Обиженная принцесса

Глава первая

Сента аккуратным незаметным жестом оправила бирюзовые складки парадной мантии, которая сверкала поверх пышного платья синей шпинелью и серебром. Она не видела Рассэла больше года, и против её воли сердце билось взволнованно и быстро.

В парадном зале даркийского дворца с панелями из морёного дуба и гобеленами на морские сюжеты всё было готово к приёму бывшего марианского посла, а ныне — жениха троюродной сестры короля. Союз Сенты и Рассэла должен был скрепить мир между Даркией и Марианом — и чувства принцессы по этому поводу были весьма противоречивыми. Жгучая смесь обиды и надежды, стыда и радости плавилась теперь внутри неё.

Все ждали лишь короля, и, когда Шамданар Энтазирский в отделанной горностаем лазоревой мантии и звякающей орденской цепи с топазами вступил в зал и занял своё место на резном троне из чёрного дерева — действие началось.

Подобрались сверкающие галунами морского флота придворные, выравнивая ряды, протрубили герольды в синих камзолах, громко возгласил титулы Рассэла церемониймейстер с жезлом из китовой кости в руках — право, там было и нечего в этот раз возглашать, потому что послом тот больше не был, а другими титулами марианцы обычно и не обзаводились.

Сента считала вдохи, выпрямясь и глядя прямо перед собой, в противоположную стену зала, на изображающий морскую бурю гобелен. Ей казалось, что она на весь зал пахнет нафталином и лавандой — платье, роскошнее которого она в жизни не надевала, было не её собственное, а церемониальное, и доставалось из гардероба редко, лишь по торжественным случаям вроде помолвки.

Помолвка! Сердце заходилось истошным стуком, и принцесса уже всерьёз начала опасаться, что опозорит Энтазирский королевский род совершенно простецким обмороком во время торжественной встречи жениха.

Тот прибыл в полном одиночестве — существенно опередил своих товарищей по посольству, спеша скорее увидеть невесту. Мог бы подождать и приехать во главе большой свиты — но для Рассэла живые чувства всегда были важнее статуса.

Как Сента ни старалась разглядывать гобелен и только его, взгляд её неосознанно метнулся к вошедшему.

Волосы отрастил! Как идёт ему!

Сердце, как берег прибоем, захлебнулось радостью, но тут Сента обнаружила, что взгляд тёплых, сияющих любовью карих глаз Рассэла направлен не на короля, а на неё, и поспешно приподняла подбородок, вновь возвращая своё внимание гобелену.

Сквозь истошный стук пульса она пропустила все церемониальные приветствия в попытках пересчитать барашки на вышитых пенных волнах. Тёплый взгляд, однако, как ей казалось, жёг щёку, но волевым усилием она запретила себе поворачиваться к жениху. Оставалось надеяться, что ей удалось удержать лицо, и ничто не выдаёт её бешеное волнение.

Рассэл А-Ларрес перестал существовать для неё в тот день, когда она умоляла его остаться с нею, а он — он попросту проигнорировал все её отчаянные просьбы и мольбы, и уехал, уехал в свой Мариан!

Нет-нет, как бы ни билось теперь предательское сердце — у неё, у принцессы из славного Энтазирского рода, ещё есть гордость!

Она незаметно вцепилась пальцами в жёсткое кружево манжеты в попытках вернуть себе мужество.

От обиды глаза закололо слезами. Память о пережитом унижении и отказе придала Сенте сил, и взгляд её стал твёрд и безразличен.

Когда брат, взяв её за руку, вывел вперёд и объявил о помолвке, она могла гордиться ледяным выражением своего лица. Теплоту во взгляде Рассэла сменило недоумение: он причин этой холодности не понимал. Интригой, которая позволила ему вернуться в Даркию полноценным женихом, он был крайне доволен, и ожидал от возлюбленной радости, а не столь холодного приёма.

Недоумение, впрочем, не помешало ему сделать всё, что полагалось по церемонии. Повернувшись к Сенте, он выполнил традиционное даркийское приветствие: прикоснулся указательным и средним пальцем сперва ко лбу, затем к груди напротив сердца, после поклонился. Даже формальные, церемониальные эти движения были наполнены чувством. Он словно признавался без слов: думал о тебе, люблю тебя.

Лёгкими перьями взметнулись ко лбу и пальцы Сенты; вот к сердцу опустить их было тягостно — как будто достаточно было одного этого невесомого прикосновения, чтобы оно прорвало все преграды и сквозь жёсткий корсет из китового уса и слой тяжёлой парчи вырвалось наружу, прямиком к Рассэлу. Однако она, игнорируя этот вопрос, с видом величественным и строгим завершила приветствие реверансом.

Король вновь взял её руку в свою и, проговорив положенные церемонией слова, протянул её ладонь к Рассэлу.

Тот принял руку наречённой — девичьи кружевные перчатки соприкоснулись с шёлковыми мужскими — и от этого ожидаемого прикосновения Сента вздрогнула и невольно взглянула в глаза жениху.

В глазах тех не было ответного холода, а только стоял вопрос: «Что случилось? Почему так печальна?» — и Сента отвела взгляд. Он успокаивающе погладил её большим пальцем по ладони: мол, во всём разберёмся, не переживай!

Как шквал, налетела обида и досада: даже не понимает! Даже не чувствует, в чём суть их размолвки!

Рассэл приехал в Даркию пять лет назад, марианским послом. Сперва они нечасто пересекались, да ещё и в условиях скованности этикетом, так что знакомство их было номинальным.

Но пару раз случилось попасть им в неформальные ситуации, и раскрыться друг перед другом живо — и так зародилась их взаимная симпатия. Сента, правда, знать не знала, что привлекательного в ней мог найти посол — а вот она…

Троюродная сестра короля — хуже пятой ноги у собаки. Ненужная и совершенно лишняя принцесса, от которой и толку нет, и сбыть некуда, потому что равных по статусу женихов поди найди. Сенте приходилось жить при дворе и подчиняться всем его правилам — но всегда и везде она была на периферии. Дальняя родня. Запасная принцесса. Лишняя.

Ей не давали настоящей жизни — как можно! принцесса из правящей династии! — и этикет возводил между нею и мужчинами непреодолимую стену. Жениха ей, после пары неудачных историй, не искали — у короля были и родные сёстры, и племянницы, которых нужно бы пристроить вперёд. Места Сенте не было ни в политике, ни в придворной жизни — другие женщины королевской семьи держали в своих руках всё, чем полагалось заниматься принцессам.

А Рассэл — Рассэл был настоящим. У них там, в Мариане, этикет был детской страшилкой из сказок. В Мариане привыкли жить просто и любить открыто. Конечно, посол старательно выучил все местные правила, чтобы соответствовать даркийскому двору и не навлечь ссору на их государства, но всё же эту исконную живость было у него не отнять.

Конечно, Сента его полюбила — как не полюбить того, кто видит в тебе не лишнюю принцессу, а живую девушку?

Статусами они были примерно равны — хотя к Мариану, конечно, все относились весьма снисходительно, но так и она сама — чай, лишь бы сбыть за хоть приблизительно подходящего по знатности жениха! Рассэл ухаживал за ней открыто, и дело шло к тому, чтобы официально просить её руки.

И в этот сладкий и славный момент, когда Сенте уже было казалось, что жизнь её совсем наладилась, — в этот момент приграничный герцог Таркезарский ничего лучше не придумал, чем учинить кровавую вражду с марианским кланом у своих владений!

Герцог был упрям и силён, и у короля не сразу получилось призвать его к ответу. А вот реакция повелителя Мариана была скорой и категоричной: он отозвал посла от даркийского двора.

Ах, как Сента тогда плакала!

Никто ещё не знал, чем кончится. Восточные земли Даркии перебаламутились герцогом Таркезарским, начался мятеж. Соседний марианский клан тоже сидеть тихо не собирался — приграничные стычки становились всё злее. Всё шло к тому, что Даркия и Мариан могли надолго увязнуть в войне, и…

И не видать тогда Сенте возлюбленного, никогда, никогда, ведь она останется здесь, а он вернётся к себе!

Нет, нет, с таким исходом принцесса смириться не смогла!

И чего ей стоило выбраться из дворца тем вечером — теперь и вспомнить страшно. Пришлось и подкупать, и обманывать — никогда раньше в столь чёрные дела она не замешивалась, и стыд её до сих пор жёг огнём, особенно за снотворное, подмешанное доброй старушке-нянюшке, которая уж точно не пропустила бы, что дитя из постельки пуховой выбралось да в бархатный мужской плащ завернулась, пряча свою личность.

Стыд перед нянюшкой был мучительнее всего — она ведь поняла, голубка, кто и что над ней сотворил… но и слова упрёка не сказала, лишь посмотрела беспомощно и жалко сквозь свои белёсые ресницы, когда наутро увидела воспитанницу заплаканной и совсем больной.

Да, Сента вырвалась из дворца, и да, совсем в одиночку по вечернему городу дошла до дома посольства — невиданное безрассудство! — и разбудила Рассэла, стуча и стуча, пока не отворил.

Какой скандал поднялся бы, если бы кто мог их видеть! Наедине, ночью, в совершенно неподобающем виде — она в плаще поверх ночного платья, он вообще в халате! Кто б узнал — репутация её погублена была бы в миг, но Сента об том даже и не думала тогда.

Она пришла к любимому — просить остаться с нею. Не уезжать. Сложить с себя полномочия посла, сыграть свадьбу и остаться тут, в Даркии. Казалось бы, чего проще? Какой ответ может дать мужчина, когда возлюбленная молит его о любви? Разве возможно, чтобы сердце влюблённого не дрогнуло?

Вспоминая, на какой чёрный позор пошла из-за недостойного, Сента чувствовала себя особенно униженной от того, что не сомневалась в его ответе — и что девичьи её мечты в этот момент были отнюдь не скромными, и она вполне рассчитывала на то, что брак их свершится несколько ранее, чем будут ими принесены святые обеты пред алтарём.

Ах, воистину многое может простить мужчине женское сердце — но только не тот позор и не то унижение, на которые добровольно пошло ради него!

Ответ был совсем не тот, как ожидалось Сенте. Вежливо, но твёрдо Рассэл утвердил, что должен ехать, потому что без него замирить противников будет невозможно, а без этого примирения и свадьбы не сложится.

Насколько же мучительно горько было теперь Сенте вспоминать, что вместо того, чтобы гордо развернуться и уйти…

Она заплакала горько и принялась уговаривать. Искать аргументы. Убеждать.

Так низко она пала перед ним — и всё напрасно!

В конце концов она всё же убежала — но точно не гордо, а раненой птицей потащила крылья по мостовой. Он пытался догнать, объяснить что-то — Сента тогда развернулась и ответила, яростно, горько! Слова эти тут же и выветрились из её памяти, и точную фразу она не смогла бы теперь припомнить — помнила лишь ошеломлённые, полные боли глаза Рассэла.

Удачное что-то пришло на язык: замер он посреди улицы и позволил ей уйти, а на другой день уехал.

А Сенте оставалось лишь оплакивать — и погибшую любовь, и погибшую гордость.

И вот теперь, недоумённый вопрос в его тёплых глазах казался ей новой насмешкой, и заставлял её каменеть лицом и леденеть взглядом. Да, прошлое она уже никак изменить не могла — но в её силах было показать, что её саму с этим прошлым ничто уже боле не связывает!

Глава вторая

Нет-нет, она вовсе не пытается принарядиться! Просто, она же принцесса, нужно же выглядеть достойно, да?

Так убеждала себя Сента, вертясь на другой день перед зеркалом в раме из морёного дуба и поминутно требуя у камеристки поправить то кисти шали, то перья в причёске.

Сегодня предстояло официальное свидание с женихом — прогулка по заливу на небольшой шхуне и обед. Красивая даркийская традиция, родом из языческого прошлого, когда невест принцев и женихов принцесс так представляли Морскому богу и трепетали пред его вердиктом. Давно осталось в прошлом язычество; а традиция осталась, только теперь говорили, что свидание это помогает наречённым сблизиться и вступить в свадебный день увереннее и спокойнее.

Милая традиция не снижала нервозность Сенты, а, наоборот, многократно увеличивала её. Вчерашний официальный приём не предполагал свободных бесед, и они с Рассэлом и словом не перемолвились сверх протокольных фраз, но сегодня!..

Свидание это на юте пройдёт почти наедине — только слуги будут ждать на отдалении распоряжений. Разговора не миновать, а Сента, как ни готовилась к нему, так и не смогла придумать, как себя повести.

Ей важно было теперь вернуть попранное достоинство; показать Рассэлу, что она теперь совсем уже не та, и ничто не связывает более нынешнюю принцессу Энтазирского рода и ту влюблённую девчонку. Но как, как показать, если пальцы дрожат, и сердце дрожит, и также, верно, будет дрожать и голос?

Сента для пробы позвала служанку, уже убежавшую было за другой шалью в соседнюю комнату.

Опасение подтвердилось: голос дрогнул.

«Не идти? Но как не идти?» — вопрошала она себя, глядя в зеркало, теребя в руках любимый резной гребень и ещё больше нервничая от своего испуганного суматошного взгляда, совсем не подобающего принцессе!

— Вы изумительны, госпожа, — неверно растолковала её состояние горничная, с гордым видом поправляя в последний раз топазовую заколку в локонах. — Господин А-Ларрес глаз отвести не сможет! — в голосе её звучало большое самодовольство, будто целью всей её жизни и было потрясти господина А-Ларреса видом её драгоценной принцессы.

Взглянув на своё отражение уже иначе, Сента признала, что с горничной трудно не согласиться. Наряд удачно скрадывал недостатки её фигуры: слишком высокий для девушки рост, слишком широкие плечи и неизящные руки. Подкрашенные брови и ресницы красиво выделяли глаза — обычно светлые волоски Сенты сливались с кожей, и лицо казалось невыразительным и блеклым. Даже волосы так удачно собрали и закрепили, что они выглядели не такими жёсткими!

Нет, нет, едва ли Сента бывала красивее, чем сегодня. И Рассэл, который видал её всякой — она чуть вздрогнула, понадеявшись, что скудность освещения во время её ночного визита не позволила ему рассмотреть её недостатки совсем уж открыто, — Рассэл точно будет очарован!

Мысль эта очень приободрила Сенту. Какая девушка не почувствует себя лучше, уверившись, что встретит бывшего в самый рассвет своей красоты, в самом удачном своём облике?

Расчёт её был верен; лицо жениха, встречающего её на дубовой палубе шхуны, засветилось восхищением, и комплименты он выговорил отнюдь не шаблонные. Восхищение это придало Сенте сил, и ей удалось и лицо удержать холодным, и взгляд устремить в водную даль, и даже не вздрогнуть, когда он предложил ей руку и отвёл её мимо мачт и такелажа к столику на юте, где слуги уже расставили лакомства и напитки.

Сента устроилась с достоинством, так и не взглянув на Рассэла. Заняла себе руку бокалом и сделала вид, что более всего на свете заинтересована чайками, которые с криками кружили неподалёку над берегом, заметные на фоне черепичных крыш и парадной гранитной набережной. Из-за этого она не видела, как восхищение и любовь во взгляде Рассэла сменились тревогой, потом задумчивостью. Он то поглядывал на неё, то снова отводил взгляд, и совсем ничего не понимал.

За спиной послышались команды, зашуршали паруса и снасти, корабль качнулся — отшвартовывались. Парадный круг по заливу, в котором стояла столица, должен был занять часа полтора, и Сента уже в первые пять минут поняла, что выглядит крайне глупо с этим своим демонстративным интересом к чайкам и набережной, на которой столпилось достаточно зевак, желающих поглядеть на водную прогулку принцессы.

Она не отваживалась скосить глаза на Рассэла, почти уверенная, что он смотрит на неё и тут же заметит. Но что-то же нужно было делать, да? Да?

Паника и волнение опять лишили её самообладания; она поспешно поднесла бокал к губам, но чуть не расплескала напиток себе на платье, и совсем уж смешалась.

— Если бы ты прямо сказала бы мне, в чём проблема, — вдруг заговорил Рассэл, от чего она повторно чуть не расплескала бокал и поспешно потянулась за салфеткой, на всякий случай, — то дело пошло бы более продуктивно.

Голос его был спокоен и сдержан; вот уж у кого точно не было никаких, никаких проблем с тем, чтобы вести себя с достоинством! О да, у него таких проблем не было никогда, никогда!

Со злостью вспомнив миг своего унижения, Сента стрельнула в жениха яростным взглядом, крепче сжала шаль на груди и нанесла удар, истово желая разрушить, наконец, эту стену его спокойствия, и заставить его потерять достоинство так, как его потеряла она:

— Я этого брака не просила!

Растерянно хлопнули ресницы Рассэла — всего мгновение, единственное, что показало, что удар её достиг цели, — и тут же невозмутимыми его губами было произнесено спокойное:

— Ты не хочешь за меня замуж?

И это спокойствие, это умение всегда и везде держать себя в руках — особенно вывели из себя Сенту. Она не видела, что спокойствие это мнимое, что это просто многолетняя привычка дипломата скрывать свои истинные чувства и держать лицо, — ей казалось, что он в самом деле и есть такой непробиваемый и бесчувственный.

Она поставила бокал на столик так резко, что всё же расплескала напиток, которого так и не отведала, и язвительно воскликнула:

— А разве это кого-то интересует?!

Он тут, видите ли, сам за них обоих решил! И когда ему уезжать, и когда возвращаться, и когда им жениться или не жениться! Конечно, ему чувства не важны вообще! Его интересуют только его стройные политические планы!

От злости и обиды задрожали пальцы. Сента поспешно схватила и откусила медово-сочный абрикос, чтобы чем-то себя занять и скрыть своё состояние. Тёплый сок неприятно прошёлся по коже, оставляя на ней сладкий липкий след.

— Мы не предполагали, что Его Величество станет тебя неволить, — ударил ей в уши прохладный голос, дрогнувший в конце явным недовольством.

Это было недовольство собой: он не хотел оправдываться, но её нападение оказалось таким внезапным для него, что невольно именно попытки оправданий и вырвались наружу.

Сента неверно отнесла его недовольство к её поведению: мол, что за странные истерики от принцессы?

Её аж передёрнуло. Подумав, что это от порыва морского ветра, она поправила тяжёлую шаль с пышными синими кистями, пытаясь защититься и от ветра, и от его взгляда.

Король, конечно, не стал бы неволить. Но их с Рассэлом взаимные симпатии были ему известны, и, получив предложение от марианской стороны, он счёл его более чем удачным и послал согласие, и лишь потом уведомил о деле Сенту.

По совести сказать, её нынешняя злость была более обусловлена тем, что она совсем не была уверена, что, спроси брат её мнения, у неё хватило бы силы и достоинства отказаться.

Точнее, в сердце своём она была уверена в совершенно кошмарном обстоятельстве, которое погружало её в ледяную пучину стыда: она бы согласилась.

Брат, сам того не ведая, оказал ей большую услугу, оставив возможность сохранить хоть капельку чести, и теперь очевидная ложь не желала выходить наружу словами, но потребность ударить Рассэла и разрушить его защиту была сильнее.

— Его Величество поставил меня перед фактом, — сухо, будто рот её был набит перьями, выговорила Сента, возвращая своё внимание чайкам, которые, впрочем, уже едва виднелись далеко за кормой. В этот раз она была вполне собой довольна: ей удалось показать себя равнодушной и сильной.

На юте воцарилось молчание, нарушаемое плеском волн да шелестом снастей и скрипом мачт. Рассэл, конечно, прекрасно умел владеть собой, но он всё же был влюблённым мужчиной, который преодолел немало трудностей и совершил немало подвигов, чтобы получить право сочетаться браком с любимой, и слова Сенты оказались для него слишком неожиданным и страшным ударом.

Он шутя справлялся с такими ударами в политических делах, и прекрасно умел держать лицо; но удара от любимой не ждал, и теперь не мог совладать с волнами боли и обиды, с потребностью оправдать себя, защититься и перейти в ответную атаку. И теперь он тихо считал вдохи и выдохи в попытках взять себя в руки.

Сента догадывалась, что удар её будет страшен, и хотела этого, и мечтала об этом: ответить ему такой же болью, какую он тогда причинил ей, заставить его чувствовать то, что чувствовала тогда она!

Она опять не решилась взглянуть на него хоть краем глаза — он бы точно заметил её интерес — но слышала, что дыхание его было неправдоподобно размеренным и медленным, и по этому догадалась, что он пытается успокоиться, а значит, ей удалось попасть. Минуту, две — это тянулось и тянулось, а его дыхание было всё таким же размеренным и контролируемым, и Сенте стало страшно до ужаса, прошедшего волной вдоль позвоночника.

Она, конечно, хотела нанести ему удар, но она не думала, что сможет нанести столь глубокий удар!

Она не выдержала и всё же взглянула — но он сидел спокойно и прямо, глядя на рей бизань-мачты, и лицо его было совершенно спокойное и ровное, и…

Сердце Сенты пропустило удар: он не заметил, что она посмотрела на него. Взгляд его был совсем пустой, невидящий, и она, осмелев, посмотрела на него дольше и заметила, что он ещё и нервно теребит льняную скатерть рукой.

Она поспешно отвернулась, не зная, куда теперь бежать от собственного смятения. Желанная победа — достала, уязвила! — не принесла ей ни грамма того торжества, о котором она мечтала ночами, воображая, как бросит ему в лицо злые и язвительные слова.

За те минуты, что стояла тишина, он успел передумать многое. Что, конечно, за год чувства её остыли — зачем девушке кавалер, который пропадает так надолго? Что, верно, теперь её сердце отдано кому-то другому, ведь, опять же, у неё был целый год, чтобы найти утешение в чужих объятиях. Что вся эта политическая интрига с браком, которого он так тщательно добивался, думая, что и она желает того, стала для неё ловушкой. Что он, нежеланный, нелюбимый, явился теперь разрушить её жизнь — которую, возможно, она уже хотела связать с кем-то другим.

Можно было сказать себе: «Да полно! Женюсь, увезу её в Мариан — и всё забудется, и она привыкнет, и снова меня полюбит». Но у Рассэла был перед глазами пример друга, который так и сделал однажды, — и которого не полюбили, но возненавидели. И был пример брата — который, осознав, что не мил, отпустил жену, и это стало первым шагом к завоеванию её сердца.

Всё внутри кричало, что нужно идти первым путём. Что это надёжный, проверенный веками путь, и что провал на нём Эрьена — это всего лишь статистическая погрешность. «Стерпится — слюбится», — твердили люди веками.

Она же любила его? Любила, любила! А значит — может полюбить вновь!

…но в сердце мучительно ныл червячок: а если нет?

Разве можно начинать брак с насилия? Разве можно добиться любви силой? На что он рассчитывает? Что она сломается?..

Что она сломается.

Верное, честное слово было найдено и произнесено внутри его головы.

«Стерпится — слюбится» — это про то, как человек ломается. И кто-то, и даже многие, наверное, в самом деле — ломаются.

Как только он осознал это, для него было всё решено, потому что он скорее бы умер сам, чем позволил бы сломать Сенту.

— Ну, — подвёл он итог своим размышлениям тем единственным, что оставалось ему сказать теперь ей, — если ты мне откажешь, полагаю, до войны не дойдёт.

В середине предложения прозвучал нарочитый и очень фальшивый смешок: он напрасно попытался сымитировать свою привычную иронию. Выговаривать эти слова было почти физически больно.

Сента застыла с вазочкой креветочного мусса в руках, не успев взяться за ложечку.

— Откажу? — не поверив, переспросила она, всё же взглядывая на него: он что же, всерьёз?

Помолвки между людьми их уровня не отменяются из-за капризов бесправных девчонок. Дороги назад не было с того момента, как король отправил согласие.

— Сента, — мягко произнёс Рассэл, и по тому, как ровен был его голос теперь, стало понятно, что миг потрясения остался позади, и что он вполне овладел собой. — Твоему брату не сдался этот брак. Он согласился только потому, что думал, что того хочешь и ты.

Мягкость эта давалась ему чудовищным напряжением воли. Хотелось согласиться с ней и уцепиться за идею, что да, что-то отменять уже поздно, что всё предопределено.

— Но он уже согласился! — мятежно возразила Сента, невольно подпитывая его надежды, и зачерпнула ложечкой своего любимого креветочного лакомства. — Этого не отменить!

Он почти дрогнул. Если бы брак с ним был так уж ей неприятен — она бы сейчас не высказывалась так категорично, ведь правда? Она уцепилась бы за любую возможность отказать, ведь так?

И всё же он не позволил себе поддаться искушению. Он ответил то, что было правдой, которую он хорошо понимал:

— Ну что ты, Даркии и Мариану теперь ссориться не с руки. Эпизод неприятный, конечно, — согласился он, — и несёт репутационные потери и тебе, и мне, но мы с Его Величеством легко договоримся.

Проглотив мусс, Сента не почувствовала никакого вкуса и недовольно взглянула на жениха. Сцена шла совсем не по её плану! Ей хотелось видеть напротив врага, насильника, безразличное чучело, которое интересуют только его планы! А он!

— Как тут можно договориться! — зло возразила она, вонзая ложечку в мусс до дна, с силой.

— Религиозные противоречия, — тоном «само собой разумеется» пояснил Рассэл, и Сента вздрогнула и уронила немного мусса на скатерть.

В самом деле.

И даркийцы, и марианцы называли себя христианами, но относились к разным ветвям этой религии и друг друга почитали еретиками. Конечно, речи не могло быть о том, чтобы обвенчать марианца и даркийку!

Но и марианский митрополит, и даркийский архиепископ издали соответствующие бумаги, признающие таковое венчание действительным. Это было полной профанацией и ересью, но обе церкви пошли навстречу политикам и согласились освятить этот брак ради мира между странами.

Честно говоря, Сента впервые задумалась о том, как Рассэлу удалось это провернуть — а проворачивал дело, однозначно, именно он! — но теперь, когда он это ей сказал, ей стало определённо ясно, что брак их в принципе никогда и не был возможен, и гораздо сложнее его устроить, чем расстроить. И что человек, которому безразлична она и её чувства, точно не стал бы так из кожи вон лезть.

Открытие это никак не сочеталось с тем, во что она теперь верила, и она не знала, что и думать.

Глава третья

Рассэл с некоторым недоумением наблюдал, как Сента нервным движением зачерпывает свой мусс, вроде бы несёт ложечку ко рту, по дороге передумывает, с неизящным звуком отправляет мусс обратно в вазочку, резким движением его мнёт, снова зачерпывает — и так опять, по кругу.

Надо отметить, что разгадывать причины её нервозного поведения ему в этот момент совсем не хотелось.

Он устал. Тогда, год назад, он рванул на границу, потому что знал, с кем, о чём и как говорить. Следующие несколько месяцев он провёл, практически не вылезая из седла и договариваясь, договариваясь, договариваясь — со своими и с чужими, с лояльными и с враждебными… он то нёсся в Мариан, поднимать кого-то из А-Ларресов на помощь, то возвращался в Даркию, чтобы лично поговорить с местным вельможей, то снова нёсся в один из приграничных кланов — убеждать, уговаривать, переигрывать… Несколько раз уже казалось, что всё обошлось; пока не взбрыкивал новый неучтённый игрок, которому тоже хотелось ввязаться в делёж земель и благ.

И вот, когда каким-то чудом всё увязалось на границе — нужно было достичь соглашения с даркийским королём, с церковниками обеих стран… Ах, да лучше десяток королей, чем один церковник! Когда бы не Тьер и Рэми, Рассэл с ними нипочём не совладал бы!

Улаживать, спешить, поминутно опасаться, что теперь, когда он уехал от границы и не контролирует ситуацию там лично, всё расстроится, сорвётся, снова завертится…

Нет, едва ли в жизни Рассэла бывал год, хуже этого. Только одно и держало его всё это время: мысль о Сенте, о том, что она ждёт его, что он делает всё это ради неё.

То, что Сенте теперь виделось как унижение и позор, — в его глазах было смелым признанием в любви. Он осознал, как дорог ей, как важен для неё, и пообещал себе сделать всё, чтобы вернуться как можно скорее, и вернуться уже официальным женихом. Действия, энергичные и успешные действия, — это был его ответ на её мольбу.

И теперь, когда он со всем справился, когда он со всем совладал, в последний торжествующий момент — женщина, ради которой он всё это делал, говорит, что не желает выходить за него замуж!

Та, ради которой он столько перенёс, уверяет теперь, что ей это совсем не нужно!

Одним ударом Сента обесценила все его усилия и победы, и это надломило его. Он столько сделал… стольким пожертвовал… ради чего? Ради «я не просила этого брака» и холодного чужого взгляда?

Первым побуждением было закрыться, замкнуться, ответить ударом на удар, защитить раненое сердце, восстановить справедливость.

Но это значило начать с ней войну — а он и так смертельно устал от войны за этот год.

«Если там опять начнётся — пусть Эрт сам разруливает», — устало подумал Рассэл, откинувшись на подушку. Всё, хватит, он больше в этом участвовать не будет. Хватит. Это уже чересчур. Хотят воевать — да пусть хоть с костями друг друга проглотят, а он свалит куда-нибудь в Ниию, к дальним родственникам. Есть же какой-то предел, за которым человек имеет право просто уйти, да?

— После таких «репутационных потерь» меня уже никто замуж не возьмёт! — неожиданно прервала его унылые размышления Сента.

Предоставленная сама себе, она вообразила, что начнётся, если её помолвка с Рассэлом сейчас расстроится, — и ей виделись в этом только катастрофа и новый позор, и ей даже подумалось, что он нарочно так мстит ей теперь, и хочет её ославить на весь мир своим отказом жениться на ней.

Рассэлу, если начистоту, в этот момент было не до её фантазий.

— Почему же? — машинально парировал он, привычно выговаривая какой-то политический бред, но совершенно в него не вдумываясь: — Разумная принцесса, к тому же, ревнительница истинной веры, которая не пожелала променять её на тёмную ересь отсталого народа…

Его здесь уже занесло куда-то вдаль от реальности, но он этого не замечал; просто выговаривал какие-то слова, а сам пытался понять, как теперь жить.

Сента поперхнулась своим муссом, и это заставило его прервать свою речь — к тому же, он не сумел бы подхватить утраченную мысль, потому что не помнил её сути.

— То есть, репутационные потери Мариана тебя не волнуют?! — гневно обличила Сента, пытаясь уличить его в том, что, позоря её, он навлекает ещё больший позор на свою страну, что ему совершенно невыгодно.

Рассэл этой логики не уловил. Он ничего не понимал ещё с вчерашнего дня — с её холодности — но надеялся, что сегодня она объяснит ему причину. Объяснение оказалось настолько невероятным и настолько не соответствовало его радостным влюблённым ожиданиям, что он совсем потерялся, и только пытался по старой привычке изображать невозмутимого дипломата.

С чего её-то теперь волнует репутация его страны?

— С нашей репутацией мы можем позволить себе любые потери, — столь же машинально выдал он фразу, которую часто повторял Рэми, так и не привыкнувшей к тому, что есть свои плюсы в том, чтобы быть маленькой бедной страной, о которой все вокруг крайне низкого мнения.

На юте воцарилась тишина. Сента продолжала бездумно мучить свой мусс, окончательно уверенная в том, что отказ от брака — это утончённая месть. Рассэл столь же бездумно потянулся за каким-то фруктом, чтобы казаться непринуждённым, но его выдавало то, что есть он его начал вместе с кожурой, тогда как обыкновенно его сперва чистили.

Впрочем, мысли Рассэла на этом месте отвлеклись от его личной драмы, потому что он увидел политический провал.

Мариан был зажат между тремя могучими соседями, каждый из которых мог бы проглотить его, не задумываясь, и положение его оставалось весьма шатким, несмотря на все усилия правящего клана А-Ларресов.

Один сосед — Ниия — был сейчас союзником. Это и вообще был наименее опасный вариант, потому что с этим соседом марианцы были единоверцами, а воевать с единоверцами в Ниии, конечно, допускалось, но считалось не очень почётным. А ещё в результате старой интриги Рассэла — до сих пор было вспомнить приятно! — его двоюродный брат Эртан, повелитель Мариана, женился на ниийской принцессе Рэми, что и вообще делало их положение с этой стороны надёжным.

Второй сосед — Ньон — был чрезвычайно опасен и воинственен, но, опять же, Мурийские горы его сдерживали — даже грозный владыка-завоеватель, отхапавший в своё время от Мариана треть земель, о них запнулся! — да и период был неудачный для внешних походов. Ньон, как это часто с ним бывало, погряз в междоусобице, и Мариан мог временно вздохнуть — пока очередной владыка не объединит всех под своим знаменем и не поведёт на соседние земли. Но от А-Ларресов Рассэл заслал в Ньон свою троюродную сестру Нэсми, она крепко держала руку на пульсе, и точно бы предупредила.

Даркия была самым опасным и тревожным вариантом, поэтому сюда Рассэл поехал лично. Во-первых, никаких гор, которые так надёжно защищали Мариан от двух других соседей. Лишь болота и дремучие леса — преграда серьёзная, но преодолимая. Во-вторых, религиозная ненависть, освящённая веками. Ещё пару столетий назад марианцы массово сжигали даркийцев на кострах за ересь — и отомщены эти жертвы до сих пор не были.

Нет-нет, даркийское направление, определённо, было самым тревожным, и то, что его свадьба с Сентой расстроилась… К рограм личную боль! К рограм разбитое сердце! Беда была не в его личной драме — а в том, во что это могло обойтись его стране!

Она права: эти репутационные потери Мариан себе позволить не может.

— По совести сказать… — начал было Рассэл, но начал так неожиданно, что Сента вздрогнула и чуть не вывернула мусс себе на платье.

С обречённым вздохом она поставила вазочку на стол и положила руки на колени: изображать непринуждённость у неё сегодня, совершенно точно, не получалось. Шаль немного сползла, но она не стала её поправлять: день выдался солнечный, и на палубе было тепло.

— По совести сказать, — твёрже произнёс Рассэл, определив, что именно должен выразить, — это действительно крайне неудачный расклад. И было бы кругом более выгодно, — голос его совсем окреп и приобрёл привычную ему уверенность, потому что теперь он говорил не как отвергнутый жених, а как профессиональный дипломат, — если бы ты теперь всё же вышла за меня, пусть и фиктивно, и пожила некоторое время в Мариане, а в Даркию вернулась через несколько лет, без шумихи, желательно, подгадав под появление у твоего брата наследника, чтобы точно никто не обратил внимания.

Теперь, перейдя на привычное поле дипломатической игры, он снова обрёл твёрдую почву под ногами. В голове его сами собой стали выстраиваться аргументы, которые могли убедить теперь Сенту. Из отвергнувшей его возлюбленной она стала политической фигурой — а здесь Рассэлу не было равных!

Да-да, ему нужно предложить выход, который ни к чему её не обяжет и спасёт её репутацию. В конце концов, нет такого положения, которого нельзя вывернуть к пользе обеих сторон, если хорошенько постараться!

Сента, тихо глядя на свои колени, слушала его внимательно и не возражала, что казалось добрым знаком.

— Я понимаю, что Мариану нечего предложить принцессе из блестящего Энтазирского рода, — смущённо кашлянул Рассэл, теперь уже вполне естественно, потому что по её реакции внезапно обнаружил, что чудом вырулил на верную стратегию. — И моё предложение связано с рядом неудобств для тебя. Но мы умеем быть благодарными, — заверил он, — и наверняка найдём способ отплатить тебе за твою доброту.

В голове его вертелись списки того, чего Мариану было «нечего предложить» — да, на фоне того, чем обладала Сента по праву рождения, они были форменными нищими. Любовь и свобода — вот и всё преимущество Мариана, и, если любовь его ей больше не нужна, то остаётся только свобода.

Рэми уверяла, что для запертой в золотой клетке принцессы это наивысшая ценность; но Сента никогда не казалась Рассэлу вольной птицей, которая тяготится своей клеткой. Однако, кто знает? Может, пожив в Мариане, она оценит его по достоинству? Может, и у неё обнаружатся крылья, которые она уже не захочет сложить?

Его предложение совершенно обезоружило Сенту. Она пришла к нему как враг, пришла воевать, унижать и растаптывать — а в ответ на все свои удары получила только поддержку и предложение выхода из ситуации, в которую сама же себя и загнала.

— Это хорошее решение, — к его облегчению, согласилась она с Рассэлом ещё до того, как он начал уговаривать, и добавила: — Меньше всего на свете я хочу скандала.

Переведя дыхание, — что-то начало срастаться! — Рассэл уверенно сказал:

— Придумаем, как обойтись без скандала! Вот тут уж не переживай!

Дышать стало легче, и он даже взял маленький прихотливый бутерброд с изысканным соусом, дорогой солёной рыбой и подстилкой из фруктового пюре.

В голове его привычно закрутились планы и расчёты — и среди них тут же затесалась мысль, что, может, со временем всё и образуется, и никакое это не «стерпится — слюбится», и Сента ещё оттает, и всё у них сложится.

Серьёзно, ведь если бы он в самом деле был ей так неприятен и безразличен, как она пытается теперь показать, — она бы вцепилась в шанс избежать брака с ним вовсе? Но её явно не обрадовала эта идея…

Рассэла сбивало с толку то, что между ними ранее сложились доверительные, искренние отношения. Они никогда не манипулировали друг другом, а говорили прямо, как есть, и оба находили в этом особую радость и близость. По старой привычке он и не предположил, что Сента могла в этот раз и не быть откровенной, но…

Но её недовольство идеей разойтись совсем, но её поспешное согласие на фиктивный брак!

Это говорило в пользу того, что она не была с ним искренна.

Он, в целом, предполагал в ней целый ряд обид — и то, что некрасиво расстались, и то, что он не нашёл возможности ей написать, и то, что дело с браком решили в обход неё… Многое сложилось чрезвычайно неудачно, и Рассэл понимал, что она может быть обижена и может ждать объяснений, — но не ожидал, что дойдёт до отказа от брака, и её первый удар слишком выбил его из колеи.

«Если она не разлюбила меня совсем, а лишь обижена, — думал он, — то это объясняет и её нервозность, и её согласие».

У Рассэла было множество сестёр и не меньше невесток, поэтому в женских обидах он собаку съел. За то время, что он был знаком с Сентой, он привык к тому, что она обсуждает обиды сама и спокойно, просто указывая на то, что её задело, — сам Рассэл тоже предпочитал именно такую тактику. Но в этот раз обида её оказалась так глубока, что она отошла от своего обыкновения говорить прямо, и Рассэл теперь не совсем знал, как поступить.

Вот, скажем, глава их рода — его двоюродный брат, Аркаст, — всегда говорил, что ссоры с женщиной нужно незамедлительно прерывать поцелуем, потому что это лучшее средство от всех женских обид. Его жена, кажется, была вполне довольна его тактикой, и жили они весьма славно. Но вот когда Эртан женился на Рэми, тут-то и выяснилось, что способ Аркаста отнюдь не универсальный. Когда Эртан попытался провернуть его с обиженной Рэми, то только и получил по роже, и обида стала даже ещё глубже.

Эртан, впрочем, быстро нашёл свой способ: ему чрезвычайно удавался несчастный взгляд брошенного котёнка, и Рэми раз за разом велась на эту уловку. Но вот когда их общий друг Эрьен попытался повторить этот трюк на своей жене…

В общем, Рассэл знал десяток способов, которые помогали его братьям и друзьям мириться с обиженными на них жёнами, но знал твёрдо и то, что, если способ работает на одной женщине, — он может и не сработать на другой. А порой и на той же самой переставал работать.

«Возьмём за рабочий вариант, — выстроил предположение Рассэл, — что она мстит мне от обиды».

Такая трактовка многое объясняла.

«Я только усложню дело, если отвечу на её холодность холодностью», — покачал он головой.

Это было первым его побуждением: одеться в ответ на её поведение бронёй достоинства, показать, что удары её не достигли цели, что он неуязвим и силён. Но это был тупиковый путь: тогда обида её ещё больше возрастёт, и она начнёт искать новых и новых способов наносить ему новые и новые удары.

Но если он отбросит доспех и оружие — хватит ли у неё злобы ударить безоружного?

Глава четвёртая

После свидания Сента вернулась к себе в совершенном смятении. Сев перед зеркалом, она раздражённым жестом отослала горничную и принялась сама выпутывать шпильки из причёски — смотрелась та, конечно, красиво, но голова от неё начинала болеть.

Шпильки выпутывались послушно, а вот мысли вовсе не спешили следовать их примеру, и носились в голове весьма суматошно.

Сента, во-первых, не предвидела, что Рассэл предложит ей отказаться от брака. В её картине мира такой вариант отсутствовал в принципе, и поэтому добрую долю своего пыла она обратила в направление «какой кошмар, эти мужчины снова всё решили без меня, моё мнение для них ничего не значит!»

Эта трактовка худо-бедно натягивалась на брата, потому что ему, в самом деле, мнение Сенты было безразлично, он только не хотел ссориться с её отцом, который занимал при дворе видное положение. И она этой своей вполне справедливой обидой на брата вроде как умножала и подпитывала обиду на Рассэла, но…

Про Рассэла никак не получалось сказать, что её мнение для него ничего не значит.

И это его предложение — просто отменить брак, раз ей он не по душе! — это предложение настолько выбило её из колеи, что она совсем растерялась, и так легко согласилась на эту его идею всё-таки пожениться!

Вздох досады на саму себя вырвался из груди Сенты; она запустила пальцы в волосы, которые, освобождённые, стояли теперь жёсткими космами, как у болотной ведьмы.

Надо же, надо же было снова так опозориться!

Он теперь, чего доброго, подумает, что она спит и видит, как бы всё же выйти за него замуж!

…или нет? Сента вдруг поймала себя на несбывшемся страхе: а ведь он мог бы сейчас наслаждаться её унижением. Мог бы торжествовать, что она сама вцепилась в брак, от которого якобы отказывалась. Мог бы ответить ей той же холодностью, ударить язвительностью в слабое место. Но он не сделал ничего этого. Он предложил ей реальный выход, который поможет спасти её репутацию. Спокойно, без попыток унизить или уязвить — и это после оскорбления, которое она ему нанесла!

Эта мысль настолько её смутила, что Сента застыла перед зеркалом, глядя на своё отражение в попытках найти ответ в собственных растерянных глазах.

«Почему он так поступает? — подумала она с внезапным раздражением. — Ведь правда на его стороне. Почему он её не защищает?»

В расстроенных чувствах Сента вскочила и зарасхаживала по комнате широкими шагами, путаясь в юбке нарядного платья.

Провал, это же был сейчас полный провал! Она не только не смогла казаться холодной и безразличной, нервничала и трепетала, как влюблённая барышня, — она ещё и вцепилась зубами в первую же возможность сохранить их брак!

Рассэл умён и хитёр; даже если ей удалось достать его эмоционально сегодня — он задним числом всё обдумает снова, и, конечно, разгадает её!

Она попыталась представить себя на его месте. Если бы он её так унизил — разве она не вцепилась бы в любую возможность уязвить его в ответ? Разве не напомнила бы в отместку о её слабости, о её мольбах, о том, как низко она пала? Она бы непременно!.. А он, он просто помог ей! Как будто не было никакой обиды. Как будто он… просто всё ещё был её другом.

Из-под досады и боли неумолимо выглянуло нежное, тёплое чувство к любимому, который даже в ссоре…

Поймав себя на этом чувстве, она подскочила от гнева и унижения.

На глаза навернулись слёзы.

Не то теперь жгло её особенно мучительно, что она умоляла его остаться, а он уехал, — а то, что теперь, стоило ему вернуться, она, как покорная собачонка, по первому жесту готова нестись к нему и вилять хвостиком!

Образ этот несчастной собачонки — у отца была такая — ярко рисовался перед её внутренним взором, и, чем ярче она в деталях видела мелкое виляние белого хвостика, жалобный взгляд преданных глаз и торопливый перебор лапок, — тем отчётливее понимала, что она и есть именно такая жалкая собачонка.

Нет-нет! — она со злостью вытерла слёзы с глаз. — Она принцесса, а не собачонка, и будет вести себя соответственно!

Подлетев к секретеру, она извлекла из среднего ящика книгу — «Доброустроение жизни даркийских принцесс», труд её дальней пра…бабки, в котором Сента неоднократно находила опору и черпала мужество. С зачитанной книгой под мышкой она устремилась в сад за дворцом: тот выходил к морю, и была у неё там особенно любимая беседка, которую другие принцессы избегали из-за ветхости и плюща, так как в нём ютились неприятные крылатые тварюшки. Сенту не волновала ветхость, а насекомых она не боялась — главное, что к беседке этой обычно никто не ходил, и она могла там побыть наедине с собой.

И в этот раз чаяния её вполне сбылись. Со вздохом облегчения устроилась она на любимой скамье, привычно кладя рядом веточку — отгонять всяких докучливых мушек. Отложила ненужную тут шаль, которую прихватила на всякий случай.

Открыла любимую книгу — та и сама открылась именно на интересующем её разделе, потому что за последний год она перечитала его много-много раз.

Конечно, прабабка в первую очередь предупреждала, что принцессе не должно первой раскрывать свои чувства перед мужчиной, и что именно тем и испытывается чувство благородного мужа. Это он должен набраться смелости и решительности и заявить свои намерения.

Здесь, впрочем, Сенте было не в чем себя упрекнуть: Рассэл первым начал ухаживания за ней, и сразу же продекларировал их серьёзность. Однако прабабке, конечно, и в страшном сне не могло привидеться, что утворит её непутевая правнучка, поэтому на этот случай ничего в книге не было, и более другого подходила статья «аще по младости лет или неразумию, забыв наставления сии, ты первой открыла свои чувства полюбившемуся мужу, но была им отвергнута…» — и далее следовали советы, которые нашли крайне горячий отклик в сердце оскорблённой Сенты, и которым она старательно пыталась следовать.

Первым, конечно, значилась необходимость разорвать всякие личные связи с недостойным мужем, и блюсти с ним «церемониал, подобающий при общении с чужестранцем низкого звания». Собственно, поскольку этот пункт был по умолчанию претворён в жизнь самим отъездом Рассэла, то Сента чувствовала под ногами твёрдую почву. Ведь разрыв был лучшим способом вернуть утраченное достоинство!

Однако, на беду её, теперь разорвать с Рассэлом не представлялось возможным, а значит, следовало «блюсти церемониал, подобающий при общении с чужестранцем низкого звания», что она благополучно провалила!

Позволила Рассэлу обращаться к ней на ты и по имени, вела себя просто, и даже в живой разговор вступила!

Задрав голову, Сента разочарованно простонала что-то в ветхий потолок беседки. Про эту статью — «блюсти церемониал, подобающий при общении с чужестранцем низкого звания» — она совершенно забыла! И, хуже того, было непонятно, как теперь к нему вернуться!

Раздражённо отогнав севшую на страницу муху, Сента вчиталась дальше.

«Не ищи встреч, не домогайся объяснений, не роняй себя слезами прилюдными» — гласило наставление. Несколько раз Сента настойчиво повторила его вполголоса, чтобы убедиться, что все три пункта она вполне запомнила, и уж точно не уронит себя в этой части!

«Не храни подарков, не перечитывай писем, не расспрашивай о нём слуг» — гласили дальнейшие советы, и сердце Сенты отчётливо сжалось. Она так и не смогла ни подарков выкинуть, ни писем сжечь — разве что удерживалась от позорного перечитывания.

Письма, впрочем, были скучные. Рассэл ни в чём не преступил даркийского этикета, и писал ей только то, что дозволялось кавалеру писать даме, за которой он ухаживал. Это были небольшие поздравления к праздникам, да сопроводительные записочки к цветам и подаркам, ничего больше.

«Нет-нет, теперь точно нужно сжечь!» — постановила в себе Сента. Ведь, если она заберёт их с собой в Мариан, Рассэл, чего доброго, увидит их и узнает!

Она содрогнулась, осознав, как близка была к провалу. Одно то, что она хранит подарки и письма, уже недвусмысленно свидетельствует, что чувства её не остались в прошлом, как ей того хотелось!

Она твёрдо постановила сегодня же сжечь все письма; но подарки!

Сердце её заныло, и даже дивное птичье пение и шум недалёкого прибоя не смогли её утешить.

В период ухаживаний Рассэл преподносил ей подарки, и… они все оказались чрезвычайно удачными.

Резной гребень из марианского дуба — он отлично справлялся с её жёсткими волосами, и она любила расчёсываться им сама, вспоминая дарителя. Шкатулка с лакированной миниатюрой, изображающей тот вид на залив, который открывался именно из этой беседки — её любимый вид! Заколка для волос, выложенная мозаичным узором из янтаря, — он сам её смастерил, специально для неё!

Нет, Сента не мыслила свою жизнь без этих маленьких приятных вещичек. В отчаянии она принялась листать «Доброустроение», в надежде, что там найдётся какая-то лазейка, но, увы, много раз читанная книга продолжала настаивать, что, ежели с принцессой случится такая неприятность, как разрыв любовной связи, то подарки следует раздать фрейлинам. Возвращать их дарителю считалось вульгарным и недостойным благородной дамы, а выкидывать — непохвальным расточительством и неуважением к мастерам, создавшим вещи.

Мысль о том, что одна из её фрейлин станет расчёсываться её любимым гребнем и закалывать волосы её любимой заколкой, вызывала в Сенте такую злобу, что она с хлопком закрыла «Доброустроение», и даже стукнула им по скамейке, напугав трёх и четырёх мушек, которые там устроились. К счастью, те проворно взлетели, не запятнав кожаной обложки любимого томика.

Несколько минут Сента воинственно разглядывала залив и особенно — чаек над ним. Как будто именно чайки и собирались сейчас налететь и отобрать у неё все подарки Рассэла.

Нет, на это она была не согласна, никак не согласна!

— В конце концов, это ведь выходят подарки будущего мужа, — нашла она лазейку в логике и успокоилась.

Это при разрыве нужно избавляться от подарков. А они же не разорвали, они женятся! Значит, и подарки оставить можно!

Решительно кивнув себе, заливу и чайкам, Сента вновь раскрыла книгу, которая опять послушно развернулась на разделе наставлений «аще по младости лет или неразумию…» Далее там писалось, что, ежели полный разрыв невозможен, и принцесса вынуждена сталкиваться время от времени с отвергшим её недостойным мужем — Сента теперь читала эту часть, затаив дыхание, ведь это была совсем её ситуация!.. — так вот, ежели полный разрыв невозможен, то принцессе должно владеть своим лицом и не позволить своим чувствам отражаться на нём.

«Ежели не достаёт тебе искусности, тренируйся с зерцалом, дабы быть в своём умении уверенной» — рекомендовала прабабка. Сента мелко кивала: в лице своём она совсем не была уверена, и перед зеркалом тренировалась много, но, кажется, не слишком успешно. Прабабка советовала при таком провале обратиться к перебору подходящих образов, и представлять себе на месте недостойного мужа дохлого голубя или иную непотребную вещь.

«Недостойный муж». Сента вдруг вздрогнула на этих словах. Недостойный? Прабабка писала о тех, кто обманул, предал, опозорил, или, во всяком случае, по легкомыслию увлёк невинную девичью душу любовной игрой. Рассэл… Рассэл уехал, когда она просила остаться. Такое ли это было преступление? Такое ли предательство? Сента мотнула головой, отгоняя эту крамольную мысль. Недостойный — значит недостойный. Так написано в книге, и это то, что помогает ей держать её воинственный настрой. И она будет следовать книге, да!

Вот этот совет — представлять непотребные вещи — она совершенно позабыла. Вот и провалилась поэтому сегодня по всем статьям!

Закусив губу, она вновь обратила взор к заливу, перебирая в голове образы, которые впредь помогли бы ей блюсти достоинство в присутствии Рассэла, чтобы в другой раз быть готовой, и сразу извлечь эти образы из памяти и воображения.

С четверть часа она перебирала в голове разное — включая раздавленных мух, потому что от последних приходилось активно отмахиваться, — и, наконец, сочла себя готовой и вернулась к «Доброустроению».

Увы! На том ценные советы прабабки заканчивались. Следующий раздел давал рекомендации, чем занять себя и на что направить свою энергию, чтобы быстрее оправиться от сердечной раны, и оттуда Сента уже перепробовала, решительно, всё, и даже сама могла бы написать дополнение страниц на пять.

«Дохлые голуби и раздавленные мухи! — наставляла саму себя Сента, закрывая книгу. — И потренироваться перед зеркалом ещё!»

Итак, в своей любимой книге она снова обрела так необходимую ей опору, потерянную при последней встрече, и сердце её забилось ровно, и мысли успокоились.

Но спокойствию этому не суждено было длиться долго.

Едва она подняла взгляд от книги, как заметила, что по тропинке к её беседке поспешно шагает тот самый «недостойный муж», коего ей всячески необходимо было теперь избегать.

Как назло, не только голуби, но даже и мухи тут же со свистом вылетели у неё из головы.

Глава пятая

С поспешностью попытавшись ухватиться за только что передуманные мысли, Сента припомнила, что требуется теперь вести себя с Рассэлом, как с «чужестранцем низкого звания», — и тут-то и впала в полную растерянность!

Даркийский этикет вообще никак, ни при каких обстоятельствах, ни с какими допущениями не предполагал, что принцесса может оказаться одна в саду в беседке, наедине с «чужестранцем низкого звания», да и наедине с чужим мужчиной вообще.

Во-первых, ей полагалось иметь свиту, но, в связи со скорой свадьбой, большая часть её прежней свиты уже перешла на службу к другим принцессам, а горничную Сента, конечно, с собой на прогулку не позвала.

Во-вторых, Рассэл вообще никак не мог оказаться в этой части сада — видимо, его пропустили в качестве исключения, как счастливого жениха, который уже завтра сочетается законным браком с принцессой.

В общем, единственным достойным этикетным вариантом было встать и, ни слова не говоря, уйти, но, конечно, у Сенты не хватило мужества на такой поступок.

Что касается предмета её беспокойства, то Рассэла никакие этикетные проблемы не мучили. Более того, он ещё и оставил где-то свой парадный посольский сюртук с эполетами и орденской лентой и остался только в рубашке и жилете, из-за чего выглядел крайне неформально и просто. Он вошёл в беседку запросто, улыбнулся без всякого смущения и просто сел на скамейку — не рядом и не напротив, а сбоку. Пока Сента лихорадочно пыталась вспомнить мятых голубей… то есть, глупых голубей… или мятых глухарей… — он просто протянул ей на ладони что-то бело-зелёное.

— Я как-то растерялся сегодня и забыл тебе передать, — объяснился он.

За этим «растерялся и забыл передать» стояло открытое признание: да, ты нанесла мне удар и попала в цель. Да, мне было больно. И нет, я не буду этого стыдиться и не стану этого скрывать.

То, как откровенно он признал, что ей удалось его ранить, заставило её устыдиться.

Опустив глаза, Сента машинально протянула руку, и только тут взглянула.

В раскрытой ладони Рассэла лежала брошка из оникса в виде цветка лилии, с малахитовыми листиками.

Сента сбилась с вдоха и с пересчитывания глупых глухарей. Она впервые видела оникс и малахит вживую, не на картинке, — но тут же узнала, ведь они столько обсуждали эту брошку с Рассэлом! Она принадлежала когда-то его бабушке, и, в самом деле, была сделана с большим искусством.

В Даркии считались благородными только прозрачные драгоценные камни. Яшма, бирюза, гагат — всё это было Сенте незнакомо, и видела она такие камни разве что на иностранцах. Мариан более всех других стран славился своими самоцветами, а малахит и вообще добывали лишь там — но Даркия совсем его не закупала, полагая камнем низким и простонародным.

— Какая красота! — воскликнула Сента прежде, чем вспомнила про глупых голубей и чужестранцев низкого звания. Глаза её ярко разгорелись, она взяла брошку у Рассэла и принялась разглядывать, продолжая выражать своё восхищение.

Лилия смотрелась дивно: мастер подгадал так, чтобы узоры оникса легли настоящими прожилками, а переливы белого с нежно-зелёным и бежевым на лепестках казались совершенно живыми и цветочными, и потому брошка выглядела не как изделие из камня, а как невиданный цветок диковинного растения.

От восхищения глаза Сенты разгорелись, личико раскраснелось: она поспешно принялась прикалывать брошку к платью, чтобы тут же показать, как ей понравился подарок. Однако, подняв взгляд и обнаружив улыбку Рассэла, она вспомнила, наконец, о своих дохлых голубях, и лицо её сделалось кислым и скорбным.

— Благодарю, — надменно кивнула она, внутренне хваля себя за то, что поспешила исправить утренний провал и вернуть себе самообладание.

Улыбка на лице Рассэла из тёплой и искренней стала официально-формальной, посольской, и как будто захлопнулись ставни в глазах. Вот только что он сидел рядом — такой живой, родной и настоящий! — а теперь весь превратился в функцию, и в беседку словно бы задул холодный ветер.

Ему потребовалось всё его самообладание, чтобы не показать, как сильно её холодность резанула по живому. «Вот оно, — подумал он с внезапной усталой горечью. — Я открыл ей сердце, а она снова ударила». Обида кольнула его изнутри.

Ему показалось было, что ключик найден, что его план удался, что лёд разбит. Она улыбалась так искренне, и так горели её глаза… но нет, он слишком рано уверился в победе. Лёд остался на месте: но теперь он точно знал, что там, под этим льдом, ещё скрывается прежнее, что он не придумал, что ему не показалось.

Внимательные посольские глаза изучили лицо Сенты — она еле удержалась от того, чтобы покраснеть и отвернуться, — брошку на платье, изящно сложенные на коленях руки, книгу, брошенную на шаль… «Ах!» — заволновалась на этом месте Сента, но, на её счастье, «Доброустроение» было в крепкой кожаной обложке без надписей, так что у Рассэла не было шансов раскрыть, чем она теперь занималась.

— На радость, — наконец, возвращаясь глазами к её лицу, сухо промолвил он — в тон её надменной благодарности.

Внутри Сенты все заныло и затрепетало; хотя она, кажется, твёрдо встала на путь исправления, и смогла придать их общению верную тональность — никакого удовлетворения от чувства восстановленного достоинства не было. Да, ей удалось, и теперь она вела себя именно так, как требуется от оскорблённой принцессы!

…почему же это оказалось так горько и мучительно?

Убедившись, что верно разгадал Сенту, и что та сама осознанно демонстрирует холодность, коей прикрывает по-прежнему тёплые чувства, Рассэл стал продумывать дальнейшую стратегию.

В такт мыслям он неспешно отбил пальцами на скамейке торжественный мотив, в котором Сента с удивлением узнала припев марианского гимна.

— Что ж, — вдруг заговорил он несколько прохладно, глядя на неё всё тем же профессиональным посольским взглядом, — в какие бы игры ни было угодно играть её высочеству — я, пожалуй, предпочту сохранить верность себе.

Хотя вроде бы и тон его, и обращение говорили о полной её победе в плане возвращения к церемониалу, приличному для чужестранца низкого звания, ей сделалось ещё горше, и её неловкость ещё возросла, что, конечно, не могло укрыться от взгляда, который препарировал её с таким дотошным вниманием.

Поймав её на том, что сухой и официальный тон ей не по душе, Рассэл охотно вернулся к куда как более привычному ей задушевному:

— Я уважаю твой выбор и твои решения, Энти, — сказал он спокойно, подчёркивая близость ласковой формой имени. — Ты говоришь, что разлюбила меня, и твоё желание связать со мною жизнь теперь в прошлом, — что ж, я принимаю это решение.

Каждое его слово врезалось в сердце Сенты ножом — как будто это не она сама продекларировала, что их больше ничего не связывает, а это он теперь ей отказывал.

— Однако, — голос Рассэла обрёл силу и уверенность, — мои чувства к тебе остались и останутся неизменными. Я, безусловно, не стану тебе ими докучать, — заверил он, — но отказываться от своей любви просто потому, что ты отказалась от своей, я не собираюсь.

Не дождавшись её ответа — она и не могла его дать, потому что лихорадочно вспоминала, какие там голуби могли бы ей теперь помочь, — он встал, отвесил ей лёгкий поклон и удалился, не оглядываясь.

Последнее, возможно, было ошибкой, потому что Сента так жалобно моргала ему вослед, что прочитать её чувств с её лица сейчас не смог бы разве что слепой.

Но Рассэл, хотя и решил «снять доспехи и отложить оружие», не учёл, насколько трудно это будет сделать на самом деле.

Ему удалось высказать то, что он решил высказать прямо, — но это было, пожалуй, одним из самых сложных поступков в его жизни.

Гордость Рассэла тоже была изрядно задета всей этой ситуацией. Сердце его, к тому же, было совершенно беззащитно перед её насмешками, и теперь ему показалось крайне опрометчивым так недальновидно ей это сердце открывать. Он потому и ушёл — понял, что не выдержит насмешки и нового холода, сорвётся, захочет причинить ей ответную боль…

Пиная камушки под ногами, он направился от дворца к дому, в котором жил в Даркии.

Внутри него всё кипело. Хотелось вернуться, схватить её за плечи и сказать: «Я год жил в аду ради тебя! Я всё сделал, всё устроил — а ты?» Но он понимал: если он сейчас начнёт защищать свою правоту, он встанет против неё, сделает их противниками. Поэтому он продолжал свой путь молча, и молча глотал эту горечь.

Он не гордился тем, что не сумел толком объясниться с нею перед отъездом. Все мысли его в тот момент были только о том, как не позволить границе Мариана запылать, и все личное он отодвинул вглубь и на потом. Раньше это всегда помогало ему в кризисных ситуациях, и он совсем не подумал, что, собираясь стать человеком семейным, должен был пересмотреть свои привычки. Это случилось неожиданно и впервые, и он жалел теперь, что не уделил времени и сил объяснению — конечно, Сента имела право на такое объяснение, и, конечно, его поспешный отъезд её очень оскорбил!

Но подсознательно Рассэл ожидал от неё больше понимания — возможно, потому что она была принцессой, и как никто должна была осознавать жестокость политических обстоятельств. И то, что она сочла возможным теперь обманывать его и причинять ему боль в отместку за то, что он поступил правильно, что он исполнил свой долг, что он оказался человеком честным и ответственным, — это был уж чересчур!

Дом встретил его холодом и пустотой: у Рассэла не было ни свиты, ни слуг. Конечно, стоило бы взять с собой хоть кого-то, чтобы подчеркнуть статус, но Рассэл так спешил, наконец, воссоединиться с Сентой, что не пожелал ни собирать друзей и родственников, ни подстраиваться под общий темп поездки. Он рванул в Даркию сразу, как смог, правда, заехав по дороге к паре вельмож, чтобы поддержать достигнутые договорённости относительно затихшего конфликта.

До последнего что-то могло сорваться — и Рассэлу до сих пор не верилось, что не сорвалось, и что там, на границе, без его личного присутствия не началось заново. Ему всё казалось, что сейчас прискачет гонец с дурными известиями — что, как только он выпустил дело из-под личного контроля, тут-то оно и запылало вновь!

Дрова в очаге на кухне занялись легко, но слабое пламя пока не грело. Рассэл сел перед очагом прямо на пол, глядя, как занимается костерок. Пламя всегда его успокаивало и помогало собраться с мыслями, но в этот раз даже проверенный способ не работал.

Беда пришла оттуда, откуда он не ждал. Не с границы, а с тыла: не смутьяны снова начали драку, а Сента решила добавить ударов к тем, что он уже перенёс.

Он даже не предполагал такого исхода, и теперь, когда первый шок прошёл, когда ему удалось наметить план и начать действовать в соответствии с ним, когда он, наконец, остался один и мог дать волю своим чувствам — им стала овладевать горькая, тяжёлая обида.

Он прожил последний год в настоящем аду! Буквально ни одной, ни одной свободной минуты! Раздражённо он заправил за уши непривычно длинные волосы: у него даже на них времени не нашлось.

Огоньки пламени всё ярче разгорались на дровах, и всё отчётливее разгоралась и обида в сердце Рассэла.

Он столько сделал. Бог ты мой! Он столько сделал ради этого брака!

В чём она могла упрекнуть его? Что не объяснился толком, потому что спешил скорее всё уладить? Что так замотался в попытках всё устроить быстрее, что даже не было времени писать? Смешно и нелепо.

Её обида, её возможные претензии казались ему мелочными и жестокими, и от того он чувствовал себя не столько отвергнутым, сколько преданным — преданным женщиной, которой беззаветно отдал своё сердце.

По телу прошла дрожь озноба, и он сдвинулся, прижимаясь спиной к кромке очага и пытаясь согреться жаром разгорающегося пламени.

Но лёд её глаз, отравивший его сердце, не удавалось согреть ничем.

Даже мысль о том, что за этим льдом всё-таки скрывается всё ещё любящее его сердце — не согревала.

Ему нужна была её поддержка, так нужна была её поддержка; сегодня, сейчас! А она лелеяла свою обиду.

Вечер его прошёл в горечи: он позволил себе прожить все те чувства, которые удержал в разговоре с ней, жалея лишь о том, что был он теперь в Даркии совсем один, и не было рядом ни брата, ни друга, с кем он мог бы разделить тяжесть, внезапно упавшую на его сердце.

Глава шестая

Даркийский храм казался Рассэлу чужим и холодным.

Удивительно! В бедном, почти нищенском Мариане никогда не бывало пустых храмов с белыми стенами. Считалось, что Божий дом должен быть самым красивым и нарядным зданием, и у марианцев была традиция хотя бы раз за жизнь сделать что-то для украшения храма. Кто-то шил и расшивал облачение для клира, кто-то расписывал стену, кто-то вырезал оклады, кто-то вышивал или писал икону, кто-то выковывал подсвечник, кто-то ткал ковёр — мало ли способов украсить?

Рассэл сделал мозаику для своего любимого столичного храма — мозаика изображала Благовещение, и юная Богоматерь держала в руках нежный цветок, склонив голову перед ангельским светом. Никакие другие мозаики у Рассэла не получались — это была далеко не первая, и всё, что он пытался сложить, выглядело чрезвычайно неудачным. Но здесь он как-то уловил нужное настроение, нужные цвета — мозаика получилась так хороша, что у него несколько раз просили повторить, и он сделал ещё три или четыре таких, и даже для домашнего храма А-Лерси!

Даркийский храм был почти пуст: выбеленные начисто стены, деревянные скамьи, да большой крест спереди. Ни свечей, ни фресок, ни икон — даркийцы вообще почитали иконы за идолов и всячески пытались их уничтожить, если те им попадались. У Рассэла было такое чувство, что он не в храме, а в каком-то казённом здании.

Облачение архиепископа, который должен был провести венчание, тоже казалось скромным, почти монашеским. Разве что не чёрным, а тёмно-синим, и то следовало считать нарядным, видимо. Рассэл с тоской вздохнул о пёстрых облачениях марианских священников: их всегда старались расшить самыми яркими и нарядными нитками, чтобы аж в глазах рябило!

Впрочем, скучно и бледно Рассэлу всё казалось лишь до появления Сенты.

Когда все собрались в храме, и всё было готово к венчанию — король лично ввёл сестру в подвенечном голубом наряде.

Если бы кто спросил Сенту, то она бы сказала, что модный ныне в Даркии фасон ей совсем не идёт, и делает её фигуру слишком грузной. Верхняя часть была почти вся из нежного полупрозрачного кружева, что изумительно смотрелось на тонких девичьих фигурках, но широкие плечи Сенты совсем не сочетались с этим кружевом и выглядели даже ещё более массивными, чем были на самом деле. Однако, конечно, её мнение никого не интересовало: принцесса должна выходить замуж в самом модном фасоне!

А если бы кто спросил Рассэла, то услышал бы, что в мире не бывало невесты красивее и платья наряднее.

А может, самым важным и единственным важным было то, что на платье красовалась подаренная им брошка.

Сердце Рассэла забилось часто и взволнованно — он увидел в этом почти открытое признание, что она выходит за него замуж по зову сердца, а не по долгу, как пыталась то представить.

Она надела ту, именно ту брошку, которую он только что подарил ей — брошку его бабушки! Хотя в Даркии изделия из таких камней считались вульгарными и недостойными платья принцессы.

Её гордость не позволила ей сказать ему о своих чувствах прямо; но вид этой скромной брошки на её подвенечном платье сказал ему всё. И, счастливый, он полностью растворился в этой минуте, когда его наречённая шагала к нему, чтобы обручиться с ним пред Господом.

Хотя в фантазиях Рассэла свадьба рисовалась другими тонами — в пышном марианском храме, при свете свечей, при ангельском пении хора, под взорами ликов, изображённых на иконах, — теперь место и окружение перестали иметь для него значение. Важны были лишь они трое: он, Сента и Бог.

Король подвёл невесту к алтарю и принял от кого-то из придворных венец, который намеревался держать над ней сам. Рассэл же даже не запомнил, кто именно держал его венец, — смотрел только на Сенту.

Под его жарким радостным взглядом та совсем потерялась.

Она провела бессонную ночь, ворочаясь в постели, не в силах заснуть, не в силах перестать снова и снова думать о Рассэле, о своей обиде, о свадьбе — то ли настоящей, то ли нет. Она вроде как сама согласилась, что брак будет фиктивный, но разве можно не признать настоящей свадьбу, к которой стремится твоё сердце со всей своей силы? Ах, если бы Рассэл знал, сколько раз за это утро она приколола и снова сняла его подарок! Внутренние противоречия раздирали Сенту, и она так и не могла решиться ни на какой определённый шаг.

«Скажу, что просто понравилась!» — наконец, нашла она «отговорку», которая позволила бы ей откреститься от настоящих причин, по которым она эту брошку надела.

Но теперь, перед алтарём, как и Рассэл минутой ранее, она забыла в этот момент и про обиду, и про всё остальное. Важны были лишь они трое: она, Рассэл и Бог.

Началась служба — чрезвычайно странная, одинакова незнакомая им обоим.

Даркийские и марианские традиции отличались в этом вопросе весьма разительно, и умница-Рэми в компании с занудой-Тьером провели несколько дней, пытаясь увязать две эти традиции в одно хоть сколько-нибудь приличное последование. Подвиг, который они совершили, сводя несводимое, был беспримерен. Когда Рассэл с черновиком этого последования заявился к марианскому митрополиту, тот долго и тягостно вздыхал, но потом всё же благословил — впрочем, это был далеко не первый раз, когда марианским митрополитам приходилось благословлять всяческие еретические безобразия. Шаткое положение их страны постоянно требовало компромиссов с совестью.

Даркийский архиепископ в кои-то веки был полностью солидарен со своим марианским коллегой, и вздыхал даже ещё дольше и тяжеле — ведь это ему выпало вести эту беспримерно еретическую службу. Даркийские архиепископы, впрочем, тоже время от времени грешили против совести, но брататься с проклятыми марианцами им ещё не приходилось.

Жених и невеста были единственными, кого всё устраивало: Рассэл радовался тому, что узнавал в службе марианского, Сента — тому, что узнавала даркийского. Само последование, впрочем, волновало их мало: оба они предстояли сейчас пред Богом, и думали лишь о том, что сочетаются пред Его лицом.

Это чувство единства пред Богом на какой-то момент сгладило все их обиды и противоречия — но, к сожалению, последование подошло к концу, и оба они вернулись в реальность весьма прозаично: когда архиепископ благословил их скрепить брак поцелуем.

Тут оба и вспомнили всё, и мучительно покраснели, и смешались. Как будто из самого рая, от престола Божия, швырнуло их вмиг на землю, к их обидам, к её задетой гордости, к его усталости и чувству преданности ею.

Внутри себя можно было верить во что угодно — но показать это снаружи! Нет!

Замелькали перед внутренним взором Сенты крылья отнюдь не дохлых голубей; опять не извлеклись в нужный момент нужные образы! По-протокольному выпрямилась спина Рассэла, который вспоминал страницы даркийского этикета.

Растерянные глаза их встретились — мельтешение суматошных крыльев и бестолковых строк постановлений — и они потянулись друг к другу, потому что медлить дальше было бы уже скандалом.

Губы их соприкоснулись едва-едва, робко и боязливо, и тут же отпрянули друг от друга.

Сердца стучали в унисон так громко, что, казалось, можно было услышать во всём храме.

Год назад, до его отъезда, у них дошло уже до поцелуев, и оба теперь вспомнили, как сладко и упоительно это было, и оба пожалели, что теперь осталось оно для них в прошлом, и что больше не поцелуются они по-настоящему. Все их соображения и гордые мысли, все попытки сберечь достоинство и выйти из ситуации с честью — всё это чуть не рухнуло в момент под напором глубокого взаимного желания поцеловаться по-настоящему, всерьёз, говоря друг с другом о своей любви напрямую, без этих проклятых фальшивых слов, которые всё только портили.

Но мгновение это прошло непоправимо скоро: свадьба королевской сестры была слишком важным делом, и регламент не оставлял в нём зазоров. Едва закончилось венчание — и свадебный поезд во главе с молодыми повалил наружу, и дальше влекло и влекло его неудержимо и неумолимо по всем страницам даркийского свадебного этикета.

Сакральное чувство предстояния пред Господом было утеряно; осталась фальшь регламента. Они фальшиво держались за руки — оба в перчатках, из-за чего прикосновение было совсем не настоящим. Они фальшиво улыбались — обоим было сейчас совсем не до улыбок, но им требовалось изображать их. Они фальшиво отвечали на поздравления людей, которым не было до них дела и до которых не была дела им. Как кукольные болванки в театре, они подчинялись тому, что должно было совершить, и тосковали по тому мигу, когда всё казалось настоящим и прежним.

Говорят, что свадьба — это главный праздник для жениха и невесты. Может, где и бывало так, но даркийская королевская свадьба, тяжёловесная и полная нудных обрядов, была праздником для кого угодно, но не для Рассэла с Сентой. Они были словно бы заложниками своей собственной свадьбы, с которой им никак нельзя было потихоньку улизнуть, потому что всё действо строилось вокруг них, и во всём требовалось их непосредственное участие.

Это неожиданно общая для них обоих тяжесть как-то незаметно, исподволь, сблизила их вернее всяких поцелуев. Сперва она не сдержала тяжёлого вздоха, выслушивая стоя бесконечные поздравления от людей, которым никогда не было до неё дела; вздохнула незаметно, слышал только Рассэл, и в ответ ободряюще пожал ей руку: мол, потерпи, скоро закончится. Потом сам он от усталости запутался в этикетных формулировках, и Сента быстро пришла ему на помощь, обратив заминку в шутку, и они обменялись тёплыми заговорщицкими улыбками, радуясь, что вырулили из этой неприятности. Дальше…

Они и сами не заметили, как встали единым фронтом против своей собственной свадьбы. Как он стал шептать ей ироничные наблюдения над гостями, которые веселили её и заставляли хрустально смеяться. Как она делилась с ним, что напрасно этот важный господин так пыжится, все прекрасно помнят, что дворянство он получил три года назад, а до этого был обычным купцом. Как приходят друг другу на выручку, помогая свернуть затянувшуюся беседу.

Сами того не ожидая, к свадебному пиру они подошли совсем друзьями, и между ними завязалась совсем даже живая и настоящая беседа, какая бывала у них ещё в самом начале ухаживаний, когда ещё никаких признаний не было сделано, и они только взаимно узнавали друг друга.

И, хотя и пир тоже был наполнен и занудными речами, и глупыми традициями, и фальшью этикетных поздравлений — для них он прошёл куда скорее и радостнее, потому что они, наконец-то, чувствовали себя на своём месте: рядом друг с другом и на одной стороне.

Глава седьмая

Каким бы бесконечным ни был праздник, но свадебный день, наконец, подошёл к концу. В соответствии с традициями Сента ушла чуть раньше. Карета подвезла её с горничной к знакомому домику — скромный городской особняк, в котором раньше обреталось марианское посольство.

Стоило Сенте переступить порог прихожей — как тут же на неё навалились тяжёлые воспоминания.

Это была та самая прихожая, где всё и произошло. Именно здесь… взгляд её заблуждал по тёмным обоям с узорами из листьев, по резному гардеробу для верхней одежды, по деревянным перилам лестницы и по тёмно-изумрудному ковру…

В этот момент самое унизительное воспоминание сокрушило её сердце мощным ударом: она припомнила, как, умоляя его остаться, чуть не бросилась перед ним на колени на этот ковёр, но он, угадав её движение, успел удержать её, и она только зарыдала в его плечо.

Кошмарное воспоминание об этом унижении начисто выплеснуло из души Сенты все другие чувства и воспоминания; она ни о чём другом не могла думать, только вспоминать, как низко и позорно пала.

Рассэл — свидетель и причина этого падения — стал ей в этот момент отвратителен, как злейший враг.

И, хотя на самом венчании ей думалось, что они женятся на самом деле, и призрачный невесомый поцелуй разбудил в ней прежние мечтания, и за пиршественным столом они, кажется, стали почти близки, — теперь Сенте была нестерпима та мысль, что она стала ему женой, пусть и временной, пусть и фиктивной.

Это был словно бы ещё более унизительный проигрыш — после всего ещё и выйти за него замуж, и Сента чуть не заплакала от бессилия, чувствуя себя в ловушке своего нового положения.

Она оборвала радостно щебетавшую горничную, которая со всем пылом готовила госпожу к первой ночи и не переставала заверять, что господин совершенно онемеет от восторга, увидав её в особой ночной рубашке, специально пошитой в приданое и призванной волновать воображение супруга. Кружева этой рубашки, украшенные россыпью прозрачных камушков в форме капель, взметались пенными волнами. Сенте всё было невмочь: и щебет горничной, и её лукавые улыбки, и проклятая, смущающая своей откровенностью рубашка, и попытки взбить из её волос лёгкие соблазнительные локоны… Она чуть было не велела горничной принести нормальную ночную одежду и заплести ей косу, но вовремя прикусила язык: все сплетни о высоких особах, вестимо, распространялись через слуг. Совладав с собой, Сента изобразила радостное смущение и отослала девушку: мол, хочется помолиться перед приходом мужа.

Оставшись одна, она первым делом всё же заплела косу; распущенные волосы у неё, пусть и были густыми, никогда не смотрелись соблазнительно, а из-за жёсткости скорее напоминали космы ведьмы, и она не любила себя такой. К тому же, собранная коса сразу должна была показать, что никакого мужа она не ждёт.

Она бы и рубашку сменила на что-то приличное — но, увы, её вещи уже активно собирались в сундуки для отъезда, и где теперь искать те сундуки? В комнате их не было. Сента всё обошла, заглянула в шкаф, в комод — нашла несколько простых платьев, домашних и на выход, которые при необходимости можно надеть и без помощи, но обычных ночных рубашек не было, только эти, пенно-соблазнительные, из её приданного.

За поисками Сента пропустила приход мужа и опомнилась, лишь услышав шаги в коридоре второго этажа, где и находились спальни. Она на цыпочках подскочила к двери — и в ужасе не обнаружила внутренних запоров. Не имея придумать ничего лучше, она всем весом привалилась к двери спиной, надеясь хоть так её «запереть» и в кои-то веки радуясь, что для женщины она была весьма высокой и крупной — хороший вышел «запор»!

За бешено колотящимся сердцем она еле услышала, как Рассэл прошёл мимо — к себе. Шаги были ровные, неспешные. Никакой торопливости, никакого намёка на то, что он собирается к ней ломиться. Сента замерла, прислушиваясь. Дверь его комнаты скрипнула — и всё. Тишина.

Тут только она перевела дыхание: пронесло! — как тут же у неё мелькнула новая мысль: а что, если он лишь зайдёт к себе за чем-то, а потом всё же нагрянет к ней?

Она заозиралась по сторонам, последовательно отвергла варианты спрятаться под кровать, в шкаф, или попытаться выбраться через окно. Сил придвинуть комод к двери ей бы тоже, определённо, не хватило.

Тогда, поспешно потушив все свечи, она нырнула в кровать, закуталась в одеяло по самый подбородок и принялась старательно притворяться спящей. Как бы низко она в этот момент ни думала о Рассэле — она была уверена, что, найдя её спящей, он просто уйдёт.

Притворство её, впрочем, не имело особого смысла, потому что Рассэл, кажется, мирно лёг спать у себя и никуда выходить не собирался.

Некоторое время она нервно прислушивалась к каждому звуку, вздрагивая от шороха крыльев птиц или стука ветвей о стены.

Торопливый сбивчатый стук сердца не желал успокаиваться, и она села на кровати, обхватив свои колени поверх одеяла и пытаясь совладать с собой.

«Фиктивный же, да? Он ведь так и сказал?» — вопрошала она у самой себя, но волнения последних дней были так сильны, что теперь у неё совсем не получилось вспомнить, предлагал ли ей Рассэл фиктивный брак — или это она сама такое придумала и поверила в собственную выдумку.

Ей вроде бы даже слышалось в голове, как голос Рассэла произносит «фиктивно», но, чем дальше, тем больше казалось, что это лишь игра её воображения. Разве влюблённый мужчина согласился бы удовольствоваться фиктивным браком?

«Нет, так не бывает, — подумала Сента с тоской. — Мужчины так не поступают».

Но Рассэл… он просто прошёл мимо её комнаты к себе, и… и, кажется, не собирался оттуда выходить?

Снова бешено заколошматилось сердце, и она принялась дышать мерно и медленно, пытаясь успокоиться. В конце концов, ей это удалось — с прихода Рассэла прошло, наверно, около часа, и с тех пор в доме стояла полная тишина, что говорило в пользу того, что брак у них всё же совершенно фиктивный, и она совершенно напрасно так дрожала и навоображала себе непойми-что.

Глубоко вздохнув, Сента с облегчением перекрестилась и откинулась на подушки, намереваясь, наконец, заснуть.

Сон, однако, упорно не шёл к ней — то ли чужое новое место, то ли волнения и тревоги. Вместо того, чтобы спать, она всё думала и думала о Рассэле, и, как часто это бывает, от мыслей «Слава Богу, что брак фиктивный!» пришла к неизбежному выводу «Должно быть, я совсем его не привлекаю!»

Как и любая молодая девушка, Сента могла сходу назвать в себе кучу недостатков, которые делали её уродливой в глазах мужчин и непригодной для любовных отношений. Происходило это, конечно, не от того, что Сента в самом деле была непривлекательна — в ней было столько же юной прелести, сколько и в любой другой девушке её лет, — а по той причине, что она была крайне неопытна в отношениях с мужчинами, не представляла себе, может ли она оказать на них какое-то воздействие, могут ли они возгореться страстью к ней и, вообще, может ли она быть интересна с этой точки зрения. Учитывая, что этикет требовал от окружающих её мужчин относиться к ней с максимальным почтением, у неё были на руках абсолютно все доводы к тому, что она как женщина совершенно непривлекательна.

Конечно, чем больше Сента об этом раздумывала, ворочаясь на смятых влажных от пота простынях, — тем больше доказательств находила.

Очевидно было, что она совершенно непривлекательна в этом смысле для Рассэла, и именно поэтому он тогда ей отказал — должно быть, его её ночной приход привёл в полный ужас, потому что он связался с нею только ради политического союза и совершенно не был морально готов разделить с нею ложе! И он не чаял, как от неё отделаться, конечно! Ведь любой мужчина, если б считал её привлекательной, уж точно не отпустил бы тогда её из своих рук, и уж точно не отказался бы вкусить всей полноты телесной радости!

Нет-нет, она Рассэлу неинтересна, это точно!

Кошмарное это осознание заставило её снова сесть в постели, тревожно вглядываясь в темноту.

Как она может быть ему интересна? Она же даже выше его!

На этом месте Сента чуть не расплакалась от горя. Высокий рост был её проклятием с самых отроческих лет — она была выше буквально всех, всех придворных дам, так ещё и в плечах широка! Урод, а не девушка!

Не выдержав, она всё же разрыдалась в колени, потому что с этим трагическим обстоятельством она ничего не могла поделать. Конечно, как она могла привлекать Рассэла, если была выше его на целый, целый вершок!

Он, правда, в своё время пытался её заверить, что в Мариане, напротив, ценятся высокие женщины, и что считается большой удачей жениться на женщине, которая выше тебя, — ведь это гарантирует, что и ваши дети тоже будут высокими и крепкими! Тогда Сенте даже поверилось, но теперь — особенно после той ночи! — было очевидно, что он врал!

Такие уроды, как она, никогда никому не нравятся! Целый вершок! Это же совершенно кошмарно!

Некоторое время она плакала горько, но тихо, боясь привлечь внимание Рассэла, если он ещё не уснул. Впрочем, причина её слёз сменилась очень быстро: ей показалось крайне обидным и оскорбительным, что он, видите ли, благополучно спит в их первую брачную ночь!

Обстоятельство это показалось ей невероятно ужасным.

То есть, он просто там пришёл, лёг и уснул!

И из-за этой проклятой козлины она так переживает и плачет!

Ах! И как же это она постоянно, постоянно умудряется попадать из-за него в такие унизительные ситуации! Подумать только! Сегодня её первая брачная ночь, а она, нежеланная, глупая, уродливая, оставленная мужем, рыдает в кровати, когда он спокойно и бессовестно спит!

Она уже и совсем позабыла, как подпирала дверь собственным телом и дрожала от страха, что он к ней зайдёт; теперь то, что он даже и не зашёл, стало казаться ей подтверждением и того, сколь она непривлекательна для мужчин, и того, что она не имеет для него ровным счётом никакого значения.

Но, как водится, когда истерика её дошла до дна своего отчаяния — в этой тьме ослепительно мелькнул свет внезапной надежды.

Надежда эта состояла в том, что Рассэл, верно, совсем даже не спит, а тоже сидит и мучается! Внезапная эта идея, для которой не было ровно никаких предпосылок, усладила измученное сердце Сенты, и она всей душой поверила, что так оно наверняка и есть, — просто потому, что эта мысль так ласкала её сердечко солнечным лучиком и казалась ей такой утешительной, что могла быть только правдой и никак иначе.

Не допуская и тени сомнений и не испытывая, с чего она это взяла, Сента принялась трепетно услаждаться этой надеждой. Слёзы её высохли; перед внутренним её взором нарисовался измученный, страдающий Рассэл, который расхаживает сейчас по своей комнате и переживает так же, как переживает она. Каждый стук веточки по окну она принимала за отголосок его шага, и жадно вслушивалась, в каждом случайном звуке находя подтверждение своей фантазии.

Мысль о том, что Рассэл сейчас тоже мучается и страдает, приносила ей столько сладости и успокоения по той причине, что означала, что она не просто ему не безразлична — она ему чрезвычайно важна, так же важна, как он важен ей. И, поскольку вся боль и вся трагедия Сенты росли из убеждения, что она ему не важна и не нужна, теперь с каждым биением сердца она чувствовала всё больше воодушевления. Из тёмной ямы своего отчаяния и самоунижения она карабкалась теперь на яркий свет надежды, и саму себя убеждала и уговаривала, что есть все причины надеяться.

Разум её охотно подбрасывал аргументы: и то, как скоро Рассэл приехал, чтобы поскорее жениться, и то, что вспомнил про брошку, о которой они говорили, и что продекларировал, что чувства его остались неизменны, и как просияло его лицо там, у алтаря, и как нежно он её поцеловал, и как смотрел на неё влюблёнными глазами, и…

Аргументы, нанизываясь один на другой, становились всё слаще и убедительнее. Уже верилось несомненно, что он очень и очень влюблён в неё, и что очень и очень переживает — как же иначе?

Убедив, таким образом, саму себя, что он прямо сейчас не спит, мучается, думает о ней и страдает от любви к ней, — Сента аж подскочила и спустила ноги с кровати. Нельзя оставить его так страдать и мучиться, ведь правда, правда?

Вслепую нашарив ногами ночные туфли, она влезла в них и решительно встала, ведомая твёрдым убеждением, что совсем не хочет, чтобы Рассэл страдал из-за неё, и что, конечно, не может оставаться в стороне, когда он так мучится!

Глава восьмая

Едва только Сента встала и сделала первый шаг к двери, как внезапно ею овладела робость. Что она скажет и сделает?

Всё было бы так просто, если бы это он пришёл к ней, если бы это он обнял её, если бы это он сказал ей слова любви и примирения! Тогда она могла бы просто позволить ему всё это — и ничем не уронить своего достоинства.

Но Рассэл не пришёл; не станет ли новым унижением для неё, если она первой придёт к нему?

В задумчивости она покачалась с пятки на носок. Эйфория всё отчётливее затихала в ней. Мысль, которая минуту назад показалась такой светлой — прийти к нему! — теперь стала видеться сомнительной.

«А что, если вовсе он не страдает?» — впервые влез в сердце червячок сомнений.

Пока истерика и отчаяние были так близко, она не позволяла себе и тени сомнений в своей сладкой фантазии, инстинктивно отгоняя эту тень, в страхе снова провалиться туда, в свою бездну. Теперь, когда фантазия справилась со своей задачей — помогла ей успокоиться — отгонять эту тень не было причин, и она встала перед Сентой во весь рост.

С чего это только она взяла, что он мучается?

Пришёл и лёг спать, конечно.

Она в сомнениях посмотрела на дверь, почти невидимую в слабом лунном свете.

Можно, впрочем, одним глазком взглянуть… то есть, послушать!

Ей пришло в голову, что проверить её фантазию нетрудно: это из комнаты ей не слышно, что происходит у него, а из коридора можно поискать щёлку в двери, или даже чуть её приоткрыть, и убедиться надёжнее.

Кивнув самой себе, Сента решительно подошла к двери, взялась за ручку...

И снова замерла.

Ей подумалось, что она будет выглядеть крайне жалко и нелепо, если он застанет её за этой «проверкой». Нет-нет, ни в коем случае нельзя позволить ему догадаться, что она выглянула из комнаты ради него! Ей срочно нужна легенда, которая, если что, объяснит её выход достойными причинами!

Она обернулась к столику у кровати. Увы, кувшин с водой стоял на месте, так что на жажду сослаться не получится. Голод? После пира, конечно, сомнительно, но…

Сента, однако, вернулась к своему столику. Нет, и тут неудача! Прикрытый колпаком подносик рядом с кувшином — она приоткрыла и обнаружила печенье и булочки. Для комфорта новобрачной было предусмотрено всё.

Взгляд метнулся в угол, где за занавеской притаился умывальный уголок. Сента чуть притопнула ножкой с досады. Всё было устроено для того, чтобы удовлетворить любые её нужды. Никаких причин выходить из комнаты у неё не было.

Взгляд снова метнулся к двери. Ах! Надо просто уже лечь спать! Просто лечь спать!

Она села на кровать так же решительно, как встала с неё пять минут назад, столь же уверенно стянула ночные туфли и завернулась в одеяло, с некоторой злостью закрыла глаза. Что она придумывает, что? Нужно спать, просто спать!..

На счастье Сенты, сказалась прошлая бессонная ночь, и тут уж организм всё же взял своё: она провалилась в сон раньше, чем успела зайти на новый круг метаний, сомнений и терзаний. После полного комплекта эмоций тело просто хотело отдохнуть — и отключило, наконец, чересчур тревожный разум, который не давал покою.

Проспала она без снов и очень крепко, разбудил её солнечный луч в лицо и пение птиц за окном.

Некоторое время, просыпаясь, она приходила в себя и пыталась осознать реальность. Во дворце её всегда будили — её день был расписан довольно плотно, и ей редко удавалось поспать с утра столько, сколько хочется. Несколько секунд она лениво размышляла, неужели в этот раз проснулась сама — и почему тогда выспалась? — потом начала искать глазами горничную…

Незнакомая комната заставила её вспомнить; она даже вздрогнула, осознав, что спит не у себя, и что вчера она вышла замуж, и…

И вот тут-то и начинался кошмар: она не знала, что «и».

Она так переживала о том, чтобы не открыть невольно Рассэлу своих чувств, что даже не поговорила с ним об их будущем!

С досадливым стоном она села и налила себе воды, пытаясь собрать мысли.

Да, да, они должны были уехать в Мариан — когда? Не сегодня точно, у неё был регламент чуть ли не на неделю вперёд: визит родителей, свадебный бал, посещение нескольких мероприятий, театральная премьера в их честь… Она будет жить здесь? Только с ним?

Раньше домик был полон марианцами, состоявшими в посольстве. Все они уехали тогда с Рассэлом, а теперь вернулся только он. Точнее, они тоже должны были подъехать, но позже — это Рассэл спешил и нёсся верхом, и…

Подождите, он приехал совсем один?

Пытаясь собраться с мыслями, Сента начала приводить себя в порядок. Куда делась горничная, которую она выпроводила вчера? А слуги? Вчера их никто не встречал — Рассэл отдал ключ горничной и объяснил, как искать комнату Сенты.

Справившись с домашним утренним платьем и простой косой самостоятельно, Сента отправилась на разведку.

На втором этаже насчиталось шесть дверей в комнаты, но она не решилась пытаться их проверить, и спустилась на первый. Там из прихожей было две двери, и про одну она помнила, что та ведёт в гостиную. Сента осторожно заглянула — дверь была открыта — знакомое помещение совсем не изменилось со времён её последнего визита, и было теперь пусто.

Сента вернулась в прихожую, чуть вздрогнула от вновь нахлынувших воспоминаний, подошла ко второй двери — не закрытой, но притворённой. Открыла.

Ах!

Первым, за что зацепился её взгляд, стал Рассэл, который сидел за большим обеденным столом и скоро писал в уже сильно исписанной бумаге. Услышав её шаги, он резко поднял голову — и на долю секунды Сента увидела в его глазах смесь радости, растерянности и какого-то виноватого смущения, будто он был пойман за чем-то, чего делать не должен был. Он явно не ожидал, что она спустится так скоро, и теперь не знал, как себя вести.

Она, по правде сказать, тоже не знала, как теперь себя вести, и особенно её смутил его внешний вид.

Всегда, когда она видела Рассэла раньше, он был одет по-придворному — ну, кроме той ночи, но тогда она была слишком взволнована, чтобы что-то замечать. Впервые она видела его в простой одежде без изысков, и особенно её потрясла мягкая светлая рубашка с закатанными рукавами, единственное, что было надето на верхнюю часть его тела.

— Доброе утро, — наконец, выдавила из себя она, оглядываясь.

Помещение, в котором они находились, явно было кухней: очаг, шкафчики с продуктами, крышка погреба, посуда и утварь… Сента была частой гостьей на дворцовой кухне — сестра её милой нянюшки работала там поварихой — поэтому всё вокруг казалось смутно знакомым, хотя комната и была непривычно маленькой.

Пока она оглядывалась, Рассэл встал и уверенно загремел посудой.

— Что скажешь насчёт яичницы? — деловитым тоном уточнил он и добавил: — Или есть пожелания?

Голос его звучал слишком бодро, словно он пытался этим деловитым тоном скрыть, как сильно нервничает. Сента заметила, что он слишком быстро встал, слишком громко загремел посудой — будто боялся, что если остановится хоть на секунду, то скажет или сделает что-то лишнее.

Совершенно дезориентированная Сента вежливо отреагировала:

— Яичница — это прекрасно, — и села за стол, невольно устремляясь взглядом к оставленной им бумаге.

Писано было по-мариански. Сента начала учить язык, когда влюбилась в Рассэла, но за год перерыва многое забыла, к тому же, опомнилась, что читать чужие письма нехорошо, и отвернулась.

Спокойно готовящий завтрак Рассэл в простой домашней одежде находился где-то за пределами её представлений о жизни.

В какой-то момент он заметил её полный недоумения взгляд и заметно смутился, неверно интерпретировав причины её недоумения.

— О, не переживай, мы устроим тебя там, — он махнул рукой в направлении Мариана, — как ты привыкла. Тут просто так вышло, — он совсем смутился и поёрошил себе волосы, — что наши ещё не приехали, а я и сам справлюсь, и… — тут же перебив самого себя он растерянно уточнил: — Нужно кого-то нанять на эти несколько дней, да?

Тон его прозвучал так, как будто он просил разуверить его в собственном выводе и сказать, что всё в порядке, и Сента не выдержала и так и сказала, что всё в порядке, и он напрасно беспокоится.

Только тут до неё дошло, что в доме совсем нет никаких слуг — что в доме только она и Рассэл — и она совершенно не представляла, как на это реагировать. Её с младенчества окружали и няньки, и служанки, и фрейлины, и статс-дамы, и прочая толпа сопровождающих принцессу лиц.

Правда, при даркийском дворе считалось похвальным, если принцессы время от времени подвизались в монастырях наравне с обычными послушницами. Поэтому три или четыре раза в жизни Сенте случалось пожить «по-простому», совсем без слуг, и она умела обиходить себя.

Мысль о том, чтобы оставить дело, как есть, оказалась слишком соблазнительной. Нет горничной — не нужно и пытаться что-то изобразить перед ней, страшась выдать себя и родить волну сплетен. Нет кухарки — и можно будет вот так вот трапезничать вместе… ах, возможно, ей удалось бы удивить Рассэла своими пусть скромными, но необычными для принцессы кулинарными способностями?

Слишком соблазнительно. Смутившись, Сента осознала, что всей душой надеется, что они как-то и дальше упустят этот момент, и так и останутся вдвоём.

Рассэл тем временем красочно извинялся, что совершенно упустил бытовые вопросы из внимания — а если по совести, ему было попросту некогда подумать ещё и об этом, — и клятвенно заверял, что уж для визита её родителей всё подготовил, и будет первоклассный обед из отличной таверны, и сервировка, и местные слуги.

Не переставая болтать — он явно нервничал и явно был недоволен собой, — он приготовил весьма качественный завтрак. Одними яйцами блюдо не обошлось, и там были и грудинка, и овощи, и тосты… в общем, большущее блюдо всякой утренней снеди!

— А… ты? — неловко уточнила Сента, которой было теперь стыдно, что он готовил для неё и что она доставила ему такое неудобство. Уж яичницу она тоже прекрасно умела готовить! Ей и вообще нравилось возиться на кухне с нянюшкой и её сестрой — это был тёплый живой контраст с придворной жизнью, её тайная отдушина, в которую она могла вырваться от протокола и этикета.

— А я уже, — махнул рукой Рассэл, — но кофе бы с тобой попил, если ты не против, — поспешно уточнил он.

Она заверила, что не против, и принялась за завтрак — очень, к слову, вкусный, то ли от того, что после всех её ночных переживаний и истерик ей очень хотелось есть, то ли от того, что приготовил этот завтрак он.

Он суетился с кофе — и суетился явно больше, чем того требовалось, и только для того, чтобы вроде как быть чем-то занятым и не говорить с нею.

«А раньше такого не бывало», — с горечью подумала Сента. Раньше им всегда было комфортно и уютно вместе.

Но упрекнуть Рассэла ей было не в чем: это она с момента его возвращения обрушивала на него удар за ударом, и немудрено было, что он постоянно ожидает от неё следующего.

Завтрак перестал быть вкусным. Ей сделалось стыдно и неловко.

Как ни затягивал дело Рассэл, кофе был сварен. Пришлось и ему, наконец, сесть рядом с нею.

Впрочем, то, что кофе был вкусный и горячий, дало им ещё минуту передышки — можно было делать вид, что оба полностью поглощены напитком.

Глава девятая

Нельзя сказать, что Рассэл совсем выпустил из виду необходимость комфортно устроить Сенту — но планы его были весьма развёрнуты, ему было нужно столько всего успеть в столице Даркии, что его дни тут были расписаны буквально по часам. И устройство дома, найм слуг и прочее в планы входило: он должен был этим заняться как раз накануне свадьбы. Но утром накануне свадьбы было то злополучное свидание на корабле, на котором выяснилось, что Сента уже не хочет становиться его женой, и это настолько выбило Рассэла из колеи, что он совершенно забыл про все свои остальные планы на этот день.

Теперь он был крайне недоволен собой — что позволил переживаниям затмить дело — и искал способа оправдаться.

— В Мариане для тебя всё готовит Рэми, — начал он разговор первым. — Так что можешь быть уверена, всё устроится на высшем уровне.

Сента тихо кивнула. Рэми и сама была принцессой, дочерью ниийского короля, и уж точно…

Внезапная догадка кольнула её сердце. Нет, она, конечно, всегда знала, что повелитель Мариана женат на ниийской принцессе — но только теперь, когда она подумала, что крайне удачно, что в Мариане ей поможет устроиться женщина, равная ей по статусу и воспитанная при дворе, не уступающим в пышности даркийскому… Только тут до неё дошло, как два этих брака удачны для самого Мариана: союз с двумя сильными соседями!

— А ньонской принцессы у вас там, часом, нет? — подозрительно уточнила она у Рассэла.

— Ньонскую нам не отдали, — вздохнул он, этим вздохом подтверждая зародившиеся в душе Сенты подозрения.

Она сама потому однажды потянулась сердцем к Рассэлу, что он относился к ней иначе, чем другие знакомые мужчины, что он видел в ней не принцессу, а человека. Но теперь страшная догадка кольнула её ледяной иголкой.

Что, если он и не любил её никогда, и ему только и нужен был этот политический союз?

И без всяких дохлых голубей лицо её вполне красноречиво отразило эту догадку, и взглянувший на неё Рассэл понял, что она неспроста спросила про ньонскую принцессу, и поспешил объясниться:

— Да, мы, разумеется, думали о династическом союзе с Даркией. Я сюда и приехал присмотреть одного из твоих братьев, чтобы посватать к Атри или Бэни, — сослался он на своих сестёр.

Его откровенность оказалась очень удачной, потому что подрезала подозрения Сенты на лету. Она бы не поверила, если бы он, бывалый дипломат, уже устроивший несколько браков, существенно укрепивших положение Мариана, сказал бы, что ни сном ни духом. Но именно то, как легко и просто он признал, что имел такую цель, и убедило Сенту в его искренности.

— Хотя Эрт, конечно, вечно трясётся над нашими девчонками, как наседка! — продолжил насмешливо делиться Рассэл. — И, если честно, очень не хотел вам никого отдавать, поэтому сильно обрадовался, когда я написал, что хочу на тебе жениться.

Вот здесь его откровенность начала уже работать в минус.

— Ну да, — раздражённо фыркнула Сента, отпивая немного кофе, — конечно, выгоднее иметь у себя заложниц в виде чужих принцесс, чем отдавать своих!

Рассэл, впрочем, ни капли не почувствовал себя задетым этим замечанием и с улыбкой парировал:

— Из Рэми, конечно, та ещё заложница! — тихо рассмеявшись, добавил: — Она ещё с первых дней нас всех там построила, и так и держит в своём крепком кулаке!

Эти слова вызвали в Сенте огромное недоумение. В Даркии роль женщин в политике и управлении бывала минимальной, и считалось, что негоже им лезть в мужские дела.

— Так что если мне однажды придёт в голову дурацкая мысль взять тебя в заложницы, — лукаво продолжил Рассэл, — то кинжал моей дражайшей повелительницы, приставленный к моему горлу, быстро вернёт меня в разум!

Он сказал это с весьма добродушной иронией, но, однако, достаточно серьёзно, чтобы не подвергнуть сомнению ту мысль, что кинжал у Рэми есть, и она точно пустит его в ход, если сочтёт необходимым. Однако, что ещё больше удивило Сенту, — Рассэл не выглядел ни возмущённым этим обстоятельством, ни тем паче униженным, и, кажется, даже всерьёз гордился, что у них в Мариане есть вот такая вот грозная правительница.

Сам Рассэл очень пожалел в этот момент, что Рэми нет с ними — вот она точно бы всё ему растолковала по поводу чувств и обид Сенты, а может, даже смогла бы стать успешным посредником между ними!

Увы! И Эрт, и Рэми носились теперь по приграничным кланам, осуществляя всё то, о чём Рассэл успел договориться и что успел пообещать в попытках восстановить мир. Их присутствие там было куда более необходимым, чтобы не начались новые волнения, так что со своей принцессой ему придётся справляться самому, без ценных советов невестки.

К счастью, тут у них завязался живой разговор о Мариане, о родственниках Рассэла — они проговорили так всё утро, пока не пришла пора готовиться к приёму родителей Сенты.

Тут нужно отметить, что ей и в голову не пришло поделиться с ними своими проблемами. Отец, пусть и любил её горячо, был человеком серьёзным, государственным мужем — Сенте и в голову не пришло бы тревожить его своими «девичьими» глупостями. А мама — перед мамой было слишком стыдно. Ведь, чтобы объяснить ей суть проблемы, пришлось бы рассказывать, как она, забыв все правила приличия и собственное достоинство, отправилась к мужчине ночью одна! Сенте даже представить было страшно, каким ударом станет для матери это позорное признание. Был ещё младший брат, но тут и говорить нечего — они никогда не были особо близки, и он, уже конечно, не понял бы сути её проблем.

Так что семья Сенты находилась в полном убеждении, что дочь счастливо вышла замуж по любви, за своего избранника, и Сента совсем не собиралась разубеждать их в этом. Встречать родителей в прихожую она вышла нарядной, и с самой солнечной улыбкой, какая подобает влюблённой новобрачной в первый день после свадьбы.

Рассэл взглянул было на эту сияющую картинку «самая счастливая жена на свете» с недоумением — уж очень она не сочеталась с тем холодом, которым его демонстративно поливали всякий раз, как Сента спохватывалась, — но быстро догадался о причинах такого спектакля.

В глазах его загорелись весёлые искорки: раз в этот раз её обидчивое высочество решила поиграть в счастливых молодожёнов — почему бы ему ей не подыграть?

Несвойственные ему обычно сомнения тут же сжали его сердце. Он испугался всё испортить, переборщить, надавить…

Но Рассэл был из тех людей, которые умеют быстро ухватить удачный случай, если только он мелькнёт перед ними: а спектакль, который затеяла Сента, был весьма удачен для того, чтобы испытать глубину её обиды и холодности.

— Значит, счастливые влюблённые, да, Энти? — лукаво шепнул он, скользящим шагом придвинувшись к ней одним движением и прихватив талию в объятия, но внутренне готовый отказаться от затеи сразу, как увидит, что та ей неприятна.

Улыбка Сенты на миг застыла, а сама она мучительно залилась краской. Она так переживала, что родители заподозрят что-то неладное, и так тщательно решала, как бы показать себя и как бы всё устроить, чтобы они ни в чём не усомнились, что совершенно упустила из вида, что об этом подумает Рассэл и какие выводы он сделает!

А теперь — теперь было поздно что-то переигрывать! Он уже стоял рядом, так близко, прижимая её к себе — так тепло и волнительно! — и лоб его прислонился к её виску…

Хуже всего, что даже под домашнее принцессино платье полагалось, конечно, надеть корсет, пусть и облегчённый, но Сента, разумеется, терпеть не могла это приспособление и пользовалась любой возможностью его не носить.

Корсет бы защитил её теперь; но его не было, и она чувствовала объятия Рассэла слишком по-настоящему, всем телом, и это рождало в ней и трепет, и волнение.

Сента стояла, ни жива ни мертва, только сердце колошматилось как сумасшедшее. Она совершенно упустила тот миг, когда родители шагнули в двери, распахнутые нанятыми Рассэлом лакеями из таверны, — потому что в этот момент его губы так нежно коснулись её шеи поцелуем почти невесомым, что всё существо её затрепетало, и она совершенно забыла обо всём на свете!

Она осознала только, что Рассэл вдруг отстранился — и первым моментом прильнула было к нему обратно, но тут же смешалась под его довольным искрящимся взглядом, и отпрянула, и только тут заметила родителей, и ярко покраснела, и попыталась оправить платье — хотя оно и так было в полном порядке…

— Ну, ну! — добродушно рассмеялся отец, протягивая Рассэлу руку для пожатия. — Смотрю, вам сегодня не до гостей!

— Так что не будем затягивать с визитом, — лукаво подхватила его мысль матушка, обнимая Сенту.

Та совсем смешалась и только краснела беспомощно под понимающими и довольными взглядами родителей. Порадовал разве что брат, возведший глаза к потолку с очевидным видом: «Ох уж эти влюблённые глупости!»

Но, как вскоре выяснилось, мытарства Сенты на этом только начались. Обнаружив, что холодность жены трещит по швам, стоит лишь пригреть её хоть каплей ласки, Рассэл воспрял духом и поспешил развить наступление. Действовал он, впрочем, скорее мягко, чем напористо, избрав путь долгой осады.

По отдельности всё это казалось таким незначительным: не просто отодвинул ей стул, но ещё и подал руку, чтобы удобнее было садиться; не просто положил ей салата, не дожидаясь лакея, а чуть задел своей щекой её, перегибаясь через стол; не просто поддержал тост за здоровье молодых, но и на секунду положил свою ладонь поверх её.

Рассэл тщательно дозировал каждое прикосновение, каждый взгляд, каждую шутку. Он видел, как она краснела и как трепетала, и это давало ему надежду. Но он также видел, как она иногда замирает — и тогда сразу чуть отстранялся, давая ей пространство. Он больше всего боялся перегнуть палку. Одно неверное движение — и его любовная игра могла перейти черту.

Весь обед оказался наполнен этими случайными прикосновениями, горячими и влюблёнными взглядами, говоримыми на ушко глупостями — и Сента уже напрочь забыла, как планировала что-то там изображать перед родителями, потому что изображать ничего и не пришлось. Она поминутно краснела, смущалась, сбивалась, начинала трепетать — и совершенно не чаяла, как выбраться из ловушки, которую сама своими руками себе и приготовила.

Как она только подумала, что Рассэл, заметив её спектакль «счастливая невеста», ограничится улыбками и доброй беседой! О, конечно, он тут же разгадал её — разгадал в тот момент, как понял, что она ничего не сказала родителям! И уж конечно, и речи не было о том, чтобы суметь скрыть от него свой взволнованный стук сердца, своё смущение, свои реакции на все эти его мелкие знаки внимания!

Это был провал, полный и сокрушительный провал, после которого не помогут уже никакие дохлые голуби, после которого уже никак не выйдет сделать вид, что для неё уже давно всё кончено, что он ей решительно безразличен, но…

В этот момент Сенте совсем не было горько от своего провала — она слишком наслаждалась каждым моментом этой нежданной близости, каждым тёплым взглядом, на который можно было отвечать — ведь не могла же она изображать холодность перед родителями! — каждым нежным прикосновением, которое можно было не отвергать!

Всего два дня, подумать, только два дня ей приходилось изо всех сил крепить себя и держать эту маску внешней холодности — но за эти два дня она устала пуще, чем за весь предыдущий год своей обиды! И теперь, имея «законный» предлог отказаться от своего притворства, она до глубины сердца наслаждалась сладостью этой нежданной свободы.

Однако свобода эта кончилась куда как раньше, чем она надеялась: родители и в самом деле деликатно не стали затягивать визит, раскланявшись так быстро, как позволяли приличия. Матушка обещалась на будущее лето приехать к ним — вместе с нянюшкой, и даже отец отметил, что тоже заедет, но на несколько дней, а вот женская часть семейства останется погостить.

И вот, они уже ушли — и только нанятые для парадного обеда слуги принялись суетиться, убирая стол.

Секунду Сента стояла в прихожей как оглушённая; на губах ещё дрожала улыбка, которой она провожала родных. Затем глаза её встретились с глазами Рассэла — тёплыми, живыми, весёлыми. В его взгляде не было торжества или насмешки. Была осторожная, почти трепетная радость — как у человека, который держит в руках что-то очень хрупкое и боится, что оно разобьётся от одного неловкого движения.

Её дыхание перехватило — ёкнуло сердце — и, подобрав юбку, она поспешно, чуть не бегом, сбежала в свою комнату.

Глава десятая

Её побег вновь пробудил в Рассэле сомнения.

Доигрался? Слишком нажал? Был неприятен?

Сердце досадливо и болезненно заныло. Их близость во время обеда казалась такой настоящей, её смущение — таким влюблённым, её принятие — таким искренним! Он совсем уже поверил, что всё наладилось, и…

И она сбежала тут же, как ушли родители, сбежала поспешно, нервно, и громко стукнула наверху в страхе захлопнутая дверь — она его боится?

Она его боится!

Рассэл в досаде стукнул кулаком по перилам лестницы. Он слишком поспешил, и только напугал её, и снова стал ей врагом — тем, кого боишься, от кого убегаешь.

Горечь захватывала сердце удушающей волной. Он любил её, и нипочём не причинил бы ей никакого зла — и он позволил себе сегодня так много, потому что был убеждён, что ей это действительно приятно, что она не играет. Но её поспешный побег заставил его усомниться.

Всё же за обедом была игра? И он… он не заметил вовремя её отказа, её страха…

«Какую же боль я ей причиняю!» — с раскаянием думал он, глядя ей вслед на лестницу, по которой она теперь так поспешно вбежала, чтобы спрятаться от него.

А Сента — Сента, вбежав в свою комнату, снова в страхе припёрла дверь всем телом. Сердце её неистово колошматилось: каждую секунду она ожидала, что дверь эта дрогнет под его напором и сдвинет её с места.

Ей было так страшно — так страшно перед объяснением, которого теперь не миновать! — что она, кажется, согласилась бы теперь пешком сбежать из города куда угодно, укрыться в каком-то монастыре и носа оттуда не высовывать, лишь бы только больше никогда его не видеть.

Монастырь в этот момент показался ей самым надёжным убежищем: мужчин ведь туда не пускают!

Она тут же перебрала в уме несколько, вспомнила ближайший и даже стала прикидывать, сумеет ли найти его сама и одолеет ли пеший путь до него. Мысль о том, что уж в монастыре-то он её не настигнет, и так-то она точно избежит всех и всяческих объяснений, очень её утешила и успокоила.

Однако минуты текли за минутами, и выравнивалось дыхание, и даже успокаивалось взволнованное сердце — а Рассэл всё не появлялся на её пороге, и даже его шагов за дверью не раздавалось.

Сента ещё некоторое время вслушивалась, вслушивалась — потом всё же отважилась отлепиться от двери и сесть на кровать, давая отдых дрожащим от перенапряжения ногам. Впрочем, она продолжала гипнотизировать дверь нервным и настороженным взглядом, будто бы в самом деле планировала броситься под кровать сразу, как только он попытается войти, чтобы спрятаться от него хотя бы так.

Однако — и снова минуты следовали за минутами, и прошло, должно быть, с полчаса, а Рассэл так и не появлялся, и так и не раздавались его шаги.

Отсрочка не принесла облегчения: напротив, чем дальше, тем сильнее Сента трепетала, понимая, что объяснение неизбежно. Он разгадал её, он точно разгадал её насквозь, и она больше не сможет делать вид, что он ей безразличен!

Ей сделалось так страшно, что она обхватила себя за плечи в попытках сдержать дрожь.

Чего она боялась — она и сама не смогла бы назвать. В этот момент все привычные страхи её — что отвергнет, что будет презирать, что она окажется унижена, — показались ей нелепыми, потому что никак, ни с какими допущениями эти страхи не примерялись на весёлый тёплый взгляд, который пробирал её до сердца весь этот обед. Столько бережной ласки было в сегодняшних ухаживаниях Рассэла, что версия с жалкой собачонкой никак с ней не соизмерялась.

Но ей было страшно — должно быть, даже не столько объяснений, не столько признания, ведь он наверняка и так всё уже понял, и ему уже не требовались ни признания, ни даже объяснения, — ей было страшно сделать этот шаг. Шаг, который окончательно отрежет прошлое — и наступит будущее, наступит брак, наступит новая замужняя жизнь. Пока она ещё была прежней Сентой — и брак вроде как был не настоящим, и можно было ничего не менять. Но потом!..

Потом всё станет иначе; и её страшило не то, что «иначе» это будет дурным, хуже, чем «теперь» — оно страшило её как всякое неизведанное «иначе», про которое пока совсем не понимаешь, каким оно будет.

Не имея достаточно мужества, чтобы ступить в это смутное будущее, она решила, во всяком случае, всячески тянуть — ведь не может же он заставить её говорить, если она не захочет, так? Набравшись уверенности в этом решении, она попыталась отвлечься чтением, и ей это даже удалось — мысль радостно уцепилась за книгу, чтобы уйти от реальности.

В себя её вернул уверенный стук в дверь — через несколько часов, когда она уже не ждала.

— Сента, ты там не спишь? — уточнил спокойный голос Рассэла и неожиданно перешёл к цели визита: — Тебе ужин сюда принести, или спустишься?

Тут Сента осознала, что те лакеи, которые встречали родителей и обслуживали ужин — это были, очевидно, служащие из той таверны, с которой Рассэл договорился заранее, и что у него так и не выдалось времени нанять слугу или спросить во дворце, и поэтому они по-прежнему в этом доме вдвоём…

На мысли «они в этом доме вдвоём» сердце сладко и трепетно ёкнуло.

— Я спущусь! — воскликнула Сента, откладывая книгу и бросая взволнованный взгляд в зеркало.

Волосы, как всегда, ей не понравились, и она поспешно и суетливо попыталась привести их в какой-то порядок.

Себе она попыталась объяснить своё желание спуститься тем, что было бы нелюбезно потребовать у него таскать её ужин, как будто бы она его принимает за слугу.

Реальная же причина была в том, что она, разумеется, отчаянно надеялась, что ужин станет продолжением обеда.

В этом, однако, ей пришлось разочароваться спустя пару минут: Рассэл вёл себя дружелюбно и вежливо, но держал при этом дистанцию почти демонстративную и, в целом, был таким же, каким был сегодня за завтраком. Добрым, милым — но чужим и отстранённым.

Конечно, это было связано с тем, что он подумал, будто неприятен ей и напугал её. А Сента — Сента, разумеется, подумала, что он отверг её, что он, подумав, решил, что не сдалась ему такая никчёмная невеста, и что лучше держаться от неё подальше.

Неожиданное разочарование уязвило её куда сильнее, чем она была готова признать. И, хотя ещё с час назад она исступлённо молилась, чтобы он сделал вид, будто бы ничего не произошло и он ничего не понял, — теперь, когда он именно так и сделал, ей стало горько и обидно.

Как же так? Неужели они снова вернутся к этому «мы чужие люди, связанные неприятными обстоятельствами и вынужденные с этим мириться»?

Хотя именно она и была создательницей и идейной вдохновительницей этого поганого сценария, — ей теперь стало совершенно невыносимо втискиваться в него снова, как в старую, промокшую и грязную обувь.

Постепенно взгляды, которые она обращала к нему за ужином, стали наполняться негодованием: мол, как ты можешь так спокойно делать вид, что ничего не произошло? Однако, каким бы негодованием она ни пылала, он отвечал на это лишь лёгким вежливым приподниманием бровей: мол, хочешь о чём-то поговорить? Нет? Ну и что тогда?

Он корил себя за то, что слишком форсировал события, и вцепился в первую же возможность сблизиться, вцепился тогда, когда она была к этому ещё не готова. И теперь он нарочно сделал шаг назад, оставляя ей безопасное пространство и право самой выбирать, когда и как сближаться, если она этого захочет.

Их неожиданная близость за этим обедом была вынужденной — чтобы не огорчать её родителей — и он не хотел давить на неё снова.

В голове его родился более надёжный и долгоиграющий план: привезти её в Мариан, влюбить её в Мариан, дождаться, когда она очаруется им до глубины сердца и сама уже не захочет его покидать. А там, глядишь…

Следовать этой мудрой стратегии было, конечно, непросто… Но на что дана человеку воля?

Однако оптимистичная эта оценка поколебалась уже за этим ужином, и Рассэл убедился, что воля его не так уж сильна, когда речь идёт о Сенте. Чем больше он смотрел на её надувшиеся губки, воинственные взгляды и нахмуренные брови… за что она была недовольна им? За вольности за обедом — или за отсутствие вольностей теперь? Рассэл был почти готов поставить на второе, потому что, если б первое, она не сбегала бы в страхе, а выразила своё недовольство сразу, а если бы и придержала в себе, то точно выговорила бы теперь.

Но она молчала и не желала объясняться; значит, он всё же был прав? Значит, там, за гордой холодностью, ещё живёт и дышит влюблённое в него сердце?

В предположение это верилось скорее потому, что очень уж хотелось в него верить, чем по причине наличия весомых аргументов в его пользу. Рассэл тоже измучился за эти дни, и ему тоже нужна была передышка — и эта фантазия о том, что она тоже в него влюблена и хочет их сближения, и лишь по гордости отказывает, — эта фантазия очень его утешила и согрела его сердце.

Ему теперь хотелось забить на всё, просто сгрести её в охапку и поцеловать. Он был почти уверен, что, даже если она для вида и попытается оттолкнуть его в первый момент, — это будет сделано именно что «для вида», а не потому, что ей неприятно.

Поэтому, когда в конце ужина он галантно отодвинул её стул, помогая подняться, он всё же позволил себе вольность, о которой так мечтал и которую она подсознательно ждала от него весь вечер. Мягко он привлёк её к себе в объятия, удержал так буквально на несколько секунд и легко коснулся губами её виска. Позволил себе помедлить так ещё пару секунд, а затем со словами:

— Покойной ночи! — сделал всё же шаг от неё и отвернулся, надеясь по её реакции понять, верна ли его фантазия, или всё же правда за его страхами.

Он остался рядом, опираясь рукой на её стул, но стоял теперь к ней спиной — чтобы позволить не держать лицо, не играть, не бояться правды. Внутренне он надеялся, что она решится и просто обнимет его сама; и, кажется, она в самом деле колебалась, потому что ещё несколько секунд она стояла рядом, и лишь потом быстрый шорох шагов уведомил его о том, что она снова сбежала.

Он тихо вздохнул. Ну что ж! Это было не то, чего он ждал и на что надеялся, но…

Эти секунды колебаний. Не оттолкнула, не возмутилась и не ушла сразу. Значит, под её льдом всё же что-то ещё есть?

Глава одиннадцатая

А вот дальше свадебные мероприятия превратились для Сенты в пытку. Молодожёнам дали лишь один день отдохнуть после венчания — а после им требовалось принять участие в многочисленных праздничных событиях.

И на всех этих мероприятиях они с Рассэлом последовательно отыгрывали спектакль «безумно влюблённые новобрачные» — и суть муки была, конечно, в том, что как раз ни сам Рассэл, ни Сента ничего не играли, а вот играть начинали, когда оставались наедине.

О, сколько сладостных и мучительных минут выпало на её долю! Чего только стоит, например, бал на второй день после венчания…

По даркийской традиции все танцы свадебного бала молодые танцевали вместе, но проблема была, конечно, не в этом, а в том, что оттанцевать всё время бала, разумеется, они не смогли бы, поэтому приходилось делать передышки.

Так они и вышли на вечерний балкон, подышать свежим морским воздухом и полюбоваться на закат. Другие прогуливающиеся тут гости деликатно удалились обратно в зал, чтобы не мешать молодожёнам, и они остались совершенно наедине.

Это была одна из тех минут, которые запоминаются потом навсегда и становятся тем ценным воспоминанием, кое освещает эту жизнь ещё долгие и долгие годы, даря сердцу тепло и опору.

Ветер дул с моря, освежающий, солёный и одурительно прохладный после душного зала. Золотистое, краснеющее солнце отражалось косыми лучами от накатывающих на берег волн, искрилось в пенных барашках, высвечивало отдельные капельки пеленой света. Небо раскрашивалось всеми оттенками фиолетового и малинового, в которых тонули серебристо-сиреневые облака, и таким же становилось и море. Доносившиеся из зала пассажи скрипок тонули в птичьих голосах и шуме прибоя. С каждым дуновением ветра доносился аромат садовых цветов; когда же ветер отступал — ощутимы делались нежные бальные духи.

Рассэл обнимал Сенту за плечи, и она сама жалась к нему ближе; они соприкасались висками. Дыхание перехватывало — то ли от усталости после быстрого танца, то ли от красоты заката, то ли от близости друг к другу, а, вероятнее всего, от всего этого сразу.

Взволнованное ещё во время танца сердце не желало затихать, и Сента не могла перестать думать о том, что, если она совсем-совсем немного повернётся вправо, то её губы неизбежно коснутся его щеки — она уже почти чувствовала прикосновение к чуть жёсткой, успевшей немного отрасти после утреннего бритья щетине, — а если бы и он немного, совсем немного повернулся налево, то и вообще…

И, может быть, она даже бы и решилась это сделать — наверняка бы решилась, так сильно ей этого хотелось! — но её не отпускала мысль, что поцелуй точно изменит всё.

Поцелуй станет необратимым шагом в «после» — в то самое «после», которое страшило её тем лишь, что было совсем не таким, как «теперь». Поцелуй, настоящий поцелуй уже нельзя будет ни отменить, ни переиграть, ни сделать вид, что его не было!

Нет, нет, Сента всё так же не была готова шагнуть в это «после» — вот если бы Рассэл!..

Ах, если бы это Рассэл, озаряемый лучами закатного солнца, повернулся к ней и поцеловал её под симфонию птиц и скрипок — это было бы совсем другое. Можно было бы сделать вид, что это понарошку, что она просто подыграла — вдруг на них смотрят из окна? Можно было бы притвориться, что она совсем-совсем не хотела этого поцелуя, и…

Но Рассэл не поворачивался и не целовал, только гладил мягко её плечо и любовался полыхающими переливами красок, которые становились всё более насыщенными. И сперва это казалось ей просто уютным, но, чем дольше они стояли, тем больше ей хотелось, чтобы рука его не ограничивалась плечом.

От волнения и напряжения, которое всё копилось в ней, она задрожала.

— Замёрзла? — тут же отреагировал Рассэл сочувственным тоном и сместился, обнимая её уже обеими руками и защищая от порыва солёного ветра. Теперь, когда солнце почти село и перестало согревать своими лучами, ветер и впрямь стал ощутимо холодным.

Однако, несмотря на совершенно невинный спокойный тон, лицо Рассэла было чуточку насмешливым, и особенно смешливо горел его обращённый к ней взгляд, и ей стало понятно, что он ни капельки не верит в ту идею, будто бы дрожь её вызвана морским вечерним ветром.

— Да, да! — горячо поддержала она версию с «земёрзла», отпрянула от него, схватив, впрочем, за руку, и потащила в сторону зала: — Давай вернёмся!

Он мягко рассмеялся, но позволил себя увлечь.

— Вредная принцесса! — пробормотал, правда, по дороге он, и уши у неё покраснели.

Ещё больше она раскраснелась под его прямыми, испытывающими взглядами, в которых так и стояло: «В самом деле, просто замёрзла?»

В смятении она прятала глаза и путала шаги, этим невольно подтверждая, что дело совсем не в холоде. Наконец, сделав вывод, что, в самом деле, нынешнее её смятение сойдёт за признание, он сжалился над ней и завёл спокойную простую беседу — с радостью и облегчением она включилась — и вскоре почти и забыла о своём смущении.

Только вот на внутренних весах Рассэла скопилось слишком много наблюдений за ней в пользу того, что её влечение к нему не было игрой. Вечером, прощаясь с ней перед сном, он вновь обнял её, невесомо поцеловал в щёку и тихо повторил:

— Вредная, вредная принцесса.

Отстранился, но в этот раз не отвернулся, продолжая глядеть испытывающе, выжидательно. Она, потупившись, покраснела, потому что поняла, чего он ждёт, но снова не нашла в себе сил на искренность и снова сбежала.

Ах, знала бы она, что злоключения её на этом балу никак не сравнятся с походом в театр! Кто знал, что следует ждать такого подвоха именно от театра?

В их честь ставили оперу. Сента любила пение и музыку, и с удовольствием смотрела спектакль из ложи, где, помимо них с Рассэлом, была и её ветвь семьи. Рассэл, выбрав стратегическое место за Сентой, поминутно перегибался к ней, чтобы на ушко сказать какое-то остроумное замечание об опере, и она постоянно ощущала его дыхание на своей шее и почти чувствовала тепло его ладони, которую он клал на спинку её стула, когда наклонялся, и которая почти касалась её обнажённого плеча — театральное платье было весьма открытым сверху.

И всё это было ещё полбеды! Но потом, потом! Потом ему взбрело в голову поправить её локон! Между прочим, он совершенно не нуждался в исправлении — это был специальный кокетливый локон, который нарочно оставляли снаружи причёски!

Но нет, Рассэл взялся его поправлять, причём перчатка с его руки возмутительным образом куда-то пропала. Медленно, сперва щекоча её шею пальцами на подходах к этому локону, он мягко заправил его в причёску и вроде как совершенно случайно пригладил притом её висок и щёку. Затем — Сента аж затаила дыхание и замерла — пальцы его от волос скользнули ниже, по шее, — ах! — к ключице! Нежно, одними подушечками, обрисовали ключицу, поднялись к плечу…

Рассэл, конечно, не предполагал заходить так далеко, но она так сладостно трепетала под его тихой, почти невинной лаской, что удержаться было совершенно невозможно!

В следующую секунду он уже корил себя: «Слишком. Снова слишком». Но убрать руку, но разорвать этот тёплый контакт с её нежной кожей было выше его сил! Ему пришлось приложить всю свою волю, чтобы остановиться и не напугать её вновь.

Сента чуть не задохнулась, право, и, когда он наконец-то убрал свою проклятую руку, даже закашлялась в попытках добрать воздуху, которого так долго забывала вдохнуть!

Шею защекотал неслышный смех — она только потому и поняла, что он смеётся, что губы его оказались неожиданно близко к ней, что, конечно, незамедлительно вызвало в ней горячее желание почувствовать на шее не только его пальцы, но и поцелуи.

Опера была безнадёжно забыта; Сента возмущённо обернулась к Рассэлу, но взгляд, которым она его пронзила, был не гневным, а скорее умоляющим.

Вопреки её ожиданиям, вместо привычных насмешливых искорок она увидела в его глазах другое — глубокое, сильное, полное голода чувство. Сента задрожала под этим откровенно-страстным взглядом и поспешно отвернулась обратно к сцене, пытаясь сделать вид, что всецело увлечена оперой, но не слыша ни одной музыкальной фразы, так громко шумел стук её сердца в её ушах.

Вдруг она вздрогнула: тёплые мягкие губы коснулись её шеи, совсем как ей мечталось минутой ранее, вызывая волну сладкой дрожи.

В панике она обернулась — не к Рассэлу, а в сторону, где в их ложе сидела её семья. С ужасом и возмущением обнаружила, что все её домашние демонстративно увлечённо ведут какой-то разговор в противоположном от них углу, явно нарочно оставив молодожёнов миловаться без помех.

— Ну, ну, не съем же я тебя посреди театра, — заметив её ужас, успокаивающе шепнул ей на ухо Рассэл, и тут же коварно добавил: — Разве что…

И, в самом деле, осторожно провёл вдоль места, где шея переходит в плечо, зубами.

Сента всхлипнула от остроты волнительных переживаний, с которыми совершенно не умела теперь совладать, совсем развернулась к нему, чтобы у него точно не осталось никаких шансов подобраться к ней со спины, и даже отгородилась от него руками.

Он тут же выпрямился на своём стуле — и тут же оказался от неё достаточно далеко — и устало вопросил:

— Энти, почто ты такая жестокая?

Кажется, даже попал в такт арии, которая теперь раздавалась со сцены.

В смятении она опустила руки, но снова повернуться к нему спиной не решилась.

Он раздражённо закатил глаза и сделал усталый жест рукой: мол, да поворачивайся, не трону.

Она развернулась обратно к сцене.

Опера, однако, совершенно потеряла всякие шансы вернуть её внимание, потому что, даже обратив глаза на сцену, она всем своим существом прислушивалась к тому, что происходило сзади.

Рассэл, однако, более никаких попыток вторгнуться в её личное пространство не предпринимал — даже перестал делиться своими остроумными замечаниями. Впрочем, поскольку она совершенно упустила сюжет, едва ли она теперь смогла бы их оценить.

Не факт, что у него бы они и нашлись — ведь и он тоже безнадёжно упустил сюжет.

Конечно, со свойственной её состоянию противоречивостью, Сента, как только убедилась и уверилась, что он окончательно оставил свои соблазнительные поползновения, — тут же почувствовала по этому поводу обиду и досаду. Ей теперь хотелось, чтобы он снова к ней прикоснулся, и она злилась на него за то, что он перестал.

Некоторое время она крепилась, мужалась, пыталась вникнуть в происходящее на сцене, — затем, не выдержав, бросила на него быстрый взгляд через плечо.

Он сидел, откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди, и мрачно смотрел в сторону сцены. Она поспешно отвернулась.

Сердце её нервно и трепетно забилось. Не выдержав напряжения, она посмотрела на него снова — вздрогнула, потому что он, заметив, конечно, её предыдущий взгляд, теперь не сводил своих мрачных глаз с неё. Обнаружив, что она снова обернулась, он вопросительно поднял брови, но, несмотря на попытки изображать невозмутимость, огонь в глазах его выдавал.

Она нервно закусила губу, но так и не решилась ничего сказать, и опять отвернулась.

Почувствовала спиной усталый вздох, потом шевеления, замерла. Тёплая мягкая рука легла на её плечо, чуть сжала.

Она осторожно выдохнула, пытаясь призвать к ответу сердце, которое колошматилось неистово.

Рука осталась лежать на её плече, лишь большой палец мягко поглаживал кожу.

Ласка эта была гораздо менее откровенной, чем предыдущие, и поэтому не смущала Сенту так сильно, но дарила то, чего ей теперь хотелось больше всего на свете — ощущение его близости и теплого чувства к ней. Она всем существом растворилась в этой мягкой, почти лишённой эротизма ласке, и, наконец, успокоилась, и перестала так нервничать, и в груди её зародилось нежное и робкое счастье.

Это состояние мирного покоя длилось с четверть часа; потом сердце Сенты сжалось мыслью, что он так добр к ней, когда она — она так его обижает!

В порыве раскаяния и благодарности она быстро повернула голову и припала губами к этой ласковой руке, лежащей у неё на плече, и так и задержалась, не в силах оторваться.

Ладонь его, оказавшаяся между её плечом и губами, дрогнула.

— Зацелую, — чуть хрипло пообещал он и добавил: — После театра.

Она выпрямилась, но не отпрянула и не попыталась стряхнуть его руку, поэтому та так и осталась на её плече до конца оперы.

Глава двенадцатая

Нервное напряжение не покидало Сенту всё время сборов из театра. Она старательно не смотрела на мужа; пыталась шутить с мамой, что-то объяснять отцу, тормошить брата по поводу того, понравился ли ему спектакль, и как-то при всём этом скрыть, что она большую часть оперы пропустила.

Она пыталась продлить момент безопасной суеты перед тем мигом, когда они с Рассэлом останутся вдвоём — когда они сядут в карету, где не будет никого, кроме них.

Его обещание зацеловать её после театра вызывало в ней противоречивую волну предвкушения и страха — это было обещание того, что маски окончательно пали, и что даже наедине он не будет теперь держать дистанцию, и это и волновало, и пугало.

Конечно, к тому моменту, как она распрощалась с родителями и залезла в карету, страх победил. Она старательно забилась в угол подальше и с подчёркнутым интересом уставилась в окно, за которым было совершенно темно, поэтому едва ли она смогла бы разглядеть в нём хоть что-то, кроме отражения собственного взволнованного бледного лица.

Она, конечно, старалась не смотреть на Рассэла, но с чрезвычайной чуткостью отмечала все его движения, то, как он садится, как он устраивается — на противоположной от неё скамье в противоположном углу, то есть, максимально далеко от неё!

Облегчение и разочарование затопили её с головой одновременно, и она прикусила губу в попытках с ними совладать.

Со стороны Рассэла раздался тяжёлый вздох.

Карета тронулась.

Спустя несколько секунд он раздражённо сказал:

— Да кончай ты уже дрожать, жертва некроманта. Не зацелую. Пошутил, — тон его, впрочем, был довольно жёстким для человека, который пытается сделать вид, что пошутил.

Сенте опять стало совестно, и она бросила на него виноватый взгляд.

Он возвёл глаза к потолку и демонстративно уставился в противоположное от неё окно.

В центре города всё было близко, и спустя буквально пару минут они уже подъехали к месту. Он вышел, подал ей руку, она оперлась, скосила глаза — но он смотрел прямо, а не на неё, недовольный тем, что опять не смог удержать себя, опять позволил себе слишком много, опять её оттолкнул.

Под руку с ним она вернулась в дом. В прихожей горел одинокий фонарь, зажжённый ими перед выходом — до найма прислуги дело так и не дошло, потому что втайне ни один из них не желал нарушать их уединение.

Тёмная прихожая — совсем как тогда, только тогда он принёс фонарь с собой и поставил его на то же место, где он стоял теперь.

Яркой вспышкой пронёсся перед глазами Сенты тот момент — как она цеплялась за него! Как дрожала в его руках! Как порывалась упасть к его ногам в своей захлёбывающейся страхом мольбе! Как боялась, отчаянно боялась потерять его навсегда, навсегда! Как страдала от мысли, что больше не увидит его, что всё потеряно, что всё кончено!

И вот — страх её не сбылся. Вот он, живой и невредимый Рассэл. Рядом. С нею. Её муж.

Впервые отчётливо она поняла: тот страх, тот ужас, который вынудил её тогда прийти к нему, — не сбылся. Всё обошлось. Он здесь, с нею.

Всё обошлось — в первую очередь благодаря его стараниям.

Она даже повернулась к нему, ища в его лице то, что поняла прямо сейчас: что он исполнил всё то, о чём она его тогда просила, просто у него потребовалось на это больше времени, чем она рассчитывала.

Знакомые тёплые глаза смотрели на неё серьёзно и внимательно.

— Я… — у неё задрожали губы, но она всё же выговорила, торопясь поделиться снизошедшим на неё откровением: — Я… так тогда боялась, что ты уедешь и уже никогда не вернёшься…

Ресницы его дрогнули удивлением: он уже и не надеялся на её откровенность, но, конечно, тут же подхватил разговор.

— Я ехал не воевать, а мирить, — и тут с покаянием в тоне добавил: — Но не сумел тебе этого объяснить.

Она тихо покачала головой. Теперь она не могла взять в толк, как это она вообще могла винить его.

— Едва ли я смогла бы тогда услышать какие бы то ни было аргументы. Я… — она опустила голову и вновь повторила: — Я так боялась!

Тёплые руки с обеих сторон заключили её в объятья. Так знакомо, так надёжно… так нежно.

— Видишь, я вернулся, как только смог, — тихо проговорил он ей в волосы, подтверждая то, что она уже поняла сама.

Она обвила его руками за шею и прижалась крепче.

— Я так люблю тебя, — вдруг, неожиданно для самой себя, призналась она, не в силах больше выносить этой недоблизости, этого «почти», за которым никогда, никогда не наступает «наконец!»

Лёгкий удивлённый смешок, кажется, вырвался с самых глубин его измученного её холодностью сердца.

Он самую малость отстранился — чтобы иметь возможность заглянуть ей в лицо — мягко провёл ладонью по её виску и уточнил:

— Что, и даже не сбежишь?

Голос его, впрочем, дрогнул, выдавая волнение. Он так долго надеялся на эти слова — и теперь ему было сложно поверить, что она в самом деле их произнесла и в самом деле от них не откажется.

Но, кажется, она ещё в карете исчерпала весь свой лимит убеганий от Рассэла, который Бог отмерил ей вперёд на всю жизнь.

Она немного нервно рассмеялась, затем покачала головой, затем потянулась — и поцеловала его сама, снимая, наконец, все его вопросы и сомнения.

Сладко, упоительно, нежно.

До его комнаты оказалось ровно двадцать три поцелуя, и ещё четыре — до кровати.

Свой естественный девичий страх перед первой ночью Сента, кажется, обронила где-то в театре, а гордость, к счастью, позабыла в карете, поэтому в момент близости им, совершенно точно, ничто уже больше не мешало.

И после, лёжа в его объятиях и слушая его дыхание, Сента с высоты своего нового опыта зрелой замужней женщины всё никак не могла понять: чего она, глупая, так боялась, и что в её любви могло казаться ей унизительным?

Разве мог Рассэл, её Рассэл, такой бережный и такой заботливый, чем-то её унизить?

Она снова и снова пыталась перебрать в голове воспоминания, но сама та ночь помнилась весьма смутно, и всплывали только многочисленные мысли уже потом, полные обиды и злости на себя.

Возможно, момент был не самый лучший для того, чтобы ворошить, но ей решительно необходимо было поговорить с ним об этом тотчас же!

— Знаешь, я так на тебя обижалась! — пожаловалась она ему в плечо.

Он хмыкнул и с улыбкой в голосе ответил:

— Я заметил.

Пальцы его нежно пробежали вдоль её обнажённого позвоночника, и последующая за этими пальцами дрожь чрезвычайно отвлекла её от объяснений.

— Я боялся, что ты совсем меня разлюбила, — вдруг глухо признался он, и в его обращённом на неё взгляде она увидела беспомощный вопрос. Что, если это был просто порыв? Что, если она уже жалеет? Что, если любви нет?

— Я очень хотела, чтобы ты так и подумал, — тихо призналась она. — Мне казалось… — голос её дрогнул, но Рассэл смотрел так внимательно, что она заставила себя продолжить: — Мне казалось таким унизительным, что я не сделалась к тебе безразличной! — жалобно вырвалось из неё.

Он несколько раз сморгнул, пытаясь осознать, что за чушь она тут наговорила.

— Унизительным? — почти возмущённо переспросил он, нервно откинул голову на подушку и в потолок пожаловался: — Подумать только! Я целый год сражался за право назвать её своей женой — а она посчитала унизительным после этого принять мою любовь!

Его, конечно, тут же нежно зацеловали, заласкали и так трепетно зальстили, что объяснение было отложено ещё ненадолго.

— Понимаешь, — попытался рассказать он немного позже, — я же весь год жил мыслью о том, как сильно ты меня любишь. Я думал о том, какая ты смелая. Сильная. Честная. — В голосе его, чем дальше, тем больше восхищения слышалось. — Я думал о том, что такая женщина — выбрала меня, полюбила меня, и полюбила так сильно! — и я не могу её подвести! — Он повернул к себе её лицо, чтобы смотреть прямо в глаза. — Понимаешь? Весь этот год мне давала сил мысль о том, как сильно ты любишь меня, и только благодаря этой мысли я справился со всем, с чем требовалось справиться.

Сента смотрела на него в большой растерянности. Ей сложно было понять, что то, что она год клеймила позором и унижением, стало для него источником его силы и веры в неё и в их любовь.

— Как это сложно! — наконец, отметила она с раскаянием в голосе, проводя пальчиком по его лбу.

Он рассмеялся, обнимая её крепче.

— Сложно, конечно, если не говорить друг с другом прямо, а пытаться угадать, что у другого в душе! — согласился он.

Она тоже рассмеялась, вспомнив свои собственные «угадывалки», от которых её постоянно так трясло и которые постоянно её так ранили.

— Нет-нет, больше не хочу гадать! — пылко согласилась она, давая в душе клятву больше никогда не устраивать таких игр.

— Не гадай, — согласился он, подминая её под себя и нависая над ней. — Знай наверняка, — прожёг он её страстным сильным взглядом, — что я люблю тебя, что я восхищаюсь тобой, и что никому и никогда на этой земле ты не будешь так дорога, как дорога ты мне.

Сердце её загорелось взволнованным, горячим огнём; огонь этот отразился в её взгляде и ожёг его тем поцелуем, с которым она к нему потянулась.

Весь лёд между ними окончательно растаял — чтобы никогда уже не вернуться.

Место в ряду других книг

Принцессы Срединного мира

(цикл сентиментальных любовных повестей)

"Четверть часа на супружеский долг" − Ниия/Вера-Несс, 546 г.

"Сбежавшая принцесса" − Райанци/Ниия, 585 г.

"Не овладеешь ветром" − Ниия/Ньон, 605 г.

"Дом там, где любят" − Мариан, 810 г.

"Обиженная принцесса" − Даркия, 815 г.

"Спустя пять лет" − Райанци, 1073, 1078 годы

"Первая любовь" − Райанци, 1074 год

Книги, связанные персонажами

"Сердца не покоряют силой" − Мариан, 805 г. Роман о том, как в результате интриги Рассэла правитель Мариана женился на ниийской принцессе.

"Дом там, где любят" − Мариан, 810 г. Любовная повесть о сестре Рассэла, которую он хотел выдать за даркийского принца.