелене дождя.

— Свет всегда внутри тебя. Сохрани его и не позволяй тьме затмить своё сердце.

И с последним вздохом ветра он исчез, оставив меня наедине с моими мыслями и новыми надеждами.

Поднявшись тихо в комнату, пол под ногами предательски скрипел. Я аккуратно подошел к кроватке, стараясь не разбудить их. Тихий свет, пробивавшийся сквозь дождевые капли, создавал в комнате мягкую атмосферу. Я смотрел на Эвалин, её спокойное лицо излучало тепло и защиту, а рядом, завернутая в уютное одеяло, спала наша малышка. Сердце наполнилось нежностью, когда я положил медальон рядом с Эвалин. Его кристалл отразил блик света. Я написал записку на небольшом клочке бумаги, стараясь сделать её как можно более аккуратной: “Подарок от старого друга нашей малышке.” Я осторожно положил записку рядом с медальоном, глядя на них. Это был символ надежды и защиты, который я надеялся передать им. Надежда на то, что даже в самые тёмные времена они будут в безопасности, а свет всегда будет рядом. Сделав шаг назад, я остановился, чтобы полюбоваться их спокойствием. Внутри меня это чувство разгорелось еще сильнее чем прежде — желание защитить их, сделать всё возможное, чтобы их мир был полон света. Я медленно вышел из комнаты, закрывая за собой дверь, и, отправляясь вглубь собора, знал, что должен быть готов ко всему, что ещё ждет впереди. Новый день уже наступал и нужно было к его пришествию.

Утро нового дня началось величественно. В воздухе звучали духовые инструменты, их медные трубы направлены в лазурное чистое небо. Мелодия, пронизывающая и торжественная, поднималась высоко касаясь облаков пытаясь достичь самих небес. Их музыка говорила всем о важности этого дня, о событии, которое должно было вот-вот состояться. Толпа собралась на площади перед королевским дворцом, что был на центральной площади города. Балкон украшен золотыми и пурпурными тканями, символизирующими власть и королевское величие. Корона короля блестела под утренними лучами, отражая свет лучей, что играли на его золотых украшениях. Он оглядел собравшихся, его взгляд был серьезным. Люди ждали его слов с затаённым дыханием. За ним стояли придворные, высокопоставленные советники и генералы, готовые поддержать своего правителя в этот важный момент. Стража стояла цепью, не подпуская простых горожан слишком близко к величественному балкону. Толпа шепталась, тянулась к нему, пытаясь поймать хотя бы взгляд, словно в его словах и присутствии был заключён ответ на все их беды. Но король, казалось, смотрел сквозь людей, будто его мысли и сердце были где-то далеко. Его лицо оставалось суровым и невозмутимым.

Мы с Эвалин и Иденом стояли у лестницы храма, наблюдая за происходящим. Отсюда открывался удивительный вид на площадь, залитую солнечным светом. Толпы людей собрались как у дворца, так и у самого храма. Меня поразило, что у собора стояло не меньше людей, чем перед дворцом. Они не смотрели на него — их взгляды были обращены ко мне. В их глазах я видел не просто интерес, а настоящую надежду и благодарность. Люди, которые когда-то жили в страхе и отчаянии, теперь смотрели на меня так, будто я был их маяком во тьме. С каждым днём их вера в меня, в то, что я могу их исцелить и принести мир, только усиливалась. Эвалин, стоящая рядом, внимательно наблюдала за происходящим, и я чувствовал её напряжённость. Мы не обменивались словами, но она понимала мою внутреннюю борьбу, как никто другой. Отец Иден, с благоговейным видом, слегка поклонялся приветствуя каждую душу, что приходила к храму.

— Ты видишь? — тихо произнёс Иден, взглядом обводя толпу. — Они пришли не только ради короля, они верят в тебя, Люциус. Ты для них не просто чудо, а символ новой жизни.

— Это меня и пугает отец Иден… Тихо произнес я, едва слышно.

Люди стали скандировать моё имя, их голоса наполнили воздух, перекрикивая речи короля, подобно ветру, что пронёсся над городом, и их руки тянулись ко мне. Я стоял на вершине лестниц храма, ощущая на себе эту волну надежды и отчаяния. Я не был готов к такому, и уж тем более не заслуживал этого. Они не знали моей истории, не знали, что мои руки запятнаны тьмой. А теперь они смотрели на меня, как на своего спасителя, словно я был тем, кто избавит их от страданий, навязанных тиранией. Я украдкой взглянул на Эвалин — её глаза, полные мудрости, были направлены в сторону площади. Она понимала всё. Она знала, что за маской благодетеля скрывается душа, израненная своими поступками. Но, несмотря на это, она оставалась со мной, не отвернулась.

Вскоре после речи короля из толпы молодой мужчина, облачённый в наряд, который выделял его среди толпы, подошёл ко мне. На его груди блестели несколько орденов. Он остановился рядом, склонил голову в знак уважения и произнёс тихо, но уверенно:

— Король желает вас видеть. Прошу за мной.

Его слова были спокойными, но в них ощущалась скрытая настойчивость. Я посмотрел на Эвалин, её глаза сузились в лёгком беспокойстве, но она кивнула, признавая необходимость этого визита. Отец Иден молчал, лишь слегка приподнял бровь, как будто предчувствовал что-то важное. Я не мог позволить себе показать сомнение или страх, поэтому кивнул мужчине в ответ и последовал за ним. Толпа, которая минуту назад скандировала моё имя расступилась перед нами, дав нам дорогу. Когда мы шли через толпу, меня внезапно настигло странное и неприятное воспоминание — момент, когда мы с Эвалин так же пробирались сквозь толпу Иссов, направляясь на встречу с Ансарой. Эти сцены всплыли в памяти как чёрные пятна, налетевшие на меня неожиданно. Густой, холодный, пропитанный страхом и напряжением воздух умирающей Целестии, вновь накрыл меня. Но теперь, шагая в толпе перед дворцом, я ощутил тот же холодок — как будто спираль событий снова повторяла свои циклы. И сейчас, среди скандирующих моё имя людей, я снова был на грани нового поворота судьбы. Мы двигались через площадь, а звуки толпы и духовых становились всё тише. Передо мной возвышался дворец — массивное и величественное сооружение, символ власти и силы, но в то же время напоминание о тирании, под которой страдали эти люди. Внутри меня росло чувство, что эта встреча с королём станет не просто разговором. Мы подошли к массивным дверям дворца, и я был готов войти внутрь, чтобы узнать, что же король хочет от меня.

Во дворце всё буквально кричало о чрезмерной роскоши. Высокие потолки, усыпанные лепниной, отражали свет от огромных хрустальных люстр, что висели, подобно сияющим звёздам, озаряя каждый угол. Длинный коридор, по которому мы шли, был украшен внушительными портретами прежних королей. Их величественные лики смотрели на нас с высоты своих рам, наблюдая за каждым моим шагом, напоминая о великой, но давно забытой истории, которую я не знал. На стенах висели тяжёлые бархатные гобелены с изображениями великих сражений и мифологических сцен. Пол был покрыт красным ковром, настолько густым и мягким, что казалось, будто идёшь по облакам. По сторонам коридора, стояли огромные статуи — фигуры, высеченные из мрамора, изображавшие древних воинов и вымышленных богов. Их холодные, белые глаза неотрывно следили за нами, придавая коридору некое устрашающее величие. Каждый шаг здесь казался слишком громким, но в то же время сам замок поглощал все звуки. Я чувствовал, как вся эта роскошь давила на меня, создавая контраст с той болью и отчаянием, что несли с собой люди, собравшиеся у храма. Миры, разделённые стенами этого дворца и улицами города, казались чуждыми друг другу. Мы приближались к тронному залу и с каждым шагом я ощущал нарастающее напряжение.

— Его величество, единственный и полноправный владыка Кио, Король Тиро. Приклони колено перед его Величеством!

Звук громкого голоса придворного разнёсся по тронному залу, отражаясь от величественных стен. Приказы эти никто не смел оспаривать. Я смотрел вперёд, туда, где на возвышении, под сводами изысканных арок, сидел король. Его фигура, облачённая в царские одеяния, казалась неподвижной, почти статуей. Он восседал на массивном троне, выполненном из чёрного мрамора и украшенном золотом. Его величие подчёркивали массивная корона, сверкающая вблизи еще ярче, и роскошный плащ, тянущийся по полу, символизирующий его власть над всем королевством. Взгляд короля был спокоен, но холоден, как у человека, привыкшего к поклонению и подчинению. Он не спешил, не произносил ни слова, словно ожидал, что весь мир склонится перед ним без слов. Я почувствовал, как на меня давит тяжесть этого момента. Толпа придворных с их бесчисленными взглядами создавала ощущение, что любое действие, любой жест здесь оценивается, критикуется, и может иметь последствия. И вот я, Люциус, стоял перед ним, человеком, о котором народ начал говорить как о чудотворце.

— Приклони колено перед его Величеством! — повторил придворный с ещё большим нажимом, не оставляя выбора.

Я приклонил колено, и король едва заметным жестом указал мне подняться с колен. Он уставшим голосом перебираясь на другой бок произнес.

— Убери капюшон с лица, монах.

Я медленно поднялся, ощущая на себе его тяжёлый взгляд. Я медленно потянулся к капюшону, мои пальцы слегка дрожали, хотя это движение казалось простым. Весь зал застыл в ожидании. Стражники, придворные, даже король — все с любопытством и настороженностью смотрели на меня. Сняв капюшон, я раскрыл своё лицо перед королём и его свитой. Обезображенное и покрытое маской, оно вызывало у многих отвращение.

Король окинул меня взглядом, который задержался на моей маске чуть дольше, чем на остальном. Его лицо не выражало явных эмоций.

— Сними эту маску. Хочу видеть твое лицо. — Произнес король, теряя самообладание.

— Моё лицо — это не то, что важно, ваше величество, — тихо ответил я. Эта маска знак моего проклятья, а за ней лишь боль.

Король вздохнул, его раздражение стало заметнее, но он старался сохранить внешнее спокойствие. Его глаза остановились на моей маске, словно он обдумывал, что делать дальше. В зале повисла напряжённая тишина — придворные, стража и даже слуги затаили дыхание, ожидая его следующего хода.

— Проклятия, маски, загадочные истории, — король произнёс эти слова медленно, будто пробуя их на вкус. — Люди за стенами дворца верят тебе, как спасителю. Но я вижу перед собой не героя, а человека, который боится открыть своё лицо.

Он посмотрел на своих советников, которые переглянулись между собой, оставшись в ожидании решения своего правителя.

— Но раз ты не можешь снять маску, то скажи мне, если я позволю тебе остаться, какую пользу ты принесёшь моему королевству? — продолжил король.

Вопрос повис в воздухе, как испытание.

— Я избавляю людей от боли и страданий. Я пытаюсь помочь вашим людям ваше высочество. — ответил я без промедлений.

Король встал с трона и прервал меня так и дав шанс высказаться. Его голос был громок и зол.

— Помогаешь моим людям, говоришь? Избавляешь от страданий? — его тон был суров и почти обвиняющий. — Я их единственный спаситель! Я тот, кто будет определять жизнь каждого в этих стенах!

Он сделал шаг вперед, его глаза горели гневом.

— Какое право ты имеешь? Ты всего лишь чужак, пришедший из ниоткуда, скрывающий своё лицо за маской. — Он тяжело дышал, каждое его слово было пропитано гневом и гордостью. — Никто не дарует спасения в моём королевстве, кроме меня!

Все в зале замерли, их взгляды метались, между нами. Стражники напряглись, готовые действовать по приказу.

Я стоял молча, пропуская через себя каждое его слово. Его гнев казался непоколебимым, но я видел в его глазах не только ярость, но и страх. Он был напуган тем, что кто-то другой мог обрести власть над сердцами его народа.

— Я дарую тебе прощение, только в том случае, если ты будешь служить мне. ­— Произнес он, выдавив сильный не здоровый кашель.

— Ваше высочество, — начал я спокойно, — моя цель не в служении одному человеку, а в помощи всем, кто в ней нуждается. Мой дар не принадлежит королям или воинам. Он — для всех, кто ищет исцеления, независимо от их положения.

Король взглянул на меня с такой злобой, будто бы хотел пронзить меня одним взглядом.

— Вступай человек в маске… наш разговор окончен. Король махнул на меня рукой и позвал своего придворного и начал, что-то ему шептать.

Когда я развернулся, чтобы покинуть тронный зал, каждый шаг отдавался по каменным стенам дворца. Тяжесть его взгляда ощущалась даже спиной. Его слова, наполненные горечью и злобой, как тени, преследовали меня, пока я двигался к выходу. Придворные не скрывали своего презрения. Они холодно и молча выпроводили меня за пределы дворца. Я был незваным гостем, который вторгся в их святилище и устои. Двери за мной закрылись с тяжелым гулом, как печать, отделившая меня от этого места власти и высокомерия.

Выйдя на улицу, я почувствовал, как прохладный ветер охватил моё лицо и на душе стало легче. Вдали виднелись знакомые очертания храма, и я направился туда, где меня ждали те, кто действительно нуждался в помощи. Я медленно возвышался по каменным ступеням, и люди незримой рекой окружали меня, их лица полны надежды и смирения. Каждый шаг отдавался тихим шепотом их молитв, а протянутые руки касались моей темной робы так осторожно, будто в моем присутствии они находили ту самую частичку света. Некоторые опускали голову, шепча слова благодарности, другие, не смея говорить, просто смотрели мне в глаза. В их взглядах отражалась усталость от многолетних страданий и жестокой жизни, но также — новая надежда. Люди, не знавшие всей моей истории, видели во мне лишь спасителя.

День подступал к закату. В витражных окнах голубое небо сменилось на оранжевые оттенки. Закатные лучи мягко проникали через витражи собора, окрашивая пол в оранжевые и золотые оттенки. Я чувствовал, как каждый луч света касался меня, как напоминание о том, что время бежит неумолимо. Но я не мог остановиться. Люди всё шли и шли, каждый со своей болью, со своей надеждой, и я отдавал им всё, что мог. Мои руки едва двигались, но каждая молитва была для них важна, и я не мог оставить их в беде. В их глазах был свет — свет веры и доверия ко мне, и я боялся, что, если остановлюсь, этот свет погаснет. Тьма, которая когда-то захватила меня, теперь отступала перед этой безмерной волной чужих надежд. За моими плечами, чуть дальше, я заметил, как Эвалин осторожно наблюдает за мной. Её лицо выражало беспокойство, но она не вмешивалась, зная, что сейчас я делаю то, что должен. Эвалин действительно переживала за меня. Каждый раз, когда я чувствовал её прикосновение, её мягкие руки на моих плечах, я понимал, что она пытается напомнить мне о моих собственных пределах. Её беспокойство было очевидным, но она не говорила ни слова, зная, что в этот момент её присутствие само по себе поддерживало меня. Я чувствовал её заботу. Эвалин, несмотря на свою тихую натуру, всегда оставалась моим самым большим источником силы, когда казалось, что внутри меня уже ничего не осталось. Я повернул голову, встретив её взгляд, полный понимания и нежности. Она хотела, чтобы я остановился, хотя бы на мгновение, чтобы восстановить свои силы. Но я не мог.

Вскоре у входа мы услышали странные звуки. Гул шагов, постепенно нарастающий, громом разносился по коридорам храма. Мольбы людей, стоявших у входа, сливались в отчаянные крики, но стража неумолимо продолжала своё шествие. Металлический лязг доспехов и унисон шагов приближались, становясь всё громче и громче, словно неумолимый рок, готовый поглотить всё на своём пути. Эти звуки казались чуждыми святости храма, разрывая тишину и спокойствие, которое я пытался сохранить внутри этих стен. Шаги стали совсем близко, и дверь храма дрогнула от мощного удара.

Многочисленная стража короля начала свою жестокую работу. Удары посыпались на невинных людей. Казалось, что за их шлемами и масками не было ни капли сострадания — лишь холодная, безжалостная обязанность выполнять приказ. Люди падали на землю, закрываясь руками, пытаясь защититься от неумолимых ударов. Я видел, как глаза стариков, женщин, детей наполнялись ужасом. Их мольбы и крики сливались с грохотом доспехов, но не находили отклика в сердцах стражей. Каждый удар, каждый крик отдавались болью в моём сердце.

— Остановитесь! — вырвалось у меня, но голос утонул в шуме и хаосе.

Эвалин крепче сжала мою руку, её глаза горели слезами от ужаса происходящего. Я не мог стоять в стороне. Внутри меня вспыхнуло что-то, давно спящее — гнев и боль за этих людей. Тьма внутри меня колыхнулась, готовая вырваться наружу. Но вместе с этим я почувствовал и слабый свет, который поселил в моей душе голос Ветра, ещё не до конца забытый.

Ситуация становилась все хуже. Стража, увидев сопротивление, перешла от кнутов и дубинок к более смертоносному оружию. Один из них поднял странную полу деревянную, полу металлическую конструкцию, которая изрыгнула мимолетную вспышку, которая сопровождалась сотрясающим хлопком. В воздухе мелькнула искра, и вскоре крик боли прорезал шум толпы — один из молодых людей, вставших на защиту, упал на землю, сражённый выстрелом. Этот момент заморозил время. Крики людей стали громче, и страх окутал всех, как густой туман. Я видел, как молодые и крепкие люди бросаются к упавшему, пытаясь помочь, но паника захлестнула и их. Вскоре и вовсе эти пронзительные хлопки заполонили все пространство во круг. Хаос поглотил храм. Пронзительные хлопки, разрывавшие воздух, становились все громче и беспощаднее. Стража, казалось, потеряла всякое чувство меры и человечности — они стреляли в убегающих без разбора, без оглядки на то, что стреляют в спину безоружным. Паника распространялась, как пожар и в отчаянной попытке защитить своих близких, мужчины начали давать отпор с той же беспощадностью. Мужчины поднимали с земли палки, камни, и всё, что могло бы послужить хоть каким-то оружием. Женщины закрывали детей своими телами, а старики кричали, моля о пощаде, но никто не слышал их среди хаоса.

Закат, который когда-то обещал спокойствие и умиротворение, превратился в зловещий символ происходящего. Небо, теперь окрашенное багровыми оттенками, отражало жестокую и беспощадную бойню, разворачивающуюся внизу. Казалось, что сама природа смирилась с неизбежностью трагедии, которая поглощала город. Толпа, подобно разбушевавшейся стихии, уже не могла остановиться. В страхе и гневе люди рвались вперед, даже не осознавая, что уже пересекли ту черту, откуда нет возврата. Стражи, которым была дана команда подавить это восстание любой ценой, продолжали стрелять, размахивая мечами, не обращая внимания на отчаяние и страдания, которые их действия сеяли вокруг. Кровь лилась на камни, и стены, что раньше несли надежду и веру, теперь оставляли следы боли и смерти.

Выстрелы вокруг не умолкали, но был среди них один тот который заставил меня испытать животный страх. Мою правую ладонь охватило тепло. Такое нежное и обволакивающее. Я посмотрел на свою руку, в ней была ладонь Эвалин. По нашим рукам на каменный пол в начале тонкой струей, а затем и бурной рекой падали капли крови.

Мир вокруг меня сжался до одной единственной точки — Эвалин. Звуки выстрелов, крики, паника, всё это стало блеклой, незначительной картиной на фоне её лица, её улыбки, которая, несмотря на всё, оставалась такой же светлой и нежной, как всегда. Я ощутил её вес в своих руках, её тело было неожиданно лёгким, как будто она просто заснула, как будто вся эта бойня — лишь дурной сон. Моя рука, ещё недавно охваченная её теплом, теперь была пропитана её кровью. Это тепло ускользало, уходило, как песок сквозь пальцы. Я прижимал её к себе, стараясь не дать этому уходящему теплу исчезнуть. Её глаза были открыты, но уже не смотрели на меня. В них ещё светилась жизнь, но она медленно гасла, как угасающая звезда на ночном небе. Я чувствовал, как в груди зарождается безумие — страх, боль, гнев, всё смешалось воедино, вырывая из меня крик, который застыл в горле. — Эвалин… — прошептал я, но мой голос предал меня.

Я не мог поверить в то, что происходит. Не мог смириться с тем, что её жизнь ускользает прямо у меня на глазах. Она что-то хотела сказать, её губы едва шевельнулись, но сил не хватило. Я чувствовал, как её дыхание становится всё слабее, а её тело всё холоднее.

— Нет… нет… Эвалин, не уходи! — мои слова звучали беспомощно. Я сжал её сильнее, пытаясь удержать, будто моё тепло могло вернуть её к жизни, не позволить этому случиться. Но реальность была беспощадна.

Я сжимал её холодеющую руку, стараясь удержать в себе последние искры света, что когда-то горели во мне так ярко. Но чем сильнее я старался, тем сильнее этот свет ускользал, сменяясь багровым мерцанием, которое я так отчаянно пытался подавить.

—Прошу! Позволь мне в последний раз воспользоваться своим даром! — мысленно шептал я, чувствуя, как тьма вокруг меня начинала сгущаться.

Я смотрел на Эвалин, её лицо, которое ещё недавно было столь живым, теперь становилось бледным, почти прозрачным, как тонкая пелена. Её дыхание было едва слышным, и с каждым мгновением она становилась всё дальше. Моя боль была невыносимой, но внутри этой боли была и пустота, зияющая пропасть, которая хотела поглотить меня целиком.

Маска пульсировала багровым светом, пронизывая меня болью, которая казалась невыносимой. Она жгла моё лицо, оставляя ощущение, будто меня клеймят прямо сейчас изнутри. Я стиснул зубы, чтобы не закричать, пытаясь сдержать рвущихся на свободу демонов. Но в тот момент, когда боль достигла предела, я услышал голос. Тот самый голос, который, мне казалось, остался в глубинах черного озера.

— «Беда никогда не приходит одна. Один стук в дверь, и вот же она. Мы оба знаем финал, ты получишь сполна. Окрась знамена белого флага в цвета багровых рек, если начнётся война. Вот то, о чём просил ты, тяжела корона. Залатываешь раны, а они все кровоточат. Пожар на восходе, пепел с небосклона. Истекаешь кровью, не сдерживая стона. Имя дарую тебе Граф. Прими мои дары, дитя моё и неси волю Ансары в другие миры.»

Последняя искра света в моей душе иссякла. Этот голос, который я когда-то считал потерянным навсегда, теперь возвращался. Он был ближе, чем когда-либо, подобно тени, что следовала за мной все это время.

— Они все покинули тебя, дитя моё, — шептала она, ее голос становился почти ласковым, как если бы она пыталась утешить меня. — Все, кем ты дорожил, уходят от тебя. Эвалин, Ноир, Игнис. Но я… Я всегда буду рядом.

Мои руки дрожали, когда я смотрел на Эвалин, лежащую в моих объятиях. Когда её сердце замерло, а дыхание полностью прекратилось, мир вокруг застыл. В этот момент багровый свет вспыхнул, озаряя всё вокруг меня кровавым сиянием.

— Установи наше царство в этом мире, как мы сделали это в Целестии, — продолжала она, и теперь в ее словах была власть. — Эти люди… они будут с тобой считаться. Ты избавишь их от страданий. Ты даруешь им свободу, истинную свободу, которую они никогда не знали. — С каждым ее словом я чувствовал, как мир вокруг медленно затухает, и только этот голос становится единственным, что имеет значение.

Я уничтожен… Есть только лёд, но нет огня и на исходе дня лишь ее улыбки дверь. Я остался один в этом порочном кругу. Теперь душа моя пуста, а мир вокруг непрочный. В этот придуманный мир я попал невольно. Я в одиночество вплетён, как в странный и безумный сон и памяти больше нет лишь только холодный бред. Движенья нет, движенья больше нет.

***

Все когда-то умирает. И даже вечность имеет свой конец. Самое прекрасное, самое трепетное всегда мимолётно. Закрыв глаза навсегда, я вспомнила раннюю весну в Целестии, что длилась лишь пару недель, но в её краткости заключалось вся красота — нежные цветы, которые раскрывались лишь на мгновение, танцы бабочек, чей век был всего лишь несколько дней, но в этом танце они сияли так, как никогда больше. Помню звёзды, что падали с небес, словно слёзы вселенной, что озаряли тёмное небо. И пусть это сияние длилось всего мгновение, его сила была в том, что оно давало надежду, свет во тьме, смысл во времени, которое уходит. Закрыв глаза навсегда, я вспомнила самые прекрасные моменты — те, что были скоротечны, но от этого не менее бесценны. В этом и есть вся суть прекрасного: оно не вечно, но тем самым ещё дороже. Все эти мгновения затеряются во времени, как слёзы в дожде. Так и ты друг мой... Твой век был слишком долгим, но не для меня. Я всегда буду помнить тебя в золотых очертаниях, дарящим сбившимся с пути людям и ангелам свет Целестии. Твои слова, мягкий свет заката, что наполняли сердце теплом. Я прожила долгий век, слишком долгий, возможно, для этого мира. Но ты был и останешься для меня самым ярким из воспоминаний. И даже если тьма полностью поглотит тебя, знай, что я всегда буду твоим светом.

***

Багровый свет изливался из моих ладоней, я поднялся на ноги и шел на выстрелы, что пронзали меня, как сотни кольев. Я уже не чувствовал боли. Я не чувствовал ничего. Всё, что когда-то было важно, исчезло вместе с Эвалин. Подняв ладонь, вместо успокоения я начал нести лишь смерть. Стражники падали один за другим, их тела мгновенно рассыпались в прах, как будто бы сами небеса отвергали их существование. И лишь ветер теперь уносил их остатки, разбросав по пустому небу. Шаг за шагом, я нёс разрушение, оставляя за собой лишь молчание и пепел.

Медленным, но неумолимым шагом я двигался вперёд, словно буря, которая не встречала преград. Люди за моей спиной шли плотным маршем, их голоса сливались в единый гул, что разносился по улицам города. Я видел, как огонь факелов вздымался над толпой, освещая лица людей, охваченных отчаянием, надеждой и гневом. В их глазах горела решимость — они шли за мной, видя во мне спасителя или мстителя, но ни один из них не знал, какой тьмой я был объят изнутри. Баррикады рушились под моими шагами, будто бумажные. Стражники, поначалу сопротивлявшиеся, опускали оружие и падали на колени, осознавая свою беспомощность перед тем, чем я стал. Те, кто не осмеливались преклониться, бежали прочь, спасая свои жизни. Гул толпы становился всё громче. Люди шли за мной как река, как неуправляемая стихия, которая сметала всё на своём пути. Мы приближались к дворцу. Король мог только наблюдать из своих окон, как его власть ускользала у него из рук. Я продолжал идти вперёд, безмолвный, в сердце которого не осталось ни капли тепла.

Врата дворца с грохотом обрушились, подчиняясь моей воле. Я шагал вперёд, теперь уже в полном одиночестве. Огонь горел в глазах моих последователей, но их путь остался позади. Я вступил на территорию дворца, и стены, некогда казавшиеся величественными, теперь выглядели хрупкими перед разразившейся бурей. Стражники, патрулирующие залы, вскидывали оружие, когда я входил, но каждый щелчок моих пальцев завершал их жизни в одно мгновение. Тела падали, как сломанные куклы, их судьбы были решены без единого слова. Я не испытывал к ним ни жалости, ни ненависти — лишь безразличие. Гобелены, развешанные по стенам, начали полыхать, захваченные огнём, исходящим от моего присутствия. Они сгорали в мгновение ока, превращаясь в пепел. Каменные полы под моими ногами содрогались, а мраморные статуи, изображающие королей и богов, покрывались трещинами. Я слышал, как они ломались и крошились, когда я проходил мимо, как символы устаревшей силы, которой больше не место в этом мире.

Добравшись до тронного зала, я увидел его — короля, сидящего на троне, с видом величия, которым он так гордился. Его лицо, круглое и надменное, казалось, всё ещё хранило остатки былой уверенности. Но глаза… глаза выдавали его страх. Они беспокойно бегали из стороны в сторону, словно искали выход, которого не было. Он понимал, что в этот раз власть и титулы его не спасут. Я остановился перед ним. Огромный зал казался бесконечно пустым, несмотря на роскошные украшения и тяжёлые драпировки. Гул моего приближения ещё эхом отдавался в стенах, пока тишина разрасталась вокруг нас, как чёрная туча, нависающая над ним.

— Я сказал, что за этой маской лишь боль, — произнёс я тихо, но каждое слово прозвучало, как удар молота по камню. — Но теперь и ее больше не осталось.

Король, дрожа, отступил на шаг, его руки сжались на подлокотниках трона, пытаясь последними силами удержаться за власть. Маска на моем лице продолжала светиться багровым светом, с каждым моментом становясь ярче, как пламя, разгорающееся в тёмной ночи.

— Овца ни в праве вести стадо, — сказал я громко, чувствуя, как мои слова раскатами грома ударяли в стены пустого тронного зала. — Но истина такова: ты агнец, пришедший на заклание!

Моя рука взметнулась вверх, и зал озарился вспышкой.

От всей этой мощи стекла окон стерлись в мелкую пыль, которая вихрем улетела во двор. Тяжёлые занавесы взметнулись, как крылья мёртвых птиц, трепещущие в последний раз. Ветер зашумел, наполняя зал странным покоем. Я чувствовал его — Ветер, тот, кто всегда был рядом, всегда пытался направить меня на верный путь. Но теперь уже ничего нельзя было изменить.

— Ты опоздал, — прошептал я в пустоту, зная, что Ветер слышит.

Тихий шорох ветра ответил мне, его прикосновение было холодным и мягким. Он коснулся моего лица.

— Прости, что не уберег ее. Прости, что не смог уберечь и тебя, — произнес голос Ветра, его звучание было проникновенным и печальным.

Вскоре и он меня покинул, оставив за собой лишь дождь, что будет лить всю ночь.

Дождь барабанил по разрушенным витражам, его капли падали на мраморный пол, смешиваясь с пеплом. Тишина заполнила тронный зал, нарушаемая лишь равномерным стуком дождя. Я опустился на колени, чувствуя, как ноги больше не могут держать вес моего собственного горя. Мои руки поднялись к лицу, касаясь маски, пытаясь дотянутся до глаз. Слёзы, тяжёлые и редкие, падали сквозь пальцы на холодный камень. Это был последний раз, когда я плакал. Боль, которая копилась во мне годами, выплеснулась, но вместе с ней ушла и надежда. Я был один. Совсем один.

***

Словами Ветра

Сквозь гул толпы и хаос, мой слух уловил тонкий, едва различимый плач. Плачь той, что взывала на помощь. Она всегда мирно спала или смеялась на руках у Эвалин. Но теперь, когда её не стало, её голос, полный страха, взывал о помощи. Я пробирался через сломанные жизни вверх по лестнице в комнату, где меня ждал ребенок. Я поднял её на руки, и внезапно всё стало ясным. Её небесно-голубые глаза смотрели на меня с такой чистотой, что время на мгновение остановилось. Взгляд, полный невинности и света, врезался в мою душу, отгоняя последние остатки сомнений. Легкие, золотистые пряди волос на её голове сияли, как солнечные лучи в Целестии, едва окрепшие, но уже несущие тот свет, который я узнал бы среди тысячи других. Неужели Люциус был настолько ослеплен тьмой, что не заметил очевидного? Неужели его отчаяние затмило его разум, не позволяя увидеть то, что было рядом с ним? Или, может быть, он просто не мог поверить в это, погружённый в свою боль? Но в этот миг я понял — сердце не обманывает. Это не было простым совпадением. Я чувствовал её душу, её присутствие, которое всегда было рядом с ним, даже в самые тёмные часы. Она не ушла навсегда. Она жила в этом ребёнке, и эта маленькая жизнь была её последним даром, её наследием, которое будет нести свет дальше, несмотря на тьму, которая пытается поглотить и этот мир.

Я осторожно прижал её к себе, чувствуя, как её маленькие ручки тянутся ко мне в поисках защиты и тепла. Она была такой хрупкой. Спускаясь по каменной лестнице собора, я пробирался через толпу, не замечая шумов и глухого гула, который царил вокруг. Всё, что имело значение, — это маленькая жизнь, что держалась за меня. Когда я оказался за пределами площади, взгляд мой упал на одинокий дом, стоящий в стороне от всего этого хаоса. Дом был тихим, но свет в его окне мягко мерцал сквозь наступившие сумерки, обещая убежище от всего внешнего мира. Я постучался в дверь, держа её на руках, чувствуя, как каждый удар моего сердца повторяет стук в дверь.

Дверь приоткрылась совсем немного, и из-за неё выглянули большие голубые глаза женщины, полной сил, лет около тридцати. В её взгляде читалось беспокойство, она быстро оглядела окружающую местность, проверяя, нет ли угрозы. Но когда её глаза остановились на мне, в них мелькнуло недоумение. Я почувствовал, как её взгляд останавливается на ребёнке в моих руках, и её выражение смягчилось, хотя настороженность всё ещё оставалась.

— Кто вы? — спросила она, голос её был тихим.

— Я не причиню вам вреда, — сказал я мягко. — Её мать... — мои слова повисли в воздухе, и мне не нужно было продолжать. Она все поняла.

Когда я передал малышку в её руки, в ее глазах на миг вспыхнуло солнце — яркое и тёплое, как весенний день после долгой зимы. Она обняла ребёнка с такой любовью и нежностью, будто ждала этого момента всю свою жизнь. Её лицо осветилось нежной улыбкой, и тревога, которая еще мгновение назад царила в её взгляде, растворилась, уступив место тихой радости и умиротворению.

— Ты в безопасности, — прошептала она, прижимая девочку к груди, словно защищая её от всех невзгод мира. Я посмотрел на неё и увидел, что она действительно была той, кто мог дать этой малышке новую жизнь. Мир вокруг нас ещё дрожал от пережитых бурь, но в этой тёплой обители, освещённой её внутренним светом, я почувствовал, что этот ребёнок нашёл свой новый дом.

—Геральт. — Мило позвала она своего мужа, который с такой же теплотой смотрел на малышку.

Геральт подошёл ближе. В его глазах светилась безграничная любовь, и в этот момент он казался самым счастливым человеком на земле. Он протянул руку, осторожно коснувшись нежной щеки ребёнка, и его лицо так же озарилось тёплой улыбкой.

— Мари… это же чудо. Мы всегда мечтали о дочери, — ласково произнёс он, его голос дрожал от переизбытка чувств.

Мари обернулась к нему, и их взгляды встретились, полные взаимопонимания и любви. Я смотрел на них и понял, что сделал правильный выбор, оставив малышку в их руках.

— У нее есть имя? — Нежно прошептала Мари, не отводя взгляда от малышки.

— Абель… Ее зовут Абель. — с улыбкой произнес я.

— Абель… — Мари повторила имя шёпотом и её глаза вновь блеснули от счастья. — Прекрасное имя для маленького ангелочка.

Она прижала малышку к себе ещё крепче, а Геральт, положив руку на плечо жены, с восхищением смотря на Абель.

— Добро пожаловать домой, Абель, — сказал он мягко.

Я смотрел на них, чувствуя, как внутри меня разливается тепло, несмотря на всю тьму, которая охватила этот мир. Я сделал шаг назад, чувствуя, что моя роль здесь завершена.

— Берегите ее… — Тихо произнес я, поправляя медальон, что сверкнул, а шее Абель — тот самый подарок от старого друга, белый круглый медальон на чёрной верёвке.

Я повернулся и ушёл в ночь, зная, что в этом доме теперь горит свет, который уже не погаснет.

***

Двадцать лет спустя.

Город Кио уже не узнать. Некогда славящийся прогрессом и развитием, он теперь пребывает в тени своего нового правителя — таинственного человека в маске. Люди шепчутся о нём, словно о призраке, который незримо оберегает город, скрываясь в ночи, когда никто не видит. Одни называют его спасителем, другие — проклятием, но все знают одно: он всегда где-то рядом, следит и защищает. Церковь Адвентистов, что раньше проповедовала мир, надежду и свет Целестии, изменилась до неузнаваемости. Теперь её голоса раздаются громче, пропитанные жаждой власти и контроля. Их сказания о мессии, который должен был принести золотой свет, превратилось в нечто мрачное и фанатичное. Проповедники больше не говорят о спасении, они говорят о покорении. Целестия, некогда символ надежды, теперь стала знаменем войны.

Под руководством нового лидера Адвентистов, известного как Граф, мир стал погружаться во всё более тёмную эпоху. Деревни и города, некогда процветающие, горели в огне войн и разрушений. Это был жестокий приказ Графа — того, кто, когда-то являлся самым светлым среди ангелов, но теперь поглощённого тьмой. Граф был силен и мудр, но его пути были жестоки. Он охотился на своих бывших собратьев, уничтожая их одного за другим, под предлогом очищения. Каждый ангел, кого он карал, был для него шагом на пути к достижению своей цели — стать единственным, кто сможет вернуть благосклонность Творца. Он убеждал своих последователей в том, что их страдания — это цена, которую они должны заплатить за право вновь вернуться в священные сады Целестии, но за его словами, как и за его маской скрывалась крохотная надежда о искуплении. Люди Кио, других городов и деревень, потеряв надежду, жили в страхе перед Графом и его армией. Его жестокость была безгранична, и каждый новый поход был для него лишь шагом на пути к разрушению старого мира, чтобы воздвигнуть на его руинах новое царство.

Его черный плащ струился в темноте и казался полотном, созданным самой ночью, поглощающим свет и звук вокруг. Белоснежный фарфор его маски контрастировал с его седыми волосами и бледной кожей, делая ее еще более выразительной и загадочной. Его высокий и тощий стан был сильно искривлен, что придавало его фигуре худую форму. Его наполовину закрытые глаза выражали жажду, будто он давно пребывает в поиске чего-то подобно гончей на охоте. Это был уже не тот Люциус, которого мы все знали…

Но надежда все еще есть. Она вспыхнула, как давно забытое чудо. Когда тьма, казалось, поглотила всё, что когда-то было светлым и добрым, небеса решили подарить миру еще один шанс. Там, в безбрежной синеве, среди пепла сожжённых городов и золотого горизонта, который стал кроваво-багровым, появилась яркая вспышка, разорвавшая мрак. Это было не просто падение звезды — это было рождение нового солнца. Его свет был настолько ярок, что на мгновение весь мир застыл. Люди, страдающие под гнётом Адвентистов, замерли, взглянув ввысь. В их глазах загорелся тот самый огонь, который, казалось, давно угас. Каждый, кто увидел это явление, почувствовал прилив тепла и надежды. Звезда, падающая с небес, стало обещанием перемен. Она падала медленно, сопротивляясь тяжести этого мира, озаряя каждый уголок мира. Вспышки света охватывали землю, будто прощальные поцелуи небес, предвещающие новую эру. Но не все видели в этой звезде надежду. Для Графа, мрак которого давно поглотил его разум и душу, это было предвестием угрозы. Свет, столь чистый и могущественный, был для него непереносим. Он знал, что этот момент может стать переломным, и его власть — долгожданная и укреплённая тьмой — может пошатнуться. Но для простых людей это была не просто звезда. Это был знак того, что свет Целестии ещё жив, что даже в самые тёмные времена надежда всегда находит путь обратно в этот мир.

***

Топот ботинок разнесся по собору. Солдаты церкви бежали с донесением своему господину. Граф поднялся со своего трона и медленными уставшими шагами шел на встречу своим солдатам. Шаги Графа звучали, как приглушенные удары молота, что отдавались по каменным стенам собора, наполненным тенями. Пламя свечей замирало, словно само пугалось его приближения. Его черный плащ струился за ним, оставляя за собой едва уловимый след холодного шороха, как будто сама ночь сопровождала его. Он прошел через высокий арочный вход, ведущий в центральный зал, и его присутствие было, как всегда, одновременно грациозным и грозным. В зале стояли молодые солдаты, нервно перебирающие пальцами рукояти своих мечей. Как только они увидели Графа, они быстро склонили голову, боясь поднять взгляд на его властное и загадочное лицо.

— Докладывай. — тихо произнес Граф, и его голос прокатился по залу, заставляя солдата вздрогнуть.

Солдат глубоко вдохнул, прежде чем заговорить, его голос слегка дрожал:

— Ваше милость, у места падения звезды обнаружили... ангела. Его окружал свет. Ослепительный, как солнце.

Граф замер, его наполовину прикрытые глаза зажглись огнем интереса.

— Приведите его сюда. — Граф говорил почти шепотом, но каждый его слог падал, как камень в глубокий колодец тишины.

Солдат сглотнул, неуверенно кивая и тут же поспешил к выходу, чтобы выполнить приказ. В зале повисла напряженная тишина, словно сама ткань реальности настороженно замерла перед тем, что должно было произойти. Граф стоял неподвижно, его глаза горели ледяным огнем нетерпеливого предвкушения. «Ангел, сохранивший свои силы…» — его мысли лихорадочно кружились, но лицо оставалось безмятежным, как у статуи. Этой встречи он ждал давно — что-то давно утраченное и едва ли возможное снова прорезало его мрачные мысли, озаряя темные коридоры его разума. Медленные шаги эхом отдались по сводчатым потолкам собора. Граф шагнул вперед, его глаза, наполненные безмерным мраком, встретились с ярким ликом ангела.

Стража внесла пленника привязанным к носилкам. он был без сознания. Граф подошел ближе, чтоб рассмотреть его. И как же он удивился, когда увидел молодого человека в белых одеяниях, который как две капли воды был похож на прежнего Люциуса.

Граф застыл, ошеломленный видом пленника. Этот юноша, едва дышащий, его кожа белая и безмятежная, словно высеченная из мрамора, был как две капли воды похож, на того, кем некогда был Граф — чистого, незапятнанного тьмой. Граф ощутил, как будто его сердце, давно ставшее холодным и бесчувственным, дрогнуло под наплывом странного, почти забытого чувства. Он застыл на мгновение, вглядываясь в лицо молодого человека. Это было невозможно. Поднеся руку к неподвижному лицу пленника, Граф почувствовал легкое тепло, исходящее от его кожи, и нечто, что он уже не надеялся вновь ощутить — сияние, чистое и светлое, как солнечный свет Целестии.

— Ты моя светлая сторона... — прошептал он, почти срываясь на глухой шепот. Тот, кого я потерял, погрузившись в черное озеро… — прошептал он.

Слова сорвались с его уст, как молчаливое признание. Граф отдернул руку, испугавшись чуждого тепла, и на миг, долгий, как целая жизнь, почувствовал, что перед ним предстала его собственная потерянная душа. Граф застыл, завороженный теплым сиянием, которое жило и дышало в юноше. Оно обвивалось вокруг его руки, как поток света, который пытался проникнуть сквозь черные воды, что давно омрачили его сердце. Мгновение он позволил этому свету приблизиться, ощутил его как нечто родное, как потерянный голос, который взывал к нему из прошлого. Но тьма, глубоко укоренившаяся в нем, была сильнее. Черные тени цепями, вырвались из его сущности, отталкивая свет, разбивая его, как хрупкий стеклянный сосуд. Сияние угасло, отступая, как солнечный луч, встречающий стену непроницаемого мрака. Граф с болью отдернул руку, отдалившись на шаг. В его глазах блеснуло непрошенное сожаление, искра чего-то теплого и почти забытого, но лицо его вновь стало мрачным и суровым.

— Отправьте его в отдаленную тюрьму. Я займусь им позже. Громкий приказ Графа разнесся по комнате.

Стражи быстро подняли носилки и, стараясь не смотреть на своего господина, потащили юношу прочь из зала. Гулкий звук шагов нарушал тишину, пока они не исчезли в тени коридоров. Граф остался стоять один в опустевшем зале, его приказ, как тяжкий груз, повис в воздухе. Тонкие пальцы сжались в кулак, словно он пытался удержать ускользающее от него чувство — что-то давнее, теплое, почти болезненное, чего он не позволял себе чувствовать. Его взгляд метнулся к окну, где ночное небо затянули тяжелые тучи, поглотив последние проблески закатного света.

Граф вышел в сад собора, где они когда-то в последний раз сидели с Эвалин. Он подошел к ее могиле и положил руки пытаясь почувствовать ее тепло. Холодная плита, казалось, поглощала слабое тепло его рук, лишая его и малейшей возможности ощутить то, что он когда-то знал. Граф медленно опустился на колени, его пальцы скользили по гравировкам на камне, которыми он сам увековечил имя Эвалин. Слова на памятнике тускнели, но память о ней оставалась жгучей и неизменной. Его взгляд стал тяжёлым, голос — низким и едва слышным:

— Как давно это было, Эвалин… Я помню твою заботу и тот свет, что ты дарила. Это был единственный свет, к которому я когда-либо стремился. Он провел рукой по холодному камню, словно пытаясь согреть его остатками своей израненной души.

Конец