Ненасытный

Глава 1

...Он встал на дыбы и замахнулся, но удар разбился о противника, точно прибой о скалу. Ненасытный коротко взвыл от унижения и, круто развернувшись, бросился на меня...

* * *

Тие, сероглазая девочка с длинной льняной косой, весело шагала по тропке, петлявшей между высоких моховых кочек. Мать впервые отпустила ее одну, без присмотра, дав две берестяные корзинки – для ягод и грибов.

Лес был усеян россыпью ягод. Янтарная морошка, лазоревая голубика, червленая брусника…Правда клюква, которую Тие любила больше прочих, была еще совсем незрелая – белая и твердая. Мать помнила о любимом лакомстве дочери, потому напекла ей в дорогу пирогов с сушеной клюквой, заготовленной с осени. От одной мысли об этом у Тие рот наполнялся слюной.

Временами Тие приседала на колени возле очередной моховой кочки, срывала несколько ягод и забрасывала в рот, но наполнять лукошко не спешила. Потому как твердо решила дойти до древнего ельника, что просматривался меж тонких березок ближнего леса. В ельник тот ходили лишь взрослые, за пушным зверем да крепкой древесиной. Но маленькая Тие мечтала заглянуть туда хоть одним глазком!

Дойдя до зарослей можжевельника, девочка нашла десяток рыжиков и бережно уложила их в корзину. Отсюда до старого леса было уже рукой подать.

Пихты и ели вздымались вверх темными копьями. Чтобы разглядеть их вершины приходилось так сильно запрокидывать голову, что та начинала кружиться.

Тропа устремилась вниз, где из-под размытой дождями земли проступали мощные корни. Они переплетались меж собой, образуя подобие ступеней. С трудом спустившись по этим ступеням, Тие оказалась на дне глубокой балки. Здесь было много старого валежника, густо поросшего влажным зеленым мхом. Кругом на разные лады перекликались птицы, а высокие папоротники хлопали девочку по плечам своими резными листьями.

Под одним из бревен Тие заметила ярко-оранжевые грибы – лисички. Девочка радостно хлопнула в ладоши и принялась их собирать. А потом подняла глаза, и ахнула: эта грибная семейка не такая уж и большая – впереди были еще больше! Она стала перебегать от одной кучки к другой, заполняя лукошко крупными яркими грибами.

Наполнив лукошко почти доверху, Тие выпрямила спину и потянулась. Вот тут-то она и поняла, что уже давно не видит ту поляну с валежником и лесными ступенями. Тяжелые лапы елей смыкались у нее над головой, а стволы теснились со всех сторон, и не было между ними хорошо протоптанных тропок. В животе похолодело. Заблудилась.

Отец всегда говорил девочке, что заблудившись в лесу нельзя метаться в страхе, иначе заплутаешь еще сильнее. Плакать тоже нельзя, хотя очень хотелось. Нужно было посидеть и подумать. Лес от деревни расположен на полдень. Надо идти по солнцу, благо его лучи нет-нет, да и проглядывают между ветвей.

Внезапный треск сучьев спугнул все мысли. Тие напряженно озиралась, пытаясь понять откуда пришел звук. Остановила взгляд на толстой суковатой коряжине, за которой высилась непонятная темная кочка. Вот кочка шевельнулась, и вновь послышался треск. Девочка испуганно ойкнула, когда над бревном неспешно поднялся здоровенный медведь.

Кажется, он был не менее удивлен встрече, нежели девочка, – замер, втянул воздух носом, шумно фыркнул. Похоже, он раздумывал, уйти ли ему назад в чащу, или взглянуть на неожиданную гостью поближе. Любопытство победило.

Медведь словно перетек через коряжину, и двинулся прямо к Тие. Зверь оказался совсем молодым, но в холке был уже выше любого человека. Шел он медленно, низко опустив голову к земле и внимательно глядя на девочку исподлобья, а густая черная шерсть поблескивала в редких лучах солнца.

Наверное, нужно было бежать, но ноги точно пустили корни. Медведь меж тем оказался так близко, что Тие почувствовала густой запах его шерсти. А потом зверь ткнулся носом в суму, висевшую у девочки на плече. Сердце Тие трепыхнулось и застыло в груди: голова медведя была в половину ее самой. Она попыталась отступить, но вместо этого неловко осела наземь.

Не сводя со зверя глаз, девочка запустила руку в суму и нащупала там завернутые в тряпицу клюквенные пирожки. Она достала сверток, стала развязывать. Медведь тихо сопел у нее над головой, принюхивался к волосам, одежде. Сильное дыхание зверя грело кожу, было немного щекотно.

Справившись с узлом, Тие выложила пироги на влажный мох возле медвежьих лап. Невольно вздрогнула: отливающие серебром когти были много длиннее детских ладоней.

Медведь склонил голову, взял угощение, и с аппетитом зачавкал.

Тие прыснула:

– Я тоже люблю матушкины пироги.

Справившись с лакомством, медведь подался мордой вперед, вздохнув девочке прямо в лицо, будто силясь что-то сказать. Глаза у зверя были странные, в них словно мерцали зеленые искры.

– Знаю, что мне нельзя быть здесь, – насупилась Тие. – Да только вот… я совсем потеряла дорогу.

Медведь отступил на несколько шагов, и встал на задние лапы, явив себя во всей красе. Он медленно поднял тяжелую голову, вобрав лесной воздух широкими ноздрями. Затем вновь стал на четыре лапы и направился вверх по склону. Обернулся, глухо заворчал.

Девочка тут же подскочила на ноги, стряхнув с залатанных портов пожухлую хвою:

– Ты выведешь меня?

Медведь как будто кивнул. Тие спешно подхватила лукошко с грибами, на мгновение задумалась, да и вытряхнула половину улова на лесную подстилку. Нужно было хоть как-то поблагодарить Лесного Старца, что прислал ей в помощь чудесного зверя.

Медведь шел, смешно косолапя и поминутно оглядываясь, точно беспокоился, что девочка отстанет и потеряется вновь. Тие шла позади, неся свои полупустые лукошки. Понемногу зазоры между елями становились шире, и вдалеке показался прозрачный березняк.

Медведь неожиданно замер, громко засопев. Девочка тоже услышала – голоса людей где-то впереди. И все они кликали её.

Звук её собственного имени заставил опомниться. Тие что есть силы закричала: я здесь! – и побежала вперед, на звук голосов. На бегу она обернулась через плечо: медведь стоял неподвижно, провожая ее взглядом. Она улыбнулась и помахала рукой:

– Спасибо, мишка!

* * *

– Я сказала старейшинам, – заявила мать – что Ночь Без Сна в этом году будем принимать мы.

Мы сидели у окна: мать пряла, а я прилаживала оперение к стрелам. От неожиданности я чуть не перевернула мису с рыбьим клеем.

– Мы? Здесь?

– Да, – в голосе матери прибавилось твёрдости. – Тебе уже восемнадцать. Не годится быть одной, стыдно.

Ночь Без Сна – особый день, когда солнце освещает Средний мир совсем недолго, почти сразу прячась от него за Мировой горой. В этот день все юноши и девушки брачного возраста собираются в одной избе, поют да пляшут до самого утра, а взрослые не смеют им мешать. Спустя день-два потянутся от дома к дому ватаги сватов с подарками, а по весне уж и свадьбы справлять станут.

Мне от этих мыслей становилось не по себе.

– Я решила, уж если Ночь в нашем доме устроим, все сладим как надо. Кетту на тебя давно засматривается, все видят. Я вас вместе посажу. А дальше – дело молодое.

Мать лукаво мне подмигнула, а я скривилась.

– Что? – улыбку с лица матери как ветром сдуло. – Или не мил он тебе? Хороший ведь парень, дружите с детства. Что не так-то?

Я и сама думала: что не так? Кетту веселый, добрый, никогда не обижал меня, даже когда мальчишки еще совсем дураки, только и знают, что снежками кидаться или бросаться верхом тебе наперерез, чтобы лось напугался да сбросил тебя в снег.

Вот соглашусь быть его женой. Срубит он хорошую, светлую избу, внесет меня на руках в нее, посадит на печь. Дальше мне надо снять с него сапоги...

Горячий рыбий клей капнул на руку.

– Молчишь! – мать уже сердилась, видать придумывала за меня мои ответы, совсем глупые и непочтительные. – Ты молчишь, а люди не молчат! «Медвежью невесту» поминают.

Я поджала губы, – вот это она зря. Ту историю про огромного медведя, который вывел меня из леса, я, конечно, помнила. До сих пор верила, хоть и стыдно было признаться, что медведь тот был не простой. Покойный батюшка, да будут Боги к нему милосердны, тоже так думал. Сделал мне тогда оберег из моржовой кости: фигурку медведя, стоящего на задних лапах, и стал обучать охотничьим премудростям.

Было мне тогда девять зим, минуло еще девять. Батюшкин оберег я так и носила на шее, не снимая, а сказочное детское прозвище стало взрослой злой насмешкой. Ведь медвежьей невестой у нас кличут тех, кто в девках на всю жизнь остается. Кто от скверного нрава, кто от увечности какой, а кто – от страсти к суровому занятию, жене невместному: охоте, воинскому дозору, объездке лосей. Про таких говорят «медведь ее засватал», потому как в лесу она проводит больше времени, чем дома.

Охоту я и впрямь любила, да и верхом на лосе ездить тоже. Уж побольше Кетту с его сапогами.

Но шутить про того медведя... Уж кто-кто, а мать должна была понимать!

Я почувствовала, что у меня краснеют уши. Ни слова не говоря, я выбежала из избы.

* * *

– Милости просим, гости дорогие.

Это я говорю. Нарумянили меня, соком рябины накрасили губы. Порты мать так и не уговорила меня снять, ни добрым словом, ни подзатыльниками. Сошлись на том, что я одела более тонкие, суконные, скрыв их под цветастой поневой. Довершала мой праздничный наряд светло-синяя рубаха, расшитая разноцветными нитками.

В волосы мать вплела мне яркие ленты. Одна лента – дивная, будто не из льна, мягкая, блестящая. Называлась она «Эль Сильк». Батюшка матери привез с дальнего торга. Отдал за нее двадцать лучших соболей. Я, когда маленькая была, все матушку просила дать поиграть. И вот теперь эта чудо-лента моя.

А на душе скверно.

Народ все прибывал – парни да девушки, шумные, веселые, глаза искрятся, но видно: волнуются, боятся и смущение свое за шутками да грубостью показной прячут.

Расселись. Мать раздала угощения, да и ушла. Эту ночь она проведет у своей сестры.

В избе светло: вместо лучин – четыре толстенные восковые свечи, у бортников заезжих купленные. Пришлось мне сырых беличьих шкурок по две дюжины за каждую такую отдать. Это чтоб матери перед гостями стыдно не было.

Первым заговорил Имре – лихой, веселый парень, лосиный объездчик. Шутку отпустил про толстяка Вели, дескать тот, небось, без шубы пришел, своим сальцем греется. Тот покраснел, ответил невпопад – и пошла потеха. Кто во что горазд: один перешутить всех пытается, другой небывальщину рассказывает, третий трофеями охотничьими хвастает.

Мать, как и обещалась, посадила Кетту рядом со мной. Правду сказать, собою он был хорош, многие девки за ним увивались. Русые с рыжиной, вьющиеся волосы, правильные черты лица, ясные голубые глаза. Сидит он, и мне на ухо шепчет – то про дальние страны, то про звезды небесные, а то и про Первомужа и Первожену, как их Великий Лось сотворил друг другу в усладу.

Я сижу, ни жива ни мертва, только ладошки потеют.

И тут Вели как достанет из заплечного мешка кантеле! Да как пробежит по звонким струнам! Все парни с мест повскакивали, девок на пляску звать.

Ясно, что сейчас будет.

– Что-то душно, – пискнула я не своим голосом, и побежала на улицу, накинув на плечи полушубок.

Темнело, лишь западный край неба светился рыжим закатом.

Я стояла на крыльце, пыталась отдышаться. Ну почему все девки, как девки... Может и правда тот медведь меня засватал?

– Красиво... – раздалось позади меня. Я чуть не подпрыгнула.

Кетту стоял здесь же, привалившись плечом к ободверью, и смотрел на меня.

Я нахмурилась: что ж тут красивого? Сыро, грязно, снега все заждались. Наверное, ждать осталось недолго: мои пальцы уже закоченели от колкого морозца.

– Руки не замерзли? – словно отозвавшись на мои мысли, спросил Кетту. Прежде чем я успела что-то ответить, он подошел ко мне, взяв мои ладони в свои. Поднес их к своим губам, стал греть дыханием.

– Мила ты мне… – шепотом произнес Кетту. Я стояла, как вкопанная, от волнения приоткрыв губы. Кетту, видать, подумал, что я жду его поцелуя, и подался вперед.

Не знаю, что было бы дальше. Может, все бы и закончилось его сапогами. Но в этот миг дверь избы открылась и показалось острое личико Вадельмы.

Вадельма считалась первой красавицей в нашей деревне. Еще бы: ладная, лицо тонкое, брови вздернуты, и не белые, поросячьи, как у меня, а черные, будто угольком нарисованные. Но мне она все равно не нравилась. «Завидуешь», говорили.

Вадельма же сохла по Кетту.

И вот она вышла на крыльцо. Я тут же отпрянула от Кетту, спрятав руки за спину. Но Вадельма все видела. Она закусила губу, глаза взмокрели. Однако не вернулась в дом: гордая. Сделала еще шаг вперед, подбоченилась:

– А ты, Медвежья Невеста, горазда парней морочить!

Я только головой покачала: вижу, обидно ей, да чем я могу помочь? Я бы сама Кетту тебе присватала, дурочке, да только жалко его: злая ты больно.

А Вадельма заливается: смотри, Кетту, ты ей поверишь, а она тебя в тайгу заведет, да своему медведю скормит!

Тут я не стерпела:

– Ты, Вадельма, пустые слова говоришь. Нет у меня никакого своего медведя. Мне тогда девять зим отроду было, я уж и забыла все.

Приврала конечно: ничего я не забыла. Только Вадельме это знать необязательно.

– Нет медведя, говоришь? Забыла, говоришь?

Вадельма зло сверкнула глазами, и с неожиданной прытью подскочила ко мне, рванув с шеи кожаный ремешок с оберегом.

– Не смей!

Но она будто не слышала. Замахнулась, и со всей силы бросила костяного медведя о доски крыльца. Оберег несколько раз отскочил от ступеней и упал в грязь. Вадельма принялась топтать его, вдавливая все глубже в сырую землю.

Тут уж и Кетту не вытерпел, спрыгнул со ступеней, оттолкнул Вадельму в сторону, нашел амулет. Да только зря все: старый моржовый бивень треснул, рассыпался. Был у меня амулет от батюшки, да не стало.

Следующее, что я помню – это как мы катаемся с Вадельмой в ледяной грязи. Она всей пятерней впивается мне в лицо, а я сжимаю пальцы на ее шее. Кетту что-то кричал, но его голос долетал до меня, как через толщу воды. Ноги вокруг: это все гости из избы выбежали. Кто поглупее – смеется, а старшие парни пытаются нас разнять. Да только где там!

Так бы я, наверное, Вадельму и придушила, и пошла жить в лесу, изгнанная из рода. Но всё случилось иначе.

Издалека послышались тревожные звуки рожков. В темноте замельтешили сполохи факелов. По улице быстрой рысью скакали дозорные, погоняя верховых лосей звонкими криками. Что это были за лоси! Почтенные быки в три человеческих роста, по шесть отростков на рогах. Мужи им не уступали. Могучие плечи, косы в бородах, лисьи шубы искрятся в свете факелов, собирая на себя первые снежинки.

И вот они подъехали к плетню моего дома, сразу показавшегося совсем маленьким.

– Расходитесь по домам, добрые люди, да запритесь на ночь! – без предисловья заговорил белобородый Мейнайо, старший дозорный.

Люди заволновались, стали спрашивать, что, да как.

– Опять оленей не досчитались, одного нашли недалеко… Задранного. Судя по следам – медведь.

– Медведь? – вдруг спросила я. Само как-то вырвалось.

– Да, медведь – Мейнайо странно посмотрел на меня. – Огромный… Чую, Ненасытный к нам пожаловал…

Тут все ахнули. Еще бы!

В стародавние времена, когда нашего народа еще не было, могущественная колдунья-нойта украла с небес Солнце и Луну, и мир погрузился в Ледяную Ночь, длившуюся многие века. Боги пришли на помощь гибнущим людям и наделили их даром обращаться в медведя. В голодную, морозную пору медведем выжить легче: спи в берлоге, пока весна не пришла. Так и выжил род людской, переждал Ледяную Ночь.

Время шло, поколения сменяли друг друга, и древнее умение было забыто. Лишь в самых дальних и холодных краях до сих пор остались люди, умеющие обращаться медведями.

Но всякий божий дар люди могут обратить во зло. Ненастный – это человек, которому образ медведя мил не спасением от зимы, но силой да властью над живыми душами. Он любит калечить, убивать и сеять страх. Если такой заведется в округе – беда! Умен, как человек. Силен, как медведь. И жесток, как... Как Ненасытный.

– Мы сейчас его гнать будем – продолжал Мейнайо. – Пока след свежий. Снег начинается; занесет – не найдем.

Многие парни, что были в гостях, захотели к погоне присоединиться, но Мейнайо не разрешил. Сказал, чтобы не обидеть мальчишек: пока вы за своими лосями сбегаете, медведя уж и след простыл. Лучше проводите девушек, чтобы им не страшно было.

И стали дозорные лосей своих разворачивать к лесу.

Надо сказать, что весь этот разговор я слушала, сидя на стылой земле и рассеянно трогая вспухшие царапины, оставленные Вадельмой на моей щеке. Сама она давно вырвалась и убежала.

Гости заторопились по домам, как и было велено. Я тоже вскочила, едва не взлетев по ступеням в дом. Но оставаться в нем я не собиралась. На колышке возле двери висел мой лук, тула со стрелами, и охотничий нож в ножнах. Я рванула их со стены и побежала на задний двор. Там, в просторном хлеву, стоял Ирви, лось моего отца.

Заслышав шаги, Ирви встревожено зафыркал. Как и все лоси, что приходят из лесу, а не рождаются в хлеву, он дичился людей и признавал только батюшку да меня. Когда же отец ушел за Черную Реку, Ирви позволил мне оседлать себя.

Я нащупала ремень упряжи, потянула, вывела Ирви во двор. Лось припал на колени, сгибая длинные, в белых подпалинах ноги, так, чтобы я смогла забраться на его крутую спину. Но едва я вдела ноги в стремена, как меня схватили за голень. Кетту!

Ирви угрожающе замычал, но я вовремя хлопнула его по горбу, не то он поднял бы парня на рога.

– Тие, ты что удумала?

Ответа у меня не было. Лишь стучалась в висок, не давая покоя, глупая, невозможная мысль: вдруг это тот самый медведь? Вдруг его сейчас поймают, проткнут рогатиной, поднимут на колья?

Наконец, я осмелилась коснуться пальцев Кетту, виновато заглядывая ему в лицо:

– Я бы шила тебе рубахи, чесала рыжие кудри… но как сестра брату. Прости.

Оказавшись за плетнем дома, я пустила лося рысью по следу дозорных, уже присыпанному первым снегом.

***

Со следа я сбилась почти сразу, едва заехала в лес. Снег прибывал, мокрый, крупный, мешал видеть, да и глядеть было особо не на что: спустилась ночь, а взять с собой огонь я не успела. Но упрямая сила гнала меня вперед. Что-то я чуяла впереди, за шелестом падающего снега и воем поднимавшегося ветра.

Бурелом преградил путь, пришлось слезть с Ирви и вести его под уздцы. Лось взволнованно храпел, упрямо тянул в сторону дома. Но тут, в разрыве меж облаков, показалась луна, и в ее тусклом свете я увидела на снегу едва заметные следы. Я бросила поводья, подошла ближе, наступила на след ногой. Медвежий, огромный.

Сердце стучало быстро-быстро, но я отправилась по следу, оставив позади жалобно мычащего Ирви. Я брела сквозь крепчавшую метель, и спустя полверсты вышла на поляну, где стоял громадный медведь. На двух ногах, по-человечьи.

Это был не он. Не мой мишка.

Морду было видно плохо, луна светила ему в спину, но довольно было и того, что глаза чудовища светились невозможным, ярко-желтым блеском.

Я стояла ни жива, ни мертва.

– Хозяин леса – забормотала я заученный в детстве заговор. – Не в обиду тебе я пришла, не в обиду и уйду, белым хлебушком тебя угощу, нежным маслицем попотчую... только отпусти...

И тут чудовище усмехнулось. Может, конечно, память меня подводит, со страху и не такое почудится, но все-таки кажется мне, будто зверь рассмеялся. И смех этот словно лишил меня воли. Не пошевелиться, не закричать. А зверь, тем временем, пошел на меня, всё так же – на двух ногах.

Он был уже в десятке шагов, когда с меня точно морок спал.

Одним привычным движением я выхватила из-за спины лук и стрелу, прицелилась и выстрелила чудовищу в глаз.

Это хорошая охотничья привычка: стрелять дичи в глаз. Шкура целее будет. Но на медведя так не ходят.

Нет, я не промахнулась. Ненасытный зло взревел, но не остановился, наоборот: в один миг настиг меня, взмахнул парой когтистых лап. Я успела прянуть назад, но лук выскользнул из пальцев. Страшный удар пришелся по пустому месту, взметнув комья земли и мокрого снега. Я бросилась бежать в сторону ближайших деревьев. Я видела, как метнулась за мной следом гигантская мохнатая тень.

И вдруг ноги потеряли опору. За порослью молодых елок, окружавших поляну, оказался глубокий овраг, и я покатилась вниз по склону сумасшедшим волчком. Укатилась я на самое дно оврага. Когда кровавый туман перед глазами немного прояснился, я попыталась встать. Не тут-то было! Нога совсем не слушалась. Вскрикнув и повалившись назад в заснеженные заросли черники, я поняла, что придется ползти. Медведь, конечно, потерял меня, когда я провалилась меж елок неведомо куда. Но не простил и не думал уходить. Его яростный рёв отзывался в лесу гулким эхом.

Единственное спасение – озеро, что я заметила впереди. На свежий некрепкий лед тяжелый медведь выйти поостережется.

Когда я выползла на лед, двигаться стало легче: тело волоклось, будто сани. Руки одеревенели, но я не останавливалась. Впереди уже виднелся противоположный край озера. Но тут лед треснул, и я рухнула в стылую воду.

Растолкав льдины, я вынырнула, шумно схватила ртом воздух напополам со снегом. Одежда вмиг напиталась обжигающе-холодной водой, тянула на дно. В отчаянии я закричала, едва разлепив онемевшие губы.

Вода сомкнулась у меня над головой.

***

Я резко открыла глаза, вынырнув из сна, словно из ледяной проруби. Долго лежала неподвижно, хватая ртом воздух. Вокруг разливался горячий травяной дух. Можжевельник, зверобой, багульник… Белесый дым тяжелыми петлями поднимался к стропилам незнакомого дома. Я вздрогнула, повела глазами в сторону. Дом был сложен из хороших еловых брёвен, с волоконными оконцами под самым потолком. Просторный, чистый, но без особого порядка: на коробах набросано всякой охотничьей утвари, тут же лежал большой плетеный кузов, поверх него меховая накидка из цельной шкуры, по стенам – полки с горшками, пучки сушеных трав, связки кореньев.

А возле очага сидел человек. Чужой. Мужчина, в безрукавке из оленьей шкуры поверх голого тела. Он мастерил что-то, временами подбирая горсти стружек и бросая их в огонь. Рыжее пламя очерчивало резкими тенями его лицо и мускулистые руки.

– Проснулась?

Я промолчала.

Мужчина отложил свое рукоделие и встал. Он оказался высоким и широкоплечим, а всклокоченные волосы были черны, как смола. Никогда таких не видела.

Я подобралась, думала вскочить, да не вышло: резкая боль в ноге будто сузила мир вокруг, покачнула, опрокинула навзничь.

– Жилы надорвала. – сообщил чужак. – Выпей вот.

Он протянул мне берестяную кружку с горячим отваром. Я трудно приподнялась на локте, принимая питье. Сделала первый глоток – это был отвар из берёзовой губки, темно-коричневый, терпкий. Я выпила лекарство, опасливо косясь на чужака. Лицо молодое, но уже без юношеской плавности: высокие крепкие скулы, прямой нос и тёмные брови над глубоко посаженными глазами. А глаза... Будто на десятки зим старше остального лица. Горечь в них, привычная боль. Такая бывает, если человек долго раной мается.

Эти странные глаза смотрели на меня с интересом, но без подвоха. Как на диковинную птицу, какие к нам летом иногда залетают.

– С лесным котом сцепилась что-ль?

– Почему это? – удивилась я.

Чужак провел пальцем по своей щеке.

Я испуганно прикоснулась к своему лицу. И правда, длиннющие царапины, оставленные дурехой Вадельмой, вспухли и покрылись корочкой.

Спохватившись, я откинула шкуру, которой накрыл меня хозяин дома. Праздничная моя одежа, в которой я, как есть, выбежала из дому, грязная и рваная, выглядела жалко. Левая штанина же была разрезана, а на щиколотке – тонкие, аккуратные лубки, обведенные чистой тканью.

Вот я красавица, должно быть! Даже медведь бы испугался…

Тут меня обдало жаром:

– Добрый хозяин, там в лесу медведь был! Запри дверь на ночь, как бы не набрел…

Мужчина покосился на меня, будто я не разумею чего-то простого:

– Метель не унимается третий день кряду. Какой теперь медведь?

Я прислушалась: за крепкими стенами избы и впрямь бесновался ветер. Лес отзывался болезненным стоном стволов и ветвей. Третий день? Стало быть, я провела здесь уже три дня?

Хозяин забрал у меня пустую кружку и вернулся к очагу. Ворочая головни, сказал:

– Ты лучше спи.

Едва коснувшись головой шкур, я провалилась в забытье.

* * *

Когда я снова открыла глаза, через узкие окна избы сочился неяркий свет зимнего дня. Хозяина не было. Ушел давно: очажное пламя улеглось, а угли подёрнулись серебристым пеплом.

Я выползла из-под теплых шкур на пол. Нога, заключенная в лубок, почти не болела, если не трогать, но становиться на нее было невозможно. На одной ноге я допрыгала до очага, поворошила угли кочерёжкой. Те вспыхнули, и взвившийся между ними огонь лизнул мою щеку теплым языком. Подобрав свой потрепанный, но все же целый полушубок, я накинула его себе на плечи и направилась к двери. Не хватало еще, чтобы хозяину за мной пришлось горшки выносить. Переведя дух, я толкнула дверь наружу.

Метель унялась, но снег все шел, затопляя землю вокруг, одевая деревья в пушистые шубы. Белые хлопья бесшумно ложились на мои плечи и волосы. Морозец бодрил, но не обжигал.

Здоровой ногой я сделала первый шаг и провалилась в снег мало не по колено. Ясно: о возвращении домой пока придется забыть. До родной деревни – верст двадцать, а у меня ни лыж, ни лося. Интересно, как там Ирви? Вернулся домой, перепуганный, да без наездницы? Или же, потеряв и второго своего седока, решил доживать свой век на воле?

А матушка что? Принесла по мне погребальную жертву или еще подождет, понадеется?

Ответы знали только Боги.

Погруженная в свои невеселые думы, я отошла подальше, чтобы взглянуть на жилище своего нежданного спасителя. Деревянные стены дома были обложены крупными камнями, крышу покрывал дерн. Должно быть, летом этот дом можно принять за большой замшелый камень. Сейчас же, укрытый снегом, он походил на сугроб.

А вокруг был дремучий ельник да заросли можжевельника.

Я сходила за котелком. Набила его снегом и повесила над огнем. Усевшись подле очага на волчьих шкурах, я стала распутывать косу. Поглядела на выцветшие от воды ленты, да и бросила их на угли. Только красную, отцовскую, что осталась такой же красной, я обмотала вокруг запястья.

Вода в котелке тем временем закипела, я сняла его и аккуратно перелила воду в деревянную кадку. Стоило привести себя в порядок, пока я одна.

* * *

Хозяин вернулся под вечер. Отряхнул от снега огромную шкуру, служившую ему шубой, разулся, ни слова не говоря взял котелок, сыпанул в него пригоршню крупы, поставил на очаг. Обменявшись лишь несколькими словами, мы поели каши, а после каждый занялся своим делом.

Я чинила свою верхнюю рубаху, а мужчина все мастерил что-то, будто какой посох или копье. Ручищи у него были огромные, такими только камни ворочать, но с резьбой управлялись ловко.

Отложив зашитую рубаху в сторону, я неуютно поерзала на шкурах, не зная, как начать разговор.

– Придется мне, добрый хозяин, у тебя половину луны просидеть. – наконец сказала я. – Не прогонишь?

Молчал он долго, я уж думала, и не ответит вовсе. Когда он наконец заговорил, я чуть не подскочила на месте от неожиданности:

– Не меньше целой луны. Вот, возьми, пригодится, – и хозяин протянул мне свое рукоделие, над которым возился с того дня, когда я очнулась у него в доме.

Оказалось, это посох, дивной работы. Я завороженно разглядывала его, водя пальцами по тонкой резьбе: звери, птицы, цветы, замысловатая вязь рун. Верхний конец заострен – это ель тянется своей вершиной в небо. А недалеко от верхушки ветка отходит: это чтобы мне подмышкой зажимать и опираться, когда я по избе буду хромать. И сделана та ветка в виде медведя, стоящего на задних лапах.

Сердце на мгновение споткнулось. Перед глазами встала страшная ночь. Вот Кетту держит на ладони расколотый батюшкин оберег. А вот – Ненасытный, выступающий из темноты. И рев, страшный, похожий на злой человечий смех.

Ясно, что вышло. Не уберегла я амулет батюшкин, вот и поплатилась.

Я размотала на запястье красную ленту, да и повязала поверх деревянного медведя. «Будет мне новый оберег» – подумала я, а вслух, улыбнувшись хозяину, сказала:

– Спасибо тебе! Меня Тие зовут. Тие, дочь Юхо Охотника.

Он промолчал.

– Как тебя зовут?

– Когда-то люди звали меня Мауно… – тихо ответил хозяин дома.

Сколько же зим он провел в одиночестве, не слыша звука человеческой речи, забывая собственное имя…?

* * *

Вот уж две седмицы жила я у Мауно, лесного отшельника. Кто он, откуда – не спрашивала. Тут все и так понятно: изгнанник. Убил кого по неосторожности, или богов чем разгневал, а люди решили поостеречься, не навлекать беду на деревню.

А может и не так все было.

Странный он какой-то. Вроде и добр со мной, но на веселое слово не отвечает, смотрит, будто не понимает. Говорит совсем мало. Иногда будто и хочет что-то сказать, да сам себя обрывает. Подолгу не бывало его дома: собирался еще до рассвета, а возвращался с сумерками, принося на ужин то зайца, то глухаря.

Я, конечно, злилась на себя, что не могла пойти охотиться, или хотя бы силки поставить. Но потом поняла, что и в доме мне дел хватит. Как только я немного освоилась с посохом, принялась хозяйничать. Пол вымыла, паутину поснимала, где смогла дотянуться, все деревянные миски выскоблила, да на полке в рядок выставила.

Когда вечером Мауно вернулся с охапкой дров, так и замер в дверях. Встревоженно огляделся, принюхался. Коротко взглянул на меня из-под темных бровей, собрался было что-то сказать, да не стал, как обычно. Молча спустил дрова с плеча, и стал развязывать тесемки на сапогах.

Только за ужином, когда ели горячую зайчатину, сказал:

– Ты мои вещи, без спросу-то, не трогай.

Вот и всё «спасибо».

Ладно, мы не гордые. Стала спрашивать, да переспрашивать, и все равно своего добилась: понемногу лесное жилище стало-таки походить на честный людской дом.

* * *

В тот день Мауно собрался и ушел на рассвете, как обычно. Сквозь сон я слышала его осторожные шаги. Потом по полу пробежал холодный сквозняк, дверь выпустила Мауно наружу и с легким стуком затворилась.

День прошел в домашних заботах. Когда спустились сумерки, я сварила свежей каши и стала ждать Мауно. Но его все не было.

Еще дважды я разогревала стряпню в котелке, прежде, чем села ужинать одна. Наполнила миску теплой кашей, зачерпнула ложкой. Подула на нее, отправила в рот, но не почувствовала вкуса. Отставила миску в сторону, подтянула ноги к груди и уткнулась носом в колени. «Ничего с ним не станется», – говорила я себе, – «Ману в этом лесу как дома, поди каждую елку в лицо знает. А с такими кулачищами ему никакой зверь не страшен».

В конце концов задремала, сидя у очага.

Разбудил меня громкий стук. Я вскинулась, сон как рукой смахнуло:

– Ману!

Подбежала к двери, распахнула. В дом ворвалась метель, толкнув меня в грудь. Она с надрывом пела свою разбойную песню, деревья хлестали друг друга ветвями, а ветер зло срывал с пихтовых лап снежные шапки, и те с грохотом падали на крышу дома. Этот-то звук меня и разбудил.

Я нахмурилась: встреча с такой непогодой редко для кого проходит бесследно. Однажды отец ушел в лес на охоту, где его застигла метель, подобная этой. Сыскали его, придавленного упавшим деревом, лишь по весне, когда снег сошел…

Я ударила себя ладонями по щекам, затрясла головой, отгоняя страшные мысли, что подсылает сама Калма-Смерть, пытаясь утащить душу на тот свет. Нет, не будет тебе здесь легкой наживы!

Прихрамывая, я подошла к куче колотья, набрала поленьев, сколько могла удержать. Заметила несколько не расколотых еловых чурбаков с зелеными ветками, обломила. Вернувшись к очагу, я подложила дров и кинула в огонь еловые лапы. Пламя радостно вспыхнуло, во все стороны полетели горячие рыжие искры. В доме посветлело, пахнуло смолистым духом.

Со своей лежанки я собрала меховые одеяла и перенесла к очагу. Подошла к полкам с горшочками, стала открывать их по очереди, отбирая то, что могло пригодится: березовый и ежевичный лист, сушеную калину, ягель, мать-и-мачеху. До самого утра я готовила лечебные отвары, а едва за окнами посветлело, выбежала наружу.

За ночь похолодало, и снег покрылся твёрдой ледяной коркой. А вокруг стояла тишина. Особенная зимняя тишина, когда понимаешь, что ты единственное живое существо на версты вокруг. Холод забрался мне под рубаху, оцарапав кожу. Пришлось вернуться в дом.

Я завернулась в шкуру и села возле двери, прижавшись спиной к еловым бревнам. Не знаю, сколько просидела так, прислушиваясь к каждому шороху, долетавшему снаружи. В конце концов бессонная ночь взяла надо мной верх, и я уснула.

Мауно вернулся лишь на исходе второго дня.

Заслышав треск ледяного наста, я взвилась на ноги и выскочила на улицу в одной нательной рубахе.

Мауно в своей темной косматой накидке, облепленной снегом, походил на инеистого великана. Он щурился на меня сквозь заиндевевшие ресницы, и было заметно, как тяжело поднимается и опадает его грудь.

Я подбежала, прихрамывая, поймала его руки. Ладони Мауно были мозолистыми, жесткими, и очень холодными.

– Тебе скорее к огню надо…

Кое-как доковыляли до дома. Мауно стащил обледеневшую шкуру и поплелся прямиком к очагу, оставляя за собой цепочку мокрых следов. Я молча сняла с углей настоявшийся отвар, налила в большую чашку, и протянула ему. Он посмотрел на пар, шедший от нее, и вдруг глухо сказал:

– Поставь…

Точно тяжелая ладонь легла мне на плечо – случилось чего?

Я отставила чашку, сев напротив него. Не успела я что-либо спросить, как Мауно сказал:

– Уходить тебе пора. Нога уже достаточно окрепла. Завтра провожу.

Звуки вокруг разом исчезли. Я неверяще вгляделась в его лицо.

– Гонишь меня? Ведь луна-то еще не вышла... оскорбила тебя чем?

Мауно прикрыл глаза и сжал зубы, но ничего не ответил. Я продолжала, распаляясь:

– Я, конечно, мало что могу сейчас, увечная. Но ведь и убираю, и ужин варю! Чем я тебе не угодила?

– Вот и хватит! – возглас Мауно грохотом прокатился по избе, аж горшки на полках разом зазвенели. – Не жена ты мне, чтобы угождать! Тебя дома заждались! Завтра, говорю, выйдем.

Глаза заволокло слезами. Ни слова больше не говоря, я бросилась на лежанку, завернувшись в меховое одеяло с головой. Так и пролежала весь оставшийся вечер.

* * *

Сон этой ночью ко мне так и не пришел. Я бездумно разглядывала стропила, державшие крышу, и как только на них неясными пятнами задрожал свет, поднялась.

Бесшумно, чтобы не разбудить Мауно, оделась, закрепила ножны с отцовским ножом на ремне. Впервые сняла с ноги лубки и потуже перемотала стопу. Обула сапоги, попробовала ступать на левую ногу.

Уже стоя возле двери, я подумала оставить посох, назло Мауно, но поняла: не дойду. Тогда я отвязала от него красную ленточку, повесила на колышек, и вышла за дверь, не оборачиваясь.

На удачу мне, небо было ясным, без единого облачка, обещая погожий морозный день.

Ступала я по снегу хоть и хромая, но бойко. Наст хорошо держал меня, а обида придавала сил. «Не жена я ему. Видали? Как подарки мне дарить – так пожалуйста! Как стряпню мою есть – вон как горазд, аж причавкивает! А теперь – не жена!? А ты меня спросил? Или, может, позвал? В жены-то?! Вот позвал бы – да я б тебе и отказала! Нужен ты мне больно, барсук лесной! Еще мне указывать будет, жена я ему или нет!».

Я утерла влажные дорожки на щеках, и приложила руку козырьком, присматриваясь. Впереди, за частоколом стволов, виднелось лесное озеро, то самое. Я зябко передернула плечами и решила обойти нехорошее место поверху.

Идти по обрывистому краю холма было жутковато: я еще помнила, как скатилась отсюда вниз. Несколько раз я оборачивалась, раздумывая, не стоит ли повернуть назад, но гордость взяла верх. Я обошла обрывистый берег и углубилась в лес. Вскоре передо мной показалась широкая проплешина – след давней гари. Я прибавила ходу, надеясь найти там место для отдыха.

И тут я оступилась, да как полетела в снег! Благо, здесь он был мягкий, пушистый, я и не ударилась вовсе. Встала на четвереньки, поднимаясь. И увидела перед собою босые ноги.

Медленно распрямилась. Передо мной стоял высокий человек, считай голый, только завернутый в огромную бурую шкуру. Стоял, не торопился, будто и не холодно ему, в снегу-то босяком. А рожа-то какая жуткая: в шрамах, и одного глаза нет.

– Что же ты, девица, одна, так далеко в лесу делаешь? – спросил он нехорошим голосом.

Я осторожно отступила назад:

– Иду своей дорогой, добрый человек. Да и ты иди, и пусть Боги тебя осенят милостью.

Услыхав эти обычные слова, мужчина повел себя так, будто ему рассказали очень смешную шутку. Откинулся, и хрипло захохотал.

И от этого смеха я едва не лишилась рассудка. Потому что узнала. Повернувшись и зажав посох под мышкой, я побежала. Но едва успела сделать несколько шагов, как мощный удар толкнул меня вперед. Я выпустила из руки посох, и полетела в снег ничком.

Я перекатилась на бок, силясь подняться. Вместо человека надо мной стоял огромный взъерошенный медведь. Он был тощ, но в нем не было изможденности зверя, случайно проснувшегося среди зимы. Под бурой шкурой чудовища перекатывались тугие клубки мышц, плечи были широки, как у могучего воина. А с узкой вытянутой морды на меня смотрел единственный желто-карий глаз.

– Куда ж ты подевалась тогда, дрянь? Иль тролли тебя забрали?! – клокотал он низким, нечеловеческим голосом. – Но Боги и впрямь милостивы, привели тебя мне на месть!

Время потекло густым дёгтем. Я видела, как Ненасытный занес надо мной лапу, ощетинившуюся когтями, каждый длиною в хороший охотничий нож. Я слышала, как со свистом они разрезают воздух…

Но в этот самый момент позади раздался тихий голос:

– Ахне, не тронь её!

Ненасытный, так и не довершив удара, вскинулся, как от пощечины. Прорычал тому, кого я не видела, с лютой ненавистью:

– А, старый друг…

За моей спиной скрипнул снег. Там стоял кто-то сильный и грозный. Даже Ненасытный, хоть и скалил зубы, все же отступил на несколько шагов. Его ноздри и губы трепетали от едва сдерживаемой ярости:

– А я-то все гадал, отчего ты не залег в этом году. Закусы подновлял, а стоило мне только показаться поблизости – прогнал…

– Жаль метель помешала… – ответил голос у меня за спиной.

Тут кожа на носу Ненасытного собралась складками, и он взревел:

– А ведь это ты ее у меня украл! Тогда, во время первого снегопада. Увидал, небось, как я охочусь – да и украл! Мою добычу! Ну ничего. С тобой закончу – за девку примусь.

И через миг два огромных медведя, бурый и черный, схлестнулись в смертельной схватке.

Размашистыми, страшными ударами лап били они друг друга под ребра, рвали зубами шкуру. Я видела, как у черного медведя по шкуре покатились кровавые ручейки. Но все же он теснил Ненасытного, и, наконец, вцепившись клыками ему в загривок, подхватил обеими лапами и швырнул в сторону. Тот с размаху шарахнулся головой о ель, обрушивая снег с зеленых лап. Кровь хлынула у него из носа, но все же Ненасытный поднялся, и, стремительно подлетев к черному, толкнул его всем своим весом. Черный рухнул, подхватился встать, но вместо этого протяжно взвыл. Острый сук прошил ему бок, кровь брызнула тугой струей на снег. Черный медведь застонал, сползая в снег. Подняться он больше не мог. Тогда он вскинул морду, встретившись со мной взглядом. Глаза были зелеными, человеческими:

– Уходи, Тие! Скорее!

Вот когда у меня вмиг высохли слезы и куда-то подевался весь страх.

– Вот уж дудки, Ману! – крикнула я, – Дважды за день ты меня не прогонишь!

А Ненасытный тем временем кружил вокруг черного медведя, глумливо скалясь:

– Что, Мауно, неужто человечья девка тебя приручила? Позор ты, позор медвежьего рода!

Он встал на дыбы и замахнулся, но удар разбился о лапу противника, точно прибой о скалу. Даже раненным, черный медведь представлял собой грозную силу. Ненасытный коротко взвыл от унижения и, круто развернувшись, бросился на меня... Те тридцать шагов что разделяли нас, Ненасытный покрыл двумя мощными прыжками, и выбросив вперед лапу, нацелился снести мне голову.

Но не дотянулся. В его крутую грудь заостренным концом вошел мой посох, который я успела упереть в снег. В единственном глазу чудовища мелькнуло удивление, а я быстро прянула вперед, нырнув под его лапы. Выхватив из-за пояса отцовский нож, я загнала его по самую рукоять в сердце медведя.

* * *

Придя в себя, я поняла, что меня оттащили в сторону и заботливо прислонили спиной к валёжине. Взглянула на свои руки, – они были в крови. Огляделась, и увидела Мауно.

Босой, в одной черной медвежьей шкуре поверх голого тела, он стоял в распаханном окровавленном снегу над поверженным Ненасытным.

– Ману, – вырвалось у меня из груди.

Он обернулся на мой голос, бледный, с каплями стекающего по скулам пота. Из приоткрытого рта шел пар, виднелись красные от крови зубы. Но в глазах больше не было горечи и привычной боли, только пляшущие зеленые искры.

Тяжело ступая, он подошел ко мне. Я с трудом поднялась ему навстречу. Только сейчас я заметила, что одну прядь волос он перехватил моей красной лентой.

Мауно взглянул на меня, потом отвёл глаза и спросил:

– Не забоишься, коли назову тебя женой?

– Чего мне бояться? Одного медведя я уже добыла…

Впервые с тех пор как мы повстречались, Мауно широко улыбнулся.