Лесные девы

Лесные девы

Над вечным лесом взошла младшая луна, облив тёмную резную листву слабым фиолетовым светом, отчего та засияла серебристой изнанкой. В такой час любая ночная птица будет вести себя тише самой молчаливой ящерицы, ведь вторая луна всегда стоит низко, и в лесу становится почти светло, как бывает в сумерках. В такой час особенно хорошо охотиться. Недаром младшую луну Лэ так почитают лесные девы и зовут сестрой, в то время как старшая им приходится заботливой Матерью. Серые шкуры, облитые светом, бесшумно скользят среди длинных теней. Легко несут их сильные лапы. Зорко видят их жёлтые глаза. Чутко слышат их острые уши.

И всё же, когда наступают самые короткие ночи, залитые пьянящим запахом лаванды и таволги до самого краешка звездного покрывала, приходит пора совершенно иной охоты, гораздо более важной для дочерей леса. Молодые девы, ведомые древним зовом самой жизни, уходят всё дальше от родных пещер, разведывают далёкие тропки, изучают следы охотников. Они нередко уходят так далеко, что остаются вдали от кипучих котлов и трескучих костров целыми днями напролёт. По берегам лесных озер и рек собирают пушистые кремовые соцветия с медовым ароматом, чтобы украсить ими задымлённые своды пещер, когда вернутся к матерям босыми.

Вечера и даже ночи наполняются звуками одной и той же древней лунной песни. С почтением юные девы несут домой охапки душицы и тысячелетника, срезают цветки лаванды и дикого мака, которыми украшают волосы и одежду. Не смолкая ни на миг гудят большие пчёлы над их головами и без страха садятся на льняные и золотые макушки, щекочут своими лапками обнаженные плечи и белые руки, оставляя на нежной алебастровой коже желтые следы пыльцы. Так проходят безмятежные дни перед самой короткой ночью в бесконечном круговороте дней.

Макушка лета — время беззаботной радости, когда еды вдосталь, когда охота в удовольствие, когда есть время просто так валяться в свежей траве среди цветов и разглядывать облака, пытаясь понять, что значат их переменчивые очертания. Пытаясь услышать внутри себя голос Матери, что может рассказать живущим о грядущем и минувшем.

На исходе самого длинного дня после светлой летней ночи, озарённой двумя лунами, Золотинка Гуль отдыхала после долгого мирного сна под жарким белым солнцем на душистой цветочной поляне, положив белую руку под голову. Она лениво жевала сочную травинку, морща нос от причудливой смеси горечи и сладости, какую дает случайно сорванный стебелёк без имени. Над ухом остервенело стрекотали невидимые кузнечики.

Руку протяни — и та по локоть погрузится в налившийся жар спелого летнего дня. Гуль и протянула, любуясь своей узкой ладонью с ловкими пальцами. Сжала кулак и слегка оскалила ровные белые зубы, представляя, как этими сильными руками затянет потуже веревку на запястьях мужчины, от которого, верно, разит лошадиным потом и железом. От них всегда так воняет. А ещё дымом. Правда, справедливости ради, дымом окуривают их уже здесь, чтобы вели себя хоть немного спокойнее. Окуривают, опаивают, чтобы они не навредили никому, а прежде всего себе самим.

Пушинка Флу бродила неподалёку и то и дело наклонялась за сладкими ягодами. Пальцы уже были в красном сладком соке, на щеке остался смазанный красный след, а Флу всё никак не могла налакомиться всласть. Она была самой слабой из их выводка — отчего-то силы в ней не задерживались, а прорастали в длинные пушистые кудри, совершенно невесомые, пока сухие, и спускающиеся почти до пят, когда намокают. Флу ничуть не любила свои удивительные волосы за то, что воровали её силы, и без жалости кромсала сталью, когда раздражение пересиливало боль от необходимости держать злой металл в руках.

— Хочешь? — спросила Флу, садясь рядом с Гуль и протягивая ей в ладони горстку мятых ягод.

Непослушные волосы защекотали щеку и нос Гуль. Та едва не чихнула и села.

— Нет, сама ешь.

Флу уговаривать не пришлось. Она одним махом закинула в перепачканный рот ягоды и с удовольствием зажмурилась, расплывшись в широкой улыбке.

— Потом протянешь Старшей ладони, чтобы узнать, родится ли дочь, и она не сможет ничего разглядеть. Вылижи как следует, — лениво щурясь на макушки вековых деревьев, баюкающих горячее солнце, посоветовала Гуль.

Флу сперва послушно начала вылизывать ладони, а потом сообразила, что над ней пошутили и натянула серую шкуру. Махнула хвостом, и, внезапно заинтересовавшись новым запахом, который не слышно было сверху, принюхалась к незаметной норке, стала увлеченно копать передними лапами. Гуль усмехнулась. Тяга к сусликам и мышам, особенно летом, считалась среди лесных дев таким же ребячеством, как и неутомимая любовь к сладким летним ягодам. Вот то ли дело кисло-горькие осенние и зимние ягоды! Особенно если их от души сыпанули в котелок и размяли колотушкой! От такого напитка мигом сердце согревается, даже если за пологом пещеры жадно воет злая колючая вьюга. Вспомнив освежающий кислый вкус на языке, Гуль облизнулась, а потом решительно встала. Расправила на плечах шкуру, убедилась, что фибула держит крепко, и обратилась к сестре:

— Ну всё. Возвращаемся, а то без нас начнут.

Флу потешно наклонила морду и чихнула от того, что на нос село пушистое семечко одуванчика. Переступила лапами, повела ушами.

— Нет, Флу. Снимай шкуру. Мы трав набрали, ты же не в зубах их понесешь? — строго сказала Гуль. Она, конечно, подозревала, что Флу хочет радостно скакать на четырех лапах вокруг босой сестры, пока та несет в руках травы за них обоих, но потакать ребячеству не собиралась.

Флу подчинилась и встала на ноги, сильно качнувшись, не удержав равновесие, как делают неопытные девочки, едва сменившие молочные зубы.

— Ох, Флу, может, не стоит тебе в этом году уходить на край леса? — с тревогой спросила Гуль. — Накопи сил, и в следующем…

Светлые брови Флу выдали её обиду. Будь она в шкуре сейчас, наверняка бы прижала уши.

— Только если ты тоже не пойдешь, — проворчала она. — Я не останусь, если ты пойдешь. Мы одной весной рождены.

— Хорошо, — вздохнула Гуль. — Твоя шкура.

Но за принятием пряталась тревога и обреченность: кому придётся зорко следить за сохранностью этой шкуры, Гуль понимала очень хорошо. Ей, Золотинке, и придётся. Другие сестры относились к Флу далеко не с таким терпением, как глупая Гуль с сердцем, вдвое больше и мягче, чем замыслила природа.

Они собрали в охапку травы и запели древнюю песню для Матери, которая всегда слышит их, даже если далеко, что на небе не увидишь. Сначала тихо, а потом, вдохновившись, громче и по-своему. Каждая песня в вечном лесу складывалась хоть немного, но иначе, хотя лесные девы знали всего только одну, но им больше и не требовалось. Пели девы каждый раз хоть немного, но иначе, делясь с Матерью не старыми, истрепанными словами, а тем, что лежало на сердце. А это никакими словами не выразить, хоть бы и самыми мудрыми, они всё равно не скажут и десятой доли того, что скажет голос. На сердце Гуль жила смутная тревога перед грядущей охотой, и она не могла понять: это из-за маленькой Флу или страх жил внутри самой Гуль. Оттого песня её звучала так, что Флу поглядывала на сестру с тревогой.

— Ты сама не хочешь идти на край леса этой ночью? — тихо спросила она, склонив в голову.

Гуль сглотнула.

— Думаю, хочу. Да. Наверное, хочу.

Они спустились к тихому лесному ручью и, не сговариваясь, погрузили уставшие от долгой ходьбы ноги в прохладную воду.

— Охотники могут убить любую из нас, — как ни в чем не бывало сказала Флу, провожая взглядом бегучую тёмную воду, несущую куда-то свои мелкие волны и зыбкую рябь. — Но Мать не хочет, чтобы мы боялись. Если бояться чего угодно, можно не прожить жизнь, упустить её.

— Я тоже боюсь только того, что умру напрасно, как будто и не жила, — согласилась Гуль. И тут, наконец, позволила себе быть откровенной и высказать то, что никому, кроме тихой Флу, никогда не осмелилась бы сказать: — Но если охотник меня убьёт во время первой охоты, тогда ведь и получится так, что моя жизнь ничего не стоила и не было её вовсе.

Флу подняла голову к небу. Будь на её месте любая другая из лесных дев, она сказала бы, что Мать учит гнать из сердца такие мысли и страхи, но Гуль всегда казалось, что Флу понимает её куда лучше, чем остальные. И, скорее всего, не посоветует «просто гнать страхи прочь», как будто это возможно: взять часть себя и выставить вон из сердца, как гонят непослушных, расшалившихся детей из пещеры. С другими Гуль держала себя так, как будто не боится вообще ничего на свете, но слабая Флу — совсем иное дело.

— Ты нужна Матери не только для того, чтобы родилась новая дочь леса. Рождение дочери не сделает тебя ценнее, чем ты уже есть. Может, ты нужна ей для того, чтобы сидеть сейчас рядом со мной, нести травы в пещеру и говорить правду даже тогда, когда страшно, — без улыбки сказала Флу. Слова были сложены так, будто она скорее хотела пошутить, но светлые глаза глядели так строго, что Гуль на какой-то миг померещилось, что это сама Мать ей отвечает.

Милосердная Мать. Знающая всё, минувшее и грядущая, Великая и Вечная Мать взглянула на свою глупую дочь и простыми честными словами развеяла застарелую боль из-за предательской слабости. Сердце Гуль затрепетало от ощущения прикосновения к богине, как бывало всегда, когда сбывались старые пророчества или ясно читались знаки судьбы в заметных даже ребенку совпадениях.

— В конце концов мы все возвращаемся к Матери, чтобы уснуть, — усмехнулась Флу. — И до того, как сменятся зубы, и когда уходим на край леса, и даже если у нас родилось много дочерей — любая вернется рано или поздно.

Гуль сперва не поняла, почему о Вечной Матери сестра говорит так, будто речь идёт о самих лесных девах, ждущих дочерей в пещерах после охоты, чтобы те выспались в тепле и безопасности. А потом поняла и невольно восхитилась:

— Как у тебя мысли ловко складываются! Думаешь, смерть на охоте — это тоже самое, что свернуться клубочком у мамы под боком зимней ночью?

— А утром мы проснёмся с новыми силами, наденем шкуру и побежим снова в лес, на новую охоту, — кивнула Флу, рассеянно накручивая прядь легких волос на палец. — Мне кажется, темнеет уже. Мы не опоздаем?

Гуль проследила, чтобы Флу хорошенько умылась, и они оставили безымянный лесной ручей позади. Идти оставалось совсем немного, но негоже обижать Старших опозданием. Праздник всё-таки. Летняя ночь так же коротка, как жизнь, чуть замешкаешься — не заметишь, как пролетит. Чуть только позволишь страху или сомнениям отнять у тебя время — не наверстаешь упущенное.

* * *

— Покажи-ка Старшей обе ладони, девочка, — сказали ей, и Гуль, впервые оказавшаяся вплотную к жаркому летнему костру, ощутила робость, как будто вот только что у неё наконец сменились зубы, и ей доверили присматривать за котлами, пока остальные охотятся. У неё жарко загорелись щёки, ведь скоро все узнают, кто первым родится у юной лесной девы, которая впервые отправится на край леса.

В отблесках пламени её пальцы заметно дрожали, а Старшая изучала нечто, видимое только ей, с непроницаемым лицом. Нити с цветными косточками на висках качались как будто сами по себе. А может, они и нашептывали на ухо Старшей скрытую от молодых правду?

— Сложи их вот так, — попросила Старшая и показала как: словно бы Гуль следовало зачерпнуть воды и напиться. Только вот зачерпнуть следовало лунный свет: её даже немного пододвинули, чтобы слабеющим глазам Старшей было лучше видно то, что лучше неё никто из лесных дев не видел.

— У тебя будет сын, дочь моя, — спокойно сказала Старшая, и оставила Гуль стоять, как дерево. Ошеломленную, с опустившимися руками, из которых разом ушла вся сила. От горящих щёк мигом схлынул жар, а сердце будто сжала ледяная рука. Её окружили сестры, которые уже получили своё предсказание на этот год, их глаза глядели с сочувствием, которым не удостоила её Старшая.

Флу же мягкие руки сестёр увлекли вперёд и поставили перед Старшей со сложенными ладонями. Та отчего-то смотрела только на юное лицо, лишь мельком взглянув на тонкие пальцы.

— У тебя будет дочь, дочь моя, — сказала Старшая, прикоснувшись к щеке Флу. Она как будто ещё что-то хотела прибавить, но в итоге ничего так и не произнесла. Вообще-то Гуль собиралась попросить у Старшей, чтобы она отговорила Флу уходить на край леса в этом году, такое часто бывало, и никто не смел перечить Старшей, если она сообщала, что ещё не время, но теперь…

После того, что Старшая сказала ей самой, Гуль не хотела больше ничего, совсем ничего. Но нельзя было показывать страх и слабость перед сестрами. Конечно, на неё смотрели с сочувствием, конечно, прикасались с нежностью, конечно, все понимали, что это нелегко — узнать, что первым родится сын, но никто не позволил бы ей уйти от костра в самую короткую ночь. Никто не допустил бы, чтобы одна из лесных дочерей отказалась принять свою судьбу.

Трещал сухой хворост, летели красные искры, звучали слова древней песни. Гуль давали, пожалуй, лучшие куски вчерашнего оленя, совали в руку деревянную миску с пенящимся отваром старых осенних ягод, который она так любила, но она почти ничего не чувствовала. Самой короткой ночью на макушке лета, под серой шкурой на плечах, рядом с большим костром, ей было невыносимо холодно. Флу села рядом и забрала у неё миску, о которой Гуль забыла в тот же момент, как получила. Поставила рядом с собой.

— Мне кажется, тебе не стоит в этом году уходить на край леса, — мягко сказала она. Отблески огня скользили по её румяной от пьянящего отвара щеке. — Ты можешь попросить Старшую о милости и остаться, чтобы набраться сил.

— Нет, я пойду, — возразила Гуль. Губы плохо слушались, будто одеревенели. — Я ни за что буду не просить Старшую ни о какой милости.

— Ты зря до сих пор думаешь, что она ненавидит тебя, — вздохнула Флу. — Если хочешь, я могу попросить за тебя.

Гуль бросила на сестру быстрый взгляд и пожалела, что нельзя натянуть шкуру. В эту ночь, у этого костра — запрещено.

— Она точно ненавидит меня, — ровным голосом ответила Гуль. В чем-чем, а в этом ни на миг не сомневалась, всю жизнь помнила, что Старшая никогда не простит её за смерть одной из своих дочерей на зимней охоте. — Но даже она не стала бы лгать о первом ребенке. Я не знаю, кем надо быть, чтобы из мести…

— Если мы будем ненавидеть друг друга, Мать перестанет о нас заботиться, и мы все умрём. Нужно уметь прощать, чтобы жить дальше, — рассудительно возразила Флу. — Старшая мудрее нас всех, она не стала бы так поступать с тобой. И поэтому тебе нужно остаться. Я ведь вижу, как тебе будет сложно. Но я боюсь, что у меня не хватит сил тебя защитить.

Гуль усмехнулась. Невесело получилось, но как уж получилось.

— Сегодня я смотрела на тебя и думала то же самое. Что я должна присмотреть за тобой на охоте, как бы чего не вышло. И что я должна попросить Старшую, чтобы она оставила тебя здесь, набираться сил.

Флу рассмеялась и подняла миску с отваром. Сделала глоток.

— Я рада, что ты этого не сделала, — сказала она, и в её голосе, как всегда мягком, прозвучал намёк уже не на детскую обиду, а на что-то гораздо более взрослое и оттого тёмное. Темнее даже бесконечной зимней ночи.

— Твоя мать — одна из её дочерей, и я думала, что твоя жизнь…

— Хватит об этом. Я тоже не хочу просить у неё никакой милости для себя, — перебила Флу и встав, потянула Гуль за руку. — Давай присмотрим друг за другом на охоте и не позволим Матери думать, будто мы не благодарны ей за ту жизнь, которую она подарила нам. Давай танцевать сейчас, пока ничего дурного с нами не случилось!

Танцевать Гуль было так же больно и холодно, как сидеть, подобрав колени, у жаркого костра, но Флу смотрела на неё так умоляюще, что отказать было никак не возможно. Да и сестрам так было спокойнее. Все, как одна, славят Мать и ту жизнь, что она подарила им.

Только так и должно быть. Только так и получится сохранить эту жизнь, что у них есть. Следуя вечным законам, не думая о себе, ничего не страшась.

* * *

Серые шкуры мелькали под пятнами солнца и теней. Быстрые лапы несли Гуль вперёд. Она не пыталась оторваться или спрятаться — её теперь не оставят одну. Все отныне знают, что у неё будет сын, все до единой. Разум дочери леса не теряют ни на миг, ибо шкура всякий слезает с них, когда приходит время для сна, так что все знают всё знают и в шкуре и без шкуры. Всегда внимательны их глаза, всегда настороже их острые уши.

Гуль отныне под надзором до тех пор, пока не убьет сына.

Тогда и только тогда сестры позволят ей наконец остаться одной. Но всё повторится, если через год Старшая вновь заглянет её в ладони и скажет, что у неё будет сын. Сынов лесных быть не должно, потому что они теряют разум под шкурой. Они под шкурой засыпают, даже если вдосталь спят перед этим. Даже если их учить, просить, умолять не терять разум под шкурой, не спать, не поддаваться тем демонам, которые приходят во сне и шепчут, и требуют… Простой и суровый закон Матери гласит, что сына нельзя одеть в шкуру, что гораздо милосерднее убить его сразу после рождения, не вынуждая его жить и страдать, сходить с ума, убивать себе подобных…

Гуль неслась вперёд, следуя за запахами, которые вели её вернее, чем могли бы вести глаза и память. Она знала, что заяц совсем недавно бежал по её тропинке, она могла бы свернуть и поймать его, и в другой день непременно бы свернула, но сейчас просто не имела права. Началась совсем иная охота, намного опаснее, намного важнее для дочерей леса, чем любая другая. Все дороги, все тропинки, ведущие к краю вечного леса, были уже разведаны.

На краю леса всегда есть люди. Всегда есть охотники, которые заходят в их лес, чтобы подстрелить зайца, птицу или даже оленя. Нет, не так. Или даже волка. Люди охотятся на волков ради теплого красивого меха, дочери леса это знали. Зимой они бегали в шкурах среди волков и знали это чувство остановившегося сердца, когда стрела убивает кого-то рядом с тобой. Как резвы бывают ноги, сорвавшиеся в бег, не разбирая дороги! Как колотится сердце от ужаса, что это могла быть ты, так и осталась бы лежать в белом холодном снегу с простеленным боком. А иногда ноги вдруг отказываются бежать, и ты просто ждёшь, — и это чувство Гуль знала тоже.

Но такое, чтобы хотелось замереть и ждать смерти, но при этом приходилось бежать, выслеживая запах горького дыма среди лесных свежих запахов, было для неё в новинку.

— Мать верит, что ты справишься, — говорили ей сёстры вчера.

Гуль понимающе кивала, чтобы никто не заподозрил, что ей хочется кричать от боли из-за такого доверия Матери. Почему им не выпала такая же ноша, как ей? Почему Мать верит только в неё, почему не в них? Как легко рассуждать о том, что Мать не дает непосильной ноши, когда твоя легче!

— Мы будем с тобой, — обещали ей сестры.

— Они не оставят тебя одну, чтобы ты не скрыла от них сына, — предупредила мать. Она родила и вырастила многих сильных дочерей и ни одного сына, поэтому не могла разделить боль дочери как собственную, но считала своим долгом предупредить о надзоре.

Так было принято. Так было правильно.

Гуль остановилась как вкопанная, почуяв в воздухе слабый запах конской шкуры. Флу, заметив, что сестра нюхает воздух и землю, вернулась и подошла. Шевельнула ухом: «Что?». Гуль посмотрела направо, качнула хвостом: «След». Потом глянула на сестру: «Да?»

Из-за холма вышла одна из старших сестёр, Светлая Лус, слегка обнажила клыки: «Рано». Гуль переступила передними лапами, не зная, как выразить, что мечтает только о том, чтобы её охота закончилась как можно раньше. Выслеживать мужчину долго, следить за ним у его дома, выбирая, как советовали другие, она не могла. Может быть, если бы у неё родилась дочь, то и стала бы. Тогда было бы важно, что за человек станет отцом, с каким характером. Какой наружности. Кто-то, правда, выбирал никому не нужных, пропащих — чтобы никто не хватился. Кто-то искал среди лесных мужчин, которые охотились на себе подобных — дочери леса не любили их и с большим удовольствием вскрывали им глотки, когда приходила пора зашить новорождённую дочь в серую шкуру. Но иные, например, Лус, предпочитали красивых и сильных мужчин. Таких следовало выбирать и выслеживать.

Гуль же хотела только одного: чтобы никто не счёл её слабой, никчёмной, недостойной дочери леса. Она упрямо наклонила голову: «Проверю». Лус вздохнула и неспешно подошла, обнюхала морду независимой Гуль. Качнула хвостом: «Ладно».

Они пошли по следу, сотканному из сложных запахов. Втроём, другие проводили их взглядами. Они держали путь намного дальше, к поселению. А Гуль была уверена, что им вполне хватит и того охотника, который забрёл так глубоко в лес. Достойные люди так далеко в лес не заходят, только те, кто бежит от своих же или преследует какую-то добычу. Гуль не хотела позволять людям охотиться в их лесу. Вскоре стало ясно, что охотник не один, а двое и они временами разделялись. Гуль изучила кусты и, скалясь, отошла, жалея, что проявила неуместное любопытство. Лус смотрела на неё насмешливо, а Флу с тоской уставилась на полянку со сладкими ягодами. Её всю истоптали сапожищами с отчетливым запахом дыма и железа, хрупкие листочки ещё не везде выпрямились.

Был ещё день, ещё не время для охоты. Лус недвусмысленно злилась, то и дело скаля клыки на любой шорох или треск ветки под подошвами. Флу откровенно унывала, не поднимая носа от земли. Кажется, лишь только свернув с прямой дороги, она поняла, что осталась без возможности выбрать отца для своей первой дочери. Гуль была в ответе за это решение и за каждый миг после него, точь-в-точь как тогда, когда из-за её ошибки и глупости погибла дочь Старшей. Это так сложно — нести ответственность за чужое разочарование. Гуль захотелось почесаться — под кожей от их взглядов свербило. Как же им объяснить? Не снимать же шкуру так близко от охотников!

Она старалась шагать как можно медленнее, но волчьи лапы не чета рысьим, все равно выдала себя чем-то, и сквозь листву увидела взгляд охотника. Он смотрел прямо туда, где она пряталась. Волосы его черные были стянуты в хвост на затылке. На широкой груди жилетка поверх коричневой рубахи. На поясе нож и меч. Гуль замерла. Охотник поднял руку, чтобы достать лук из-за спины. Гуль следила за его растопыренными пальцами и не шевелилась. В шкуре почему-то не так уж и страшно умереть, не оставив после себя дочери.

Гуль наблюдала за тем, как охотник со змеиной неспешностью кладет стрелу на лук и натягивает тетиву, а потом… Он так же медленно опустил лук и наклонил голову набок.

— Тц, а смотри, что у меня есть, — сказал он смешным голосом, каким говорят с детьми, и достал откуда-то комок ткани. Развернул уголки и показал кусок вяленой рыбы на серой лепешке. Гуль слегка приоткрыла пасть в улыбке. Глупый охотник, что за игры? — Хочешь?

Гуль в этот момент совершенно забыла, что сёстры где-то рядом и наблюдают за ней. Ей пришло в голову, что эта игра с охотником ей интересна, потому что она ожидала чего угодно, но только не подарков. Может, он что-то знает о лесных духах? Может, он не так уж и плох?

Она медленно поднялась и вышла к нему, мрачно глядя исподлобья, ожидая подвоха. Улыбки больше не было. Хвостом и не подумала качнуть — много чести! Остановилась, соблюдая приличное расстояние. Выжидательно уставилась: «Что дальше?»

— Голодный? Вижу, что голодный, — показал зубы охотник. Он наклонился и положил своё угощение перед собой и попятился. Вежливый.

Гуль тем временем рассматривала его большие сильные руки. Почему она думала, что ей будет легко стянуть такие сильные веревкой и повести настолько большого и крепкого мужчину за собой? Она оглянулась, пытаясь найти взглядом Лус. Как старшие сестры охотились? Почему они избегали говорить об этом? Почему считали, что младшие справятся? Вот теперь Гуль стоит напротив охотника и не чувствует себя достаточно сильной, чтобы справиться с ним хоть в шкуре, хоть без шкуры.

— Не бойся. Я сам тебя боюсь, — продолжал скалиться разговорчивый охотник. — Ты один или где-то рядом твоя стая?

— С кем ты разговариваешь? — раздался грубый голос, и Гуль испуганно вскинула голову. Пока она была занята своими мыслями, совершенно упустила из виду, что второй охотник где-то рядом и обязательно появится.

Первый вскинул руку, останавливая напарника, чтобы тот не приближался.

— Тихо! Стой там! Смотри, какая шкура!

Гуль расставила лапы и пригнула голову. Внутри её глотки рождалось неудержимое рычание. Шкура, значит?

— Смотри-ка, как будто понимает, — сказал второй, ещё больше и сильнее, чем первый. Гуль хотелось поджать хвост и бежать прочь, не чуя ног, но рядом были сёстры, и она не хотела, чтобы они смеялись над ней. Флу, конечно, поймёт, но Лус точно всем расскажет, как Гуль сперва купилась на кусок вонючей рыбы, а потом скакала прочь, забыв о гордости дочерей леса.

Она показала зубы, продолжая глядеть исподлобья.

Если Мать хочет, чтобы у неё был сын, пусть рассудит, достойна ли она победить этих могучих охотников.

Она оглянулась, но не увидела сестёр. Хорошо бы Лус увела Флу прочь. Она подняла морду, пытаясь по запаху это определить, но вонь кожи, железа и дыма не давала поймать тонкий запах шерсти. Тут в воздухе завизжала стрела, и лапы заставили Гуль подпрыгнуть и умчаться прочь.

Но она уже знала, что будет идти за этими двумя до тех пор, пока не поймёт, как одолеть их. Мать не случайно свела их. Не случайно.

* * *

Лус скинула шкуру первой и вцепилась Гуль в ухо острыми ногтями. Та заскулила от неожиданности и поджала хвост. Давать отпор старшим было запрещено, если вопрос не касался жизни и смерти, так что она терпела.

— Хочешь оскорбить Мать? Хочешь? Ты должна быть сильнее охотников, слышишь? Ты должна быть умнее охотников! Ты лесная дева!

Флу стащила шкуру и села прямо на неё, поджав под себя босые ноги. В наказание она не вмешивалась, но промолчать тоже не могла:

— Они выглядят опасными. Что Гуль было делать? Я бы сбежала ещё раньше.

Лус развернулась к ней и показала шрам на лице.

— Никто не говорит, что это легко! Но Гуль подставилась под стрелу! Она хотела принять смерть от их рук.

— Это ты так решила, — спокойно возразила Флу. Она пальцами расчесала волосы и стала заплетать их, не добавив больше ни слова.

— Снимай шкуру, Гуль, — велела Лус. — И объясни сёстрам, что ты хотела.

Гуль снимать шкуру, конечно, не хотелось, а хотелось накрыть лапами нос и лежать так, пока сёстры не уснут. Но пришлось. Правда, в глаза посмотреть обеим было выше её сил.

— Я… я совершила ошибку. Мне жаль.

— Так ты хотела оскорбить Мать или нет? — допытывалась Лус.

— Нет, конечно, нет. Я… растерялась. Хотела перехитрить их, но…

— Как ты хотела перехитрить их? Прикинувшись их собакой?

Гуль нелегко было признать, что на какой-то миг и такая идея показалась ей вовсе не плохой.

— Я не верю тебе, — покачала головой Лус, пристально глядя на младшую. — Этот взгляд не спутаешь ни с чем. Я уже видела такой же у сестры, которая родилась в одну весну со мной. Когда есть дочь, всё ощущается иначе, но ей тоже предрекли сына перед первой охотой, как и тебе.

Гуль не очень-то хотелось слушать. Она заранее знала, что добром такая история не закончится. Тем более если Лус говорит прямо, что не верит. Уж наверное та сестра что-то сделала этакое. Непростительное.

— Она ушла. Сбежала к людям, и те её убили за желтые глаза и волчью шкуру.

Сказка оказалась милосердно короткой. Гуль не сдержалась, поблагодарила сестру за краткость, за что получила сердитую отповедь:

— А если бы не убили, нам бы пришлось. Представь, что было бы, родись этот сын среди людей?

— Без пришитой шкуры, что было бы? — сердито спросила Флу, снова не удержавшись. Здесь, в лесу, далеко от пещеры, ей, очевидно, было проще задавать вопросы, которые было не принято задавать Старшим. — Откуда у него взяться волчьему телу, если никто не пришьёт к нему волчью жизнь? А без шкуры мужчины просто сходят с ума и мало чем отличаются от себе подобных убийц.

— Мать не хочет, чтобы так было, — отрезала Лус. — Пусть растят себе собственных убийц, а нас Мать милосердно хранит, позволяя бегать в шкуре и жить без шкуры, как мы хотим. Свободными.

Она сердито посмотрела на Гуль, которая молча кусала губу, слушая сестёр.

— Ты хотела бы родить и вырастить сына, который неизбежно сойдет с ума и начнёт убивать?

Все замолчали. Сёстры смотрели на неё и с тревогой ждали ответа, а Гуль не могла заглянуть внутрь себя и найти там ответ. Никакой пока не могла: ни тот, который, как она точно знала, успокоит их, ни правдивый.

— Мне просто нужно время, и я приму свою судьбу как подобает, — наконец попросила она. — Не давите на меня сейчас, я не готова.

Почему-то Лус этот ответ понравился. Впервые за всё время её напряженное лицо разгладилось.

— Хорошо хоть ты не стала ничего про силу материнской любви сочинять. Ты всё же не безнадежна, — проворчала она. Встряхнула в руках шкуру, стряхивая с неё сор и хвоинки. — Я пойду охотиться, а вы двое собирайте хворост. Поедим и подумаем на сытый желудок, как взять этих двоих.

— А это возможно? — подняла голову Гуль.

— Ещё и не таких брали.

* * *

Гуль натянула шкуру и отправилась на запах дыма. Охотники устроились на ночёвку под лапами ели. Дым струился и обвивал ветви. Над огнем булькала густая бобовая похлебка с резким запахом вяленого мяса. Гуль облизнулась и на брюхе подобралась ближе, скрываясь в малиннике. К сожалению, слишком редком, но что поделать. Колючие листья пахли щемяще. Она положила морду на лапы и вздохнула.

Лус говорила, что обхитрить легко любого мужчину. Они теряют голову, когда видят юных дев в беде. Не думают о том, чтобы оглядываться, не ждут, что девы могут быть опасны. Они слишком полагаются на свою силу. Им нужно просто выбрать подходящее время и разыграть представление. Позвать на помощь, заманить в болото, натравить послушных лесных пчёл, ударить по затылку тяжелым суком. Но для начала нужно, чтобы Гуль дождалась, когда они уснут, и украла их оружие. Особенно луки и стрелы. «Ножи они держат слишком близко к телу», — предупредила Лус, криво улыбнувшись и снова показав на тонкий свой шрам.

Гуль не сводила глаз с младшего охотника, который вытащил откуда-то ложку на длинной ручке и снял пробу с варева. Его смуглое лицо расплылось в улыбке: видать, вкусная похлебка получается. Глаза у него были темные, что казалось очень непривычным златоокой лесной деве. Казалось, что человек с такими темными глазами может быть только слугой Владетеля — и сама Бездна наблюдает за миром живых, прячась в этом охотнике. Хотя, когда он устроил себе лежанку и разлёгся, глядя на языки пламени, оказалось, что на свету глаза его отливают зеленью. Старший в этот момент возился со своими стрелами, проверял каждую так тщательно, что Гуль стало не по себе.

— А вот мне бабка рассказывала, что в этом лесу когда-то жили лесные духи. Сплошь девы, каждая прекраснее, чем любая смертная женщина, и каждую ночь они пели такие красивые песни, что любой человек, услышав их, уже не мог жить среди людей, тосковал и уходил, чтобы никогда уже не вернуться. Слышал о таком, Яман? — спросил младший, когда достал из сумки пару вложенных одна в другую металлических мисок.

— Раньше когда? До войны? — равнодушно спросил старший, не поднимая глаз от своих драгоценных стрел.

— Ну, наверное. С другой стороны, а что, если никто не приходил сюда с мечом, и Древние до сих пор где-то здесь живут, как тысячу лет назад? — И младший охотник, забыв обо всем, оглянулся вокруг себя с таким выражением, будто поверил на миг, что оказался в далёком прошлом. Гуль приподняла голову и открыла пасть в улыбке, не удержалась.

Старший, Яман, тоже посмотрел на напарника как на ребенка.

— Так духи лесные или Древняя кровь? Духам-то не нужна ни одежда, ни еда, ничего. Поют себе и поют, а чем им ещё заниматься? В духов-то я поверю. Сколько угодно.

— И я… — согласился младший, которого еще не называли по имени. — Помнишь того волка, который вышел к нам днём? Было в нём что-то такое, необыкновенное.

— Шкура богатая, — согласился Яман. Он уже отчаялся ждать, когда похлебку разольет по мискам младший, и взялся за черпак сам. — Такие только зимой бывают. Летом волки линяют, шерсть их темнеет — не шкура, а тьфу, хотя и такую продать можно. А этот и впрямь какой-то необычный был. Жаль, промахнулся…

— Жаль, — согласился младший. И они замолчали, занявшись едой.

Гуль снова со вздохом положила голову на лапы.

— А Древние, считай, такие же, как мы, только злые все. Им нужна кровь, особенно наша, чтобы творить свою чёрную магию, противную Создателю. Они без людей не могут тысячу лет в лесу жить, — после долгого молчания проговорил Яман, продолжая начатый разговор. Гуль насторожила уши. — Так что если бабка твоя говорила о Древних, которые когда-то жили в этом лесу, то это и впрямь легенды уже. Может, как раз от них какие призраки тут и остались…

Охотник понизил голос и с опаской огляделся. Задержал взгляд на том месте, где лежала и дожидалась, пока они уснут, Гуль. У неё ёкнуло сердце. Заметил! Но охотник не подал виду, ничего не сделал, взял миску и тщательно протёр её пучком травы.

— А если это призраки Древних, то они, небось, не рады нам, людям, на своей земле?

— Лес никогда не рад людям, Кимри, — весомо произнёс Яман. — И лесные духи, и лесные звери, и даже лесная трава и грибы — всё, что угодно, может тебя убить, поэтому надо соблюдать осторожность и не верить ничему. Услышишь, как кто-то зовет на помощь, — и то не верь ушам своим. И уж тем более не верь, если увидишь какую-то прекрасную деву в чаще. Все прекрасные девы сидят под крепким кровом и под надежной защитой своих мужей, братьев и отцов. Это, я надеюсь, ясно?

Гуль всё это слушала и жмурилась от отчаяния. Лус говорила одно, а уши теперь слышали совершенно другое. Неужто и правда мужчин так легко обмануть, если вот сейчас они сидят и предупреждают друг друга о коварстве лесных дев? Как же узнать, как оно завтра обернётся? В чём замысел Матери, чего она хочет от Гуль, открывая ей мысли охотников? Должна ли она уносить ноги поскорее, чтобы предупредить Старшую о том, как люди говорят о лесных девах? Или нельзя их бояться, а вот именно таких, недоверчивых и опасных, как раз и следует насильно приводить в пещеры, именно их горячей кровью наполнять котлы, чтобы пришивать дочерям леса волчьи шкуры?

Охотники ещё обсуждали что-то, называли какие-то имена, говорили об императоре, но Гуль теряла нить, бесконечно возвращаясь к тому выбору, который ей следовало сделать. Она лежала неподвижно, словно закаменев, должно быть это её и спасло, когда Яман бросил камень и попал ей в голову. Может, в иной ситуации она вскочила бы и выдала себя, но сейчас даже не шелохнулась.

— Что там? — насторожился младший.

— Да так, видать, показалось. Давай-ка спи, а я посторожу.

— Давай наоборот. Живот что-то…

Яман спорить не стал. Тут же лёг спиной к огню, подложив одну руку под голову, а второй прижав к груди обнаженный нож. «В самом деле опытный охотник», — подумала Гуль. С того момента, как ей в голову прилетел камушек, она и дышала-то через раз, а тут оказалась в такой ситуации, что он обязательно увидит её, стоит ему открыть глаза. Слишком близко подобралась, слишком!

Кимри вернулся из темноты не сразу, неся с собой такой набор запахов, который сказал Гуль, что этот охотник, скорее всего, всё же не настолько опасен, как старший. Лицо его было мокрым от пота, а глаза лихорадочно блестели. Милосердная Мать не оставила дочерей без своей помощи. Гуль понадеялась, что он будет не настолько усердно сторожить, но просчиталась. Кимри, очевидно, чувствовал себя настолько неважно, что спать вовсе не хотел.

Она выбралась из своего укрытия и тенью последовала за ним, когда он отправился в темноту снова.

Лус говорила, что нельзя позволить мужчинам увидеть их шкуры, поэтому она сняла свою и оставила возле поваленного ствола. Она справится с одним, хворым, а потом второй проснётся и точно без недоверия отзовётся на крики с просьбой о помощи. Потому что кричать будет не подозрительная лесная дева, которой нечего делать в чаще, а Кимри.

Она вышла к нему, когда он затягивал ремень на штанах. Откинула длинные волосы за плечи и улыбнулась при виде того, как он изменился в лице и попятился.

— К-кто ты? — выпалил он, хватаясь за нож на поясе.

У Гуль тоже был нож — отцовский, — но она не спешила его показывать.

— Здравствуй, Кимри, — стараясь, чтобы голос не дрожал, сказала Гуль. — Не бойся.

«Я сама тебя боюсь».

Истинное имя — самая могучая магия. Услышав своё имя, Кимри убрал руку от ножа.

— Ты лесной дух или человек? — спросил он недоверчиво.

Гуль сделала шаг вперёд, повторяя себе, что не должна бояться. Лус говорила, что мужчина не нападёт, если будет уверен в том, что сильнее. Как раз поэтому нельзя показывать им ни шкуру, ни отцовский нож до того момента, пока мужчина не окажется в её власти.

— Я человек. — Она показала ладони, в которых Старшая прошлой ночью увидела их будущего сына. — Я вижу, что ты нездоров. Я могу помочь. Хочешь?

Она сделала ещё один осторожный шаг. Очень старалась не выдавать, что смотрит на нож, но Кимри всё равно понял.

— С чего это тебе вздумалось помогать мне? — Он отступил на шаг. Гуль остановилась, задумавшись о том, как ей следует поступить.

— Я знаю травы. Я вижу, что тебе плохо. Ты хочешь умереть или жить?

Она лукавила, конечно. Вовсе не настолько плохо выглядел Кимри, но тот, кто говорит с мужчинами откровенно, наверняка жалеет потом об этом.

— Ты знахарка и пришла в лес за травами? — объяснил себе Кимри и по-настоящему расслабился, когда в его голове все знаки сложились в единую картину. Лесным девам тоже было знакомо это чувство гармонии. Гуль оставалось только кивнуть и улыбнуться, хотя слово «знахарка» она слышала впервые, и оно показалось ей каким-то неправильным, неприятным.

— А ты не заблудилась? Далеко же ты зашла в лес за травами…

— Заблудилась, ты прав. Я почувствовала дым и вышла к вашему костру, чтобы попросить о помощи.

— Вот откуда ты знаешь, как меня зовут. А я уж было подумал…

Гуль уже без страха подошла к нему близко-близко, так близко, что голова закружилась от вони.

— Пойдём отсюда, — попросила она, морщась. — Я знаю, что тебе поможет.

Её уши уловили шорох листвы, и она увидела серые шкуры сестёр. Флу и Лус были рядом и наблюдали. Гуль приободрилась. Кимри тоже их увидел.

— За тобой шли волки, — сказал он и положил свою большую руку ей на талию. — Хорошо, что ты вышла к нашему костру. Как тебя зовут, кстати?

Истинное имя — самая сильная магия, негоже вручать его охотнику, а Гуль не знала ни одного человеческого имени, чтобы назваться и не вызвать подозрений. Хотя, по справедливости, человек, которого она приведёт к пещерам, имел право знать.

— Я скажу, но позже, — ответила она, улыбнувшись своим мыслям. Она представила себе, что будет, когда он окажется в её власти, но её улыбка тут же увяла. Матери сына не за чем беречь мужчину до рождения дочери, Кимри не останется с ней до весны, его заберёт себе другая.

А жаль.

— У тебя есть муж, брат или отец? Назови хотя бы их имена, чтобы я знал, влюбляться в тебя, лесная дева, или нет, — со смехом попросил Кимри, забыв, очевидно, о своем больном животе. Впрочем, после облегчения всегда есть какое-то время перед новым приступом, когда о животе не думаешь.

— Будь у меня муж, брат или отец, разве ходила бы я в лес? — лукаво ответила вопросом на вопрос Гуль, начиная получать удовольствие от этой игры, этого разговора. Кажется, именно это чувство испытывали старшие во время самой сложной, самой охоты: охоты на охотников. — А есть ли у тебя жена, сестра или мать, которые не должны были отпустить тебя в лес без трав для больного живота?

— Я обычный наёмник, сплю в казармах, палатках или, вот как сейчас, в лесу. Семью свою оставил давным-давно, чтобы заработать на дом и стадо, а собственной семьи не завёл. А где ты живешь? Может, я вернусь к тебе и стану твоим мужем, добрая знахарка?

Гуль неожиданно для самой себя стало дурно. Она не так уж много знала о том, как варят зелье для того, чтобы пришить волчью шкуру к телу новой лесной дочери и в этом году вряд ли узнает, но невольно вообразила себе всё самое худшее, что только могла. Что, если бы это ей пришлось бы оказаться на месте Кимри? Если бы именно за ней охотились лесные охотники, если бы это её кровь и жизнь требовалась для того, чтобы их наследники могли жить и передавать старые законы из поколения в поколение?

— Я живу не так далеко, ты можешь пойти со мной прямо сейчас, — медленно, тщательно выбирая слова, проговорила она. Может, и вовсе не понадобится связывать охотника, не придется заставлять его звать на помощь, чтобы проснулся старший? Отвести его добром, подарить ему всю нежность, на которую она способна и отпустить, оградив от жестокости их лесного мира?

В самом деле, если она родит сына, значит, кровь Кимри и не потребуется? А что скажет Старшая? А что, если Старшая всё же ошиблась или солгала, чтобы помучить Гуль, и родится дочь? Как тогда?

— О, Мать, как ты жестока ко мне, — пробормотала она.

— Нет, я сейчас не могу. Надо вернуться к костру. Я служу императору. Пойдём, — сказал он и взял её за руку.

— Я боюсь того человека, — честно призналась Гуль, с тоской оглядываясь за спину, откуда следили за ней внимательные глаза сестёр. Там лежала её шкура. Её быстрые ноги, крепкие зубы, вся её волчья суть.

— О, я тоже, — усмехнулся Кимри. — Он мой… наш командир, а такие должности даром не достаются. Но он не обижает женщин и детей.

Гуль медленно кивнула и пошла за ним. Нож на поясе был близко — руку протяни и достанешь, но Кимри заметит и остановит. Нельзя ошибаться. Обязательно кто-то погибнет, если ошибёшься на охоте. Надо выжидать, надо верить, что Мать присмотрит, поможет, ведь Мать всегда хочет для дочери только добра.

Яман не спал, он сидел у костра, опустив голову, с натянутым луком на коленях. Рядом лежал колчан со стрелами. Завидев их, он поднял лук.

— Стоять.

Гуль остановилась как вкопанная.

— Я что говорил про лесных дев? — зло спросил Яман. — Я предупреждал?

— Яман, это знахарка из ближайшей деревни, успокойся, — примирительным тоном сказал Кимри, подняв ладонь.

— Как называется деревня? Как её зовут? Кто её отец?

Слушая все эти вопрос, Кимри постепенно мрачнел. Он выпустил ладонь Гуль и отошёл от неё, а она не знала, что делать: доставать отцовский нож или рано? Или поздно? Что нож против натянутого лука?

Серая молния выскочила из леса, в несколько прыжков настигла Ямана и вцепилась зубами в руку. Они покатились по траве.

— Нет, Флу! — закричала Гуль, не веря, что её сестра повела себя так отважно и неразумно. — Уходи!

Охотник полоснул ножом, и Флу заскулила от боли. Гуль бросилась было к ней, но Кимри был слишком близко — он схватил её, выкрутил руку и прижал к шее остриё.

— Не глупи, лесная дева, — жарко шепнул он ей на ухо. — Ты хочешь жить или нет?

— Нет-нет, только не Флу, не надо, — заплакала Гуль, глядя на то, как Яман хладнокровно добил её сестру. Как же так? Опять её ошибка, и ещё одна сестра никогда уже не вернётся домой. За что?

— Яман! Был и второй! Гляди в оба! — предупредил Кимри, который и сам постоянно разворачивался, оглядывая лесную чащу. Гуль он таскал за собой легко, как будто она ничего не весила.

Старший подхватил лук и натянул тетиву. На рукаве выступила кровь. Флу всё-таки удалось укусить его! Если Лус укусит Кимри…

Яман выпустил стрелу и жизнь Лус оборвалась у Гуль на глазах. Мать не помогла, не отвела смерть от лесной девы. Даже укушенная рука опытного охотника не дрогнула, не сбилась. Как же верить после этого, что Мать хранит их?..

«Это я виновата. Я ошиблась, и Мать взяла плату», — холодея, подумала Гуль. Она неотрывно наблюдала за Яманом. Он потеряет разум, убьет Кимри и тогда Гуль отведёт его в пещеру, и всё будет как надо. Ещё не всё потеряно, Флу, как обещала, позаботилась о сестре.

Но нужно подождать. Нужно дождаться, пока яд разойдётся по жилам. Слюна немертвого волка действует не настолько быстро, как хотелось бы.

— А ты, что же, не будешь оборачиваться? — спросил Кимри, нажимая на нож чуть сильнее. — А, добрая знахарка?

Гуль покачала головой. Шкура её далеко, без неё не получится.

— Это что, твои волки?

Она кивнула. По щекам катились слёзы при виде неподвижной Флу. Яман задрал рукав рубашки и проклинал всех лесных демонов, разглядывая рану.

— А я как раз знахарку в лесу нашел, Яман, — насмешливо похвастался Кимри и потащил Гуль за собой к мертвой Флу и раненому охотнику, бросившему лук и стрелы. — Говорит, что травы знает.

— Да она такая же, как они, — сквозь зубы процедил Яман, бросив на Гуль прожигающий взгляд.

— Как знать. Говорит, что это её волки. Может, и правда. Вот поэтому и ухоженные, а мы с тобой диву давались, отчего такие красивые и ручные волки по лесу летом бегают. Вроде всё сходится. Она заблудилась и бродила тут, а один из её волков нашёл нас и привел хозяйку. Так?

Кимри посмотрел на Гуль, вопросительно подняв бровь, и она удивилась, как он так наловчился складывать знаки, чтобы получалась совершенно отличная от правды картинка.

— Всё так и было. Это мои волки, я их щенками взяла. — Обливаясь слезами, Гуль обхватила Флу за шею.

— Сам виноват, что цапнули, — назидательно сказал Кимри, наклонившись над раненым товарищем. — Я с хозяйкой вежливо говорил, и волки держались уважительно, а ты угрожал.

Яман поднял голову и хотел было резко ответить, но Гуль не стала с ним церемониться, не заслужил. Она развернулась и положила руку на рану, надавила. Его кровь уже не совсем его кровь, даже если пока яда совсем мало. Даже одной капли яда достаточно, чтобы заставить его прислушаться к ней.

— Яман, я такой же человек, как и ты. Ты не можешь угрожать мне, — приказала она, поймав его ошеломлённый взгляд. — Мне больно, что ты убил моих волков, но убить меня ты не сможешь.

Охотник долго хмурился и боролся с собой, но сдался.

— Ладно. Сам не пойму, что на меня нашло.

— Вот вылечит тебя моя маленькая знахарка, еще благодарить меня будешь, — самодовольно произнёс Кимри. Потом посмотрел сперва на нож, а потом на Флу. — Но шкура-то богатая, жалко такую на поживу лесным зверям оставлять, они не оценят.

Гуль прикусила губу до крови и не стала ничего говорить, про себя пожелав, чтобы жадный охотник как-нибудь порезался и смешал свою кровь с кровью немертвого волка.

* * *

Кимри не сводил с неё глаз, постоянно контролировал, что она делает, куда смотрит, чем заняты её руки. Ей в самом деле пришлось готовить для них обоих лечебные отвары, а перед этим они с Кимри уходили за травами. Больше всего Гуль боялась, что кто-то из сестёр увидит её, но они, к счастью, охотились далеко отсюда. Одна беда — шкура осталась лежать там, где Гуль её оставила.

А они шли дальше. Они уходили из леса. Гуль ждала, когда глаза Ямана затуманит кровавое безумие, а он шёл вперёд как ни в чём не бывало. Немногословный, грубый, неприятный, недоверчивый. Ей дозволяли приблизиться к нему только для того, чтобы позаботиться о его ране. Сначала она хотела обмануть мужчин, но оказалось, что Яман, да и сам Кимри, неплохо отличали опасные травы от лекарственных. Кимри посоветовал не глупить, дескать, месть за любимцев не стоит того, чтобы отдавать за это собственную жизнь. И сам выбросил ядовитые растения, попросив поискать что-то другое.

Гуль молча кивнула. С тех пор, как из-за неё погибли её сестры, она много молчала и много думала о том, что будет с ней дальше. Надежда, что Яман поможет ей, понемногу таяла. После первого раза, когда она позволила себе повлиять на его волю, он соблюдал осторожность. Избегал смотреть ей в глаза, держался в отдалении, подолгу ходил на охоту, не засыпал, когда бодрствовала она. Ждал, должно быть. Ждал, когда она обернется волком.

Ей было приятно, что хотя бы в этом она его переиграет. Не дождётся. Слабое утешение, но хоть какое-то.

— Тебе не больно босой ходить? — спросил Кимри, глядя на её ноги.

Гуль пожала плечами.

— Ты, должно быть, сирота. Я сразу понял, когда тебя увидел в этих лохмотьях, босую. Может, кто-то тебя взял в дом из милости, но при этом вечно обижает, поэтому ты уходишь в лес и ищешь дружбы с дикими зверями, — продолжал рассказывать о её жизни Кимри, который будто увлекся этой историей гораздо больше, чем собственной жизнью.

Гуль оставалось только соглашаться, и следить за тем, как Кимри из ничего творит для неё целую жизнь. Это было чем-то похоже на то, как матери зашивают дочерей в волчью шкуру, чтобы дать им волчью суть. Чтобы они могли выжить в этом мире. Ей нравилось следить за тем, как это происходит у людей и находить сходства с тем, как было принято у лесных дев.

— Ты поэтому боишься говорить, где живешь и как тебя зовут? Ты сбежала от несправедливости и тебя ждёт наказание? Может, тебя хотели продать в жены какому-то жестокому человеку? — спрашивал Кимри, и в глазах его читалась неподдельная боль. Он сопереживал той жизни, которую придумал для своей «маленькой знахарки» и, должно быть, сам не замечал, как привязывается к ней.

— Ты прав, — печально отвечала Гуль.

Правда больше ничего не значила. Прав тот, кто шьёт шкуру, он делает это из добрых побуждений, а мнение человека, которого зашивают, никогда и не спрашивали. Она постоянно думала теперь об этом и в своих мыслях дошла до того, что лесные девы ведь не спрашивали у неё, хочет ли она носить серую шкуру и жить по законам Матери.

Это всё навязали, привязали, пришили к ней, а где же она сама? Волчья шкура осталась далеко позади, лес редел, всё ближе был совершенно иной мир, в который её вел Кимри, и его рука всё чаще оказывалась на её талии. Большая, тёплая и сильная рука. Рука человека, который настолько сильно верил в то, что вовсе она не лесная дева, что придумал ей человеческую жизнь.

— А если я пообещаю, что не позволю никому из твоих родичей забрать тебя и вернуть тому жестокому человеку, что ты скажешь? — спросил Кимри, когда они собирали сладкие ягоды залитой солнцем лесной опушке.

Гуль разогнула усталую спину.

Она часто вспоминала слова Лус о той беглянке, которую преследовали лесные девы, чтобы убить. Кимри показал себя хорошим охотником, если сумел поймать её, Гуль, но вряд ли ему хватит сил, чтобы сражаться со всей стаей.

— Лучше пообещай мне, что увезешь меня далеко-далеко от этого леса как можно скорее, — сказала она наконец. — Не хочу, чтобы мои родичи когда-нибудь узнали, что я жива и нашла себе мужа сама. Если останусь здесь, они узнают и убьют и нас с тобой, и нашего сына. Ты обещаешь?

Кимри честно задумался. Он уже объяснял, что его служба не из тех, которые можно легко оставить. Но Гуль тоже не впервые говорила, что боится гнева родичей даже больше, чем смерти от руки Ямана, который чем дальше, тем всё легче выходил из себя. Уж наверное на пустом месте такой страх перед родичами не возникнет.

— Ты можешь на меня положиться. Я не допущу, чтобы с твоей головы хоть один золотой волос упал, моя маленькая лесная знахарка, — пообещал он, начиная целовать её мокрые солёные щеки, и красивые припухшие губы, и маленький подбородок. — А что касается нашего сына, я буду рад...

Гуль закрыла глаза, думая, как странно: вечный лес за этой опушкой заканчивается, а жизнь только начинается. Кто бы мог подумать.