Мурлыкать и танцевать

1

Элсбет ненавидела танцы. Любые. Шуршащие платья, кружащиеся пары из тех, кто добровольно никогда не встали бы напротив друг друга. И кулуарные разговоры, возможные между мужчиной и женщиной, не помолвленными и не состоящими в браке, лишь в танце. Иначе — что за вздор! — неприлично. Нельзя иначе. А воспевать ее «перси» в пошлых стихах, пытаясь зачитать их в танце, значит, прилично.

Или прижиматься покрепче, когда момент особенно удачный, шепча о том, как чудно корсет обтягивает осиную талию, как она в нем хороша! Этих вообще хотелось ударить. Каблуком по лощеной наглой физиономии. Корсет — это больно и неудобно. Синяки потом на рёбрах, даже служанки жалеют «юную госпожу». А этим хороша. Не может быть то, что приносит боль, хорошим. Каким бы оно красивым ни выглядело.

Но один танцующий вызывал у Элсбет и того больше праведного негодования, чем все прочие вместе взятые. Было у него с десяток грехов, но главных — ровно три. Граф де Россетти был молод, хорош собой, и очень красиво говорил. Так, что ему прямо-таки хотелось поверить. Но титул графа ему пожаловали за сильный магический дар, а на деле если в нем что и было аристократическое — то по батюшке, и не явно. Проще говоря, прижил его папенька от какой-то служанки, образование дал, кое-каким стартовым капиталом обеспечил, да и забыл бы начисто, не окажись ненужный сын магом.

А раз так, то из средств у него за душою было лишь само имение Россетти, да жалованье, выданное короной придворному магу. Оных магов за последние десять лет, говаривали, штук двадцать и сменилось, а сама Элсбет помнила лишь пятерых, тех, кто к отцу по разным надобностям приезжал. Словом, синеглазому, черноволосому красавчику, Энрико Россетти, очень нужен был источник финансов, который стабилизировал бы его положение при дворе и «отвязал» оное от должности придворного мага. А она, Элсбет, и ее богатое приданое, могли бы этому делу очень помочь.

Но как говорил! Как шептал своим бархатистым баритоном о том, как она обретет рядом с ним долгожданную свободу! Как мечтал о том, что она будет радоваться ему по вечерам. Как обещал свою поддержку в учебе, запрещенной строжайше папенькой! Знал, знал хитрый черный лис, чем ее взять. Не красотой даже. Мало ли красивых мужчин среди высшей аристократии, да еще и средь магов, которым боги отмерили век длиннее, чем у обычных людей?

Нет. Этим вот обещанием свободы. И Элсбет, даже понимая, что сама по себе она мужчин интересует разве что как мать для наследников, все равно высматривала встрепанную черную макушку. Он единственный позволял себе явиться на мероприятие со свободно лежащими волосами, потому что даже так выглядел представительнее, чем большинство присутствующих. И он единственный улыбался так широко и радостно, не пряча за улыбкой двойного дна. Или, быть может, пряча, просто настолько хорошо, что Элсбет ничего не могла рассмотреть.

Папенька всегда говорил, что не женскому уму касаться столь высоких материй, как разнообразие человеческих портретов, медицина или история. Не говоря уже о финансах и политике. Об этом ей не следовало даже упоминать, дабы не пятнать сложные вещи жалкой женской попыткой рассуждать. Откуда уж у отца были настолько устарелые воззрения во времена, когда мужчин и женщин учили магии в одних и тех же заведениях, она не знала, но какие были, с такими и жила.

Тем паче, что среди высшей аристократии весьма престижно было казаться много древнее, чем на самом деле. И правила вводить соответствующие, да. Почему бы не заставить родную дочь носить удушающий корсет, если личный лекарь с сильным даром все равно вылечит последствия на еженедельном обследовании? А от боли, по крайней мере от такой, не очень сильной, зато прилипчивой, словно медовые соты на зубах, никто еще не умирал.

Словом, Элсбет ждала, пока нудная пытка — то есть, простите, ежегодный бал в отчем доме — наконец-то закончится, покорно меняла партнеров для танца, и высматривала черную макушку графа-мага, коий все равно перестанет носить столь высокий титул, стоит ему, как и прочим, потерять должность. Останется в лучшем случае бароном, а потому бесперспективен — так говорил отец.

Но Элсбет порой смотрела в искрящиеся, похожие на бездонное синее море с картины знаменитого Асселини, глаза, и думала, что уж этот-то никогда своего не упустит, и должность мага покинет лишь в том случае, если ее упразднят, или он сам погибнет. Но ему в том конечно никогда бы не призналась. Как и в том, что танца с нахалом ждала куда больше любых иных.

2

Получив заветное приглашение, Элсбет протянула бледную руку смуглому красавцу, и когда он тут же поцеловал ее запястье, залихватски подмигнув, густо покраснела. Отведя взгляд, она прошипела тихо-тихо:

— Вы кажется собирались танцевать со мной, а не соблазнять, сеньор Россетти.

— Кто сказал, что одно мешает другому, синьорита Малони? — он улыбнулся, и тут же вывел ее в центр зала, не давая передумать. Теперь на них смотрели, и говорить стоило достаточно тихо, чтобы не вызывать ни у кого желания прислушаться к застарелому спору. Граф ухмыльнулся, ведя ее в танце. — Между прочим, ваш папенька уже сдался, и сообщил, что готов смириться со мною в качестве зятя, если я сумею уговорить вас.

— Между прочим, не знаю, чем вы подкупили отца, однако мое приданое вам не светит, и вы можете не стараться так сильно, — она позволила себе ядовитую полуулыбку, сверкнув на него бледно-голубыми глазами.

Маг вздохнул, на мгновение напомнив ей дворового щенка, которого отогнали от миски большие собаки. И где она вообще видела тех собак? Не на ферме ли у тетушки, которую отец презрительно звал мещанкой, а ее овец — самым глупым вложением на свете? Если и так, то было это очень давно, а Элсбет была совсем мала, и ничего не понимала в жизни. Кажется, она даже повторяла тетушке злые и обидные слова ее брата — и своего отца? Быть может. Но граф не дал ей слишком долго тонуть в воспоминаниях, и ответил.

— Скажите, Элссбет, — начал он, каким-то образом просвистев «с» в ее имени, отчего оно стало звучать подозрительно интимно. — Почему вы так уверены, что никому на всем белом свете от вас не можете понадобиться вы сами? Вы умная, утонченная девушка с прекрасной эрудицией, вы пишите потрясающие стихи, и восхитительно ставите на место столичных толстосумов — а им хватает ума, или, что вероятнее, его отсутствия, жаловаться на это. Неужели вы не допускаете и тени мысли, что вы можете быть интересны сами по себе?

Элсбет поморщилась так, словно случайно брызнула духами себе прямо в рот.

— Да потому что я женщина, граф! Притом, не самая красивая, скажем прямо. Бледные брови, которые отчего-то не берет ни краска, ни магия, белая, почти просвечивающая кожа, блекло-голубые, маленькие глазенки, смотрящие на мир из-под коротеньких ресниц… не заставляйте меня прямо говорить, отчего я не могу быть объектом вожделения ни у одного мужчины!

Он несколько мгновений смотрел ей в глаза, а потом закружил в пируэте, отчего у Элсбет даже слегка помутнело перед глазами. Резкое слишком было движение. Словно он был… раздражен ее ответом? Но почему? Она всего-навсего ответила чистую правду!

— Вы в самом деле считаете, что любовь — это лишь вожделение? Не восхищение умом, не желание быть рядом и прикасаться, не радость совместного первооткрытия — лишь похоть? Это не ваши слова, Элсбет. И кто бы ни вложил их в вашу голову, он был глубоко не прав и как личность мыслящая, и как мужчина.

Россетти грустно улыбнулся, и передал ее следующему кавалеру, не давая ответить. Она открыла было рот, чтобы прокричать ему вслед, что он неправ, и никакой любви не существует вовсе, и особенно ее не существует у тех, кто толком и не знаком, а узнает своего супруга или супругу чаще всего уже после свадьбы.

Но он наверняка нашёл бы, что сказать и на это тоже. Этот граф с той поры, как появился при дворе, ни разу еще не был замечен в том, чтобы не суметь ярко и остроумно ответить на любую колкость, претензию или возмущение в свой адрес. Вряд ли что-то изменилось бы и теперь. Такие как он не лезут за словом в карман, способны обаять даже мантикору в период вскармливания потомства, а еще никогда не бывают верны одной женщине. А порой и не женщине, но верны не бывают, потому что не может быть верен ветер, и не может море носить на себе лишь один корабль.

Элсбет встряхнула головой. Грустный Россетти не желал из этой самой головы уходить, хотя и больше не надоедал своим присутствием и сладкими речами, в которые не верилось, но поверить очень хотелось. И вечер прошел на удивление быстро: она просто не замечала всей череды ухажеров, которые кружили ее в танце после. Принимала приглашения, честно переставляла ноги, поддерживала какой-то разговор, а думала о словах Энрико.

Ну что за ерунда! Что за глупый льстивый вздор, какой может быть ум у женщины! Отец твердил ей это так много лет, что она не могла поверить в обратное. Оно слишком противоречило той картине мира, в которой Элсбет сделала как первый, так и все последующие вдохи. Мужчине нужна красота. Она — некрасивая. Помимо красоты мужчинам нужны деньги. А у нее есть приданое. И это единственная причина, по которой кто-то вроде шикарного Россетти мог ею заинтересоваться. Вот и всё!

3

Уходя, наконец, с бала в отцовскую карету, она даже ногой топнула в подтверждение своих мыслей — благо, под платьем это было не очень заметно, а слуги, помогающие в эту самую карету забраться, подстраивались под темп своей «юной госпожи». Но настроение Элсбет от того почему-то стало еще хуже. Душа мечтала о чем-то совершенно ином и не хотела подчиняться правилам, которые диктовал здравый смысл.

И потому Элсбет была невнимательна, задумчива и грустна, а черный кот с отливающими синевой глазами сумел пробраться в ее карету, а затем и в отцовское имение, где Элсбет и ее младшая сестра, чье рождение стоило матери жизни, проживали вместе с отцом и с немалым штатом прислуги. По устоявшейся привычке, добравшись до личных комнат, Элсбет отпустила служанок, и начала напевать. Шнуровка корсета расползлась сама собой, подчиняясь мелодии, и она наконец смогла переодеться в домашнее платье, и рухнуть на постель, чтобы смотреть в расписной потолок, пока не надоест, и думать.

Но в эти нехитрые планы вмешался удивительнейший случай. Стоило Элсбет устроиться поудобнее, как на постель запрыгнул черный, пушистый, лоснящийся котяра с ужасно наглой мордой и длинными усами. И тут же замурлыкал, видно, зная, что это оружие всех кошачьих неизменно покоряет сердца юных дев.

— Откуда ты такой взялся? — удивленно спросила Элсбет кота. Тот, конечно, ничего не ответил, зато демонстративно свернулся у нее на груди клубком, ясно давая понять, что спать он в любом случае будет здесь.

Девушка только вздохнула, и осторожно погладила красавца. Тот замурлыкал еще громче, явно выражая свое кошачье желание составить ей компанию. Приоткрыв один глаз, он наблюдал за тонкой рукой, что водит по его шерсти, поглаживая. Интересно, что на ощупь кот оказался не таким, как она привыкла. Такой шелковистости не было ни у одного уличного кота, каких она касалась украдкой.

— Ты очень красивый, — серьёзно сообщила она зверю.

— Мрряу, — невозмутимо согласился кот, и начал аккуратно перебирать коготками ткань её платья. Элсбет подозревала, что для платья это кончится не очень хорошо, но рядом с пушистой мордой было так уютно и спокойно, что она вдруг неожиданно для себя заплакала.

— Мррря-ау, — казалось, сочувственно произнёс кот.

Она тихо вздохнула. Отец разогнал по домам слуг, и сам то ли спать уже лег, то ли остался на приеме до конца. Элсбет не хотелось выяснять. Ну никто же не будет возмущаться, если она пожалуется коту? Это же просто животное, пусть и очень умное, наглое и симпатичное. Словно прочитав ее мысли, кот замурлыкал, и она вновь погладила его по спине. Почему гладить котов так приятно? И успокаивает немного. Или наоборот?

Девушка посмотрела на кота. Глаза у зверя были странные, совсем даже и не кошачьего какого-то цвета. Даже не голубые. Синие. Прямо как у Энрико Россетти, разве что, кошачьи все-таки. С вертикальными зрачками. Подумав об этом, Элсбет еще больше загрустила. Уткнулась носом в шелковистую черную шерсть и расплакалась.

— Ну почему я не родилась красивой, а? Матушка писаной красавицей была, а я… угораздило в отца пойти лицом и статью. Моль бледная! Вот не была бы я такой, не пришлось бы думать, что все, кто на меня смотрят — делают это из-за приданого. А теперь только о том и думаю. Не хочу выходить замуж за охочего до денег мерзавца!

Я бы вообще замуж не выходила, но где уж мне отцу противостоять. Я бы хотела увидеть море, знаешь, пушистый? Кошки воду не любят, особенно, наверное, соленую, но мне так нравятся картины оттуда. Хотела бы путешествовать. Узнать, правда ли на островах всегда тепло, и есть такие фрукты, каких мы здесь никогда не сможем вырастить. Познакомиться с феями. Зажечь горные фонари.

Но была бы я красивая, я бы попросила, и меня, быть может, хоть муж свозил, хотя бы куда-нибудь! А если кто настолько беден или азартен, что женится на деньгах, то куда уж ему выполнять глупые желания своей никчемной жены… — она всхлипнула, кот успокаивающе замурлыкал.

Элсбет посмотрела в его такие похожие на человеческие синие глаза, и снова заговорила:

— Знаешь, матушка, пока жива была, и я совсем малая была, говорила, что есть у нас искра магии. У всех нас, женщин из ее семьи — чтоб я еще помнила, как правильно фамилия произносится, отец никогда о них не говорит и в доме нашем вспоминать род матушки запрещает. И что я могла бы стать настоящей волшебницей. А они ведь и сами могут путешествовать! Могут ветер заклясть для корабля, чтоб он был всегда попутным. Могут пожар лесной остановить, спасая людей и леса. Всякое могут. А я… я только свечу зажечь или погасить. Матушка еще учила. Корсет еще могу завязать. Шнуровку. А на этом все. Я совершенно никчемна!

Хотела бы уметь еще что-нибудь, но отец напрочь отказался меня учить. Что, видишь ли, баба может в волшбе понимать, если даже ему никаких способностей боги не отсыпали. Дед, пока ему совсем от дома не отказали, с иронией говорил, что это потому что такой дуб безмозглый колдовать не должен по всем законам природы — а вдруг весь двор в рощу себе подобных превратит? Или решит, что он бобер и организует посередь замка плотину? А то с него бы сталось!

За это его папенька и перестал к нам домой пускать. Мама же за него по глупости вышла, по своей воле… — Элсбет вздохнула и погладила кота. — Дедушка ей, вроде как, не запрещал, но предупредил, что ничем хорошим свадьба не кончится. А она не поверила. Не такой он и не такой, понимаешь ли. Вот как после этого отцу не верить, когда он говорит, что бабы — дуры? Была б матушка умная, жила бы с кем-нибудь другим, и все было бы хорошо. Ну или хотя бы не так тоскливо. За ней, говорят, все столичные щеголи бегали, так она хороша была.

— Мыррруррр, — протянул кот укоризненно. Как коты могут быть укоризненными и могут ли вообще, Элсбет и представить себе не могла, но у этого конкретного хвостатого определенно получилось укоризненно взмуркнуть. Что-то он осуждал, но вот что? Элсбет аккуратно сняла неожиданно тяжелого зверя с себя и посадила рядом. Тот только заворчал недовольно, прищелкивая зубами, точно человек бранился!

4

Элсбет погладила его по голове и спросила:

— Ну вот что ты ругаешься, пушистый? Видишь, и так мне тоскливо. Я бы, может, хотела просто танцевать с графом и ни о чем не думать, но…

— Мррр? — кот важно облизнул лапу и посмотрел ей прямо в глаза. У нее осталось отчетливое ощущение, что он спрашивает: «Но?»

— Но, дорогой мой мохнатый друг, я — это всего лишь я. Глупая некрасивая девица, из всех достоинств которой — богатое приданое. Да, я хотела бы! И чтобы на меня кто-то смотрел, как он, только искренне, и танцевать, гордясь собою, как супруга герцога Орлесского, например — она такая!.. Как статуэтка точеная, и волосы черные, как смоль, и осанка, и походка… куда уж мне.

В общем, хотела бы. Он красивый. Умный. Обаятельный в конце концов! И даже если впрямь останется просто бароном — ну и ладно, такие всегда сами своего добиваются. Но… я не хочу быть никому в тягость. А меж тем, даже тебе жалуюсь, хотя ты просто кот, и уж точно не должен выслушивать чужих горестей. Ты должен молоко пить. Рыбу есть. Птичек ловить и мышек, наверное. Или заморские деликатесы для котов за обе щеки трескать. А я тебе душу изливаю. Знаешь, пушистый, давай я сбегаю на кухню, и, если там кто есть — попрошу молока налить в блюдце. А если совсем все спят или в увольнительной, тогда сама налью. Подожди меня, хорошо?

Не дожидаясь ответа от зверя, Элсбет убежала на кухню. Как она и думала, там никого не обнаружилось, но где стояло молоко она знала — холодильный шкаф им сам Россетти в качестве жеста доброй воли и зачаровывал, и она за ним тогда подглядывала, не удержавшись от желания посмотреть на знаменитого волшебника за работой. Да и всякая мелочь, вроде блюдец… ну показывала, конечно, кухарка.

Да и отец, когда был в дурном настроении, всегда высылал всех слуг, так что немного самой делать нужно было уметь. Утром, к рассвету, они вернутся конечно, но вечер и ночь провели с семьей. Элсбет думала, что это скорее проблемы, чем польза, добираться-то им непросто, но отца такие мелочи не волновали. Когда он хотел, чтоб в доме не было никого постороннего, там никого и не было.

Когда же Элсбет вернулась, то чуть не выронила блюдечко с молоком на пол. На ее кровати развалился сам Россетти, да еще одетый совершенно неприлично — не в мантии, и не в камзоле, нет! Просто в белой рубахе, застегнутой наполовину на черные пуговицы, и в простых брюках из мешковины. Он больше был похож на портового матроса, чем на графа, или придворного мага. И его уж точно не должно было быть здесь!

Поискав взглядом кота, и не обнаружив его, потерявшая дар речи от неожиданности Элсбет поставила блюдце на трюмо возле кровати, подошла к графу, что молча наблюдал за ней из-под полуопущенных пушистых ресниц, и влепила пощечину. Тот тихо рассмеялся, не пытаясь помешать ей или перехватить руку.

— Как вы могли?! — наконец, произнесла она тихим злым шепотом. — Это, в конце концов, подло! Прикидываться безобидным животным, чтобы втереться ко мне в доверие! — если шепотом и можно было кричать, то именно это Элсбет и делала. Щеки ее покраснели, домашнее платье топорщилось на быстро вздымающейся и опускающейся груди, а обычно бледно-голубые глаза потемнели, став скорее бирюзовыми. Словно море в начале шторма.

Граф мечтательно улыбнулся, совершенно не раскаиваясь в содеянном. Если бы Элсбет думала о себе чуть лучше, она решила бы, что он ею любуется. Но это, конечно, совершенно исключено. Посмеяться решил, наглый и бессовестный тип, не иначе! Она открыла было рот, чтобы продолжить свою обличительную речь, но Энрико заговорил раньше:

— Ну что я мог сделать, если честные методы с вами не работают, дорогая Элсбет? — вкрадчиво промурлыкал он. Она густо покраснела, вспомнив почему-то, где этот паразит сидел в облике кота. — Зато теперь я совершенно точно знаю, что я вам симпатичен, а все отказы вызваны исключительно дурью, вложенной в вашу голову папенькой. И еще я убедился в том, что вы любите кошек! Нахожу результат восхитительным и исключительно доволен и своим поступком, и вашей реакцией.

Граф приоткрыл один глаз, как будто своеобразно подмигивая ей, и хлопнул рукой по постели, приглашая ее то ли сесть рядом, то ли… если не лгать хотя бы себе, то Элсбет не знала, хочет она, чтобы за этим жестом скрывалось что-то другое, или нет. Но в любом случае воспитание не позволяло ей поступить так, как хотел этот наглец. Она предпочла сесть на пуф у трюмо, и попыталась прожечь Россетти взглядом. Тот только по-кошачьи фыркнул. Он молчал, явно ожидая какого-то ответа, и Элсбет, для которой тишина была весьма неловкой, наконец, произнесла:

— И что вы теперь будете делать, граф? Надеюсь, покинете мою спальню? Это в конце концов просто совершенно неприлично и неприемлемо! Я незамужняя девушка и ваше присутствие меня компрометирует. Если кто-то узнает…

— Если, — перебил ее Россетти с улыбкой. — А насчет того, что я вас скомпрометирую… несмотря на то, что вам, несомненно, понравится, вас это расстроит, а это в мои планы не входит, — его улыбка стала еще более обворожительной.

5

Сначала Элсбет не поняла, что он имеет ввиду. Затем медленно покраснела, глаза ее расширились, она вновь набрала в грудь побольше воздуха, соскочила с пуфа, взяла одну из подушек с кровати — благо, их было много, и граф не занял собою и половины постели, хоть и развалился четко посередине — и от души треснула его подушкой по наглой морде!

— Ты наглый, бессовестный, самоуверенный тип! — приговаривала она, и при каждом слове вновь била подушкой. Россетти не смеялся, нет. Он громко ржал, что его же вороная лошадь Морион, и вяло делал вид, что пытается отбиться, забавно взмахивая руками.

— Пощади, о Властительница Подушек! Я готов капитулировать немедленно, признавая свое полное поражение! — заявил он, важно надувая щеки. Синие глазищи сверкали, волосы растрепались еще больше, и вместо того, чтобы еще раз стукнуть его подушкой, Элсбет вдруг провела рукой по прямому, точеному носу, и обвела пальцами контур бровей.

Должно быть, раньше именно так его не прерывали, так что граф замолчал и завороженно следил теперь за ее руками. Элсбет окончательно решила, что если она бьет кого-то подушкой, а этот кто-то нагло валяется тут и смеется, то он обязан как-нибудь компенсировать свое присутствие. И сделала то, что хотела еще очень давно, практически каждый раз, как он, растрепанный и блистательный, появлялся на очередном приеме. Она зарылась пальцами в мягкие пряди его волос. Такие же шелковистые, как и шерсть давешнего кота, что, впрочем, неудивительно, если учесть, что кот и граф — одно и то же лицо. Неожиданно молчаливое.

Наконец, словно стряхнув с себя морок, Россетти поймал ее ладонь и поцеловал запястье с тыльной стороны. Элсбет густо покраснела и отняла руку. И тихо спросила:

— Вот как тебе это удается? Я вообще-то собиралась тебя отсюда выгнать, а не подушкой бить.

Энрико сгреб ее в охапку и усадил рядом с собой, приобнимая. Она махнула на наглеца рукой: ясно же, что в ее искреннее желание, чтоб он прекратил, граф все равно не поверит — по причине полнейшего, абсолютнейшего отсутствия этого самого желания. Оставалось сидеть рядом и наслаждаться этим внезапным визитом, наполненным непривычным ощущением уюта.

— Большой дипломатический опыт, — фыркнул он наконец. — Придворный маг, он, знаешь ли, по сути своей и маг, и дипломат, и политик, и немножко штатный королевский здравый смысл. Так что я приучен успокаивать бушующих дворян, пробуждать желание выслушать меня и тех, кого я представляю... словом, умею делать много скучных, но полезных вещей. Благодаря которым теперь знаю, что тебе нравлюсь я и коты. А значит, я должен нравиться в два раза больше! — он обнял ее со спины и уткнулся носом в волосы.

Жест был совершенно неприличный, но в то же время она не чувствовала в нем ничего… интимного? Энрико определенно находился слишком близко. Определенно вел себя слишком нагло. Но — она почему-то была в этом совершенно уверена — если он сказал, что не позволит себе ничего лишнего, значит, так оно и будет. И потому с ним оказалось спокойно. Совсем не так, как порой бывало на приемах, когда она оказывалась практически наедине с кем-то из партнеров отца. Они… давили. Не физически, но казалось, даже самим своим важным видом и взглядом свысока на некрасивую богатую наследницу.

А граф, весьма похожий на то животное, в которое решил для нее превратиться, наоборот окутывал каким-то ощущением безопасности. И при этом с ним было легко. Как в детстве, когда еще не знаешь, зачем мужчинам вообще нужны женщины, когда мама улыбается, а рядом хихикает сестра, когда отец еще влюблен в маму, и потому жизнь кажется безоблачной и безмятежной. Элсбет и не помнила уже, как ей не хватало этого чувства, так давно оно исчезло. Даже не хотелось говорить, чтобы не разрушать момента.

— Зачем ты пришел? Да еще… так? — наконец, все же решилась она.

— Затем, что ты мне не верила, — просто отозвался Энрико. — Как же еще я мог узнать, о чем ты мечтаешь, если ты не доверяла ни одному моему слову просто потому, что я — мужчина?

Элсбет слегка вздрогнула, и он нежно, почти невесомо погладил ее по волосам. Она никогда не задумывалась, почему именно не верит его словам. Но если вдуматься… да, так оно и было. Она не верила мужчинам вообще, потому что слишком верила своему отцу. Но ведь он — не все мужчины на свете, правда? И есть те, кто не сядет с ним за один стол именно потому, что он относится к «приверженцам старой морали», и их немало. Да и учатся же волшебству в общих классах! А где-то, говорят, и не только волшебству.

— И ты решил, что это сработает?

Энрико понимающе хмыкнул.

— Я решил, что попытка того стоит. Ну и как видишь — правильно решил. Ты меня не дичишься, давно позабыла, что я весь из себя граф, к которому следует обращаться по этикету. Вопросы задаешь, опять же. Нахожу это отличным результатом! Еще лучше результат будет, когда ты согласишься выйти за меня замуж, наконец, — последнюю фразу он произнес немного ворчливо и Элсбет почти против воли тихо хихикнула, до того забавно это звучало.

— Когда? — спросила она, сама не зная зачем.

— Конечно, когда! — не смутился граф. Этого, впрочем, поди смути, есть вероятность, что он и слова-то такого не знает. — Мы уже выяснили, что ты хочешь увидеть море и мир, и что хочешь учиться волшебству. Я — целиком и полностью «за», а твой папенька, и вся свора его партнеров, держу пари, против. Так что даже если бы я тебе совершенно не нравился, это все равно был бы очевидный выбор. К тому же я клятвенно обещаю превращаться в кота, чтобы ты могла чесать мои пушистые бока и называть меня мохнатым дурнем!

Элсбет рассмеялась. Хотелось, конечно, верить этим искренним синим глазам, но… в первую очередь она все-таки была потомственной аристократкой, а потом уже кажется влюбленной девицей на выданье.

— И ты готов это гарантировать? Не только словом дворянина, я имею ввиду? — она зажмурилась, и вся сжалась, сказав это. Большинство известных ей мужчин всегда приходят в бешенство, когда женщины просят каких-то гарантий, и кто знает, на что способен разозленный придворный маг?

Но тот только задумчиво погладил ее по плечам, сдул прядь с шеи, отчего стало щекотно, и спросил:

— А что тебя убедит? Депозит в банке, оплаченное путешествие, или, я не знаю, заверенный брачный договор у нотариуса?

Элсбет опешила, застыв:

— Ты сейчас… серьезно спрашиваешь?

Россетти распустил ее волосы, отчего те рассыпались по плечам, погладил по голове, и только после этого сказал:

— Мне важно, чтобы тебе было спокойно. Для меня все это — мелочи, я не собираюсь тебя обманывать, а значит мне ничего не стоит просто сделать что-то из и так запланированного заранее. Зато ты будешь верить мне впредь и будешь чувствовать себя защищенной. Так что да, я совершенно серьёзен. Ну, хочешь, все из этого списка сделаем? И потом ты выйдешь за меня замуж, и мы куда-нибудь поплывем!

— Ты придворный маг, тебе нельзя никуда отлучаться! И вообще, может, я все и сразу хочу… — она повела плечами. Энрико же улегся головой к ней на колени. Казалось, ему, что тому коту, важно, чтобы его запах был на ней везде. Даром, что она так и оставалась полностью одетой, пусть и в домашнее.

— Ну допустим, я смогу договориться об отпуске, — фыркнул он. — А что до остального — все сразу, так все сразу. Сделаем! И сразу после этого свадьбу, а?

— Какой же ты… упрямый, — вздохнула она тихо. — Рассветет скоро, слуги вернутся, отец проснется. Тебе пора уходить.

— Не спорю. Но для начала ответь: ты согласна? — он умудрился поймать ее взгляд, лежа на ее же коленях, и сейчас смахивал все на того же кота, стянувшего что-то у кухарки. Причем это «что-то» очень ему понравилось, и он рассчитывал выпросить еще.

— Сложно отказать человеку, который умеет становиться котом, — фыркнула она. — Даже пытаться не буду.

Граф широко улыбнулся, вскочил с ее коленей, и поцеловал ее… в нос, отчего Элсбет отчаянно захотелось стукнуть его подушкой еще раз. А потом снова превратился в черного кота, и, с громким мурчанием, спрыгнул с ее окна вниз. Только хвост пушистый и мелькнул. Ложилась спать Элсбет со смутной надеждой, что ей это все не приснилось.

6

Как он это организовал, Элсбет не знала, но первое, о чем она услышала, проснувшись — это о том, что скоро состоится ее помолвка с графом Россетти. Элсбет подозревала, что договорился наглый граф об этом еще на приеме, и с самого начала был уверен, что при личном общении у него непременно получится расположить ее к себе, но решительно не могла его за это осуждать.

Ничего плохого он ей не сделал. Настроение и вовсе было отличным, даже несмотря на то, что Элсбет все равно не доверяла ему до конца. А до помолвки теперь оставалась всего неделя, за которую отец должен был подготовить ее саму, документы, торжество, и такое количество всего, что теперь она вряд ли увидит графа до того дня, как он наденет на ее палец помолвочное кольцо.

Выполнять свои обещания он собирался до свадьбы, а не до помолвки, так что повода увидеться у них вроде как и никакого нет. Элсбет поймала себя на том, что ее это огорчает. Она давно не чувствовала себя так легко. С самого детства, должно быть? Даже если граф бывает таким лишь изредка, это все равно лучше, чем ничего. Особенно если он при этом склонен выполнять свои обещания. А случаев прямого обмана или нарушения данного слова, Элсбет за ним не помнила. По крайней мере таких, что стали бы достоянием общественности, хоть формально, хоть в кулуарах.

Конечно, это могло значить, что граф хорошо владеет словом или умеет убеждать молчать всех, кто узнал его не с самой лучшей стороны, но… Элсбет хотелось верить, что все проще. И он действительно честный, веселый, добрый и наглый. Такой, каким она его увидела, когда он снял свою пушистую маскировку и развалился на ее постели.

Она не знала, кажется ей это, или в самом деле так, но она чувствовала едва уловимый запах жасмина и меда, как от самого Россетти, по всей комнате. Вроде бы ненавязчиво, намного легче, чем пахли жасмины в саду, но при этом аромат окутывал ее и когда она проснулась, и когда спустилась к завтраку, и когда отец важно объявил, что нашел того несчастного, что обречет себя на пожизненные страдания союзом с глупой некрасивой девкой.

Не самое, конечно, возвышенное объявление о том, что заключил помолвку собственной дочери, однако, как только Элсбет узнала, с кем эта помолвка, то сразу перестала представлять, как отцу какой-нибудь неопознанный озорник из числа младшего одаренного магией дворянства поджигает бороду. Но мысли крутились. И в борьбе между прагматичным «это все равно из-за денег» и романтичным «но он же такой очаровательный!» в ее голове пока побеждал прагматизм.

И чем больше вокруг нее крутились модистки, обмеряя со всех сторон, высчитывая правильный объем ее тела тут и там, и тихо хихикая, тем больше Элсбет думала. Во-первых, о том, что будь она победнее, никакого ироничного графа в ее комнате бы не появилось, а во-вторых, о том, что она этого самого графа теперь не увидит минимум неделю, погрязнув в бесконечных приготовлениях.

Эти две грустные мыли противоречили друг другу, и Элсбет вполне осознавала это, но ничего не могла с собой поделать. И каково же было ее удивление, когда ровнехонько в полдень она услышала, как камердинер объявил о прибытии Госпожи ле Алессан, присланной графом Россетти «приготовить его невесту к помолвке и организовать торжество, достойное ее». Это же стоило безумных денег!

Обменявшись с отцом шокированными взглядами, она спустилась к Госпоже, и услышала:

— Моя дорогая, граф надеется заключить с вами помолвку еще быстрее, а потому на сегодня и до того славного дня, как это произойдет, я — ваша фея-хранительница! И я сделаю так, что вы станете самой прекрасной девушкой на торжестве в свою честь!

— Доброе утро, госпожа, — Элсбет сделала реверанс. — Боюсь, плешивому медведю никогда не сравниться с трепетными ланями, так что с красотой вы несколько преувеличили. Но я польщена тем, насколько граф заботится обо мне.

7

Высокая, статная широкоплечая светловолосая северная дева — по возрасту, впрочем, дама — Госпожа ле Алессан поправила кружева на безупречном нежно-сиреневом платье, и вдруг резко щелкнула недалеко от Элсбет магическим кнутом, так, что до той, казалось, долетели несколько искорок. Резкий звук заставил ее вздрогнуть, и Элсбет невольно прижала руки к груди.

— Никогда! — воскликнула Госпожа командным голосом. — Никогда и ни при каких обстоятельствах не смейте себя принижать. Ни при мужчине, ни при подруге, ни даже наедине с собою, глядя в зеркало. Кому сказать о вас плохое — найдется и без вас. А истинная леди должна ценить саму себя, и только тогда она будет достойна исполнения своих желаний. Полюбить себя непросто, но начать можно — и необходимо — с этого простого правила. Никогда и ни при каких обстоятельствах не принижайте себя вслух. Считайте это моим первым уроком, ибо я останусь с вами и после подготовки торжества. От Его Сиятельства мною получено масса важных распоряжений на ваш счет, и я уверяю вас: после нашей совместной работы вы не узнаете саму себя!

Элсбет кивнула, грустно вздохнув. Свобода, да? Это он обещал? А сам сходу приставил надзирательницу, которая щелкает кнутом. Интересные у графа Россетти понятия о свободе, ничего не скажешь. Впрочем, стоило признать, что совет она дала дельный. И впрямь. Хватит и того, что о ней говорит папенька, и десятки его особо родовитых или богатых престарелых деловых партнеров. К чему давать им лишний повод чувствовать над нею превосходство?..

Следующим, что сделала госпожа ле Алессан — был строжайший запрет ее отцу вмешиваться в торжество. Он, разумеется, принимал участие, но пока помолвка готовится в ускоренном темпе, должен был находиться от дочери на почтительном расстоянии, а также не имел права вмешиваться в то, как именно всё будет организовано. Поскольку платил Россетти, то это его пожелание должно было выполняться неукоснительно.

Как ни удивительно, но при этой женщине, ее отец не позволил себе ни единого грубого слова, и со всеми ее требованиями немедленно согласился, практически сбежав в другое крыло дома. Элсбет начала подозревать, что от госпожи будет не только кнут, но и пирожные. По крайней мере, без папеньки дышалось легче, и предстоящее торжество пугало не так сильно.

Как только дорогой родитель изволил испариться, Госпожа с улыбкой сказала:

— Ах, чем грознее мужчина пушит хвост на зависимых от него дам, тем быстрее он этот хвост поджимает, стоит только на горизонте появиться даме, способной его оторвать. Ну да не будем о грустном. Моя дорогая, подскажите мне, какие именно цвета вы предпочитаете? Каким хотели бы видеть первый день, когда заповедник ядовитых змей… ах, то есть, простите, танайсский двор, узнает о вашем новом статусе?

Элсбет хихикнула и тут же сжалась, ожидая вновь услышать щелчок кнута. Ей аристократия тоже частенько напоминала именно что клубок ядовитых змей. Но госпожа улыбнулась в ответ, и Элсбет решила ответить правду:

— Я люблю море. Никогда не видела его своими глазами, но я смотрю на картины Асселини, и представляю, как плыву по волнам. Отец, вероятно, назвал бы это глупостью, но я хотела бы убранство в цветах Асселини. И платье! Бирюзовое платье, не пышное, как модно нынче, а легкое и воздушное!

Госпожа ле Алессан захлопала в ладоши, как девчонка, хоть и с присущим ей изяществом, и не снимая белоснежных перчаток.

— Стоило прогнать вашего папеньку, и в вас проснулась жизнь! Прекрасно. Напоминаю вам, что ваш будущий супруг строго-настрого запретил вашему отцу вмешиваться в подготовку торжества. А слушать он приказал именно вас, так что… я поняла, с чем мы будем работать, и нахожу это восхитительным. Море! Уверена, вы будете очарованы им, когда и в самом деле увидите его не на картине. А пока… мы создадим ваше собственное море, и вы будете в нем волной, сметающей недовольство злых языков!

Элсбет воодушевилась, и решила, что с Госпожой ле Алессан можно работать. Но потом началось такое, что она почти жалела о желании свободы, о бирюзовом платье, и вообще обо всем на свете. Потому что ле Алессан не соврала. Все решения действительно должна была принимать Элсбет, если оные не касались финансов.

Кого пригласить, какие кондитеры будут делать помолвочное печенье, сколько будет гостей, чем будет украшен зал, из какой ткани платье…

От всего этого голова шла кругом! Отец никогда не задавал ей таких вопросов. Да, в теории она умела вести дом, как и любая аристократка, и даже занималась этим — но по заранее составленным планам и согласно распоряжениям отца! Элсбет совершенно ничего не решала сама!

А теперь всё изменилось. И более того, Госпожа продолжала тщательно следить за тем, чтобы Элсбет не смела сомневаться в себе вслух. «Леди должна быть уверенной, даже когда не уверена вообще ни в чем!» — говорила она, и Элсбет шла выбирать очередное что-нибудь.

Так что, когда крайне насыщенный и удивительно переполненный новыми знакомствами и новыми знаниями день наконец, закончился, Элсбет упала бы на постель прямо в выходном платье, если бы не служанки, которые сами переодели ее в домашнее, а также распустили и переплели волосы и помогли принять ванну. У отца в подчинении столь старательных девушек Элсбет не помнила, так что предположила, что это помощницы Госпожи. И честно смирилась с тем, что не может этого точно вспомнить.

Зато, стоило девушкам уйти, а Элсбет накрыться мягким тяжелым одеялом практически по самый нос, на постель с радостным «Мрряук!» запрыгнул невесть откуда взявшийся уже знакомый кот, и громко замурлыкал.

— Совсем у тебя нет совести, граф, — сонно пробормотала невеста, и, прежде чем провалиться в сон, услышала что-то вроде согласного мяуканья. Как ни странно, спалось ей от такого сопровождения только крепче.

8

***

Вместо недели, на подготовку к помолвке у них оказалось всего три дня — наглый граф обещал ее отцу, что тот получит возможность лоббировать несколько выгодных законов, если свадьба состоится в кратчайшие сроки. Причем, как слышала Элсбет от присутствовавших при разговоре слуг, когда папенька попробовал было возмутиться и сказать что-то вроде: «И все это ради моей уродливой дочурки?», то получил такой взгляд взбалмошного Россетти, что замолк на полуслове, едва не прикусив язык.

Элсбет не была уверена, что это правда, а не приукрашенная легенда, рожденная безусловным обожанием Россетти, но слышала, что после грозного взгляда тот сказал:

— Каждый, кто посмеет сказать грубое слово о моей невесте, и, в будущем, супруге, будет сражаться со мной на магической дуэли. До смерти. Если вы не готовы, извольте держать свои отнюдь не прекрасные порывы при себе.

По крайней мере примерно так она представляла этот разговор по восторженным: «Он обещал зажарить господина живьем, если тот еще раз обидит нашу Элсбет!»

Ну не мог же он в самом деле так прямо и сказать! Зажарить, несомненно, мог. Но сказать?! Он, в конце концов, дворянин, им не положено быть слишком прямолинейными.

Но, как бы то ни было, а свадьба была назначена на день Летнего Солнцестояния, самый длинный день в году. Уж откуда этот… кот выяснил такие подробности о ней, Элсбет не имела ни малейшего представления. Про эту дурацкую детскую мечту она не говорила никому, кроме Марин — своей доверенной служанки, и уж тем более не ждала, чтоб ее кто-то выполнял.

Но Россетти, видно, как-то нашел подход и к Марин тоже, так что ради соблюдения приличий — гласивших, что между помолвкой и свадьбой должно пройти не менее месяца — помолвка была резко ускорена. Так получалось, что между нею и свадьбой в самый длинный день в году ровно месяц и был, и Элсбет невольно улыбалась. Даже несмотря на то, что это означало бесконечную беготню для нее самой.

Госпожа ле Алессан постоянно приводила новых людей, которые что-то ее спрашивали, а Элсбет наблюдала, как Большой Зал в поместье ее отца мгновение за мгновением превращается в волшебное место, от которого веет морем. Вот всегда нежно-розовые стены становятся темно-синими, как небо особенно вдохновляющей ночью.

А вот все окна «оделись» в воздушные бирюзовые шторы, развевающиеся на магическом теплом ветру. И пол теперь выглядел так, словно он стал палубой огромного корабля, а стены украсились картинами Асселини. Конечно, почти наверняка — репродукциями, но как же это было красиво! И синие с белым вазы, в которых горделиво склонялись белые розы и орхидеи…

Где уж он добыл эти заморские цветы — никто Элсбет не рассказывал, но вазы в нишах между окнами ее исключительно радовали. Как и то, что помолвочное печенье было кисловатым лимонным, а не приторно сладким, как было у сестры, а в воздухе пахло морским бризом. Она не знала, пахнет ли точно так настоящий бриз, но этот, волшебный, погружал ее в атмосферу картин, и этого Элсбет было довольно.

А каждый вечер в ее спальне неизменно появлялся один необычайно наглый лоснящийся черный кот. И, как самый настоящий зверь, устраивался в ногах с громким мурчанием. Элсбет ворчала на него, говоря, что теперь-то она прекрасно знает, кто он, но кот лишь приоткрывал синий глаз, говорил «Мррр!», и закрывал обратно. Тем самым совершенно по-кошачьи закрывая тему.

И Элсбет смирилась. Раз уж ему хотелось быть с ней каждый вечер, пусть и в таком пушистом виде, то кто она такая, чтобы запрещать? Вел он себя так, что от настоящего домашнего питомца его отличали только глаза, так что слуги не удивлялись. Решили, наверное, что это такой пушистый подарок Россетти? Элсбет не спрашивала. Она просто засыпала под мурлыканье, просыпалась под него же, и решала, решала, решала.

Три дня, казалось, кончились в одно мгновение, и вот она уже стояла перед самим графом, и отвечала на ритуальный вопрос жрецу в белоснежной мантии.

— Желаете ли вы, Элсбет ле Малони вверить богам обещание стать супругой графа Энрико Россетти, властителя Россетти и Анталузии?

— Желаю, Светлый, — без малейших сомнений ответила она. Руки благообразного старца, их с отцом жреца и поверенного, засветились, и свершилось таинство помолвки.

Они вышли к гостям, уже обрученные, и Энрико хлопнул в ладоши, отчего простое белое платье на ней в одно мгновение превратилось в изящное нежно-бирюзовое одеяние с пышной белоснежной юбкой, которая в танце напоминала пену морской волны.

— Теперь осталось выполнить некоторое количество обещаний, и забрать тебя отсюда, — тихо, с улыбкой произнес он, и закружил ее в первом, открывающем праздник танце.

Следом за графом в танец пустились и приглашенные пары гостей, и все они были в одеждах в оттенках зеленого и синего, отчего изрядно смахивали на бушующее море. Даже сам Россетти оделся в темно-синий камзол, резко контрастирующий с ее платьем!

— И перестать прокрадываться в мою спальню, чтобы мурлыкать мне перед сном? — тихо спросила Элсбет в ответ.

— О, по этим визитам я буду отчаянно скучать! Ты так мило возмущаешься, и так нежно улыбаешься при этом! Кто ж знал, что ключ к сердцу моей любимой женщины не в подарках и ухаживаниях, а в том, чтобы мурлыкать и танцевать?

Элсбет лишь покачала головой, прижимаясь к его плечу. Ей все еще казалось, что про «любимую» — это он преувеличивает, но спорить не хотелось. Слишком дорого ей было ощущение праздника и того, какой уютный у них получался танец на двоих. А ведь она даже не подозревала, что любит танцевать!

***

К тому дню, когда помолвка перетекла в свадьбу, о празднике Элсбет с восхищением говорили даже те, кто раньше относился к ней с презрением. Но главным было не это.

Энрико устроил всё так, что лично на нее оказалось переписанным одно из поместий отца, а на ее имя был открыт счет, и по словам поверенного суммы там могло хватить на несколько десятков лет скромной, но безбедной жизни, и это если деньги не будут работать, принося новые деньги.

Он успел записать ее на экзамены в столичную Академию Магии, занятия в которой традиционно начинались с середины осени, и познакомить Элсбет с капитаном, который должен был везти их вдвоем в морское путешествие.

И хотя Элсбет понятия не имела, чем она заслужила такого супруга, зато теперь точно знала, что до конца своих дней будет мурлыкать и танцевать. Даром, что уж она-то совсем не умела становиться кошкой!

Дорогие читатели! Спасибо вам, что были со мной в этой маленькой уютной повести. Но я начинаю новую книгу, и приглашаю вас окунуться в её историю: https://author.today/work/328274

Аннотация:

Я — признанный бастард, и я выхожу замуж. Он — герцог, но я лучше всего подхожу ему из-за магической совместимости. Я должна радоваться, ведь я люблю его с самого детства. Только он уже много лет влюблен в блистательную Анну де ла Лайона, давно замужнюю женщину. Я должна стать всего лишь заменой этой яркой светской красавицы, и он не скрывает, что это так. Но как мне быть, если даже храм лучше, чем быть рядом с ним, оставаясь для него никем?

И поверьте мне, Элсбет понравилась бы Коринна, героиня новой книги. А граф-котик непременно подружился бы с её герцогом. Так что очень вас жду!