ЛИЛИТ

Глава 1

ЛИЛИТ

1.1

Есть секс, а есть любовь. И тот, кто этого не понимает, напрасно прожил жизнь. Секс влюбленных –два наложенных друг на друга куска раскаленного добела металла, попавших под мощный удар тяжкого молота судьбы. Судорожно прогнувшись на прокрустовом ложе наковальни, ослепив тусклый мир искрами безумия, выдохнутого, будто посмертным криком, они, наслаждаясь коротким мигом покоя, медленно остывают от страсти, коварно и неслышно соединяясь меж собою всепроникающим естеством любви, перерождаясь в нечто новое, изумительное по своей прочности и красоте. Разруби их, разрежь, но это бессмысленно: они уже навечно слиты воедино. Это нечто можно только расплавить в первородном огне, зажженного черт знает кем в преисподней. Но что изменится? Перегорев в сатанинской Геенне, безгрешный сплав сохранит свою сущность. Канув в бесконечность, он покроется ржавым налетом забвения, но останется такими как есть. И затем, источившись в труху за бесчисленное множество лет,осыплется на землю мерцающим звездным дождем. Омоет мир и сознание людей. И обманутое целомудрие снова обреченно падает в объятия греха. Хотя любовное безумие его не ведает. В отличие от греха – оно вечно!

2.1

…Егор лежал на спине, не чувствуя покалывания подсохших травинок. Бездумно смотрел на увязшее в бледной синеве облачко. Странно, но оно было единственным на все обозримое небо, как, впрочем, и он с Ленкой у берега реки, в тени развесистого осокоря. По крайней мере, Егору так хотелось думать, что они одни. Одни на весь мир, на всю Вселенную. Все остальное, став вдруг пустым и ненужным, осталось где-то далеко, как это спокойное в своем одиночестве облако. Мир сжался до предела: мудрый в своей невозмутимости осокорь шелестел жесткими листьями, рассказывая всем, кто его видит, о чем-то бесконечно важном и нужном в той жизни, которую он знает. Возможно, осокорь был рад возвращению в его тень тех, кого помнил, любил и так долго ждал: юных и невинно наивных, окунувшихся в хрустальную чистоту первой любви.

Под корявыми узлами вымытых волнами корней легкомысленно играла с искрами солнца излучина реки, сбивая в сливки желтую пену черного омута, украшая ею белоснежно холодные лилии. И они. Он и она. Вдвоем, как в начале творения. Уставшие, но счастливые. Только что познавшие все великолепие всепоглощающего чувства неотрывности друг от друга.

…Разлохмаченная и жаркая Лена прижалась щекой к его плечу. Рассеяно перебирала длинными бледными пальчиками темные волоски на груди размякшего друга и вдруг внезапно ухватилась за один около с юности знакомой ей родинки и резко дернула.

- Больно? Миленький! Больно ему! – змеей зашипела Ленка и мстительно, до красноты, защемила кожу вздрогнувшего Егора: - А мне не больно было все эти годы думать о тебе? Гад! Ты даже головы не поднял, а я, дура, чуть не обмочилась, когда увидела тебя сегодня. Дур-р-ра…

И вдруг сникла, обмякла как пластиковый стаканчик, в который только что ливанули кипятку и сразу выплеснули. Виновато захлопала раскисшими глазищами и жалобно всхлипнула.

- Егорка! Как так получилось? Почему с нами?

- Вообще то, это была твоя идея: разбежаться…

- Мстишь? Давай, давай! Добивай женскую честь. А ты чистенький, да? Почему не поступил, как настоящий мужик?

- Как?

- Сломал бы меня тогда. Через колено, через хребет! Побил бы, что ли! Украл бы! Посадил в погреб, на цепь! Почему не удавил мою проклятую гордость?

- А что бы это изменило?

- Многое! Может, я этого ждала. А ты… А ты ушел. Как ты мог, сволочь? Ты же любил меня! Знаешь, как я плакала?

- Знаю!

- Отку-у-д-а-а? – не спросила, а простонала Лена, вытирая ладошкой воспаленно заблестевшие мокрые глаза, вспомнив, как отчаянно ревела целую вечность, осознав, что Егор, которого она, наверное, толком и не любила, но не решалась отпустить, потому, что он был всегда где-то рядом, больше не вернется. Ревела от страха, отчаяния и понимания: в ее жизнь никогда не придет то, что ушло вместе с ним.

- Чувствовал!

- Ты не сердишься? Ты не забывал меня? – робко спросила внезапно похорошевшая Ленка, поднимая на Егора ничуть не изменившиеся за годы глаза, которые мгновенно заполнились вместо слез лучистым счастьем.

- Не сержусь! И всегда помнил. Даже сейчас не верю, что ты рядом.

Лена всхлипнула, изо всей силы прижалась к телу Егора. И тут на них накатилась новая, бешеной силы волна изнывавшего в разлуке чувства.

Егору казалось, что хрупкое тело Ленки не выдержит того, что он с ней вытворял. Но она не сопротивлялась. Только стонала, закрыв провалившиеся глаза. Выгибалась ему навстречу, впускала его в себя всего, словно внутри ее разверзлась гигантская прорва, вовек не наполняемая, без начала и без дна, способная поглотить весь мир без остатка. А он, упиваясь безволием и покорностью любимой, растворялся в ней. Бесчисленное количество раз взрывался и умирал в ее нежной плоти, чтобы снова ожить с неизведанной до сей поры силой и ненасытной жаждой. Впивался пересохшим ртом в прикушенные белыми зубками посиневшие губы, в тонкую шею, в плечи. И не было на свете силы, способной вырвать из его объятий ту, о которой он не забывал, наверное, целую вечность.

1.2

…Все уже сделано. То, что откипело – остыло. То, что еще бурлит, надежно запечатано в глубинах земного чрева. Суша уютно устроилась на спинах китов и покрылась зеленью, к которой тщетно тянется гибким хоботом лопоухий слон. Изнемогая под тяжестью китовых туш, изголодавшийся гигант сердится, и суша начинает содрогаться землетрясениями. Разбуженные от анабиоза киты недовольно шевелят плавниками, шумно дышат. Выпускают жаркие фонтаны, которые, пробивая сушу, вырываются густым паром на заулках Земли. Разнервничавшись, киты колотят толстыми хвостами непроницаемую мглу, нарушая устоявшийся покой незыблемого пространства. И тогда с небесной Тверди на сушу падают плохо прицепленные звезды.

А в остальном в сотворенном мире царит безмятежная гармония, как непреложность Закона от самого Творца.

Все уже давно остыло, переплавилось и окаменело. Мир разделен на твердь и воду. На тверди сияют светила. На суше - в лесах и пустынях, в зное и ледяных пустошах поселилась жизнь, приобретая неимоверное разнообразие, которое казалось человеку невозможным для восприятия разумом, данным ему, в отличие от остальной живности, самим Творцом.

Но человек был обязан найти всему и всем свое определение: такова была воля того, кто чудесным образом создал мир из ничего. Все чаще и чаще человек уходил в далекие дали. Там, среди гор и синих рек, он находил новых тварей и растения и именовал их, напрягая свою фантазию и ум. Мимолетные ночи коротал у огня, напихав в желудок уйму плодов и съедобных корней. Есть приходилось очень много. Утомительные переходы, бесконечные спуски в равнины и подъемы на возвышенности отзывались постоянной изжогой, долго и утомительно растворяли пищу во вспученном чреве. Но он вынужденно, вновь и вновь, наполнял его всем, до чего дотягивались цепкие руки. В животе противно урчало, перекатывалось волнами плодовое месиво. Жить с не проходящим ощущением голода становилось невыносимо. Но так жили все…

Сегодня, насытившись, человек вспомнил о той, которую оставил в дальнем лесу у ручья, где резвилась покрытая радужной кожей рыба. Скользкая и холодная, она суматошно металась в струях воды, черной от тени густых деревьев с сочными плодами, хрустких и кисло-сладких на вкус. А на берегу стояла зеленоглазая гибкая женщина, укрытая почти до колен густым волосом с рыжеватым отливом. Она пристально следила за скользящими в воде тенями, и в ее изумрудных глазах все ярче и ярче разгорался пугающий Человека блеск.

«Зачем она так смотрит на рыб? Что от них взять? Бр-р! Они холодные, скользкие и липкие. Цветы и плоды гораздо лучше этих тварей, хорошо пахнут и вкусные. Но женщина! Женщина! Как ее понять? Боже, сколько с ней мороки!»

…Человек вздохнул, подкинул в огонь сухие ветки и задремал. В ночи блестели светлячки любопытных глаз. Это на воле бродили звери. Разные, но миролюбивые. Безгрешные твари не знали Смерти: с ней их никто еще не познакомил.

…Утро. человек, жуя свежие побеги папоротника, меланхолично смотрел на стадо полосатых животных с маленьким рожками и мучительно отыскивал в уме хоть самую малую зацепку, способную именовать этих тварей. Ничего не придумав, огорченно сплюнул зеленую жвачку и решительно повернул назад, туда, откуда пришел. Он захотел увидеть женщину.

Страстное и непонятное желание охватило его естество. В неприкрытом ничем паху ломило тупой болью. Человек сердился и только ускорял шаги.

2.2

Егор уже почти подходил к дому, как из укрывшегося в ядовитых джунглях борщевика проулка вихляющей походкой вывернулся щуплый мужичок в пестрой рубахе с отложным воротником и с неестественно большим пивным животом, задорно торчавшим из распахнутых пол. Подошел к Егору, запрокинул голову. Всмотрелся заплывшими в постоянном похмелье глазками, выдохнул перегаром из запекшегося в черные оладьи рта.

- Никак, Егорка! Настасьин…Так?

- Так, дед Коля. Так.

- Ишь ты, ёк макарёк! Узнал! – обрадовался мужичок, и зачем-то шепотом повинился: - А я вот, сам видишь, гуляю.

- Жена не ругает?

- Ёк макарёк! А что она мне? Я сам по себе, имею право! Все! Отработал свое, никому ничего не должен! – и снова перешел на шепот, - Слышь, че скажу, сынок? – дядь Коля цепко ухватил Егорову майку пергаментными от старости пальцами, пригнул к себе и жарко задышал прямо в лицо: - Ты никому не верь. Особенно им.

- Кому?

- Им самым! Бабам…Девкам.

- Почему?

- А не правильные они. Все-все! До единой! Они хитрые. Хотят, чтобы мы их человеками считали. Ан нет. Не так это.

- За что ты их так, дед?

- Ёк макарек! Так они ж из ребра нашего деланы! Склонировали их с нас, мужиков. А на выходе - существо очень похожее на человека.

- Да ну? Не человек?

- Не человек! Почти как человек, но не он! – убежденно заявил дед, -А первая правильная женщина человек, это Лилит! – произнес и уважительно моргнул, увлажнившимися от чего-то, глазками: - Только не живет она с нами. Мы для нее никто. Гордая она, свободная. Любит то, с чего горячая кровь капает: что с мяса, что с души у таких вот дураков, как ты! Потому и кинула травоядного фрика Адама, что не пара он ей. Слишком правильным он для нее был. А Лилит - женщина рисковая. Огонь, а не человек. Я б за такую душу отдал…

- А нафиг ты ей сдался?

- Может быть и так! Старый я для нее!– взгрустнул дед, запахнул на животе рубаху и медленно застегнулся. Правда, криво, вкось, перескочив аж на две пуговки.

- И где ж ее искать? Адресок скинь, проверим! – усмехнулся Егор, открыто потешаясь над пьяненьким философом.

- Она везде! Не дай бог, какому лоху попадется! Хана тому будет! Душу вынет и выполощет как тряпку! А сама она – вечная! Бессмертная! А мы вот не смогли поступить так, как она. А она смогла переступить через наказы еще тогда, в первородство. А нам слабо было! Потому и терпим от тех, кто из нашей же плоти сделаны. Эх-х жизнь…

- Ты это зря говоришь, дед.

- Не зря. Их, баб, зачем из ребра сделали? Чтобы знали, кто первый. Кто над ними стоит? Мы, мужчины! А они что творят? Копни любую женщину, два лица на ней найдешь. А может это их Лилит мутит? Вокруг нее и ангелы, и бесы, как трутни роем вьются. Да не каждому она даст то, что от нее хотят. Редчайшая гордость у этой стервы. Чтобы переступить через свою гордость, ей надо полюбить. Только это смерть для того, кого она наградит своей любовью. Целым не отпустит. Высосет как паучиха муху и мумию выбросит. Ни с кем не будет делиться тем, что считает своим. Да что ты понимаешь?

Махнул маленькой ручонкой и пошел вдоль разломанного забора, собирая щтанами с лопухов еще зеленые, но уже цепкие колючки.

- Богохульствуешь, дед! – незлобно кинул ему вдогон Егор.

Дед тормознул. Расстегнул ширинку, зажурчал в кусты. Тупо глядел в сторону парня.

- Не-а! Не богохул я. А по правде скажу: все мы богохульники. Мы православные только выше пояса. До туда, где крестик носим. А ниже этих самых…мы язычники! А как же? Тыщи лет родным богам молились. Этот корешок ничем не обрубить. Он глубже того что с верху растет, а его отдали демонам на растление.

- Ох, дед, дед! Побьют тебя бабки наши. И правильно сделают!

- Никто не любит правду! Ну и пусть! А мать твоя женщина правильная. Я ее уважаю. Хотя…Брысь, мохнатый!

Не договорил, отмахнулся рукой от надоедливого шмеля и пошел дальше. Оставляя под забором лунки черных следов в непросохшей росе, прицепившейся мутными бусинами к узким, объеденным настырными козами травинкам.

1.3

…Женщина не услышала, как подошел человек. Она была очень занята. Сидела спиной к нему у маленького костра и что-то ела. Человек шевельнул ноздрями. Удивительно, но прежде он никогда не чуял этого странного запаха. Пахло чем-то подгоревшим, но не тем горьким дымом от черного тлена золы, а совсем иным. Непонятно приятным ароматом чего-то нового.

Человек выронил сплетенную из ветвей сетку с плодами. Рот его помимо воли наполнился тягучей голодной слюной.

- Что ты делаешь? – резко крикнул он, предчувствуя нечто не хорошее.

- Ты? – испугано подскочила женщина, и это показалось человеку странным. Он растерялся. Он не знал, что на суше, успел поселиться не только покой, но еще и страх.

А женщина уже оправилась от неожиданности. Выронила что-то светлое и колючее из рук. Смотрела на человека с вызовом и плохо скрытым презрением. Неторопливо обсосала блестевшие от жира пальцы. Тщательно и медленно вытерла их о бурый передник, укрывавший то, что было ниже тонкой талии. По острому подбородку стекала мутная капля сока от горячей пищи.

- Что это? – мужчина в ужасе ткнул пальцем.

- Одежда! Я сплела ее из растений…

- Нет! Что это?

- А-а! – равнодушно ответила женщина и подняла оброненные остатки еды, протянула их мужчине: - Это была рыба.

- Р-рыба! – выдохнул мужчина: - Ты ела живую тварь? Как это можно?

- Можно! Если хочешь, я поймаю и пожарю тебе. И потом, я не хочу таскать огромное брюхо набитое травой, как беременная самка антилопы.

Женщина погладила свой плоский живот и хищно облизнула язычком тонкие чувственные губки маленького рта.

…Человек отказался, есть живую тварь. Молчком похрустел плодами, подозрительно поглядывая на набежавших муравьев. Юркие трудяги облепили рыбьи кости и старательно тащили их к себе в сложенное из лесного мусора жилище.

Темнело. Женщина, не обращая на мужчину внимания, занялась рукодельем, что-то плела из тонких, измочаленных камнем волокон. Муравьи утащили кости и пропали. Но не это волновало мужчину. На суше что-то изменилось. Но что? Он не мог понять этого. Улегся на травяном ложе у теплого огня и вслушался.

Во мгле раскатисто рыкнул зверь, которого человек назвал Симбой. Он слышал его и прежде, но сегодня рычание черногривой твари было другим - мрачным и угрожающим. Не похожим на то ласковое урчание, которым Симба подзывал к себе свою подругу для любовных игр. Мужчина приподнялся на локте и настороженно всмотрелся во тьму. Женщина тоже отвлеклась от занятия и с любопытством уставилась в неясные тени зверей. Но угроза в голосе зверя исчезла, перешла в нежный тембр бархатного тона. В ответ ему тихо, почти неслышно отозвалась тонкая и гибкая самка.

Мужчина успокоился. Но женщина не отрывала глаз от переплетенных в сладострастных ласках зверей. Глядя на зеленый свет в ее глазах, мужчина ощутил тяжкий призыв в своем закаменевшем паху.

- Иди ко мне! – хрипло окликнул он женщину.

Та поднялась, прошла и послушно легла на ложе. Вытянула вдоль тела руки и уставилась в небо. Мужчина рывком вскинул на нее свое тело и застонал. Он не успел, не донес свое семя до ее лона. Брызнул горячей струей в покрытые жестким волосом, не раскрывшиеся любовью створки и упал рядом.

- Ты подожди, - виновато бормотал мужчина, положив руку на острую грудь подруги: - Я сейчас…Я скоро…

Но излитое желание не спешило возвращаться в его тело. Во вспученном животе гадким урчанием перекатились газы.

- Ты опоздал! – равнодушно ответила женщина.

- Я знаю! Я сейчас…

- Нет! Ты опоздал совсем!

- Почему? Я не понимаю! – зашептал мужчина, пытаясь обнять женщину.

Но она равнодушно сбросила с себя его объятия.

- Ты должен был сделать это со мной еще тогда, когда мы впервые встретили с тобой первую ночь. У нас не было огня, но мы могли согреть друг друга. Но ты ничего не понял. И я напрасно ждала тебя много дней. Напрасно! И уже не жду.

- Но ты обязана мне ответить! Ты моя самка!

- Нет! Мы с тобою равны. Мы немного разные, но у нас одно имя и один Творец. Я, как и ты – Человек! И это мое право выбора, с кем делить ложе!

- Но с кем ты его разделишь? Оглянись, женщина! Мы с тобой одни на всей суше! Где ты видишь себе пару?

- Она есть. И не одна!

- Но где?

- Ты их просто не видишь! А они есть, и их много.

- Кто-о они?

- Отстань от меня. Я хочу спать.

Женщина безразлично зевнула на звезды, повернулась на бок. Укрыла прекрасную наготу мягкой циновкой и безмятежно уснула.

Мужчина долго ворочался на ложе, боясь прикоснуться к строптивой подруге. Ему очень хотелось прижаться к ней. Но голод, проклятый голод терзал расплывшуюся, как у коровы, утробу, требуя немедленного насыщения.

Человек поднялся, подошел к угасающему костру. Поднял незамеченную муравьями рыбью косточку. Понюхал, хотел облизать и не посмел. Принесенные им плоды уже были съедены с вечера, а на деревцах у ручья нашлись только незрелые и кислые.

Человек постоял у спящей женщины. Осторожно протянул к ней руку и тут же отдернул назад. Боже, как ему хотелось потрогать это прекрасное, но недоступное тело. Сокрушенно вздохнул и ушел в предрассветные сумерки…

2.3

- Мам, а кто она, Лилит?

- Это Лилька, что ль? Головановых дочка? Так уехали они, давно уже. Чего вспомнил?

- Нет. Лилит из Библии. Ты ж, вроде, читаешь ее.

- А-а! – облегченно вздохнула мать, присаживаясь на краешек стула, догадалась, о чем спрашивает сын: - Вон ты про что! Значит, ты этого малахольного встретил. Совсем запился старый. Совесть потерял. Мелет всякое: про демонов, про баб. Попов - прямо таки ненавидит. А как крестится кто при нем, так в него словно бес вселяется. А может и правда, в нем бесы сидят? А-а…сынок?

- Может быть! - усмехнулся Егор, вяло хлебая суп из молодых петушков: - Ты не у меня, у батюшки вашего спроси.

- Не ерничай! Батюшка у нас в селе нормальный, душевный. А Библию – это так…Почитываю на досуге, да не во все верю. Про твою Лилит там ничего нет. Есть какая-то странная история про первых женщин, ну да бог с ними. Может что напутали святые старцы. А ты чего квелый такой? Вроде как отдыхать на речку ходил. Или перекупался?

Егор отмолчался, старательно заскреб ложкой в тарелке.

- Вкусно! Сто лет не ел такого!

- Ты мне зубы не заговаривай! – внезапно вспылила мать, сердито швырнула на спинку стула полотенце, которым перетирала цветастые чайные чашки: - К ней бегал? Думаешь глупа я, не заметила, как ты голову меж колен сунул, как ее увидел. Кого обмануть хочешь? Меня? Себя?

- Мам! Не начинай! – поморщился Егор, вспомнив, как ухнуло в черную бездну его сердце, когда он увидел на улице двух женщин.

Ленку он узнал сразу, не мог не узнать. И она на секунду тормознула, словно шмякнулась о невидимую стенку. Зачем-то присела, почесала лодыжку и жалобно глянула на калитку, у которой курил ее Егор. А он, отбросив сигарету, повернулся и неспешно пошел во двор, поежившись от обжигающей зелени взгляда.

А через час пошел на реку, к старому осокорю, у которого они с Ленкой давным-давно облюбовали потайное место, прячась от пронырливых пацанов-малолеток, неутомимо выслеживавших таких как они с Ленкой, влюбленных.

Егор присел недалеко от воды. Минут через десять услышал легко бегущие шаги и прерывистое дыхание. И даже не оборачиваясь, понял: это она!

Ленка странно всхлипнула. Беспомощно, словно слепая, вытянула перед собой руки и упала. И конечно же, Егор успел подхватить ее обмякшее полуобморочное тело.

- А нечего начинать! – в сердцах почти крикнула раскрасневшаяся женщина и, обессилев, грузно осела на жалобно скрипнувший стул: - Господи! Да что ж вы, мужики, за люди такие? Бежите, как бычки на веревочке за телками. А куда бежите? Туда,где вас не ждут! А вам все равно! Ни совести, ни гордости, ни ума!

- Мам…

- Что, мам! Сколько лет она об тебя ноги вытирала? Забыл? Все - и я, и отец твой покойный, и братья - все хором долдонили тебе: оставь Ленку, не по зубам она тебе. Не будет с вас толку, только маета одна. Чем она тебя околдовала? С пятнадцати лет по ней сох! Ужас! Семь лет коту под хвост! Людям на потеху!

- Мам! Перестань!

- Не перестану! Сколько лет я молчала, не вмешивалась. А толку? В город после школы учиться уехал, вздохнула я: все думаю. Перебесятся и позабудут. Так нет! Ты ж не домой на каникулы и праздники ездил, а к ней! И как вы друг дружку находили? И что? День, три, неделя и снова перегрызлись! Что ж это за любовь у вас такая была? Да и не любила она тебя! Так…игралась. Знаешь, сколько парней она при тебе перебрала? Она их, как опят в короб складывал! А ты ослеп! Да и сейчас вижу, не прозрел!

Егор слушал мать, а на душе заныло. Защемило, закричало в голос все пережитое и казалось, навек забытое. Но мать права, себя не обмануть.

- Ты не сердись, сынок: – всплакнула, успокоившись, мать: - Не вороши старое. У тебя ж жена, сын растет. Как они без тебя? За что их обижать? – и вновь налилась ненавистью: - А все она, стерва! Смолоду не догрызла душу твою, так сейчас снова вцепилась! Сука патлатая! И надо ж было вам съехаться вместе! Как черт пошептал! А может, вы заранее договорились?

- Мам! Она не такая! – невпопад брякнул Егор.

- Может быть! – внезапно легко согласилась мать: - Поблядушкой Ленку никто не назовет. Бог знает, как она с парнями любовь крутила, но дочек от своего мужа родила. Говорят, у них все хорошо, даже очень неплохо. Ты б не мешал ей жить! Зачем ломать то, что есть? Ну, встретились случайно, побаловались и хватит. Подумаешь, беды то! Вы ж все равно с ней родные, я это понимаю! Вас слепить вместе легче, чем пельмешку завертеть, а толку? Забудьте все и живите дальше. С кем не случается! А-а, сынок? Сердце оно такое: как ворохнется, так и успокоится. Не дети малые, понимаете сами.

- Все хорошо, мам! – уверил мать Егор, подошел, поцеловал в щеку и бодро потопал в свою комнату.

- Ну, дай то вам Бог! – вздохнула мать, прибираясь со стола.

- Ма! А где моя бритва? – услышала она и усмехнулась.

…Егор вышел на кухню минут через двадцать, небритый, взъерошенный. В руке держал дорожную сумку с вещами.

- Ты куда? – всполошилась мать, в ее глазах плеснулся страх: - Не смей! Не пущу!

Она неприступно встала в двери, раскинув голые почти до плеч руки с мягкими ямочками на локтях. В усталых глазах вскипели слезы бессилия.

- Мам! Мне нужно ехать! – мягко сказал Егор, с жалостью глядя на решительную и такую беззащитную мать: - Домой! Правда! Мне только что позвонили…

- Не ври! Куда собрался? Если к ней, то убей меня сразу. Не мучай!

Егор выпустил из руки сумку. Обнял мягкие плечи. Вдохнул родной запах и неловко ткнулся губами в румянец уже увядающей щеки.

- Правда, мам! Я поеду домой.

- Так ночь уже! И вроде как дождь собирается.

Егор понял: мать поверила ему или очень хотела поверить. Все равно, что она могла поделать со слетевшим с катушек почти сорокалетним мужиком?

- Ерунда! Успею вырулить на асфальт. А там часа четыре ходу - и дома.

- А отпуск? Ты ж хотел отдохнуть.

- В другой раз, мам! Не сердись. А ты сама соберись и приезжай к нам. Светка с Сашкой будут рады. И я…

- Легко сказать! А огород, птица, коты? На кого оставить? Сам то дома, что своим скажешь?

- Придумаю что-нибудь. Пока, мам! Не сердись. Так надо.

- Убегаешь! – грустно улыбнулась ему мать: - От кого? От себя или от нее?

Егор не ответил.

1.4

…В этот раз человек не смог уйти далеко от кудрявых зарослей ручья. Бродил поблизости. Иногда уверенный в том, что женщина не видит его, подолгу следил за ней. Смотрел, как она легко ходит, собирает растения для своих поделок, весело играет с животными или сидит на берегу ручья и долго смотрит в его воды.

Он не видел, как она ловит и убивает рыбу, но несколько раз чуял знакомый запах обожженной на огне плоти. Человеку становилось страшно, и он убегал прочь.

Странно, но он ощущал каким-то внутренним чутьем грядущие и пугающие перемены, которые незаметно проникали в жизнь безмятежного пока еще мира. Человек не понимал сути происходящего, и это угнетало его еще больше. Страх перед неведомым коварно глодал его мысли, оставляя глухую пустоту и уныние под вечно сосущей ложечкой. И это было ужасно, так как он понимал и то, что причиной всему стала она: гордая и своенравная женщина, не знавшая покорности и не желавшая ни с кем делить свою свободу и саму себя.

Человек вспомнил, как она поначалу с любопытством осматривала его нагое тело, иногда даже трогала руками и смеялась. Когда мужчина пытался поступать с ней так же, как она с ним - убегала. Он не понимал, что означают любовные игры, и сердился на ее излишнее внимание. Блаженное неведение! Откуда ему было знать, и кто бы нашептал ему о том, что она короткими летними ночами, пока у них не было огня, подолгу лежала на своем ложе из трав и ждала его, чутко прислушиваясь к томлению лона в жаркой глубине своего тела.

Но человек не приходил к женщине. Он был занят выполнением поручения Творца и вечными поисками пищи. И женщина, не находя отклика своим желаниям, медленно остывала к мужчине, презирая его занятия и наивность, связанную с любовью.

Она охладела и больше не желала этого мужчину. Хотя была уверенна, что он снова и снова будет возвращаться к ней из своих странствий. А сама, проснувшись в одиночестве, подолгу смотрела в зеленые, как и ее глаза, звезды и ждала того, кто сможет понять ее пылкую страсть и желания.

Но мир был пуст: они были одни из рода Человека. Но однажды они пришли…

2.4

…Егор успел вырулить с проселка на асфальт. Дорога умывалась теплым дождем, шелестела под шинами машины и послушно ложилась под них широкой лентой с белой разметкой по центру и мокрой травой на обочине.

Странно, но Егор не нервничал. Словно ничего не было. Ни осокоря, ни Ленки, ни тяжелого откровения матери. В нем что-то щелкнуло и перегорело. Наверное, расплавился какой-то душевный предохранитель, который спасал парня все годы, проведенные без той, которую он, как ему казалось, любил до бесконечной тоски и отчаяния.

Он вспомнил, как ему всегда было мало ее, даже тогда, когда у обоих распухали зацелованные до синевы губы и сами по себе закрывались воспаленные от бессонницы глаза. И хотелось только одного: заснуть, переплетаясь в объятиях, дышать одним теплом из губ друг друга.

- Но ведь любила же она меня! И было хорошее! Было! – скрипнул зубами Егор, сильно ударив ладонью по рулю как раз перед встречной. Светлая иномарка вильнула в сторону, извергла из себя негодующий вой и умчалась в серебристом облачке дождевой пыли.

- Было, было! - изливалась с дождем душа. Иначе зачем он, как слепой мотылек, летел на огонь Ленкиной страсти. Обжигал крылышки, кричал от боли и снова упрямо полз в круг смертельно опасного, но, до умопомрачения восхитительного пламени.

Дурак! Слепец! Нет, это не про него. Нагородили, наболтали, считая его полным идиотом и лохом. Все Егор видел и многое знал про Ленку. Злился, ревновал. Но что реально, так это то, что их отношения были действительно странноватыми. Они могли не расставаться месяцами. И каждый час, проведенный вместе, был для них как первым и в то же время последним. И вдруг, повздорив из-за какого-то пустяка, разбегались и, случалось, надолго. При встречах равнодушно смотрели друг на друга, не делая попытки к сближению. Только Ленка, если она была с подругами или парнями, начинала смеяться и говорить громче, чем до встречи, всем видом показывая ему, как она счастлива без него. А потом, намаявшись разлукой досыта, они снова пересекались на какой-то отмеченной только для них одних тропке, и снова начиналось головокружение от вернувшегося счастья.

Все понимал Егор. Знал, что не быть им вместе, но панически боялся потерять Ленку навсегда. Понимала это и Лена. Однажды, уже на рассвете, он уходил от нее, в тот раз надолго, месяца на два. Они не были в ссоре, наоборот, почти год как вместе. А она, провожая его, села на стареньком диване, вынесенного в сад из летнего домика, обхватила руками коленки и отчетливо сказала: « Егор! А ты меня никогда не простишь. Я знаю это!».

Он сразу понял ее и замер. Он знал, уже подходило время, когда нужно было что-то решать. Но всеми силами надеялся, обманывался, что оно уже прошло и все наладится.

Не наладилось. Они расстались почти перед своей свадьбой, осознав, что взяли друг от друга все, что могли. И вряд ли что могут долить в опустевшие от усталости души. Расстались, оставшись близкими до последней кровиночки, от первого вдоха до последнего, роднее родных. Но так бывает: не судьба…

- Как мы будем жить теперь? – спросила Ленка сегодня под осокорем, закручивая на затылке тугой узел каштановых волос.

Она присела на колени, зажав измятыми губами обычную резинку, которой иногда перетягивают деньги. Закинула немного назад бледное лицо, завела тонкие руки к узлу, бесстыдно выгнув обнаженную грудь с крупными сосками. Ленка видела как он любуется ее еще почти девичьим тугим телом, и нарочно позволяла ему это делать. Пусть все видят, это она, та прежняя Ленка. И вернулась к старому осокорю, потому что снова хотела любить того, кто всегда восхищался ею много лет.

- Никак! – на удивление ровно ответил Егор.

Ленка изумленно изломила брови домиком.

- Никак? Ты не любишь меня?

- Люблю…

- Скажи еще раз!

- Люблю!

- А громче! Громко – громко! Как когда то.

- Лен! – поморщился от ее настырности Егор: - Ты снова играешь со мной?

Лена прикусила губу. В глазах вспыхнули зеленые огоньки русалки, увидевшей на бережку наивную жертву в белой рубахе и холщовых портах. Фыркнула от негодования.

- Подай мне майку. Ты не ответил на вопрос!

- Почему же? Ответил.

- Ты ответил неправильно.

- А чего ты ждешь? Чтобы я обнял твои колени, рыдал от счастья, клялся в любви и страдал в разлуке? Ты не переигрываешь, Лен? Нам уже не по семнадцать!

- Дурак! – вспыхнула Лена, и ее лицо стало злым и некрасивым: - Ты что о себе возомнил?

- Вот теперь я тебя узнаю! Все такая же, прежняя кровососка! Хватит ссориться… Иди ко мне.

Лена поникла, покорно прижалась к Егору, мягкая, ласковая и безумно любимая. Не только любимая, но и пропахшая любовью до самых маленьких каштановых завитков у беспокойных голубых жилочек на прозрачной коже виска.

- Зачем мы тогда ругались, – задумчиво спросила она и положила голову Егору на колени: - Ты никогда не думал, что было б, если б мы поженились?

- Ничего бы не было! – честно признался Егор и поцеловал мягкие теплые губы.

- Ты чего? – резко психанула Лена.

- Понимаешь, Лен! Разные мы. Влюбленные по уши, но разные. Мы можем только любить, а жить вместе бессмысленно. Ты слишком любишь свою независимость. Меня не хватит на вас двоих. Пришлось бы кого-то ликвидировать: или свободу, или тебя.

Улыбнулся и легонько щелкнул ногтем по Ленкиному носику.

- Так это я виновата во всем? Так по твоему?

Взвинтилась Ленка. Рассыпала искры из изумрудных глаз, того и гляди полыхнет их старый осокорь синим пламенем. Толкнула Егора в грудь. Отпрыгнула как дикая кошка перед дворовым псом.

- Ты…Ты…Ты еще пожалеешь!

Крикнула срывающимся голосом и ломанулась прочь, прямиком через кусты.

- Ленка-а!

- Завтра разберемся! Приходи-и-и! – отозвалось разбуженное эхо и медленно угасло в наступающем вечере.

2.5

Увлекшийся воспоминаниями Егор не заметил как из струй холодного дождя, от стоявшей на обочине легковушки, наперерез ему метнулся длинный худой человек в трико и бейсбольной кепке. Егор матерно выругался, до отказа вдавливая в пол педаль тормоза.

- Да что ж это за день такой! – процедил он глядя на длинного парня, устало откинулся на подголовник.

- Слышь, браток, – наклонился к опущенному стеклу водитель: - Тут такое дело. Машина забарахлила, а у меня пассажирка. На дороге подобрал: говорит, что на поезд опаздывает…

- Ближайший поезд в пять утра, не раньше, - механически поправил его Егор, - не опоздает.

- Ну не знаю! – развел руками водитель, - Слышь? Забрал бы ты ее. Что ей со мной торчать. А тебе все равно по пути. Хочешь, я заплачу? Жалко бабу, переживает. Все время плачет. Виду не подает, только носом шмыгает и глазки вытирает. Красивая, сам увидишь! – добавил зачем-то, как последний веский аргумент: - Так как? Пересаживаем?

Егор кивнул. Ему было все равно. Водитель, подрагивая от сырости, протянул в окошко деньги. Егор мотнул головой, отказался.

Через минуту в салон села невысокая женщина. В руке скомканный одноразовый плащ. Она секунду подумала и сунула его в руки провожавшего ее водителя. Тот растерянно замялся. А женщина уже закрыла дверку.

- Ты извини, браток! – виновато сказал парень Егору: - Я запишу номер машины. Не обижайся, всякое бывает…

- Делай что хочешь! – обронил Егор и завел движок.

- Ты-ы! – громким шепотом выдохнула женщина, уставившись в переднее зеркало, разглядывая в свете панели приборов лицо Егора.

- Я, - кивнул он.

- Так вы знакомы? – изумился водитель и улыбнулся: - Вот дела! Тогда, счастливого вам пути.

Он убежал к своей машине. Егор с Леной молчали, следили как длинный смешно прыгал через лужи по блестевшему асфальту.

Он сразу узнал ее, как только она вышла из чужой машины. Он узнал бы ее среди сотен силуэтов, даже не вглядываясь в детали. Наверное, чуял свою женщину сердцем, или еще, черт знает чем, каким-то, сотым по счету чувством, сокрытым в глубине нутра матерого, опытного самца. Одним словом, такое, сразу не объяснишь…

- Куда едем? – спросил Егор.

- На станцию.

- Это я знаю. Куда собралась?

- Домой!

- К мужу…К деткам?

- Да, к мужу! – вызывающе ответила Лена, дерзко приподняв подбородок, - что в этом плохого? Ну, говори…Обзови меня шлюхой…А сам ты, тоже к своей побежал? Спасаться…Под крылышко…

- Дура ты, Ленка! – грустно подытожил Егор: - Поехали.

Они молчали всю дорогу. Наверное, потому, что говорить было не о чем. Егор смотрел в зеркало, как Лена раскрыла сумочку, тщательно вытерла поплывшую тушь на глазах, мазнула платочком по губам. Потом села удобнее и закрыла глаза.

Егор не торопился, ехал аккуратно объезжая мелкие ямки и лужицы. Дворники смахивали со стекла дождевые капли. Включил отопление салона.

- Спасибо! – пробормотала Лена и зябко запахнулась в легкую курточку, благодарно улыбнулась, блеснув в темноте зелеными глазами: - Я замерзла.

…На вокзале почти безлюдно. Где то лязгал буферами вагонов товарняк, гудел тепловоз, протягивая в тупик длинные сцепки пустых платформ. Механическим эхом дробились в тумане голоса диспетчеров, скучные до обыденности и неживые.

- Я пойду! – просто сказала Лена.

Егор кивнул. Ленка немного подождала, но он не обернулся.

- Что мы наделали, Егорка! – грустно сказала Лена и вышла из машины.

Дождя почти не было. Но Лена, почему-то пригнувшись, побежала к дверям вокзала. И вдруг остановилась, вернулась. Порылась в сумочке. Достала мягкую салфетку, еще что-то, и торопливо черканула по душистой бумаге. Протянула в полуоткрытое окно машины.

- Возьми! Позвонишь когда захочешь.

Егор глянул на цифры, выписанные жирным грифелем косметического карандаша. Смял салфетку и хотел выбросить на асфальт. Но остановился. Зачем? Услужливая память сыграла с ним свою злую шутку: намертво влила в себя номер телефона, оказавшегося на удивление простым.

Егор с тоской смотрел вслед убежавшей Ленке. А она, гибкая и красивая, остановилась на низком крыльце, обернулась, приветливо махнула рукой. Улыбалась, переполнившись до краев счастьем и радостью всей этой сложной и, такой непростой, жизни. И все ее счастье, и радость, в этот миг - были отданы только ему одному, искренне и без обмана. Егор понял это…

- Позвони! Я буду ждать… Слышишь?

1.5

…Дни становились короче, ночи холоднее. Все больше требовалось хвороста для огня и пищи для поддержания сил. В сердце суши, там, где покатые горы покрыты дремучим лесом, где земля то и дело вздрагивает от падения одряхлевших великанов, а над павшими стволами пробивается молодняк, в сердце суши, где ручьи и реки текут либо на север, либо на юг, простирался сумрачный край, испокон веков не имевший имени. Человек дерзнул забраться в эти края. Он шел и шел, почти не встречая никого на пути.

В густых кронах грозно гудел ветер, сухо стрекотали птицы, но он их не видел. Изредка у замшелых стволов поднимались на задние лапы огромные пятнистые кошки с куцыми хвостами. Они рвали в труху острыми когтями мягкую кору, а потом, жадно грызли опавшие шишки с крупными зернами, недовольно поглядывая на человека острыми зелеными глазами. В лесу холодно и неуютно даже днем. Лишь меланхоличный шум листвы, да стада кабанов, резвящихся в россыпях желудей.

В этот раз человек забрел очень далеко. Дремал у плохо горевшего костра. Он похудел, стал подвижным и жилистым. Оброс густым волосом и бородой. Ему было холодно, и он вспомнил о женщине с каштановыми волосами до пояса и изумрудными глазами. Может быть у ручья горит жаркий огонь, и женщина укроет наготу мужчины мягкими циновками, которые она научилась плести из тонких стебельков травы. И может быть утолит его голод тем, что запрещено есть. Но не только это звало человека. И он уже понимал этот зов, бушующей в тесноте тела, плоти…

Человек встал и решительно зашагал на юг.

…Он подходил к ручью в теплый полдень, заполненный светом и тенями от невысоких деревьев. В последние дни человек почти не отдыхал, торопился, предвкушая долгожданную встречу.

Но каково было его изумление, когда вместо тихого журчания ручья он услышал громкий смех и голоса. На полянке, почти у воды, рядом со старым развесистым деревом, которому человек дал имя – Осокорь, горел жаркий огонь, почти невидимый в солнечных лучах.

У огня стояла гибкая женщина с зелеными глазами. Пышные волосы не скрывали, а наоборот, подчеркивали ее вызывающе прекрасную наготу. Женщина смеялась. А рядом с ней стояли и сидели, поднимались в чистый воздух на легких крыльях люди. Светлые, как пушистые облака и темные, с взлохмаченными прическами, длиннобородые и безусые, с жаркими, пылавшими коварным весельем глазами. Заметив человека, все притихли. Только одна женщина улыбалась уголками лукавых губ, обнажая белоснежные жемчуга зубов.

- Кто это? – спросил человек.

- Это мои друзья: ангелы и демоны.

- Зачем они здесь?

- Мне с ними хорошо и весело.

- Но почему их так много? – завопил возмущенный человек.

- Я так хочу! А ты – уходи! Ты мне не нужен! – холодно отрезала женщина, презрительно глядя на худого, обросшего мужчину.

- Я буду за тебя бороться! – хрипло выкрикнул тот, судорожно глотая воздух.

Ангелы смущенно покраснели. Демоны хохотали. Один из них, корявый и нескладный, хитро прищурился и показал кривым когтем на ближние кусты. Человек оглянулся и попятился. Кусты раздвинулись и из них выползло огромное животное, толстое и круглое, со множеством шевелившихся щупалец. Оставляя зловонные лужицы слизи, тварь ползла на человека. Она была слепа, но поперед нее бежал барашек с четырьмя рожками, весь усыпанный юркими глазками, которые беспрестанно вращались во все стороны, моргали и указывал путь смердящей туше.

Человек испуганно закричал и метнулся в сторону. Ангелы загрустили розовыми лицами. Демоны хохотали, тыча пальцами в бегущего мужчину, оскаливали смехом пасти, обнажая великолепные клыки.

- Ты моя женщина! – крикнул человек: - Помни это!

- Нет! Забудь обо мне. Ты слаб, не смог защитить даже себя. Оглянись, это всего лишь иллюзия!

Человек оглянулся. Позади его медленно таяли очертания иллюзорной твари. Только тысячеглазая овца, одна и живая, суматошно блеяла и металась у гладких ног радостно вопящих демонов. Белокрылые ангелы отчаянно дудели в серебренные трубы, похожие на пионерские горны.

- Я знаю эту овцу! Это слуга Творца! Ловите ее, она потерялась. Ее нужно вернуть Господину! – восторженно визжала зеленоглазая дева, радуясь новой потехе, потрясая надкусанным в азарте ядовито зеленым плодом.

На полянке поднялась невообразимая суматоха.

- Человек! Проси Творца. Пусть он сделает тебе покорную рабу, если сжалится над тобой. Прощай! Но помни: я прогнала тебя, но не отпустила. Ты еще не раз вернешься ко мне. Даже когда я забуду тебя…

Звонкий крик женщины с изумрудными глазами растворялся в свете дня.

- И пусть он даст тебе имя! Вас станет много, и ты тоже потеряешься без имени, как эта овца.

- А тебе? Разве тебе не нужно имя? Позволь, и я дам тебе его! – отчаянно выкрикнул человек, бессильно разжимая подрагивающие кулаки.

- Человек! Ты и здесь опоздал! Знай: мои друзья зовут меня Лилит! Лили-и-т!

КОНЕЦ.