Куда летит сердце. Перо сокола

Глава 1

Долетел Финист до окна, ударился об острые ножи да об иглы и стекла, бился-бился, всю грудь изранил... Тогда Финист сказал громко: «Прощай, моя красная девица! Коли нужен я тебе, ты найдёшь меня, хоть и далеко я буду!»

Вот уж насколько не привечала с первого дня знакомства Улита Буслаевна ныне покойную сноху, но всегда за ней признавала: хороша всё же баба оказалась, повезло младшему брату с супружницей. И красотой женской вышла, и нравом. К старшей сестре мужа обращалась почтительно, дом вела умело, за хозяйство радела; брат ещё говаривал, что и советы дельные по торговым делам была горазда давать. Но в этом Улита уже сомневалась: бабское ли это дело — в негоциации разбираться. Брат вообще на жену свою надышаться не мог, всё ей в глаза заглядывал, единое желание предугадать спешил. Да только и у самого наилучшего яблока на кожуре червоточинка найдётся.

Но как ни хороша была Оляна, как ни приветлива, да всё же была она чужачкой с заморской стороны невесть какого роду-племени, а не местной девушкой, с хорошим приданым, одобренной матерью жениха, о которой всё наперёд известно. Когда только привёз Ждан молодую жену в отчий дом, Олянка честь по чести на все расспросы ответила, что, мол, сирота она круглая и родителей не помнит; бесприданница, потому жила в услужении у бабушки и ковры шёлковые ткала. С мужем так и встретилась, когда он в городе чужеземном диковинки искал, чтобы продать их подороже на земле родной. Да только не поверила в эту побасенку Улита. Ведь нет-нет да оговаривалась братова жена: там слово, тут намек, и совсем невероятная картина со временем стала складываться. У Улиты по всем догадкам выходило, что не приживалкой у старушки жила Оляна, а была богатой наследницей, которую держали под надзором чуть ли не в золотой клетке. И не по обычаю Ждан её сосватал, а купил за триста рублей. Хотя как богатую наследницу продать могли или замуж за простого парня отдать, Улита не представляла, как и не могла помыслить, что у брата, в то время ещё приказчика, нашлось целых три сотни рублей. Поэтому всем кумушкам рассказывала о брате, что увидал он на чужой стороне девицу пригожую да работящую и задумал её в жены взять. А коли ведёт она себя иногда не по чину, так это оттого, что без пригляда сиротой росла, да на чужбине, где всё всегда иначе делается. Рассказывала, а сама не верила. Не верила, но чужие разговоры окорачивала, когда при ней Оляну обсуждать принимались. Да и как не обсуждать: было что-то в ней ненашенское, непривычное, а как в глаза кому посмотрит, так словно в душу заглянет. Со временем пообвыклась Оляна, набралась повадок правильных, да и у шафурок[1] новые причины языки чесать появились. Но как не пришлась Улите сноха по сердцу с самого начала, так до конца это и осталось.

Ждан хоть и стал купцом с грамотой, часто сам с товарным поездом ездил. Был у него дар: умел диковинки разные по заказу находить. Коли кому что редкое требовалось, то к нему на поклон и шли. А так как не понесла Оляна мужу наследника, лишь трёх девочек-погодок родила, то была у Улиты ещё одна причина для недовольства. Хотя брат дочерям радовался, Улита же тайком хмурилась: за прошедшие годы разрослось у него дело, а передавать всё нажитое, получается, и некому будет. Разве что дочерей за нужных людей сговорить. Тем более, что сёстры красавицами росли, родителям на загляденье, пусть и нравом разные. Старшие две больше друг за дружку держались, а младшая — к матери льнула. Да и похожи они промеж собой были так, что могли друг в друга, как в отражение смотреться.

Настасья да Алёна, как подросли, часто в гости к тётке бегать стали, с братьями и сестрами двоюродными играть, а Оляна с Марьюшкой одни в доме оставались. Как сказывала потом Улите старая нянька, они то в куклы играли, то Оляна дочери сказки да былины своей родины рассказывала, а когда Марья подросла, то стали они сны обсуждать: что о чём означает, какую судьбу приснившееся готовит. И это тоже не нравилось Улите, так как она считала, что через сны нечистый бла́зит, а в вещие и подавно не верила; но в семью брата лезть не смела, лишь боялась, что об этом кто из чужих проведает.

Раз в особо суровую зиму Оляна так простудилась, что сгорела от горячки за несколько дней. Ждан страшно горевал, и Улита боялась, что брат вслед за покойной уйдёт, но обошлось. Слово, данное жене, его удержало: дочерей вырастить и в мир выпустить. Уж в каком довольстве жили дочери ранее, так после смерти матери они от отца и вовсе никакого запрета ни в чём не видели.

Со временем задумал брат взять на двор какую-нибудь бобылку половчее, нянюшка к тому времени совсем немощной стала, не успевала за всеми доглядывать. Но Марьюшка воспротивилась и сказала, что сама будет хозяйство вести. А брату что? Как будто мужик что-то в бабских домашних делах понимает? Ему лишь бы всё в доме как при жене было. И тут уж не удержалась Улита: ведь это против всех обычаев, чтобы младшая за хозяйством да за старшими сёстрами приглядывала. Но не стал её Ждан слушать, ведь смотрел он на младшенькую, а видел жену любимую, и ни в чём через это ей отказать не мог. А Настасья с Алёнкой и рады были от дел по дому лытать[2], да только что они в том возрасте понимать могли...

Так и повелось с тех пор, что Марьюшка вместо матери дом вести стала. Да только какой там догляд поначалу выходил? Марья, хоть и была матерью выучена всему, что девица в её возрасте знать должна была, нет-нет да к Улите за подмогой и обращалась. А о том, чтобы у сестриц помощи попросить, или наставлять их или указывать им в чём, и речи не было. Старшие Настасья и Алёна день-деньской прихорашиваются, подарки отцовы перебирают, али в гости прохаживаются, пока младшая по хозяйству с нянюшкой гоношится. Но со времени всё у Марьюшки стало ладиться, Улита даже её в пример своим дочерям ставила. Младшая племянница, в отличие от старших сестёр, была нешумливой, не по годам серьёзной и спокойной. Отца почитала, а тётушкины советы всегда с уважением принимала.

Прошло сколько лет — заневестились сёстры. За эти годы уж отчаялась Улита до брата простую мысль донести: негоже девкам расти без женского догляду, особенно, когда они в самый возраст вошли. В эту пору им не сколько ласка материнская надобна, а строгость. Ведь кто, как не мудрая женщина уму-разуму научит, от ошибок убережет, верный путь укажет. Опять же, старшие отроковицы оказались норовистыми, несдержанными, что ни день — новая ссора. А у Улиты свои невесты да женихи выросли, ей не до племянниц. Настасья да Алёнка от безделья уж и не знали что придумать, о чём ещё отца попросить, каких только безделиц он им не привозил, а тем мало. Их бы замуж выдать, да вот беда; все уж знают, что не привычны эти девицы к женскому труду. Даже приданое не своими руками делали, а отцовыми подарками сундуки нагнетали. Вот и не стремятся на двор свахи, хоть у невест и богатое приданое, да на такой товар поди найди купца. А жадных и алчных Ждан сам не привечает.

А сегодня с утра пораньше прислали старшие племянницы весточку, прийти слезно просили, чего с роду за ними не водилось. Улита после завтрака мужа да сыновей на работу проводила, дочерям поручения по дому раздала и велела коляску запрягать. Пока доехала, испереживалась: не беда ли? Ждан как раз на позатой неделе вернулся после долгой отлучки, заезжал к ней с подарками, хвалился, что привёз Марьюшке гостинец, насилу отыскал.

К удивлению Улиты, на улице у ворот её встретил Ждан. Несмотря на дурные мысли, сестра в который раз братом залюбовалась: в юных годах он был нескладный, как жеребенок, и таким же игривым и ласковым, любому доброму слову верил. Но только сестра уже знала, что брат теперь только с дочерьми бывает добрым да ласковым, со всеми иными, даже со старшей сестрой, мог свой упрямый характер являть. С возрастом Ждан хоть и заматерел, но не потерял простодушного выражения лица, которое часто вводило в заблуждение тех, кто надеялся обмануть этакого лопуха. Да только более удачливого и прозорливого купца попробуй ещё найти. Красавец, на него многие бабёнки засматриваются, женой в его дом войти хотят, да только Ждан после смерти Оляны на других женщин и не смотрит. И вот сейчас этот взрослый и солидный мужчина со всех ног бросился помогать Улите выйти из коляски и при этом смотрел на неё с отчаянной надеждой, как в далёком детстве, когда он не справился с гусиной стаей и, растерянный и пощипанный до синяков, прибежал к ней за помощью. Тогда сестра легко выручила его из беды: наказала обидчиков с помощью крепкого прутика... И как-то при виде такого потерянного брата на сердце сразу отлегло, видать, ничего серьёзного не случилось, обычная недомолва между отцом и старшими дочерьми. Ждан всегда тяжело переживал их выкрутасы, которых в последнее время становилось всё больше и больше. Но окоротить девиц у брата так и не хватало духу, ведь Настасья и Алёнка при любом признаке отцова гнева начинали лить слёзы. Так что Улита ожидала нелёгкий, но необходимый разговор; не любила она больше нужного в семью брата лезть, как бы потом виновной не оказаться.

Вначале брат суетливо и со всею внимательностью проводил Улиту в горницу, попутно поминая добрым словом столяра, что мастерил на заказ не только резной стол и перемётные скамьи[*], но и вон тот поставец. Затем Ждан долго и обстоятельно расспрашивал о том, как живут-поживают его зять да племянники, что нового случилось на её дворе, разродилась ли кошка. Когда же челядинка накрыла стол к чаю, он принялся самолично потчевать сестру да расхваливать заморские угощения. При этом племянницы ко столу так и не вышли, очевидно размолвка была крупной, и им запретили покидать верхние покои, но вот отсутствие Марьюшки удивляло. Да и в доме было на удивление тихо, лишь в открытое окно со двора доносились обычные звуки и тяжелый, густой запах распустившейся черёмухи.

Улита с интересом обсудила узоры на спинках у скамей и даже спросила, на какой улице умелец обитает, терпеливо ответила на вопросы о здравии приблудной кошки и её выводке и отдала должное ароматному заморскому чаю и сахарным сладостям. Но вместе с содержимым чашки подошло к концу и её терпение.

— Помнишь, братик, ты в детстве очень любил сказку о Василисе и её волшебной куколке? Ну так вот: ты меня покормил — я покушала, теперь готова и о горе твоём послушать.

— Ну право слово, Улита, что ты со мной, как с маленьким, — обиженно прогудел Ждан и надолго замолчал.

Пока брат слова для серьезного разговора подбирал, Улита с интересом осматривала горницу; давно она в гостях не была. Увиденное ей пришлось по нраву, ведь по всему выходило, что дела у Ждана шли хорошо. На угловой поставец и в самом деле было любо-дорого смотреть: изукрашенный тонкой резьбой, на открытых полках красуется стеклянная цветная посуда, хрустальные рюмки да жестяные расписные блюда. Вместо половиков под ногами лежали заморские узорчатые ковры, пожалуй, и в лавках такие ещё не продавались. Вдругорядь Улита сама себе призналась: рачительной хозяюшкой Марья выросла, вон как сумела горницу обставить, и самим приятно жить, и кого нужного в гости не стыдно пригласить.

— С Марьюшкой беда.

От произнесённых Жданом слов Улита вся охолодела.

— И ты молчал... да как... да что приключилось-то... кто посмел?

— Да не об этом речь, тут другое, — замялся Ждан.

— Не об этом — это об чём? Да говори толком.

Улита, осердясь, так сильно топнула, что на столе не только чашки на блюдцах жалобно звякнули, но и самовар слегка подпрыгнул.

— Ты погоди, вуечка[3], я сейчас... Ты может чайку ещё...

— Жда-а-ан...

В голосе Улиты явственно слышался гнев, и, наученный на горьком детском опыте, брат принялся торопливо рассказывать:

— Я тебе уж жалился, что в последние разы, как за товаром ездил, по просьбе Марьюшки всё диковинку искал — пёрышко Ясного сокола. Насилу на третий раз нашёл.

— Было дело, гова́ривал.

— Ну так вот, только того я тебе не открыл, каким способом то пёрышко мне досталось.

— Неужто не купил, а что дурное сделал?

— Нет, сестра, не возводи напраслины. Я, чтобы доченьку порадовать, все места знаемые, да и незнаемые объездил, но так и не сыскал ничего. А когда на третий раз домой с пустыми руками возвращался, то прямо на дороге и встретил старичка ветхого. Он-то меня сам и спросил, дескать, о чём кручинюсь. А как я без утайки рассказал о моей безгоде, сам помог.

— Так уж и помог? Сам?

Судя по голосу, Улита уже не так сердилась, поэтому ободрённый Ждан уверенно продолжил:

— Сам, вуечка, сам. Я даже глазам своим не поверил, когда он коробочку мне протянул, а в коробочке той пёрышко лежало. С виду невзрачное, но я его из стороны в сторону повертал, так и убедился — соколиное. Да тут радостью меня и накрыло, что добыл я для Марьюшки диковинку на потребу. И только старичка собрался отблагодарить, как и вижу, что нет его, словно и не было.

Ждан на миг замолчал, переводя дух, а Улита стала прислушиваться к своему глухо забившемуся сердцу.

— Ну так вот, приехал я, дочери навстречу выскочили, обнимают, ластятся. А Марусенька в глаза так заглядывает, ну, понятное дело, волнуется. А я и не стал её мучить, прямо на дворе коробочку с пёрышком отдал. Она, словно драгоценность какую, коробочку эту целует, к груди прижимает, сама смеётся, от радости на месте кружится. А уж мне как на её счастье благостно смотреть было, словами не передашь. Да ты ж меня видела, я к вам приезжал тем вечером.

Улита на это лишь кивнула, сил сказать что у неё почему-то не было. Ждан всё же засуетился, потянулся к самовару.

— А через пару дней это и случилось.

— Что? — неверным голосом выдохнула Улита.

— Настасьюшка да Алёнушка ко мне с утречка пришли, — наливая в чашки чаю, обронил нахмурившийся Ждан. — Гомонят, друг друга перебивают, насилу утихомирил... Лучше бы и не слышал вовсе...

Брат с сестрой помолчали. Чай уже давно остыл и отдавал горечью, а может это нехорошее предчувствие перехватывало горло, Улита не знала. Но, как бы не хотелось ей не слышать, узнать, что случилось, было надобно. Она решительно поставила чашку и посмотрела на Ждана.

— Так нелепицу они пустозвонили, — понятливо продолжил он. — Будто слыхали, как у Марьюшки по ночам кто-то в горнице бывает, да разговоры с нею ведёт.

— А ты что? — Улита на груди руки свела, да на брата посмотрела пристально.

— А что я? — смутился он под её взором. — Отругал их, что напраслину на сестру возводят. Ну откуда в доме моём кому чужому быть, да ещё и ночью?..

— И это всё?

— Нет. Сегодня на утренней заре разбудили меня крики со двора, словно птицы переполошились. Я вначале подумал, что это дикий зверь к курям залез и резвится. Но когда спустился — так и нет никого, лишь кровь у завалинки виднеется. Да пару пестрых перышков ветер по земле гоняет. Там как раз всё черёмуховым цветом засыпано, и на белом хорошо видать. Я глаза-то поднял осмотреться, так и обомлел: на окошке в горницу Марьюшки резные наличники ножами да осколышами стекла утыканы, а с них кровь на землю капает.

— И кто же это сотворил?

— Я девку-чернавку пытал, так и созналась, что Настасья с Алёнкой накануне велели ножей принести... Я тогда их принялся допрашивать, зачем так поступили, так не отвечают толком, лишь плачут. Да я их и запер... А вот как они тебе всё ж весточку отправили? Когда успели? — изумился Ждан. — Но хоть тут верно поступили, я итак собирался за тобою коляску посылать.

— А Марья что? — перебила его сестра.

— А Марьюшка спала, когда я до неё постучался. Окно увидала, охолодела вся, да причитать принялась, как по покойнику, а когда успокоилась, так и призналась, что и взаправду прилетал к ней по ночам мо́лодец. Перо, что привез я, волшебным оказалось.

— Как волшебным? Да быть того не может, — слабым голосом выдохнула Улита.

— Правду истинную говорю. Марьюшка поведала, что случаем перо из рук выронила, да и упало оно на пол. А как об пол ударилось, то обернулось в прекрасного мо́лодца. Назвался он Финистом — Ясным соколом. Ночь напролёт с ней беседы беседовал, а как утро настало, так и обратился мо́лодец в птицу-сокола, да улетел в окошко. С тех пор, как ночь в права свои вступит, отворяла Марьюшка оконце, а сокол в то оконце залетал, да мо́лодцем оборачивался.

— И ты не замечал? — рявкнула Улита, но тут же взяла в себя в руки. — Конечно же, ты не замечал. Это в лавке да на торге ты любую непоряду словно чуешь, а то, что почти седмицу по ночам дочка мо́лодца привечает... Да тебе же Наська с Алёнкой что сказали? Ты почему им не поверил, слова их не проверил.

— Да проверил я, проверил, — вскричал Ждан. — Тем же вечером к Марьюшке в горницу сходил, да только не было там никого акромя дочери, слышишь, не было.

— А у Марьи выспрашивал?

— Нет, не стал я её сомнениями своими смущать. Притворился, что зашел покойной ночи пожелать, и вышел.

— А дочери твои старшие чем иное отношение заслужили? Они хоть единый раз тебя допрежь обманывали, что ты на них напустился?!

— Да ты не слышишь меня, я же проверял...

— А это до или после твоей отповеди было?

— После! — как-то отчаянно взвыл Ждан. — После... — и сразу затих, сгорбившись.

В наступившей тишине стало слышно, как на верхнем этаже кто-то вполголоса переругивается. Непривычно тихо для этого дома — старшие девицы были шумливыми, громогласными, и радовались, и ругались, и мирились в полный голос. Всё это Улита отмечала как-то рассеянно, при этом упорно уговаривала себя, что надо набраться сил и задать брату самый главный вопрос.

— Так он жив, али мёртв?

Ждан вскинул голову и посмотрел на сестру с неприкрытым страхом.

— Я про того, чья кровь на ножах; он жив, али мёртв?

— Марьюшка утверждает, что жив.

— А ей откуда известно?

— Во сне привиделось, — произнёс Ждан нехотя, ожидая, что сестра огневается, но Улита смотрела на него ровно, только лежащая на столе сжатая в кулак рука с побелевшими костяшками выдавала её состояние. — Он в окно бился, да попасть не мог, только изранился. А прежде чем улететь, наказал: коли он её нужен, то она сама его и найдёт, хоть и далеко он будет.

— Вот оно как, — обронила Улита. — Сбежал, значится, а грех нам оставил.

— Какой грех, о чем ты?

— Я о том, что разговоры пойти могут. А с такими наветами не только Марью, но и старших девок никто не сосватает, если только ты большое приданое пообещаешь.

— Так не было ничего, Марьюшка клялась, — опешил Ждан.

— Она приличия забыла... в отчем доме... всю ночь до утра... без пригляда... в горнице мужчину привечала. Многих и за меньшее хулили, — с каждым произнесённым словом голос Улиты всё больше тяжестью наливался. — Теперь надо думать, как позор этот утаить. Жениха ей найти посговорчивее. Оно конечно, плохо, что младшая не по череду замуж пойдет, но тут уж не до жиру.

— Так ведь есть у Марьюшки суженый...

— И когда успели сговорить? Почему я не ведаю? — просветлела лицом Улита.

— Так ведь Финист и есть.

— Жданушка, ну какой он суженый, да разве так можно, — неожиданно всхлипнула женщина.

— Вуечка, ты не плачь, ну успокойся, милушка, послушай, — Ждан, как в детстве, сграбастал сжатую в кулак ладошку сестры и прижал к груди, поглаживая. — Марьюшка не просто так просила перо то найти, её во сне привиделось, что то — судьба её. Да и старик, когда коробочку отдавал, молвил: «Видно, на роду так написано, твоей дочери передать». Я вначале не понял, о чём это он, а теперь понимаю. А уж коли Финист этот суженый доченьки моей, то ведь тогда и жених иной не надобен, да?

— Жданушка, ты всё на меня обижаешься, что дразню, а как мне тебя не подзуживать, коли ты по сию пору в силу глупых девичьих снов веришь, — Улана ласково погладила брата по щеке свободной рукой.

— Не глупости это, вуечка, и не выдумки, а взаправдашний дар. Он Марьюшке от матери достался, а ей — от её. Оляна меня тоже во сне сперва углядела, а как воочию увидела, так и уговорила она старичка одного помочь ей. Так он ко мне на рынке пристал, когда я за товаром пришёл, пообещал наделить таким, что я сроду не видывал. Ведь на Оляне условие было, что решётку золотую, за которой она томится, только суженый откроет. Вот я ту решётку и открыл, а Олянушку в жёны законные взял. Теперь ты понимаешь, правда это, и есть суженый у Марьюшки. Только найти его надобно.

— Так значит взаправду я надумала, не проста Оляна... — Улита медленно отняла руку у брата и принялась себя обихаживать, да слёзы утирать. — Да, дело совсем малое нам предстоит... А где искать его, коли он не сказал, где то далёко находится?

— Так Марьюшка, может статься, знает. Я пойду, спрошу у неё, — вскочил Ждан. — А к тебе Настюшу да Алёнушку пришлю. Ты поговори с ними, а то я сам не могу, не хватает мне тщания. Зол я на них. Ещё поругаемся.

Улиты слушала, как брат грузной поступью прошелся по дому, поднялся к девицам в горницы. Вскоре сверху вниз тихими мышками шмыгнули старшие племянницы, замерли в дверях и опасливо в тётушку стали всматриваться: будет ругаться или сразу пожалеет. Но вдруг испуганными куропатками захлопотали вокруг, запричитали. Улита слышала их плач словно из-под воды, но со временем оклемалась: от холодной тряпки на груди стало полегче, да и ладошки у племянниц были приятными, прохладными.

— Ну всё, всё, угомонитесь, заполошные. Думаете, что всего лишь набедокурили да напроказничали? — тетушка озойливо[4] посмотрела на племянниц. — А вы ведь живое существо, может статься, изурочили[5], грех на душу взяли.

Настасья уж всхлипывать начала, а Алёна губы гузкой сложила, нахмурилась, но не успела и слова вымолвить, как дверь с грохотом распахнулась. Ждан стоял в проёме и выглядел так же страшно, как в ту ночь, когда с Оляной навек простился. Одной рукой он вцепился в косяк, в другой держал бумажку. Дочери метнулись к отцу, подхватили с обеих сторон и подвели к лавке. Алёна бросилась к поставцу, зазвенела там чем-то, и в воздухе разлился терпкий дух настойки. Настасья проворно отняла письмецо и передала тетушке. Улита долго не могла разобрать написанное: буквы словно прятались друг за друга.

«Не брани меня, батюшка, собралась я в путь-дорогу дальнюю, сердечного друга искать. Если найду — придём за благословением, а сгину — значит, на роду то написано».

— Надо в шкатулке посмотреть, — выпив поднесённую рюмочку, засуетился Ждан. — Настюша, глянь шкатулочку, она хоть копеечку с собой взяла?

— О чём ты, какая шкатулочка? Надо к воеводе послать за помощью, вернуть бедовую, пока не поздно. Алёнушка, распорядись.

— Стой, Алёнушка, — окликнул дочь Ждан. — Не надо. Видать, то судьба её бродить по землям неведомым в поисках суженого.

— Ждан, да ты что, — не поверила Улита. — Ты же кровь родную на погибель оставляешь, дочь младшую.

— Не рви мне душу, — взревел Ждан, — думаешь, у меня ретивое кровью не обливается? Думаешь, не страдаю я? Да только любящее сердце девицы сильнее власти отца и матери. Всё одно, не удержал бы, — отец помолчал, посмотрел на дочерей и сестру и принялся их успокаивать: — Я же пока молиться буду о её благополучии, все мы будем. И помощи попросим, только не у воеводы. Есть у меня догадка, куда тот сокол податься мог. Глядишь, коли прав я буду, то и Марьюшке в те земли дорога. А у меня там знакомцы есть, люди хорошие, добрые, глядишь — доченьке помогут. Алёнушка, принеси бумагу да перо. Настюша, ты глянь шкатулочку-то, взяла Марьюшка деньжат али нет?

***

А в это время на улице, прямо перед воротами стоял старичок ветхий с котомочкой за спиной, да приговаривал: «И то верно, и то правильно, никто от своего року не уйдёт». А как промолвил, так пошёл прочь по улице, всё тенями да тенёчками, да так в них и затерялся.

[1] шафурка — сплетница

[2] лытать — праздно проводить время, бездельничать

[*] переметная скамья - скамья с перекидной сплошной или вырезанной спинкой.

[3] вуечка — сестрёнка (ласк.)

[4] озойливо — пристально, со значением

[5] изурочить — увечить, калечить

Глава 2

Сбирается как-то раз мужик на ярмарку и спрашивает у дочерей своих: которой что купить? Бо́льшая просит: «Привези, батюшка, сапожки непромокаемые, мне по полям да болотам окрестным бродить не в чем». Средняя отвечает: «А мне ничего не надобно, батюшка. Главное проследи в дороге, чтобы клубки указующие не разбежались». А младшая всё уговаривает: «Возьми меня с собою, тятенька. Без тебя на кузню не пустят, в светлице усадят, да рукодельничать заставят».

Домовому кузнеца Жегулы в своей жизни было бы за счастье безустанно заниматься лишь двумя любимыми вещами: пить чай с клюквенным вареньем и хвалиться (инда и прихвастнуть малёхо) перед другими домовыми своим хозяином. А лучше совместить оба этих занятия, вот как этим солнечным весенним утром, когда к нему в гости после многолетней разлуки наконец-то заглянул ближник Пустые Щи — самый задушевный и заклятый друг. В последний раз они виделись незадолго перед отъездом семьи плотника Куваки, о которой и радел Пустые Щи. На тот момент этот старшо́й уже был крепким домовым, своими делами заслуживший носить не только рубаху со штанами, но и лапти из мочала. А Дубовый Лоб только-только обрядился в простецкие, из белёного льна рубаху с портками; хозяин у него в ту пору аккурат оженился, да ходил всего лишь в подмастерьях, потому и сам домовой имел вид несурьёзный, можно даже сказать хилявенький. Но то когда было-то, столько лаптей с той поры сношено, и не сосчитать. Теперь Дубовый Лоб домовой солидный: обряжен в одёжу из наилучшей ткани, на ногах лапоточки с кожаной подмёткой. Да и ближник не хуже его выглядит, знать дела у Куваки идут справно. Ведь всем известно, каков хозяин — таков и домовой в его доме.

С утра в честь дорогого гостя стол был накрыт белоснежной скатертью с дивной вышивкой, на него выставлена лучшая деревянная расписная посуда. Дубовый Лоб даже достал из склада серебряные ложки да тонкие, голубой глины чашки. В глубоких тарелках лежали с пылу с жару, ещё парок поднимается, румяные вертуты с яблоками, ватрушки с золотистой сердцевинкой. Горкой высились оладушки с припёком, белели сахарными бочками пряники. На низких противнях красовались пирожки всяких форм, чтобы было сразу и понятно, где какая начинка: малые порося, бычки, цыплята да утицы с рыбками. Расстегаи поблескивали в пророшках где растопленным маслом, где юшкой. В плошках своим разноцветным отблеском блазнили варенья да орехи в меду. В отдельной чеплашке высокой горкой был насыпан колотый сахар. И центром всего этого велелепия являлся пузатый, точно надутый от собственной важности, самовар.

Пустые Щи сидел на почетном месте и всем видом выказывал своё удовольствие. Ближники уже обсудили все важные события, произошедшие в семье плотника, по чину теперь можно было переходить к пересудам жизни кузнеца и его родичей. Но вначале следовало хорошенько подкрепиться, поэтому Пустые Щи в обеих лапках цепко держал блюдечко с чаем и, по-хомячьи надувая щеки, дул на горяченный напиток. При этом его узкие глазки уже в который раз оббегали убранство чужой кухни: всё ли ладно, всё ли правильно, нет ли где каких неполад. Дубовый Лоб не столько пил чай из большой кружки, сколько запивал им уже третью плошку любимого варенья. Но при этом он не забывал поближе пододвигать к старшо́му такую же плошку, но уже с вареньем из сосновых шишек. На чужбине Пустые Щи более всего тосковал именно по этому лакомству и теперь предвкушал, как будет ложечка за ложечкой наслаждаться, пока младой будет хвалиться. Конечно, многое ему уже известно, но что с тех весточек, никакого удовольствия. Домовой народец страсть как волнительность в разговоре уважает, как хорошую, так и плохую. Мёртвые слова эти весточки, как есть мёртвые слова.

— Хорош чай, да... — пропыхтел Пустые Щи. И Дубовый Лоб понятливо наполнил его чашку.

— Так то ведь не покупной. Хозяйка травки сама собирает, да сборы составляет.

Домовые ещё немного посидели в уютном молчании, потягивая ароматный напиток. Из открытого оконца были слышны крики да хохот бегающей по улице ребятни.

— Как отрадно, что ты и ко второй хозяюшке притёрся, да? Всё ж хоть и бывает такое, что хозяйка сменяется, но каково было тебе привыкать к новым порядкам? — Пустые Щи по обычаю первым приступил к расспросам и озойливо всмотрелся в младого, как отреагирует.

— Так я же к первой хозяйке едва расположиться толком успел, когда она родами представилась, — взволнованно протараторил Дубовый Лоб, будто въяве переживая те дни. — Хорошо, что Вашутка дитятком крепким оказался. А уж поня-я-ятливым... — радостно протянул домовой и всем своим видом показал, что дальше будет нахваливать. — Вот перед самим Великим буду ответ держать и тогда не отступлюсь от слова своего: с самого первого дня младенчик всё-всё понимал. Коли видит, что батька занят, то и лежит тихонько в люльке. К себе подзывал токмо по делу: мокрое там поменять, али покормить. А кушал-то, — залился довольным хохотком Дубовый Лоб. — Ой, как славно он кушал: и всё, что ни съест — всё ему на пользу шло. И рос он не по дням, а по часам. Прям как опара хорошая на глазах поднимается, так и он в силу входил. Я у кого про дитяток потом спрашивал, многие на причуды разные жалились, но наш Вашута не таковский. Сызмальства отцу на кузне помогать стал, — домовой даже поиграл густыми мохнатыми бровями для выразительности. — Вот как только ходить толком выучился, так и стал пособлять: чипцы там подать, али меха раздуть.

Пустые Щи покивал, дескать, поверил, да и притопил в блюдечке с чаем ехидную улыбку. А Дубовый Лоб уже разгорячился: посверкивал глубоко посаженными глазками, размахивал ручками, а то и стучал по столу кулачком. А ведь было из-за чего разволноваться: виданное ли дело, когда вдовец сам ребятёнка ростит, без бабьей помощи.

Сколько тогда Жегула и его домовой вынесли, сколько претерпели... Но всё изменилось, когда в кузню наточить свои ножи да серпики пришла травница Олисава. Красавица бобылка пришлась кузнецу по сердцу, иначе не стал бы он так дотошно относиться к её заказу: пять раз переделывал, всё его что-то не устраивало. Да и Олисаве Жегула явственно понравился; как инстру́мент получила, нет-нет да и обратится с какой иной потре́бой: то петли с замком на двери поменять попросит, то ухват поправить. Однажды топор принесла, дескать, затупился, а дрова колоть нечем. В тот день Дубовый Лоб насилу до Жегулы донёс: надо не токмо топор наточить, а самому идти на двор и поленницу сложить. А после они долго вечеряли: домовой выпытывал, а хозяин больше отмалчивался, но по скупым фразам Дубовый Лоб понял, что надо к новой хозяйке готовиться. Сильнее в том убедился, когда Жегулу срочным приказом царя Иверея в сидёнку[1] на волшебную кузню отправили. Олисава тем же вечером пришла и предложила Вашуту к себе забрать, у неё малец сходного возраста, так что за ещё одним без сомнения присмотрит, пока отец службу в чужих землях несёт. Тогда-то и принял Жегула окончательное решение: сына травнице доверил, но перед этим честь по чести посватался.

— Я за мальчонкой следить остался, не поехал за хозяином-то... Жегула ведь и сам о себе позаботится, а тут дитё, хоть уж и не малое, но вдруг бы обидели. Да и присмотреться к бабоньке надо было, кой-чего проверить, как у нас принято, — со значением поводил пальцами по столешнице Дубовый Лоб, на что Пустые Щи покивал. — Свадебку же сыграли вскоре после его возвращения и зажили лучше прежнего... Ну не сразу, конечно, спервоначалу дом новый на большую семью возводить принялись.

— Да уж, учудили тогда твои хозяева, — всхохотнул Пустые Щи. — Я когда байку ту узнал, то аж на первых порах не поверил, да.

— Да я сам бы не поверил, коли всё на моих глазах не происходило. Но, видать, так судьбой всё заране сряжено было.

— И то верно, но как же пути-дорожки-то позапутались, пока в одну не сплелись, да?

— Так-то разве судьбинушка-кривуля, по мне, так всё ладёхонько вышло, — удивился Дубовый Лоб, но, внимательно посмотрев на насупившегося от разочарования гостя, понятливо покачал головой и принялся рассказывать. — У матери Олисавы была названная сестрица, так её степняк просватал и к себе увёз. Она ему сыновей родила, они в свою очередь — внуков на целую деревеньку. А вот у младшенького только дочка и была. Причём сколько они потом с женой не прожили, но других дитятков не прижили. А как прошёлся-то по степи мор чёрный, так и сошли у девоньки родители в могилку. Дядьки лишний рот в семьи не захотели брать — самим еле-еле хватало. Тут старший и вспомнил, что у покойной матери родичи остались в нашем царстве. Так они мало́й вещички кой-какие собрали, да писульку написали: какого она роду-племени, кем бабка её была, и по какой причине отсылают. А как молвили слова проклятые, так девоньку к нам и перенесло. Хорошо хучь дело летом было; ты же знаешь, что посланные не всегда в городе объявляются. Искорку вот на опушку леса вынесло, недалече от Урмана-охотника. Он же её с утречка на приказный двор и привёл. Переполоху было...

На этих словах Дубовый Лоб зажмурился и за щеки схватился. Пустые Щи с удовольствием присоединился к его причитаниям, и домовые какое-то время с подвываниями и всхлипываниями совместно переживали впечатления того утра: один вспоминая, другой его в этом поддерживая. И как наяву они видели маленькую худую девчушку, в одежде не по росту, с растрёпанной черной косой и чернючими же, огроменными испуганными глазищами, не понимающую, ни где она оказалась, ни языка на котором говорят окружающие. Всласть наплакавшиеся домовики заели пережитое горе вареньицем, запили чайком и какое-то время помолчали.

— Искру и помимо Олисавы было кому в семью взять. Да только девонька как в неё вцепилась, так и не рискнул никто их разлучить-то. Мальцы опять жешь, её увидали, так и переворошилися. У них самый возраст пришёл в богатырски забавы играться, и они в первый день едва не передрались, кто при ней защитничком будет. О первых порах плакала Искорка часто, видать, дом вспоминала, потом, знать, пообвыкла-то. А вскоре и Жегула с сидёнки вернулся, да не один, а с прибытком, — тут Дубовый Лоб залился искренним звонким смехом. — Потом, когда всё уладилось, ещё долго над хозяином подшучивали, что он, верно, узнал как-то об Искре, раз ей в уравновесие белявенькую девочку привёз. Но ведь и занятно вышло-то, что обеи́ приёмышки и девоньки, и сироты; только одна черна, а другая бела.

— Ты тогдась писал, что она навроде не с наших земель?

— Есеня-то? Да, из-за северного моря. У них на Арконе чегой-то случилось, так её старший брат на наши земли поехал мастерству кузнечному обучаться. Он ведь сестре заместо родителей был, сироты они, к тому ж помощничка верного на службе в семействе не было, потому он на чужую землю только с вуечкой и поехал.

— А брат сам куда делся?

— Так говорю же, молодой ешшо был, вот кабы не младше, чем Вашутка с Оберучем сейчас, а силушки богатырской и вовсе не имел. Взялся коня волшебного подковывать, да не удержал, и конь его в грудину копытом и вдарил. Парнишка только и успел, что перед смертью Есенечку Жегуле доверить.

Домовые в который раз погоревали согласно, переживая печальное. Но вскоре Дубовый Лоб всхохотнул и заулыбался:

— Вот так вот хозяева враз дитятками и приросли. И опять же поровну: по пареньку и девоньке у каждого. Я, как свадьба отгремела и дом новый стоить начали, только и успевал по хозяйству и за дитями хлопотать, да за собой изменения примечать. За неполный год то прошёл, что не всем за всю жизнь даётся. А уж когда Малушенька народилась, так мне счастье с младенчиком возиться повторно выпало. Она ж один в один как брат старшо́й: и крепенькая, и разумная, и спокойная. Я уж сколько раз об том Великому хвалитины приносил, ну и за радость свою домовичью. Ведь об таком хозяйстве, что у меня, радеть — сплошное удовольствие. Трудно, конечно, одному. Но ведь каков результат...

Дубовый Лоб уже мог в своём сиянии поспорить с начищенными боками самовара. Он и пыхтел похоже. Удобненько так развалился на сидушке: одной рукой в бок себе упёрся, другой кухоньку обводить начал, дескать «посмотри, какая красота», но движение это резко прервалось. Ведь на пороге появилась аккуратненькая разодетая домовая и с явной усмешкой поглядывала на чаепитцев.

— Здоров будь, Пустые Щи, — поприветствовала она гостя.

— И тебе здравствовать, — подслеповато прищурился в ответ домовой. — Кривая Намётка, ты ли это? Вот уж не знал, что и тебя на чай зазвали.

Пустые Щи оборотился за разъяснением к Дубовому Лбу, но тот сидел не шелохнувшись и упорно делал вид, что никого постороннего тут и нет.

— А меня на эту кухню и звать не надобно, — звонко ответила домовая. — Я туточки при хозяюшке Олисавушке обитаюсь. Вначале только за ней да за её сыночком ходила, теперича и за всей семьей с некоторыми неразумными радею. Как тебе вареньице, по нраву ли пришлось? Я когда проведала, что семейство твоё возвращаться надумало, так и сходила за молодыми шишечками, чтобы усладу сварить. Знала, что в гости заглянешь.

Дубовый Лоб уже едва ли не свистел от сдерживаемого чувства, как-то реагировать — значило потерять достоинство, но и совсем смолчать негоже.

— Чего надобно-то? — сквозь зубы процедил он.

— А да ничего, — рассмеялась охальница. — Ты вареньице-то с плюшкой кушал? Так и дальше себе кушай. Я на минутку с гостем зашла поздороваться, а так мне некогда.

Кривая Намётка прошлась к столу и начала набирать в большую чашу сладкой печевы. Движения у неё были уверенными, вальяжными, а сама она при этом всё на Дубовый Лоб посматривала, как он на слова её откликаться будет.

— Ты же знаешь сам, Пустые Щи, когда большой хозяин уезжает, малому хозяину вдвое забот по дому прибавляется. А у нас сегодня с утра хозяин Жегула с Вашутой на ярмарку уехали, а хозяйка Олисавушка с поспешницей за травами ещё до зари ушли. Так что за порядком особо следить нужно. Тем более за девицами молодыми только я на догляд и способна.

— Ты того, этого... не завирайся, — охрипшим от возмущения голосом прокаркал Дубовый Лоб.

— А когда это я завиралась? Мне, в отличие от некоторых, сочинять небылицы не надобно. Я всё как есть говорю, — домовая уже в упор на крикуна смотрела, вмиг всё добродушие скинув. — Я не как хвастун один, себе чужую заслугу не присваиваю. Да и вообще, со всем интересом бы послушала, как ты один-одинёшенек усадьбу поднимал-надрывался, но повторюсь: некогда мне, — следующую фразу Кривая Намётка проговорила уже прежним мягким голосом. — А вы сидите, чаевничайте, и мы с красавицами то же сделаем. Они же, как позавтракали, так за рукоделие и сели, умницы мои, приданое собирают. Вот я им про́дых и устрою, чтобы не истомились искусницы.

Кривая Намётка застыла на мгновение в проёме двери, с удовольствием полюбовалась, как багровеет от возмущения Дубовый Лоб, и ушла, сладко пропев напоследок:

— Так вы чаевничайте, не буду вам мешать, своих дел много.

Домовики помолчали. Дубовый Лоб искал нужные слова, Пустые Щи ему в том не препятствовал. Приглашённому в гостях очень нравилось: столько историй и переживаний всяческих в прикуску к чаю.

— И вот так уже который год, никакого покою от неё, — бросил пробный камень Дубовый Лоб.

— Да, это тяжко, когда двое домовых на одном хозяйстве оказываются, — поддержал Пустые Щи.

— А я ведь говорил, я ещё тогда предупреждал, что хорошего не выйдет, но никто не слушал.

— Но разве от дома откажешь без причины? — со значением возразил гость.

— Не откажешь... — вздохнул Дубовый Лоб. Помолчал, просветлел: — Вот и взял на себя заботу неподъемную, всему, что надо в радении об семье, обучать. Ведь что она знать-то могла. У неё хозяйка даже дрова сама не рубила. А дом-то... Я, когда на погляд за Вашуткой остался, то вот поверь мне, столько всего по хозяйству переделал: и петли смазал, и печь почистил.

В подклети раздался громкий звук, Дубовый Лоб осёкся и закончил уже в полголоса:

— Вот прям много чего сделал.

— Это ты молодец, — понятливо согласился Пустые Щи. — Это ты правильно. А за девицами и впрямь особый догляд нужон. Ты ведь в рукоделии чем помочь можешь? Вот и я не могу. Ой, я тебе что расскажу, тут затеяла раз моя хозяюшка пряники печь, да и найти не может резную свою скалку...

Затаившаяся в полутьме Кривая Намётка не стала далее слушать, только улыбнулась мудрости гостя и пошла наверх, девицам ведь и в самом деле отдых не помешает.

В девичьей светёлке было уютно и духовито. Солнце щедро заливало комнату сквозь большие двойные окна, отражалось от светлых деревянных стен, оживляло красочные росписи на поставце и сундуках, запускало солнечных зайчиков от цветных стеклянных подвесок на ожерельях старших сестёр.

Рядом, в пристойке, была травницкая хозяюшки, в ней как раз сохли весенние первоцветы, наполняя верхние комнаты запахами грядущего знойного лета. Домовичка прошлась по яркому половичку мимо сидящих на стульях противу друг другу и оживлённо обсуждающих что-то старших девиц прямо к столику у окна, поставила чашку с шанешками рядышком с кувшином, наполненным пряным ягодным взваром, и окликнула:

— Донюшки, прервитесь, откушайте.

— Гостята, милая, спасибо, но подожди маленько, вот минуточку всего. Только сели клубочек вертеть, — отозвалась Искра.

Истинные имена были в обиходе лишь между свойственниками, сами домовые в быту откликались на прозвища, данные хозяином при первом призыве. А бывало и такое, что домовик всю жизнь мог прожить, так и не получив от хозяина клички. Да что там, Кривая Намётка знавала многих людей, которые всю жизнь, боясь дурного глаза, откликались на любое обращение, до самой смерти утаивая собственное имя.

Убедившись, что старшие не бездельничают, домовая занялась младшей сестрой. Малуша сидела на длинной лавке у самого окна, рядом с нею на залитом солнцем широком подоконнике жмурилась пятнистая кошка. Растрёпанная голова девчушки склонилась почти впритык к рукоделию, светлые бровки потешно хмурились, пальцы корявенько топорщились: носок отказывался вязаться правильно.

— Не получается? — понятливо спросила Кривая Намётка.

— Не получается, — вздохнула отроковица.

— Охохо, хохонюшка, растёт моя донюшка: семь пятниц на неделе[2]... — запечалась домовая и стала распускать криво навязанное Малушей.

Девчушка с видимым облегчением принялась глядеть в открытое окно.

— Ой, это же тётенька Велесава мимо двора проехала? А что ж в гости не зашла? Она ведь обещалась, — вдруг подпрыгнула на лавке девочка.

— Так, верно, по делам поехала, — вымолвила рассеянно Кривая намётка.

— Гостята... Гостятушка, а может я лучше что другое поделаю, а? — заканючила непоседа.

— Донюшка, так ты толком и не начала учиться, а уже бросаешь, негоже это.

— Ну не по душе мне всё это, я бы лучше что другое...

— А чего?

И Кривая Намётка и девочка задумались. Малуша уже восьмую весну встретила, а всё никак положенному женскому ремеслу не выучилась: иголками колола пальцы при вышивании, путала нитки на коклюшках, пропускала петли при вязании, не могла толком удержать веретено, один раз даже ухитрилась сломать бёдро[3] на ткацком станке. Даже в материнской травницкой от неё не было толку: то рассыпет готовые сборы, то порежется, то травы перепутает. Приходилось либо с горечью признать девицу негодной, либо всё же сыскать ей подходящее заделье.

От тяжких раздумий Кривую Намётку отвлек легкий смех Есени. Домовичка в который раз залюбовалась названными сёстрами — ну просто загляденье, что за ладицы получились. Искра оправдывала своё имя: некогда маленькая, нелюдимая, как дикий зверёк, девчушка выросла в смешливую, подвижную, зело общительную девушку, по-степянски смуглую, с выразительными раскосыми очами. Хотя, как выросла... Росточком всё ж таки не вышла — уже сейчас Малуша ниже её всего-то на голову. И хоть была Искра невеличкой, но фигурка у неё сложилась ладненькая, а голос, голос-то: сильный, переливчатый, как горная река, то вверх звонким колокольчиком устремляется, то понизу густым мёдом расстилается. Кривая Намётка всегда диву давалась, как такое богатство в этаком тельце помещается. К тому же дар у неё был особенный, редкий: зверьё лечить умела. К ней и сами волшебные звери обращались, и горожане за помощью шли, всё же тяжко смотреть, как тварь бессловесная страдает. А Искра и помогала: кого травкой верной напоит, из материных запасов, кому по-иному поможет. Она даже (ужас-то какой) у матери не только травки брала, но и тонкие ножички, чтобы раненых пользовать. Но, глядя на это, батюшка ей вскоре личные выковал.

А вот Есеня была полной противоположностью старшей названной сестрицы и по внешности, и по характеру: высокая, стройная как деревце, с прозрачной кожей и непривычно светлыми, почти белыми волосами. Она словно родник с ключевой водой: тихая, прохладная, спокойная, скрытная. Но Кривая Намётка знала, что эта донюшка только с виду неприступная да нелюдимая. Просто нрав у неё такой: нет охоты иной раз балакаться, у неё и слова и поступки по делу, ничего лишнего. Серьёзная не по годам девица, а уж рукодельница, каких давно в царстве не было. Есенюшка из любой кудели могла особые нитки спрясть, и такие тонкие, словно заморские шёлковые, да соткать из них полотно. А уж из него и скатёрки-самобранки выходили, и ширинки волшебные, и одёжка колдовская — любое чародейство такая ткань принимала и не сбрасывала вовек. Также ценился сделанный Есеней разноцветный гарус[4]: его и для волшебной вышивки заказывали, и для обиходной.

Вот и сейчас сестрицы не столько подготовкой приданого были заняты, сколько клубочки указующие по заказу Ягишны Полоцкой крутили, да о девичьем болтали. У ног Есенюшки стояла полная корзинка с готовыми, а очередной девицы как раз докручивали: на руках у Искры была натянута пряжа, которую Есеня споро наматывала в плотненький моточек. Кривая Намётка не успела услышать, что такого молвила Искра, раз сестрица на её слова заливалась звонким смехом.

— И нет в этом ничего смешного, — с укоризной выговаривала Искра.

Она с возмущением поглядывала на сестру, даже руки опустила и ножкой принялась постукивать. Домовичка заново залюбовалась — ой, хороша девка, даже в недовольстве хороша — глаза сверкают, на щеках румянец, жемчужными зубками губа закушена.

— Вот ты заливаешься, а представь, что бедный Серый Волк испытывал, когда царевной прекрасной оборотился!? Ладно, когда в коня, это не так непривычно... наверное... хотя он жаловался, что после сена нутро всё тянуло... А девицей, ты только подумай!?

— Да я и представила: девицу, да ещё и прекрасную, с голосищем зверя лесного, — Есеня на мгновение успокоилась и лукаво посмотрела на сестру — Али у него не только внешность, но и голос поменялся? Вроде бы Оберуч серебряное горлышко для тонкого звучания ему не ковал.

— Не ковал, — подумав, подтвердила Искра и тоже зазвенела смехом.

Девицы так заразительно хохотали, что и Малуша и Кривая Намётка не удержались и вместе с ними залились. Первой пришла в себя домовая; она утерла Малушке выступившие слёзы, пробормотала наговор, чтобы девочка поскорее успокоилась. Потом занялась старшими.

— Баловницы, вы, как есть баловницы. Ну, будет, успокойтесь. Есенюшка, ты поглядь — клубочек у тебя сбежал. Вот так не уследишь, и будем потом гадать, кто в подполе шумит: мыши али твоя поделка.

Девицы успокоились, клубочек был пойман со словами «не колобок, вот и не пытайся даже», домовая наполнила кружки взваром, самое оно, чтобы дурной смех загасить. Но не успел никто ни глотка сделать, ни от печева откусить, как на дворе раздались громкие крики, среди которых выделялся густой, узнаваемый бас Урмана-охотника.

— Охохонюшки, это что случилось-приключилось? — испугалась Кривая Намётка. Как назло ни хозяев, ни старших сыновей нет, если что пойдёт не так, за девиц заступиться будет некому, домовики противу людей ничего сделать не могут.

В горницу ворвался запыхавшийся Шумятка. Дворовой мальчонка от волнения толком выговорить ничего не мог, но вскоре стало понятно: шумная крикливая толпа — всего лишь ребячья ватага, что увязалась за Урманом, который принёс Искре на лечение израненного сокола. Домовая наскоро поблагодарила Великого, что отвёл беду от дома, и побежала вслед за умчавшимися на двор сёстрами, не заметив, что за нею увязался сызнова сбежавший из корзины клубок.

Кривая Намётка не стала сходить с рундука[5], с него низенькой домовичке было всё прекрасно видно, да и прибывающая на подворье толпа не затопчет. На нём уже расположились наблюдающие за происходящим Дубовый Лоб и Пустые Щи, причём гость прихватил с собой чашку с блюдечком и, пожмуриваясь, невозмутимо пил чай. Дубовый Лоб всем своим видом выражал охватившее его беспокойство. Последней из дома с зобёнкой[6], в которой хранились приспособы для лечения раненых, выскочила Искра и метнулась к Урману-охотнику, держащему на руках изуроченную птицу.

То, что случилось опосля, на целую седмицу стало любимой темой для пересудов у местных шафурок. Стоило только Искре развернуть окровавленную дерюжку и прикоснуться к птице, как где-то что-то не то бухнуло, не то рявкнуло, в ушах у присутствующих противно зашумело, испуганно пискнула какая-то девчушка. Глядь — на руках Урмана-охотника уж не птица лежит, а покрытый кровью мо́лодец повис. Рядом растерявшаяся Искра стоит, смотрит потеряно. Тут все, как курицы в пору кормления, всполошилась: дети загалдели; мужики подошедшие заспорили, что это было, откуда взялось и надо ли до дядьки Хоробрита бежать; бабы запричитали, то ли испуг выплакивали, то ли о мо́лодце на всякий случай принялись сокрушаться. Есеня приобняла Искорку и что-то ей нашептывала, видать успокаивала; рядом подскакивала Малуша; по рундуку взволнованно метались Кривая Намётка и Дубовый Лоб; Урман легко держал на весу бессознательное тело и терпеливо ждал.

— По какому поводу крики? — раздался властный женский голос, и Кривая Намётка облегченно выдохнула.

На двор зашла названная сестра хозяйки Олисавы, впереди которой катился указующий клубок. Она-то племянниц в обиду не даст и быстренько порядок наведёт.

— Ой, как славно у вас, ой, как волнительно, да! — раздался в наступившей тишине счастливый голос Пустых Щей.

[1] сидёнка — дежурство

[2] По старинному поверью в пятницу женщинам запрещалось прясть. Поэтому про тех женщин, которые не умели или не имели времени рукодельничать в иные дни и стали говорить: у неё семь пятниц на неделе. А со временем фразеологизм поменял своё значение.

[3] бёдро — приспособление в виде частого гребня

[4] гарус — шерстяная пряжа

[5] рундук — верхняя площадка крытого крыльца

[6] зобёнка — плетеная из лыка, бересты или прутьев сумка на ремешке через плечо

Глава 3

И спрашивает тут мо́лодец: «А как же попасть в Никакое царство, в Никакое государство, в стольный град царя Иверея?» Отвечает ему Яга: «Можно добраться через лес дремучий, али болото непроходимое, можно пройти сквозь гору неодолимую, либо выплыть противу течения реки стремительной, али усмирить буйные волны морские. Многие пути ведут в то царство, трудны они, да и не каждому открываются». Уточнил всё же мо́лодец у Ягишны: «Да неужто нет прямой дороженьки». Помрачнела бабка, но ответила: «Есть, как не быть. Да только обратного пути тогда из царства не будет. Ведь проклятый это способ, а всё потому, что близкий тебе человек, по злобе али недомыслию, пожелать должен, чтоб ты сгинул во веки веков, и слова произнести страшные: чтоб тебя...»

— Как иногда подумаешь, насколько же велик свет! Есть в нём место людям богатым и бедным, тварям земным, птицам небесным и гадам морским. И вроде бы всем им просторно, и каждого судьба призирает и по делам его рассуждает, — размышлял вслух правитель Никакого царства. — Но завсегда найдётся тот, кто на чужую долю заглядываться станет, а то и удумает ею заменить свою. А для этого и начнёт он искать способ какой, и лучше всего, конечно, волшебный, чтобы самому особо делать ничего не пришлось.

Или вот ещё как бывает, что попадётся в руки какого человека колдовская диковинка, а он её и не бережёт. Нет, не по злому умыслу, хотя и так бывает; наиначе обидно становится, когда по простому недомыслию, али недогляду поделка в негодность приходит. А какая жалость берёт, когда к животинке волшебной не по-людски относятся: коней богатырских не лаской, а плёткой приручают; их наивностью без зазрения совести для злых дел пользуются. Ведь невелика заслуга несмышлёного, но зело любопытного зверя льстивым речам задурить и упросить на время отдать свою суть. И откуда доверчивая лесная кошка ведать могла, что ведьма с помощью злых чар и добровольно отданной шкуры превратит свою падчерицу в зверя. Для падчерицы-то всё хорошо закончилось: муж, пусть и случаем, смог её расколдовать, когда сжег шкуру, что жена временно сбросила[1]. А вот зверю обманутому каково было: навсегда остаться человеком, без единой возможности обратно в себя оборотиться. А всё из-за того, что по глупости и по младости лет недоброму человеку доверилась. Хорошо, что Арыся к нам в царство дорогу нашла, делом верным занялась. Ведь давно известно, что только в наших землях любая волшебная тварь убежище и поддержку найдёт. Али скажешь, что не так?

— Так, так, так, — с готовностью поддакнул с подоконника куцый селезень[2].

Солнце уже давно перепрыгнуло через шпиль колокольни, и теперь царь Иверей следил, как светило медленно подкатывалось к дальней громаде Вороньего утёса, чтобы спрятаться за него. День выдался не по-весеннему жарким, и солнце явно устало, вон в облака всё норовит спрятаться. Иверей сидел на царском престоле в Большой узорной палате. На фоне всеобщего великолепия искусно расписанных стен с золотыми травными узорами, богатых шёлковых ковров, позолоченного убранства выглядел ну совсем уж не по-царски. В простых сафьяновых сапожках, запыленных брюках, измятой рубашке, нос обгорел.

В палату тенью проскользнул Митеня, согнувшийся под тяжестью подноса с кувшинами. Челядинец споро расставил принесённое по столикам, под конец подошёл к царю и подал ему запотевшую кружку, наполненную холодной берёзовицей. Иверей степенно выпил, покатал на языке последний пряный охлаждающий глоток, прислушался к себе да и крякнул от удовольствия, встряхнувшись всем телом. Бросил на улыбающегося челядинца грозный взгляд, вздохнул тяжко и подал условный знак. Митеня выскользнул за дверь, а спустя несколько мгновений в помещение стали заходить с поклонами и положенными приветствиями царёвы советники да прислужники. На вечерней зорьке самое время думы думать, разговоры разговаривать да задумки задумывать.

Первыми степенно и величаво шли бояре: жидковатый Лабуня привычно семенил след в след за дородным Евгодимом. Споренько и незаметно уселся в уголке искусник, где вытянулся и замер, словно козодой. То откроет глаза, то закроет, а глаза-то круглые, под глазами синева, видать которую ночь не спит, всё чародействует. Грузно прошагал на своё место казначей. Самым последним зашёл дядька Хоробрит и принёс с собою запах свежих тминных коржиков: вот прохвост, и когда успел на кухню заскочить и жёнку проведать.

Иверей подождал, пока приближённые усядутся поудобнее, освежатся да настроятся на деловой разговор. Громко шуршал записочками и свитками Чемез, по обыкновению, он всегда первым докладывал.

— Чай, порадуешь нас, казначей, али нет? — обратился к нему Иверей.

— Порадую, царь-батюшка, порадую, — прогудел прислужник. — На вчерашнем рассвете вернулись купеческие корабли. Всё распродали с прибытком, злата и серебра в сундуки насыпали, казну пополнили. Вот, я в книжицу цифири итоговые внёс, можете ознакомиться. Но есть и дурные вести. Ну, можь, не дурные, но вот при свидетелях хочу заявить, что в личном разговоре купцы доложили: за морем появилась диковинка, которая скатёрки наши потеснить сможет. С виду простой горшочек с крышкой, но стоит слова заветные произнести, как посудина начинает кашу варить, вкусную да сладкую. Сделана та поделка из глины, стоит монетки медные, потому и спрос на неё большой. Купцы проверенные, глупостей выдумывать не горазды, к тому ж вещают, что на этой неделе придет к нам корабль негоциантов заморских, под завязку этими горшками забитый. Так что, коли не придумаем, чего с этим делать, то лично я вот ожидаю, что могу быть трудности, коли на скатерки портеба снизится. Ну, можь, не трудности, но я не устану напоминать, что, прежде чем казну тратить, её пополнить надо хорошенько.

— Так, так, так — горестно встрепенулся на подоконнике селезень.

— Не стоит волноваться, — проскрипел из угла Хотеня. — До меня слухи о тех горшках тоже доходили, к тому же я с одним чародеем в переписке состою, так он и ответствовал мне, что хоть горшочек и стоит монетку медную, да только в обиходе не удобен: до тех пор кашу варить будет, пока ты заново слова не произнесёшь, волшебство отменяющие. Уже были казусы: хозяйки либо забывали слова заветные, либо за хлопотами домашними отвлекались, и каша из горшка успевала сбежать. В одну деревню даже проехать не могли, все дороги варевом были забиты. К тому же горшки глиняные, бьются часто. Так что ни в какое сравнение с нашими самобранками посуда эта не идёт. Но волшебство занятное, занятное, я как раз изучаю.

— От царя Берендея поступила грамотка, царь-батюшка, — спокойно вымолвил боярин Евгодим и неспешно протянул подбежавшему Митене свиток. — В нём просьба личная да и большой заказ на изготовление доспехов и оружия богатырского, затеял он летом на турецкого салтана войной идти.

— Ой, как плохо, — Иверей отмахнулся от свитка, и Митеня понятливо отошёл в сторонку.

— Так что в том плохого? Напротив, заказ большой, хороший, все кузнецы заняты будут.

— Не спорю, что будут заняты, но только всё, что из-под рук их выйдет, будет во зло использовано.

Иверей даже с лица спал, настолько ему эта мысль боль причиняла. Он всегда переживал, когда до него доходили вести об очередной испорченной волшебной поделице. Но наиначе он страдал, когда с великим тщанием и умением сотворённые вещи применяли по злому назначению.

— А что, казначей, сполна ли расплатился царь Берендей за предыдущую свою просьбу, когда ему на свадебку Жар-птицу за единую ночь доставили? — в повисшей тишине веско прозвучали слова всегда спокойного Евгодима.

— Уж коли с грамоткой не прислал царь Берендей кубышку с яхонтами, которую мне передать для учёту должно, то тогда и нет. Не расплатился, — невозмутимо ответствовал Чемез.

— Ой, как хорошо, — радостно воскликнул Иверей.

— Так, так, так, — поддержали его с подоконника. Из угла раздался одобрительный всхрап искусника.

— Мы тогда, с Вашего позволения, ответную грамотку составим, царь-батюшка? — при этом Евгодим обернулся к боярину Лабуне.

— Уж не извольте сомневаться, царь-государь, в лучшем виде всё сделаем; во всём нашем уважении к ратным стремлениям Берендея распишемся; о том, как живёт-поживает молодая супружница, осведомимся; о досадной недостаче в казне нашей пожалимся. Да возьмём для это самый лучший пергамент, а писец обученный всё оформит любо-дорого... — растёкся словесным кружевом Лабуня.

— Лучше пусть это будет «любо», чем «дорого», не нужны нам лишние расходы, — пробормотал казначей.

— Так, так, так, — медленно ответили с подоконника, словно не знали, кого поддерживают.

— Вот и разобрались... — Иверей радостно потянулся на троне и даже ладонями по резным подлокотникам прихлопнул. — А что за личная просьба была?

Митеня скоренько подскочил к царю и протянул ему с поклоном свиток. Повеселевший Иверей принялся читать, по обыкновению бормоча вслух:

— Ну, что пишут... И вам здравствовать, братец... Ага, о Жар-птице ни полслова, хотя уже вторая весна со свадебки минула... Царица привет сердечный шлёт... И Велесавушку не забыла, о здоровье её осведомилась... Так, это мы уже обсудили... — от написанной просьбы Иверей слегка поёжился. — Так, заверения в расположении и ... Вот: «Прошу смиренно, погляди, брат мой царственный, в волшебной книге. Может, описан в ней способ заветный, чтобы царица плод смогла понести, уж который раз сбрасывает. Мы и не знаем, что делать, к кому обращаться, жена моя слёзы беспрестанно льёт...»

Голос правителя никакого царства с каждым словом звучал всё тише и тише. В зале из углов полезла тьма: это солнце окончательно спряталось за Вороний утёс, уступая дорогу глубоким сумеркам. Митеня шустро пробежался, закрывая разноцветные окна. В светцах[3] медленно наливались ярким светом перья Жар-птицы, уверенно разгоняя наступающую темень.

— Будто есть, где смотреть... — на редкость скрипучим голосом прошелестел из своего угла Хотеня. — От той книги лишь обложка неизменной осталась. Переплёт истреплен, страницы замызганы и выпадают, чернила выгорели, что и не разглядишь ничего.

Ему никто не ответил, даже на подоконнике безмолвствовали. Многое обсуждалось в этих стенах: и плохое, и хорошее. Иногда дело до криков доходило, один раз Хоробрит и Чемез даже подраться ухитрились, но вот о волшебных книгах речей давно не вели. Больно тяжко всем становилось при простом упоминании об этом, и не потому, что истинных книжников не осталось, и слава Никакого царства, как основного поставщика этих диковинок померкла; а потому, что последний чудодел волшебных книг был их учителем. И им больно и горько было видеть, как от неизбывного горя угасает разум их наставника, как разрушаются из-за этого его чудесные изделия. Велик был его дар, почти также велик, как сам Ворон, последний из рода Вороновичей.

— Ну, буде, — промолвил Иверей. — Время уж позднее, расходиться пора. Хоробрит, тебе есть, что молвить? Может, потешишь нас байкой.

Начальник стражи гулко выдохнул, погудел рассерженным шмелём, позвенел кольчугою и с такой силой хлопнул по коленям, что ему с подоконника испуганно откликнулись: «Так, как, как!?».

— Ну что я могу по поводу байки сказать вам, царь-батюшка. В стольном граде вашего царства, на позднем утре, во дворе Жегулы-кузнеца приключилась оказия. Заместо изуроченного сокола, принесённого Урманом-охотником из леса на излечение старшо́й дочери уже упомянутого мною кузнеца, на глазах собравшегося посреди белого дня честного, но бездельного народа, предстал мо́лодец. Что характерно, собравшаяся толпа к оборотившемуся мо́лодцу выказала захватнические стремления. Пришедши в себя, упомянутый мною мо́лодец назвался Финистом, предположительно из рода Ясных соколов. Стоит отметить, что семья Жегулы-кузнеца добрососедских чувств к несостоявшемуся болящему не проявила. Особенно отличился Оберуч, младшой сынок уже упомянутого мною кузнеца. Это выразилось в подбитом правом глазе Финиста, предположительно из рода Ясных соколов, и сбитых костяшках на левой руке кузнецова сынка.

— Непорядок, — сквозь смех проговорил Иверей. — Оберуч наряд большой получил, ему Иван-царевич убор свадебный для невесты заказал. Руки для ювелира основная ценность, как он тонкую работу выполнять будет?..

— Так, так, так — согласились со словами царя на подоконнике.

— Так Олисава-травница подлечила, разве ж она сына не обиходит.

— А из-за чего Финисту добрососедских чувств пожалели?

— Я сама тебе о том поведаю, царь-батюшка, — промолвила вошедшая в зал царица Велесава. — Дядька Хоробрит хоть и ладно рассказывает, да только я поболе его знаю. Здравы будьте, добрые люди!

Царица поприветствовала заседавших советников, с мягкой улыбкой кивнула в ответ на их поклоны и сердечные заверения. И обратилась к мужу:

— Друг мой, неужто вы допоздна сидеть вздумали?

— Нет, отрада моя, вот как раз все и расходятся, — взмахнул рукой в прогоняющем жесте Иверей.

— Так, так, так, — радостно подтвердил селезень, переваливаясь в хвосте вереницы уходящих.

— Как день твой прошёл, царь-батюшка? — участливо спросила Велесава.

— Хорошо, душа моя, занимательно. К Павше заглянул, у него что-то белки плохо стали орешки золотые лущить. Всё рядили да гадали, что делать с этим будем.

— Ты, верно, умаялся, друг сердечный, день знойный выдался, а ты и не кушаешь толком по жаре такой. Да и нос пострадавший надобно обиходить. Пойдём, повечеряем, я тебе и расскажу, что на дворе у Олисавы приключилось.

Царь под ручку с царицею степенно шли по опустевшему дворцу. Сквозь окна заглядывал серебряный месяц, вытемняя на полу ещё одну пару. Только из-за того, что, как и любое другое отражение, тень не являет истинности, то и мужчина и женщина на паркете не были похожи на царственных супругов. Низкий, сухощавый Иверей и статная дородная Велесава сравнялись в росте и даже двигались по-иному.

Стены, в богато убранном царицыном тереме были затянуты шелковой узорной тканью, на окнах разноцветные узоры заморскими стекляшками выложены, и на каждом своя диковинка: где зверь, где птица, где цветок, где люд изображен. Лишь одно окно простыми стеклами забрано.

Царевич Сила совсем мал возрастом был, когда по неразумению разбил то оконце, благо, что сам при этом не пострадал. Но суета улеглась, девки осколки собрали, а царевич, чтобы матушкину печаль развеять, пообещал первым делом, как вырастет, оконце краше прежнего застеклить. Свои стекольщики в царстве были, но никак не получалось у них разноцветное полотно отлить в таких же ярких красках, что у заморских мастеров. Потому, когда царевичу пришло время в другие страны уезжать, чтобы мир посмотреть и себя показать, он в первую очередь матушке это своё обещание напомнил. И вот уж целый год от сына ни весточки единой. Только и остаётся, что смотреть на ножик, который Силушка в стенку воткнул, чтобы родители через то могли увидеть, коли беда с сыном приключится.

По комнате уже бесшумно скользили прислужницы, закрепляя в светцах перья, накрывая на стол. Пока царица врачевала обгоревший нос мужа, он подпрыгивал на месте и всё норовил вырваться у неё из-под руки. Когда всё было готово, Велесава жестом отпустила прислужниц. Ей нравилось самой ухаживать за мужем: подкладывать в тарелку лакомые кусочки, следить, чтобы он всё скушал. Утром и днём они не всегда могли потрапезничать вдвоём, Иверей часто вставал ещё до первого луча солнца, к тому же в течение дня мог и вовсе забыться в заботах и не отобедать. Поэтому царица строго следила, чтобы супруг плотно ужинал. А после трапезы можно пересесть в удобные креслица с подставками для ног, что стояли в углу около изразцовой печи, и затеять долгую беседу. Когда обсудить что за день с каждым приключилось, иногда просто поболтать о всяком, а то и уютно помолчать. Раньше, когда Силушка ещё не уехал странствовать, они сидели в этом уголочке втроём, третье креслице и по сей день Велесава не велела в кладовую снести. Так ведь можно представлять, что её кровиночка не в чужих землях, а рядом; вот-вот дверь отворится, и он вбежит стремительно, батюшке поясно поклонится, матушку поцелует, сядет в креслице и расскажет, что интересного он увидел, или похвалится делами. Велесава украдкой вздохнула и посмотрела на ножик: нет ли руды[4], не поблекло ли лезвие. Тяжко материнскому сердцу, хоть и знает оно, что сына без раздумий следует на волю отпускать, так бы и пустилось быстрой птицей вслед.

Велесава перевела взор на мужа и по тому, как он на неё смотрел, поняла: Иверей знает и все её мысли, и отчего на душе у неё тяжесть легла.

— Не бери на себя раньше времени печаль, моя ладушка, не трави себе сердце и беду не клич.

Как и допрежь, от слов мужа Велесаве стало легче. И то верно, ну что с добрым мо́лодцем случиться может: дядька с ним верный, доспех и оружие лучший кузнец царства, муж сестрицы названной ковал, коня богатырского Силушка еще жеребёнком приметил, с рук выкормил, волче белый у него вместо пса верного. Да и волшебные диковинки Иверей сыну самые лучшие выделил. Не говоря уж о том, что сынок своим умом и находчивостью не раз всех удивлял. Велесава уверенно улыбнулась мужу и кивнула.

Когда прислужницы прибрали после трапезы, царь с царицею умостились в кресла. Вечером похолодало, поэтому сидеть около печки, от которой шёл ровный жар, было особенно уютно. Царица принялась было за рукоделие, но отложила его в сторону — не хочется. Хочется сидеть с мужем рядышком и слушать, как потрескивают сгорающие поленья, следить, как из-за отблесков света от перьев оживают фигурки на коврах, что висят на стене. На коленях у Иверея расположился котёнок Баюна, муж его за ушами чешет, тот тарахтит негромко. Спокойно так, мирно...

— Душа моя, ты обещала поведать, что у сестры твоей приключилось.

Голос мужа выдернул Велесаву из неспешных раздумий.

— С чего бы начать... Слова, что рассыпанный горох, скачут... — она помолчала, собираясь с мыслями. — Такими же горошинами на рундуке домовики скакали.

— Гостята и Мякиш? — уточнил с улыбкой в голосе Иверей. — Эти только суету удваивать и могут.

— Твоя правда, друг сердечный, — произнесла Велесава, устроилась в креслице поудобнее и глубоко вздохнула: — Домовики не просто так волновались. Сам знаешь, они поболее моего пустое выдумывать горазды, но всё же повод был. Окромя девиц и прислуги на дворе никого не было. Жегула с Вашутой на торг уехали, Олисава с кошкой этой на заре травы ушли собирать. Оберуч лишь в конце недели с разработок в Рудных горах вернуться собирался. Так что домовики знатно перепугались, когда суесловный люд из-за чужака на их родном дворе сыр-бор раздувать начал. Я к племянницам собиралась попозже, к обеду, заехать; но, когда от старой Кокши выходила, под ноги клубочек метнулся и принялся круги нарезать, как кот. А окромя Есени никто клубки не делает, вот я и смекнула, что надо к ним на двор скорёхонько возвращаться. Доехать не успели, как неладное почувствовала: в ушах так загудело и повело, как в детстве, когда на карусели накрутишься и на землю ступишь, а у тебя всё из-под ног уходит.

— Я в детстве больше любил над обрывом реки на верёвке качаться, — невпопад заметил Иверей.

— Ты же плавать не умеешь, как только осмелился, — ахнула Велесава.

— Зато всегда хотел летать, вот и придумывал в эти мгновения, что лечу, — усмехнулся муж. — А вот что странно, я сегодня поутру тоже что-то почувствовал, да только думал, что это солнце напекло.

— Ты почему без шапки был? — всполошилась царица.

— Не волнуйся, Велесавушка, в шапке я был, просто по жаре притомился.

— Ну, смотри у меня, — шутливо пригрозила царица и продолжила: — Так вот, ступила я с дружинниками на двор, а там крики, ор, визг, одним словом — весело. Хорошо хоть дети сразу на улицу сбежали, как нас заприметили. А у меня сердце оборвалось, как я увидела на руках у охотника невесть откуда взявшегося чужака, к тому ж всего в крови. Подле Искра стоит, от Есени цветом лица не отличается, вокруг них бабы причитают, одной Малуше всё нипочём. Повезло, что Басиха-лекарка тоже с любопытствующими на дворе была, по моему велению раненого быстро осмотрела и сказала, что раз на нём ни царапинки, то и в помощи её он не нуждается.

— Ни единой? — удивился царь.

— Ни самой маленькой, — подтвердила Велесава. — Я это услышала, и у меня на сердце отлегло, только представь, как я испугалась, вдруг мёртвый... А всё ж таки, какие глупые у нас бабы бывают, вот только что оплакивали, ревели, словно родного потеряли, а как узнали, что жив-здоров, враз успокоились да сплетничать принялись, внешность обсуждать.

— Что, больно красив оказался?

— Ладный да молодой завсегда красивый, — отмахнулась царица. — Да только что они там сквозь грязь да руду рассмотреть могли? А мне же не до любования было. Вековуха[5] Задора приказывать начала, чтобы раненого немедля к ней на двор несли. Сама, говорит, в чувство приводить буду. А у этой полоротой[6] такой напор иногда бывает, что её вопли никто перекрыть не может. Да только не одной ей захотелось за мо́лодцем поухаживать. В одно мгновение на неё все бабы ополчились, друг у друга принялись оспаривать, кто бедолагу приютит. Задора на такие слова гусыней рассерженной зашипела, и вот они уже про обморочного этого позабыли, прошлые обиды вспоминать принялись, да и изготовились к выдиранию волос перейти, совсем стыд потеряли...

Вот тогда я толпу эту и разогнала. Да и дружинники, что со мною были, помогли особо любопытных прогнать. Я их вначале хотела за дядькой послать, но побоялась, что так мы совсем без поддержки останемся; мало ли что за гость, вдруг у него сила злая окажется. Тогда Урман сам вызвался сходить. Птицу эту павшую на телегу под навесом положили. Гостята, как успокоилась и соображать стала, сразу всё организовала: и подстилку, и воды, чтобы кровь смыть, совсем дворовых загоняла. Пока суть да дело, я рассмотрела пришлого хорошенько: одежда на нём дорогая, сапоги усмяные[7], на поясе полнёхонькая калита звенит. Не отрок, борода уж густая, хоть и небольшая, телом крепкий, воинской науке явно обучен, мозоли на руках не спутаешь... А аккурат к появлению Хоробрита мо́лодец в себя и пришёл.

— Это дядька умеет, всегда приходит в самый удобный момент, даже если его не звали, — покивал Иверей.

— Ну так и вот, Хоробрит стал у мо́лодца выпытывать: кто таков, из каких земель? Тот ему ответствовал, что зовут его Финист, а более ничего не рассказал: ни из каких земель, ни какого роду-племени, ни какого сословия, ни что с ним такого приключилось, раз он в нашем лесу оказался.

— Экая небывальщина: имя только помнит, остальное не ведает... — удивился царь. — Так откуда Хоробрит придумал, что залетный наш из рода Ясных соколов?

— Предположительно, — со значением произнесла Велесава. — по слухам, из всех родов только у Ясных соколов есть несколько мужчин по возрасту с Финистом схожих.

— Так надо же весть дать, — всполошился Иверей.

— Надо, кто ж спорит, да только куда? Соколы сроду на одном месте не сидели, наёмничали, кочевая это птица. И что в этом случае сказать вестнику: «Иди туда, не знаю куда?»

— Твоя правда, душа моя. Будем надеяться, что Финист в ум вскоре войдёт, да и поведает, как в нашем царстве оказался: по воле своей, али проклял кто на изгнание.

— По всему выходит, что по своей воле, — царица бровку левую со значением вскинула. — Да только в этом самое интересное кроется: Финист не в наше царство летел.

— А куда же тогда?

— Наш соколик утверждает, что летел в город Олабугу, к жене своей законной. Но не этому удивляться стоит, а тому, что Финист, предположительно из рода Ясных соколов, быстро опамятовался и стал в свою очередь у нас выпытывать, кто мы такие, и что на его дворе делаем.

— На его дворе... — растерянно повторил за женой Иверей.

— Верно, на его дворе, — подтвердила Велесава. — Мы и опомниться не успели, как он нас ещё больше огорошил. На Искру посмотрел грозно и спрашивает, дескать, почему ты, жена, простоволосой к чужим людям вышла.

— Вот так... так... — с озадаченным видом повторял царь.

— Я тоже не сразу что-то сказать смогла, — с пониманием вздохнула царица. — А Финист всё громче на нас всех разоряться принялся, с телеги слез, на Искру наступал. Все так растерялись, что не заметили, как Оберуч на двор вступил. А у того с обидчиками сестёр разговор короткий; он даже поклажу из правой руки не отпустил, шуйцей ударил.

— Да уж, откуда в таком разе чувств добрососедских взять, — проронил Иверей.

— Хотя Малушка всё же первой была, она успела крикуна под коленку ударить, иначе Оберуч его врасплох не застал бы. А я насилу Есеню удержала, у неё в руках ведёрко деревянное было, таким тоже покалечить можно. Особливо, если с размаху бить.

— Вот никак не пойму, чего тогда Гостята каждый раз, как в доме только отроковицы остаются, такой переполох по любому поводу устраивает да за помощью посылает? — спросил удивлённый Иверей.

— Так уж домовые устроены — вся их жизнь в хлопотах и страхах о благополучии хозяев проходит, — рассудительно ответила Велесава. — Девицы для Гостяты до тех пор детьми малыми да неразумными будут, пока замуж не выйдут и своих не народят. Хотя я в таком исходе сомневаюсь. Гостята вообще к детям более всех, кого я знаю, расположена и многое не замечает. Она до сих пор уверена, что Малуша белой лебедью вырастет. Хотя уже и Олисава признала, что только кузнец из младшей дочери и получится, надеется только, что та Оберуча в учителя выберет, а не отца. Всё ж лучше золотое дело, чем девице в чёрной кузне работать.

— И чем дело закончилось? — уточнил Иверей.

— Тем, что в очередной раз пострадавшего и виновника его состояния пришедшая из Заветного леса Олисава подлечила так, что ни следа не осталось. И приступит Оберуч к выполнению заказа вовремя.

— Это хорошо, это славно. Но ведь я не о том... Он точно родными не проклят? А вдруг это злой кто, и у нас от кары заслуженной скрыться надумал. — Иверей даже подскочил от этой мысли, скинув котёнка на пол. — Надо же разобраться... Вот почему я не расспросил Хоробрита?

— Успокойся, царь-батюшка, о том не твоя печаль, дядька всё порешал. Финиста, пока о нём всё не выяснится, Урман приютит, да вместе с Заветным лесом приглядит за ним. К тому же охотник наособицу живёт, в его вотчину никто без разрешения не пройдёт. За это время птица охолонётся, может, и в ум придёт, да и расскажет всё начистоту. К тому же Арыся пообещала посмотреть на подранка, да и травы какой ему заварить, чтобы тот в себя пришёл. А если вдруг всё же волшебство на нём увидит, то сообщит всенепременно.

К тому же дядька Хоробрит обещался не только разведать про этого сокола в Олабуге, но и разузнать, услышал ли кто, о чём Финист на дворе горячился. Ему вроде и не достало сил громко кричать, но у шафурок слух тонкий, выдумка богатая; что не услышат, то додумают. Мне бы не хотелось, чтобы о семье сестры пустые разговоры пошли.

Супруги замолчали, размышляя о произошедшем. Котёнок давно ушёл, перья постепенно приглушали своё свечение. Над Никаким царством раскинула свои бархатные крылья ночь. Затихал стольный град царя Иверея. Степенно плыл по небу молодой месяц, ему подмигивали звёзды и разгорались тем ярче, чем меньше в домах на земле оставалось огней.

В доме кузнеца Жегулы все спали: беспокойно дремали Кривая намётка и Дубовый лоб, переживая события ушедшего дня; безмятежно сопела юная Малуша; ворочался с боку на бок Оберуч, бормоча что-то, видать до сих пор объяснял незваному гостю его неправоту. Старшие девицы и их матушка только уснули. Хоть Олисава и была мастерицей по части варки зелий, всё же слишком сильные переживания не позволили отвару из сон-травы подействовать, как обычно, быстро.

В избушке Урмана-охотника не спал его нечаянный проживальщик. Стоило только Финисту закрыть глаза, как всё начинало мельтешить, образы сменяли друг друга так быстро, что мо́лодцу становилось плохо. Поэтому он лежал на лавке с открытыми глазами, слушал ночной лес за окном, мурчание кота под боком и старался не заснуть и ни о чём не думать, от этого дюже болела голова. А ещё ему было страшно, до жути, до безумия, словно загнанному зверю, который притаился в убежище, но слышит вдалеке лай загонных собак. Вот только ни сил, ни понимания куда бежать, чтобы найти спасение, у него не было.

[1] из сказки «Арысь-поле»

[2] из сказки «Верлиока», пострадал из-за своей доброты, с тех пор ни за кого не заступается, а только со всеми соглашается, приговаривая «так-так-так».

[3] подставка для лучины, в нашем случае — пера Жар-птицы

[4] руда — кровь

[5] вековуха — старая дева

[6] полоротая — крикунья

[7] усма — выделанная кожа

Глава 4

Коли ты сердцем и душою чист, то поклонись коровушке в ноги, она тебе и поможет.

Жилище Урмана-охотника стояло на самом краю длинного пролеска и словно притаилось среди деревьев. А всё из-за того, что крыша была полностью скрыта ветками близ растущих дубов. Если же подходить к избе со стороны леса, будешь искать нарочно — не найдёшь, так ловко спряталась: стены мхом покрыты да кустарником окаймлены, волоковые[1] окошки и не видны. Обойти жилище посолонь ещё можно, но стоит шаг в сторону сделать — и потеряешься. Неожиданный гость убедился в этом лишь спустя несколько бесплодных попыток. Домовой Охлопок, увидев мучения мо́лодца, объяснил ему, что избушку со стороны леса простому человеку не найти, к ней только открытый путь ведёт. Поэтому Финист, хоть и слышал отчетливо, как домовик кота по обыкновению за что-то ругает, даже и не думал идти на звук, а шёл по лесу в сторону просвета, зная, что выйдет точно на приметное место на прогалине, рядышком с засохшим выворотнем. Это его непрестанно удивляло, как и то, что лес за границей поляны только с виду был одним и тем же. Ведь стоило пройти первые пару шагов, и уже знакомые места волшебным образом менялись. Особенно если перед тем, как в лес зайти «хорошенько подумкать, куды направляешься».

Вчера вот Финист по просьбе Охлопка по открывшемуся пути отправился в ельник, где до обеда собирал щавель. Хотя одно слово, что собирал — едва донышко корзинки прикрыл. Мо́лодец, предположительно из рода Ясных соколов, какое-то время побродил по тенистому влажному ельнику среди высоченных деревьев, дыша густым маслянистым запахом, а как только набрёл на подходящий пень, уселся на него удобненько и пирожок достал. Пока ел, переглядывался с любопытными белками, перебирал те немногие вещи, что лежали в его калите, и размышлял. За полную седмицу он так ничего и не вспомнил о своей жизни и даже представления не имел, почему попал в Никакое царство. Урман утверждал, что нашёл его в лесу в облике птицы-сокола. Точнее, охотник был уверен, что наткнулся на израненную, но всё же птицу, которую и понёс к лекарю, что животинок пользует. А там обнаружилось, что птица и не совсем птица, а потом выяснилось, что парню помощь всё же нужна. Да только, как вернуть память, никто в целом царстве не знал; поэтому Финист (в своём имени он точно был уверен) и жил пока на заимке Урмана. Вроде ожидалось, что в тишине леса беспамятность его скоро пройти должна.

Первый день прошёл как сквозь сон: смутный, неприятный, никак не отпускающий из своего вязкого и глухого плена, оглушающий и отупляющий. Его о чём-то спрашивало низенькое лохматое существо; трогала за виски и лбом прикасалась к его лбу женщина с пугающими глазами. От её прикосновений в голове становилось гулко, но сил вырваться из цепких горячих рук не было. Поэтому он безропотно проглотил вяжущее питьё и не сопротивлялся, когда некто могучий легко поднял его и понёс куда-то на руках. От липкой паутины сна Финист выпутывался постепенно. Вначале вернулся слух: сквозь мерный шум пробилось журчание воды, шелест деревьев, женский шёпот, голоса птиц.

Одна из пичуг, выдав низкую, какую-то рокочущую трель, начала выводить звонкие дробные коленца, да так узорно, что мо́лодец поневоле заслушался. Песня вилась вверх, нарастая, набирая силу, и окоротилась протяжным свистом, после которого на молодого мужчину обрушились не только звуки во всей их силе, но и множество всего остального. По глазам ударили прямые солнечные лучи, вынуждая зажмуриться и нахмуриться. Лёгкий запах речной воды с каждым порывом ветра перебивался ароматом чего-то цветущего, приятно горького. Последним вернулось ощущение тела. Финист почувствовал, что лежит на галечном дне неглубокого быстрого ручья, а струи воды, то тёплые, то прохладные, прокатывались по его ничем не прикрытому телу, прогоняя ломоту, даря лёгкость и, словно бы, вытягивая и ставя на место его кости. Голова покоилась на чьих-то коленях, в волосах шебуршились. Женщина расчёсывала его гребнем и вроде как читала заговор против трясовиц. Мужчина принялся лениво вслушиваться в её скороговорку, выискивая знакомые слова.

— Очнулся, соколик?

Низкий голос незнакомки звучал мягко, хоть и вызывал странное першение за грудиной.

— Как же тебя угораздило? С какого неба свалился к нам, из каких земель? — проговорила женщина, придерживая и помогая Финисту сесть. — Что молчишь? Неужели и голос потерял?

Она слегка развернула его и через плечо заглянула в распахнувшиеся глаза, и мо́лодец от испуга вздрогнул, из горла вырвался не то сип, не то хрип; он хотел освободиться, но тело всё ещё не слушалось. Радужка незнакомки была жёлтой и переливалась, как капля жидкого мёда в лучах солнца, а округлую зеницу пересекала поперечная щель, словно бусину нанизали на толстую иглу.

— Ну, буде, буде... Ишь, как сердце бьётся, — принялась утешать женщина. Она обхватила его голову одной рукой, второй приобняла и стала раскачиваться, словно малого ребёнка баюкала.

Финист потихоньку успокоился и не заметил, как задремал. В этот раз сон был безмятежным, после него мо́лодец проснулся уже в какой-то избушке, бодрым и голодным. За поздним и сытным ужином состоялось знакомство гостя с приютившими его: высоким, крупным и молчаливым хозяином с цепким взглядом глубоко посаженных глаза и низеньким, всего с локоть, высохшим к старости, но по-прежнему юрким домовым. Кот знакомиться не пожелал, пренебрежительно плеснул хвостом и порскнул за дверь.

В тот вечер проживальщику поначалу всё больше рассказывали: как нашли его в лесу, что у лекаря приключилось. Поведали о царстве Иверея, кто в нём живёт, чем занимаются. Финист слушал, да дивился, что в заветное государство попал. Не удержался и принялся с мальчишеским восторгом расспрашивать, а правда ли, что обозы с чародейными товарами во все уголки мира отправляют, а неужто и волшебных животных да птиц выращивают? А какая она: Жар-птица? Так, про между прочим, за разговорами выяснилось, что неожиданный жилец обо всём имеет верное представление. Не задумываясь, подал по просьбе охотника кувшин, хоть тот и попытался сбежать из его неуклюжих рук, уверенно пользовался иными предметами скудного убранства избы. Бойко ответил на вопросы о житие-бытие окрестных земель, даже оказался в курсе военной подготовки в царстве Берендея к летнему походу. Но вот о событиях своей жизни запамятовал. Стоило только охотнику упомянуть про Олабугу, как в голове Финиста принялась биться грязным звуком трескотуха, заставляя с мычанием схватиться за виски. Урман тогда переглянулся с Охлопком, да и увёл разговор в сторону. Сообщил, что на ранней зоре уйдет дальние окраины Заветного леса проверять, поэтому гость с домовым на несколько дней останутся в избушке вдвоём хозяйничать.

Хозяева еще долго обсуждали, что за время отсутствия охотника сделать надобно, но Финист не вслушивался. Он пытался осознать, что с ним произошло, и знание это вызывало невольную дрожь. Пустота, пришедшая на смену коробящего шума, оглушала и пугала. Мужчина молча рассматривал свои руки, которые его едва слушались и казались чуждыми. Как так вышло, что он всё может рассказать о мире вокруг, но ничего не ведает о самом себе?.. Что же такого случилось, раз выглядит он невредимым, а руки-ноги чуть что — отказывают?.. С этими нелёгкими мыслями и заснул.

Испугавшая его незнакомка объявилась наутро: назвалась зелейницей[2] Арысей, сказала, что принесла для него сменную одежду и мешочек с лекарственными травами и вернула калиту. Одежду и кошель вручила Финисту, о травах принялась толковать домовому: когда и как заваривать, как часто поить болящего. Вначале мужчина принял её за молодку, но, приглядевшись, понял, что узорная рогатая кичка[3], звонкий девичий голос и стройный стан ввели его в заблуждение. Потому как в него пристально вглядывались серьёзные тусклые глаза умудрённой жизнью старухи, в которых не было ни намёка на золотистый мёд и диковинный зрачок. Финист даже подумал, что с такой строгостью на него могла смотреть баушка. Он попробовал ухватиться за эту мысль, но шумная тескотуха разогнала все думы, и они разлетелись испуганными воробьями.

Зелейница усмехнулась, взялась за его виски и знакомо прикоснулась лбом ко лбу. Мо́лодец попытался вырваться, но почувствовал, как уходит головная боль, и присмирел. После все уселись пить чай с корявыми, но пышными вертушками с высыпающейся начинкой, и рассматривать содержимое калиты. В ней обнаружились золотые да серебряные монеты, ключ с узорной головкой и сложной коронкой, пегое пёрышко и сильно измятый, оттого непригодный для носки широкий пластинчатый обручь[4] с гравировкой. Финист повертел в руке украшение, попытался выпрямить, но металл не поддался. Никаких мыслей или воспоминаний, его эти вещи или чужие, не пришло. Разве что, по словам домового, перо явно соколиное было.

Тут Арыся и поведала, что молодец лишь внешне выглядит здоровым и невредимым, а на деле его заколдовывали недавно, но, видать, у Финиста хватило сил самому волшбу сбросить. А отчего память ему отшибло, сказать не может, но слыхала когда-то о похожей истории: одного мужика так сильно в драке помяли, что он не то что знакомых, родных не узнавал. Но со временем опамятовался, даже присмирел чуток.

— За дело хоть мужику досталось? — полюбопытствовал Охлопок.

— А я почём знаю... — отмахнулась зелейница, — говаривали, ему и причина не нужна была, чтобы кулаками размахивать.

— А как долго не помнил ничего? — уточнил Финист.

— Так не сказывали, соколик, только и знаю, что опомнился. А вот волосы ещё долго зелёными были...

— Это как так? — удивился домовой.

— У мужика того жена затейницей оказалась. Надумала ему голову измельчённым подорожником намазывать, лечила его так. Но ты не бойся, ничем тебя натирать не стану, — успокоила Арыся побледневшего Финиста. — Будешь сбор особый пить, он быстро крепость телесную вернёт, да и ум прояснит со временем. А пока не тревожься понапрасну, от этого голова болеть будет. Я не могу около тебя день-деньской сидеть да боль забирать, у меня своих дел полна зобёнка, самое время травы заготавливать. А ты в избе-то не сиди. Земля у нас непростая, немало на ней родников с волшебной водой. Особенно их много по окрестным лесам попрятано, потому в них даже воздух исцеляет.

— Так вы меня в живой воде омывали? — поразился Финист.

— Скажешь тоже. Живой воды только капелька малая нужна, да и то, когда умершего в наш мир возвращаешь. Тебя же в ключевой искупали, силы вернули.

— Как Кощею?

— Можно и так сказать, — по-доброму усмехнулась Арыся.

Зелейница попрощалась и обещалась проведать, если время появится, наказала Охлопку сразу сообщить ей, если что случиться.

— А как ты её известишь? — поинтересовался Финист.

— Есть у нас, домовых, свои способы, но рассказывать о них права не имеем, — отрезал Охлопок.

Так и зажили. Домовой круглый день хлопотал по хозяйству: чистил и латал зимнюю одежду Урмана, проверял летнюю; подолгу шебуршал в клети, а то и чем-то грохотал на чердаке и в подполье. Ругался с котом, когда тот раз за разом просачивался в сундуки с одёжой, вынесенные на улицу и распахнутые для проветривания, или копался в засеянных грядках. Иногда просил помощи у откровенно изнывающего от безделья гостя. То на ключ отправит, то крупу на обед перебирать посадит. Через пару дней, как и обещала зелейница, к Финисту вернулись телесные силы. Он уже ловко вылавливал мусор из крупицы, таскал воду в больших вёдрах, а на поляне росла куча свеженарубленных дров.

После пары ночей, проведённых на лавке в избе, Финиста переселили на сеновал. Мо́лодец долго не мог заснуть, в отличие от Охлопка, который ещё до захода солнца устраивался за печкой. Поэтому так выходило, что они мешали друг другу: поздним вечером гость своими хождениями по избе не давал домовому заснуть, а по утрам Охлопок на заре будил заспанного мужчину, когда принимался хозяйничать.

— Вот чего тебе не спится? Коли изночница[5] одолела, так ты только скажи, я мигом сон-травы заварю, — допытывался хмурый домовой.

— Нет, дедушка, ни к чему это. Заснуть отчего-то долго не могу, маюсь, потому на воздух и выхожу. На крыльце устроюсь, и сижу, пока не сморит. Небо бездонное разглядываю, на звёзды загорающиеся любуюсь, птиц пролетающих угадать пытаюсь. Да песни слушаю.

— И то верно, соловьи у нас знатные, переливчатые...

— А певуньи ещё лучше. Одна как раз на закате не хуже соловья песни выводит. Я их слушаю, и на сердце легче становится.

Охлопок удивленно посмотрел на Финиста, задумчиво покивал своим мыслям и предложил постелить на сеновале, так они друг другу мешать не будут. Мо́лодцу на новом месте понравилось, он даже на крыльцо перестал выходить. Укладывался на лоскутное одеяло, закрывал глаза и ждал прилетающий издалека голос. Слов песни не было слышно, но Финист вслушивался в напев и чувствовал, как он волнами накатывает на него, словно струи ручья с ключевой водой. Но если вода смывала телесную немощь, то песня возвращала уверенность в себе, прогоняла навязчивый страх так и остаться навсегда беспамятным. Она поднимала его ввысь, к ярким звёздам и месяцу, укачивала на своих крыльях, убаюкивала, усыпляла.

А сегодня Финист проснулся до утренней зори, смахнул с груди пригревшегося кота и решил прогуляться, хоть и не понимал, куда именно. Сообщил Охлопку о своей затее, получил от него узелок с чем-то горячим, подошёл к знакомому выворотню и... попросил у леса дорогу туда, куда и сам не знал.

Тропинка привела его на самую макушку пологой высокой горы, с вершины которой открывался вид на лежащий в долине стольный град. Рассветная дымка еще прятала светило, но серое небо и сизые воды моря-окиана медленно, словно нехотя окрашивались под слабыми лучами восходящего солнца. Стылый воздух заставлял ежиться, растущее на вершине раскидистое дерево жалобно скрипело и шелестело. Финист зорким взором изучающе рассматривал белокаменные стены царских палат, расположившихся на небольшом холме и устремлённых к небу, в окружении невысоких деревянных построек посадов, которые к окраине перетекали в отдельные усадьбы с чёрными пятнами огородов и белыми облаками цветущих садов. На берегу неширокой, впадающей в море реки виднелась пустующая пристань со складскими постройками, от неё к городу вела упирающаяся в крепкие ворота дорога. Из-за городских стен не было видно, но Финист предполагал, что на морском берегу также устроен вымол[6]. На покрасневшей водной глади уже хорошо различалась цепочка лоскутов-парусов; похоже, что флотилия, используя отлив, направлялась в путь. Солнце высветило на воде золотую дорожку, и казалось, будто корабли плывут по морю-окиану прямо к нему.

На высоте царила тишина, свист ветра в ветвях, да скрип дерева были единственными звуками. Финист задумался, как же он мог все эти вечера слышать доносившееся из города пение, и попытался найти прогалину в лесу, растущем у подножия горы, на которой стояла изба охотника. Но среди верхушек не было видно просветов. К удивлению мо́лодца, его острый взор не смог определить, что это за деревья: вот вроде сосны качаются, а моргнёшь — молодые березы свежей зеленью красуются.

«Чудно-то как, — подивился Финист, — не могут же меня глаза обманывать?..»

Тем временем ветер всё усиливался, привлекая к себе внимание. Особенно сильный порыв сорвал с головы шапку и унес прочь. Вихрь принялся трепать его непокрытые волосы, ластился соскучившимся зверем, крепко обнимал, подталкивал к краю. И Финист не удержался, сделал пару шагов и замер с закрытыми глазами. Настойчивый вихрь восторженно загудел, словно запел о воздушных просторах с их вечно меняющимися потоками. Он просил вернуться, молил довериться, манил свободой, звал взлететь с его помощью навстречу восходящему солнцу, обещал дать силы его крыльям. И такое знакомое чувство охватило Финиста, он будто вьяве почувствовал упругие струи, что поддерживали крылья, направляли, дарили лёгкость стремительному полёту и свободному падению, в процессе которого захватывало дыхание от ликования. Его верный соратник радовался их долгожданной встрече, жаловался на разлуку, звал с собой. Финист не осознавая, притопнул ногой и вскинул руки... Но ничего не произошло, и охвативший его восторг и предвкушение постепенно истаяли под порывами ветра. Сильный вихрь стих, но не исчез его голос: в нём больше не звучало торжество, но осталась нежность, приправленная обидой и досадой. Мо́лодец постоял, прислушиваясь к голосу друга, который утешал его и поддерживал. И разочарование схлынуло, не успев отравить душу. «Всё будет, — обещал ветер, — я подожду. Птице место в небе, но ей нужно время, чтобы крылья окрепли. А когда это случится — ты меня позови, я тотчас подхвачу их, и мы взлетим».

Солнце налилось ярким золотом и полностью выплыло из-за горизонта, его лучи медленно освещали всю долину. Защебетали птицы, прогоняя рассветную тишину. Финист ещё немного постоял на вершине горы и полюбовался просыпающимся миром, прислушиваясь к себе и замечая, как какое-то непривычное чувство зарождается в нём, заменяя отрешенность, что всё это время руководила его поступками.

Обратный путь к избушке не занял много времени. Дорога проходила через облетающую черемуховую рощу. У Финиста даже голова разболелась от тяжелого запаха, вдруг стало неуютно и появилась уверенность, словно недобрый кто-то спрятался в круговерти белых лепестков. Он невольно прибавил шаг, чтобы побыстрее выйти на прогалину, тем более что уже слышался ворчливый говорок Охлопка, и мо́лодец принялся гадать, за что именно домовой осерчал на кота в этот раз. Отвлёкшись, мужчина споткнулся и едва не упал, но в последний момент ухватился за ствол. С удивлением заметив, что черёмуху сменили молодые берёзы, он похромал к выходу из леса. Но стоило сделать последний шаг, как его коварно ослепило оказавшееся на непривычном месте солнце. Проморгавшийся Финист с удивлением обнаружил, что вместо прогалины вышел к краю полого спускающегося склона, на котором паслось небольшое стадо. Он развернулся, чтобы зайти в лес и вернуться к избушке: желудок уже пару раз жалобно напоминал ему об оставленном на вершине горы узелке с перекусом, но его внимание привлёк чей-то крик и резкий щелчок хлыста. На раскинувшемся лугу невысокий пастух призывно махал ему рукой. Финист поколебался, обернулся к лесу, с мрачным недовольством полюбовался выросшими зарослями шиповника и малины и вышел навстречу навязанному знакомству.

Вскоре он в подробностях рассмотрел щуплого паренька, который ждал его, нетерпеливо притоптывая одной ногой. Одетый в чистое, хоть и не по росту, и в новых лаптях, подпасок шмыгал исцарапанным носом, хмурился из-под мышиных лохм, кусал губы и пристально следил за неспешно подходящим мужчиной. Когда до него оставалось пара-тройка саженей, не выдержал и сорвался навстречу.

— Дяденька, прошу, помогите, мне сил не хватат... а он прям плачет... а до взрослых бежать не могу, на мне стадо, ещё разбегутся...

Мальчишка частил и частил, а Финист почувствовал невесть откуда взявшееся раздражение. Ему вдруг захотелось дать пацану затрещину и гаркнуть, чтобы тот не тараторил, но успел заглянуть в широко раскрытые глаза, в которых плескалось отчаяние и набухали слёзы. Мальчишка глотал воздух, теребил висящий на плече кнут и явно старался не заплакать, чай не маленький. И недостойное желание схлынуло, оставив взамен смутное воспоминание: боль в отбитом локте, нарастающий страх от того, что не уберёг нечто ценное, и сменившая его радость после слов: «Ну ты и раззява, чуть не разбилась... Держи...»

— Показывай, что у тебя, — резко приказал Финист, пряча за грубостью смущение из-за неподобающей вспышки, и усмехнулся, когда отрок шустро понёсся в самый центр стада.

Коровы не удостоили пробегающих мимо людей вниманием, лишь парочка коз проводила их равнодушным взглядом. А вот пегий жеребёнок решил, что с ним играют, и принялся хороводить вокруг мальчишки, неловко вскидывая задние ноги. Паренёк уверенно огибал своих подопечных, даже успевал кое на кого прикрикнуть и, наконец, привёл Финиста к крупной бурой корове, которая окинула мо́лодца пристальным взглядом и недвусмысленно загородила дорогу. Подпасок не обратил на странную корову внимания и забежал за неё с криком:

— Нашёл, я нашёл!!!

— Не кричи, веди сюда... Крупный хоть? — спросил кто-то невидимый.

— Дяденька, а вы где??? Ой!

— Кому говорено: «Не кричи...»

Финист посмотрел корову, она в ответ явственно вздохнула, поэтому молодец на всякий случай сообщил, что это его там ждут. Мало ли, вдруг поймёт, и корова отступила прочь и повела головой в сторону, дескать, проходи. Удивленный происходящим мужчина неглубоко поклонился, обогнул животину и вначале увидел мальчишку, который морщился и потирал седалище. Около лежащего телёнка скорчился на корточках паренёк покрупнее. Он то зачем-то пытался приделать к ноге со странным бугром веревку, то принимался что-то шептать и оглаживать детёныша.

— Теля от мыши шарахнулся, в яму ногой попал и вывихнул ногу-то, — зашептал подпасок, — коли назад не вправить... Вы же поможете?

— Да не умею я, сроду телячьи ноги не вправлял! Да тут и поможешь ничем. Наверное...

— Я умею, а вы сюда идите, покажу, что делать надо, — насмешливо ответил Финисту сидящий паренёк.

Мужчина подошел поближе и оторопел: то вовсе и не парень был, а молодая девка. Мелкая да щуплая, одетая по-мужски, с колпаком на голове и запыленным лицом. Она, как Финиста оглядела внимательно, глаза и прищурила, да обратилась к мальцу:

— А больше никого не встретил?

— А неужто думаешь, что я не пригожусь? Негоже от такого богатыря отказываться, — обиделся молодец.

— Я не отказываюсь, я уточняю — точно больше нет никого? — медленно произнесла девка и ещё сильнее глаза прищурила. — Тут лучше двоим взрослым, чем одному богатырю и одному недотёпе, у которого силушка только в голосе.

Вот вроде и объяснила, но у Финиста возникло ощущение, что богатырём она его не за-ради лести назвала. Да и взгляд у неё очень уж оценивающий да настороженный, словно ожидает от него чего-то.

— Дядька Иван, мы тута! — заорал подпасок. — ОЙ.

— Да прекрати ты орать, — девка положила на землю посох, а пацан, морщась, опять принялся потирать отбитый зад.

— Утро доброе, Чернава, — поздоровался подошедший черноволосый мужчина, — Мигутка, ну и горазд же ты надрываться. С моего конца луга слышно.

Финист не ответил на поклон незнакомца, так как уставился на чудо-птицу, что с царским достоинством шла позади.

— Меня Иваном кличут, а как тебя звать-величать, добрый мо́лодец?

— Финист — Ясный сокол — ответил, не задумываясь.

— Так вот ты как... ОЙ, — Мигутка вжал голову в плечи. — Да не кричу я...

— Вот и не кричи. Иван, прошу, помоги, надо теленку ногу вправить. Я уже всё подготовила, вам только тянуть и придётся.

И чудна́я девка принялась объяснять, куда вставать и что делать. Мужчины переглянулись и послушались. По знаку девицы стали потихоньку тянуть за верёвку, пока ликующий вопль Мигутки не возвестил об удачном исходе.

— Да что ж ты так орёшь, — не удержался Финист и даже головой тряхнул.

Вот откуда в этом хилом пареньке столько звука берётся? Словно подтверждая его мысли, неодобрительно заклокотала стоящая невдалеке странная птица.

Финист выпрямился и с довольной улыбкой следил за тем, как телёнок, под бесконечное «спасибо-спасибо-спасибо» Мигутки, неуверенно встал на тонкие ножки и тотчас же пошёл к мамке под брюхо. И тут молодцу пришло понимание: если бы он поддался самому первому порыву уйти с окраины леса не оглядываясь, если бы потом не подавил раздражение и отмахнулся от просьбы незнакомого паренька, то не узрел бы это... чудо? Да, пожалуй, это можно было назвать чудом.

Вблизи обнаружилась девица, утиравшаяся рукавом. На усталом запылённом лице сияли тёмные глаза, по растрёпанным чёрным прядям бегали рыжие отблески. Она встала рядом с ним, и Финист заново поразился, насколько эта Чернава на худенького паренька будет похожа, коли ей косу спрятать. Невысокая, тоненькая, но не хрупкая — молодец вспомнил с какой силой она Мигутку посохом обихаживала. И личико у неё не грязное, а солнцем опалённое. Заметив его пристальный взгляд, она бровь дугою выгнула, да улыбнулась задорно.

— Вот теперь и ты знаешь, как телячьи ноги вправлять. Только в одиночку не делай, животину загубишь.

— А ты сама как давно наловчилась так ловко ноги телка́м на место ставить? Или не только на это способна, — спросил хитро прищурившийся Финист.

— Да сколько себя помню, так с того времечка зверям и помогаю, — серьезно и даже с каким-то вызовом ответила девица, и словно нахохлилась, ожидая, что ей на это скажут.

— Чернава у нас лекарка знатная, на всё царство слава о ней гремит. И поверь мне, Финист, я своими глазами видел, не покладая рук помогал, — вмешался в их разговор Иван.

Девица зарделась от такой похвалы, и как-то вся просветлела. Неужто не так часто похвалу в свою сторону слышала?

— Это ты про тот случай, когда ночью на Демьяновом подворье рядышком стоял тихонько да перья Жар-птицы в охапке держал? — лукаво уточнила лекарка и опять бровь изогнула.

— Не слушай её, молодец, я там не просто стоял, она меня просто измучила: то выше ей перья подними, то ниже; то с этого боку зайди, то с другого, — с показным надрывом произнёс Иван и даже изобразил, как именно он это делал.

Он же первым и не выдержал, прекратил изображать обиженного и рассмеялся громко, разухабисто, чем всполошил диковинную птицу, и она, глухо клекоча, принялась топтаться на месте, встряхивая огромными крыльями. Девица не рассмеялась, но улыбнулась, так светло, что Финист поневоле засмотрелся, но вскоре опомнился и отвёл взгляд. К ним подскочил Мигутка, то пылко рассыпающийся в благодарностях, то с забавной серьёзностью уверяющий, что отныне каждое утро будет приносить и оставлять на их крыльцах по крынке свежего молока. Иван едва угомонил разошедшегося паренька, услышав, какие грустные рулады принялась выводить утроба Финиста, забеспокоился и пригласил его с Чернавой к нему домой на угощение.

Мо́лодец с предвкушением согласился, а лекарка, к неожиданному разочарованию Финиста, сослалась на домашние хлопоты, заправила косу под колпак, подхватила посох, попрощалась со всеми сердечно и была такова.

В этот момент к Финисту, уже точно из рода Ясных соколов, подошла та самая бурая корова и потянулась к нему мордой. Мо́лодец с удивлением увидел, что у неё между рогами трепещется от ветерка пёрышко. С очень знакомыми пестринками пёрышко. Пёрышко, что намедни вырвал из его рук невесть откуда взявшийся под пологом густого ельника порыв ветра, а затем унесла вороватая белка. Корове надоело ждать, когда оторопевший мужчина отомрёт, и она слегка боднула его головой. Финист опомнился, поклонился и аккуратно взял дрожащими пальцами перо. Корова поймала его ошарашенный взгляд, глухо буркнула и отошла в сторону.

— Сказала что? — раздался голос Ивана.

— Да нет, а должна?

— Так это ж сама Бурёнка, помощница волшебная.

— Да быть не может, она же... она... — Финист попытался подобрать слова.

— Бурёнка от простых коров ничем и не отличается, — усмехнулся Иван. — Так сказала?

— Нет, но кое-что вернула.

— Это хорошо. Волшебные звери абы кому не помогают. Так что, откушаешь со мной?

— Да, теперь можно и откушать, — согласился Финист и прибавил: — А расскажи мне, откуда у тебя птица эти диковинная взялась?

— Рата́ица-то? Забавная вышла тогда история. Вот как раз по дороге и расскажу. Сам-то я не местный, отец у меня купец был знатный...

Многие, кто впервые видели Жегулу-кузнеца, думали, что перед ними сильномогучий богатырь: косая сажень в плечах, покрик громкий, улыбка уверенная, движения ленивые, к боку палица приторочена, вид представительный и придурковатый. Ни тебе черного фартука, ни обожженных рук, ни опалённой бороды. Хорошо знающие кузнеца придурковатым видом и широкой улыбкой не обманывались, даже наоборот, знали, чем шире улыбка и дурашливее выражение лица, тем страшнее. Ибо Жегула так гневаться изволит.

Хоробрит, когда увидел входящего на его двор мечтательно улыбающегося кузнеца, сразу понял, пришёл тот с дурными новостями. Воеводе оставалось надеяться, что уровень их дрянности не будет так уж велик, и он не особо расстроится. Не любил Хоробрит гневаться, потому как знал, что характер у него вспыльчивый, по пустяшному поводу хорохорчивый, а ныне уже и возраст, и положение в обществе вольностей в поступках не допускают.

Жегула поклоном приветствовал хозяина, дождался приглашения и уселся на дубовую лавку. Та поскрипела, но устояла. Улыбка гостя подверглась изучению, выводы Хоробриту не понравились.

— За какой оказией явился?

— На собачьего сына, мужичка с ноготок, борода с локоток пожаловаться. Я предупреждал, что нельзя этому негораздку[7] доверять довезти сундук волшебный? Предупреждал. Я говорил, что этот ерпыль[8] его по недомыслию али по глупости упустит? Говорил. И где сундук? Вот ответь мне, сундук где? — ласково вопрошал Жегула.

— И всего-то? Найдётся твой сундук, — отмахнулся воевода. — Сам знаешь, законные вещи при любом исходе к владельцу возвращаются. Али ты за сундук не уплатил?

— Глупостей не городи, полную цену отдал!

— Тогда чего гоношишься? Да ты не улыбайся мне тут, не испужаешь, толком говори.

— Ждана Буслаевича, купца, помнишь?

— Как не помнить, помню... Нет, погодь, это тот, что в Олабуге живёт?

— Он самый. Весточку вот мне, по знакомству, прислал...

Кузнец протянул воеводе помятую и местами чёрную от копоти грамотку. Хоробрит поглядел на это безобразие, но писульку всё ж взял и развернул аккуратно. Прочитав написанное, он на несколько секунд в задумчивости прикрыл веки, тяжко вздохнул и взглянул со злым прищуром на кузнеца. Жегула в ответ улыбнулся ещё шире. Хоробрит на это сложил губы вареником и набычился. Кузнец скрестил руки на груди. Лавка предупреждающе скрипнула. Воевода просветлел лицом, положил грамотку на стол и принялся по ней перстом постукивать.

— Арыся шо говорит?

— Не проклятый он, это точно, но под волшбой, — неохотно ответил Жегула.

— Ну что я могу по всему этому подумать? Попал он к нам по своей воле, а не потому, что его на изгнание прокляли, но, что характерно, волшба на ём всё ж таки есть... Занятно...

— Не по нраву мне это.

— А ты-то тут с какого боку? — удивился Хоробрит. — Мо́лодец на заимке у охотника обитается. А значит, что его лес против слова Урмана к людям не выпустит.

— Сегодня утром выпустил, — мрачно произнёс кузнец, — на Вайгачный луг. Мне Искра поведала, она там телёнка обихаживала, а подпаска за помощью послала. А он-то Финиста и привёл.

— Странно это, но коли лес так рассудил, то значит, не видит в нём угрозы. А за прочим, мои служивые пусть доглядывают и выискивают. Опять же — порчи на ём нет. А что за волшба, Арыся поведала?

— Не смогла понять, но, по её словам, явно неумёха ворожила. У парня, скорее всего, воля сильнее оказалась, он сопротивляться начал, видать от этого память и потерял, но это вилами по воде писано.

— По крайней мере, хоть стало ясно, кто он и чего нам ждать, — рассудительно проронил задумавшийся Хоробрит, — я-то пока ответ от проверенного человечка не получил. Но зато будет, с чем сравнить. А грамотку я царю с царицей покажу, да и боярам знать надобно, особенно Лабуне, пусть сплетни правильные для честного народа готовит. Опять же, упомянутая отцом девица где-то бродит, о ейной защите позаботиться следует. Ягишнам бы весточку послать, но эти попрешницы себе на уме, могут наперекор уговорам по-своему поступить. А вот Урмана-охотника можно и попросить, чтобы зверью лесному указание дал присмотреть.

— Думаешь, стоит Ждану Буслаевичу весточку послать, что жених его дочери у нас в царстве оказался?

— Не торопись, вот дождёмся появления Марьи и порадуем отца, и что дочь нашлась, и что жених всё это время под надзором был.

Мужчины помолчали. Хоробрит с радостью заметил, что улыбка у Жегулы давно погасла.

— А Искра тебе что-то про сокола этого залётного рассказала? Он её признал?

— Вроде как не признал.

— Вот и славно. Кстати, шафурки без отсутствия свежих новостей уже о ём и не вспоминают. А об том, как он на Искру покрикивал и не ведет никто. Стоит отметить, их сейчас больше заботит по какой такой причине Задора с Мостиной-корзинщицей поцапались. Так что время есть. И к мо́лодцу присмотреться, коли его лес признал и в люди выпустил, и к появлению девицы подготовиться.

[1] волоковые — в высоту одного бревна

[2] земейница — травница, собирающая волшебные травы (лютые коренья)

[3] кичка — головной убор замужней женщины

[4] обручь — браслет

[5] изночница — бессонница

[6] вымол — пристань

[7] негораздок — недалекий

[8] ерпыль — малорослый

Глава 5

«Одна брякнула, другая не разобрала, третья по-своему переврала. И пошла кривда промеж людей гулять».

Из наставления «Худословия и кривотолки. Бороться или использовать».

— ... вот ты слыхала, что Задора удумала? Заказала у Мостины-корзинщицы головную покрышку сплести, как у чужеземных щепетух[1] На словах объяснила, что и как, а когда забирать пришла, то и давай кричать, дескать, не то. А ты же Мостину знаешь, за словом в карман не полезет, так они, как сцепились языками, так и нескоро успокоились. Ор на всю улицу стоял, насилу развели.

— ... Шабуня вчерась видел, как корзинщица с вековухой об чём-то поспорили, так Мостина не удержалась и дуре этой корзину на голову надела. Вот узнать бы, об чём спорили-то. Страсть как любопытственно...

— ... истину люди сказывают, как Шабуню бабы эти увидали, так и давай перегавкиваться, да локтями толкаться. Он ведь завсегда в одно и то же время по той улице аки гоголь выступает, всем встречным бабёнкам склабится. Тфу ты, дожили, бабы из-за мужикового взгляда ведут себя не по чину. И не как зазорно им!

— ... и принялась корзинщица на пару с Задорой бока этому лентяю охаживать. Ишь чего удумал, кошель с монетами в уплату взял, а от дела лытает. И как только вырваться сумел, они ж поистрепали знатно, так ещё и коза ему на заду портки порвала? Един бес, что хозяйка, что животина её.

Радуясь погожему дню, досужие кумушки трудолюбивыми пчёлами перемещались по торжищу от лавки к лавке, с удовольствием узнавали свежие новости и, преисполненные жадного нетерпения, разносили их дальше. По пути истории, по обыкновению, обрастали подробностями в соответствии со вкусами и жизненным укладом шафурки. Как любил говаривать боярин Лабуня: «Хочешь о бабе понимание составить — поведай ей побасёнку, да послушай, как именно она другим её перескажет».

Торговая площадь стольного града кипела разноликой толпой всех возрастов и сословий. Гудела множеством голосов, звенела выкриками зазывал из богатых лавок и мелких лотошников-коробейников. Взрослый люд по установленному обычаю торговался с присловьями и прибаутками, обязательным рукобитием, а иногда и руганью. Под ногами, а то и под прилавками, крикливыми стайками носилась мелочь: как обыкновенная людская, так и волшебная звериная. Время от времени слышался пронзительный визг либо очередного страдальца, которому наступили на лапу или прищемили хвост; либо напуганной внезапным столкновением бабёнки. Незнакомца, идущего рядом с Иваном, спервоначалу никто не удостаивал внимания, вестимо, покупатель идёт. Хотя многие бабоньки заглядывались и хихикали: парень красивый, видный — плечи широкие, рост богатырский, лицом круглый да румяный. А Финист и рад был без помех оглядеться. Потому как посмотреть было на что.

Калашные лавки дразнили запахами свежей выпечки, обжорный ряд раззадоривал аппетит ароматами копчёностей. Стекловой ряд ослеплял солнечными зайчиками, отраженными от выставленных на продажу разноцветных оконных картин и дутой посуды. И тут непоседливый ветер, с недавних пор неизменный спутник Финиста, не устоял перед искушением и улетел играть на стекольных подвесках незамысловатую нежную мелодию. Около мастерской чеботаря[2] гремел мужской гогот вперемежку с азартными выкриками. Как объяснил Иван, это очередной хвастун на спор надел сапоги-скороходы и теперь будет бегать кругами, пока не упадёт без сил. А коли он долго продержится, то запись об этом на стене у входа сделают. В нескольких шагах от толпы уже расположились воздушные цирюльники, предлагающие подстричь или побрить за мелкую монетку. На толкучке, не дожидаясь вечера, вроде бы кого-то били. Иван с Ясным соколом поспешили пройти этот участок, уступая дорогу звенящим на ходу дружинникам, которые неровной рысью неслись на шум.

Приятели медленно двигались вдоль рядов, отвлекаясь на привлекшие внимание Финиста диковинки или отвечая на приветствия Ивановых знакомцев. Но вскоре выяснилось, что за время, проведённое на лесной заимке, молодец отвык от людской толпы. Ведь, как только по торгу разнеслась весть, кого Иван-заклинатель с собой привёл, к ним потянулись любопытствующие. Каждый считал своим долгом пожелать Финисту здравия, спросить у него, откуда он в царство пожаловал, с какой целью, надолго ли. Подходили как мужики, так и женщины, а кто не был с Иваном знаком, следили на расстоянии. Взглядом измеряли чужака, не скрываясь, обсуждали увиденное. Финист не выдержал: мало того, что не знал, как на вопросы отвечать, так ещё и интерес к нему от незнакомцев начинал сильно раздражать. А когда спросил у Ивана, в чём причина такого отношения, то с удивлением узнал, что среди местных шафурок он почти что легендарная личность. Недаром Мигутка-подпасок так удивился, когда имя его услышал.

— Так всё дело в том, — пояснял ему на ходу Иван, — что ты первый, кто родовую способность использовал и на землю нашу прилетел. Обычно люди приходят по́ суху, вот как я пришёл, когда надумал своим умом жить и применение себе искал, или по воде. Есть ещё, конечно, проклятый путь, но это явно не про тебя. Вот поэтому всем любопытно. Всё же такое событие, как упавшая с неба птица, что добрым молодцем обернулась, можно долго обсуждать, да гадать, по какой причине ты к нам попал.

— Мне бы самому кто поведал, отчего я тут оказался, — горько вымолвил Финист. Но прошлое всё ещё не стремилось открывать свои тайны.

От пытливых взрослых, как от Мигутки-подпаска, посохом не отмахнёшься. Да и посоха под рукой не было. Приходилось знакомиться и как-то отвечать на непростые вопросы. Причём, чем дальше шли, тем реже Финист сам что-то говорил, наоборот, его уже почти не спрашивали, а лишь просили подтвердить или опровергнуть уже расходящиеся по округе слухи о том, из каких он земель и для чего в стольный град заявился. Самой нелепой оказалась молва о том, что прилетел на первую красавицу царства полюбоваться. Дескать, до дальних земель дошла слава о красоте её небывалой, а Ясный сокол о том прослышал, и дал зарок найти эту красавицу и посвататься к ней, коли в верности этих слов удостоверится. Финист, как это услышал, ажно дар речи потерял, пришлось Ивану разъяснять любопытной старушке, что её злые люди ввели в заблуждение. Бабушка явно не поверила и отошла, сердито поджав тонкие губы.

Тут уж мо́лодец не выдержал и, перейдя на яростное шипение, принялся возмущаться подобным произволом, что учинили шафурки над его мыслями и чувствами:

— Да я сроду столько глупостей ни о ком не слыхивал, как за одно это утро обо мне понапридумывали, ветром клянусь. И не лень же им.

— С чего ты это взял, ты ж не помнишь о себе ничего? — посмеивался над его недовольством Иван.

— О себе, прошлом может, и не помню, но это не значит, что я настоящий должен эти глупости выслушивать. Выдумали тоже — свататься я собрался. Это ж какой красоты девица быть должна, чтобы лететь к ней без памяти? — не утихал Финист.

Им навстречу как раз шли три нарядные, словно на вечерние игрища собралась, девушки. Они медленно плыли по дороге, будто лебеди над озером, и, как нарочно, посерёдке, никому не уступая, ни на кого не глядя. Встречные прохожие перед ними расступались, так что и Финист с Иваном отошли в сторонку.

— А вот, например, погляди, какая красавица с подруженьками идёт, бы ты за такой полетел в земли чужие? — Иван спросил Финиста, а сам кулак у рта держит и весь нахмурился, будто что сдержать пытается.

Тут взбудораженный Финист не выдержал и брякнул, что, может, кто из трёх девиц и красавица, да только сложно это увидеть, ведь из-за краски на лицах выглядят они однолико. Сказал он это громко, многие услышали и сразу шептаться начали, а Иван захрюкал, пытаясь смех подавить, да потащил молодца в ближайший закоулок. Там он, как просмеялся да слёзы вытер, сообщил Ясному соколу, что попалась им как раз упомянутая первая красавица, поэтому весть о том, что Финист не признал ту, ради которой в Никакое царство прилетел, наверняка быстро разнесётся. Молодец даже плюнул с досады, заявил, что с него хватит, насмотрелся, и попросил уже вернуться в лавку, где Иван перьями Жар-птиц торговал, чтобы до конца базарного дня посидеть там спокойно.

Пока шли к лавке, и любопытного народа стало в разы меньше, и Финист успокоился, поэтому охотно согласился на предложение приятеля в одиночестве прогуляться по рядам, где можно было купить волшебные предметы, пока Иван свои дела решает. Вначале Ясный сокол хотел поближе рассмотреть творения местных оружейников, а то и в руки взять, но, по зрелому размышлению, решил к ним не ходить. Денег в калите хоть и доставало, но на справный меч всё одно не хватило бы. Так что не стоило душу понапрасну травить, тем более, Урман выделил из своих запасов неплохой нож.

Насколько помнил Финист, прежде ему доводилось по разным торжищам прохаживаться, во многие лавки заглядывать, но такого велилепия чудесных предметов он доселе нигде не встречал. Больше всего Финисту понравились лавки, где торговали диковинками, как местными, так и привозными. То, что в других царствах нарочно у купцов заказывали, и то маловероятно, что те достать смогут, здесь можно было без труда рассмотреть, пощупать, а коли надобность появится — то и купить. Поэтому, стоило только порог лавки переступить, как почувствовал Финист самый что ни на есть мальчишеский восторг, пару раз себя ловил на том, что стоит, замерев дыхание, и даже не моргает. Знакомые лишь по занимательным историям скатерти-самобранки, гусли-самогуды, клубочки указующие, гребни да иголки всякие разочаровали своей внешней обыденностью. Ну, ничем от простых вещей не отличались, разве что зеркальца, да ковры-самолеты привлекали внимание богатством отделки. Финист всё же не удержался и сторговал иголку волшебную — в холостой кочевой жизни вещь дюже полезная. Присмотрелся было к котелку, в котором вода без огня кипела, но с покупкой повременил, надобно найти и расспросить тех, кто такими сосудами давно пользовался: насколько удобны, можно ли похлебку варить, насколько вкусна выходит. Купец многое набалакать может, но не всему верить стоит.

В лавках, где продавали заморские вещицы, Финист долго рассматривал лежащий на полках товар и дивился: бездонному волшебному мешочку, по горлу которого шла вязь незнакомых букв; разного вида и размера ловчим сетям с картинками, чтобы понятно было, для какого зверя предназначена. Мо́лодец увидел рыбу золотую, невиданного зверя и, к своему удивлению, человечка. В одном углу были как попало сложены палки и посохи разной длины, от грубо сделанных до искусно вырезанных. На полках стояли всякие башмаки: женские, мужские, детские, новые и разношенные, деревянные, меховые, стеклянные, ажно парочка одиночных попалась. Даже волшебную мебель в этом месте продавали, но когда Ясный сокол попытался в шкаф заглянуть, его с руганью выгнали на улицу.

Оглядевшись, Финист углядел уличный лоток и решил дожидаться появления Ивана в тенёчке, подкрепляясь купленной ароматной кашей с мясом. На столе своей очереди ожидали блины со сметаной и большущая кружка взвара. Как говаривал Охлопок: «Нет такой невзгоды, которая хорошей едой не заедается». Отодвинув пустую посуду, Ясный сокол прислушался к себе и понял, что почти и не переживает из-за перенесённого этим утром на торжище потрясения от знакомства с дружелюбием местных жителей. Навес надёжно защищал от палящего солнца, вернувшийся ветер нагонял прохладу. Лепота.

Из сытого довольства его вывел грохот разбившейся посуды. Полноватый разносчик охал над лежащими в пыли осколками, как вдруг схватил один черепок и кинул его в затаившуюся под соседним столом тощую трёхцветную кошку со словами: «Чтоб тебя... Блохастая!»

«Видать не местный, — решил Финист. — Они таких слов сроду не скажут, чтобы беду не накликать».

Мо́лодец подманил кошку на блюдце с остатками сметаны, погладил по костлявому хребту благодарно затарахтевшую животинку и задумался.

О том, как именно пришлый народ попадает в Никакое царство, Финисту рассказал Урман. Охотник вернулся с дозора вечером того дня, когда Ясный сокол с Иваном и забавной лекаркой встретился, выслушал доклад Охлопка о произошедших в его отсутствие событиях, порадовался за гостя и посоветовал ему, раз лес более не препятствует, почаще к людям выходить, а не куковать на заимке. Также он подсказал, к кому из золотых дел мастеров стоит обратиться, чтобы поправить помятое зарукавье. Финист предположил, и Урман с ним согласился, что обручь непременно надо в порядок привести, вещь ведь явно заговорённая, и вдруг так выйдет, что, надев выправленное зарукавье, мо́лодец сможет обрести и память, и крылья.

Весь следующий день Урман, по просьбе Финиста, показывал ему те окрестные земли, куда можно было прямыми тропами дойти. По дороге поведал обо всём, что делало Никакое царство таким особенным.

— Перво-наперво, это источники вод волшебных. Они-то, пока родниками на поверхность не выйдут, и наделяют силами колдовскими земли с растущими на них растениями. Даже недра Рудных гор, где самоцветы добывают, что царство от прочих ограждают. Ну и всех тех, кто на земле живёт. Поэтому многие волшебные звери так вольготно себя здесь чувствуют. А чтобы всякие охотнички до сил колдовских не лезли, то сам край себе защиту организовал. Лихому человеку дороги в царство не найти ни по воде, ни через горы, ни лесными тропами. Не пропустит его охранная сила земли. Жизни не лишит, но и дорогу лиходею хорошенько запутает, да и обратно, откуда шёл, выведет. Конечно, злой человек, где угодно народиться может, но совсем уж негодящих землица наша не терпит. Каким бы хитрым разухабник не будет, он завсегда попадётся. Обычно таких лиходеев после учинённого суда высылают, и обратно они не возвращаются, не пускает их земля.

Негромкий басовитый голос охотника звучал с теплотой и любовью, когда он рассказывал о родной стороне.

— А простые да работящие люди хоть и с препонами, но пройдут. Земля просто так никого не впустит, пусть малую, но проверку устроит, испытания всякие, лишения на пути. Вот предок мой, пока ехал, часто с попутчиками ссорился и однажды отстал от обоза. Так он целый год каждый день одну и ту же дорогу лесную расчищал, пока гордыню свою не усмирил. Такая вот проверка у него была. А ещё как бывает: коли окажутся заморские гости с гнилым нутром, то море-окиан будет их кораблями играться. А как прибудут потрепанные корабли под стены стольного града, так и поймут все, что дела иметь с этими купцами нельзя.

— А сгинувшие откуда беруться? — спросил Финист.

— Какие сгинувшие? — удивился Урман, но вскоре сообразил: — Мы их проклятыми кличем. Ведь не по своей воле они у нас оказываются. А когда особые слова близкого родича, в сердцах да во злобе сказанные, силу проклятия обретают. И теряет тогда человек защиту не только семьи, но и родной земли. Тут-то и срабатывает волшебство, и оказываются такие горемыки у нас. Но, хоть и проклинают всех без разбора: и детей малых, и стариков ветхих, и мужей смелых, и жён скромных, только чистых душой принимает Никакое царство, чтобы не пропали они пропадом. А сколько их сгинуло без следа? Сказывают, что в царский дворец часто грамотки со всех концов приходят. Бывает, что человек одумается и ищет того, кто по его вине сгинул. Вот как с царицей нашей получилось. Её брат старший искал, жалел очень, что так поступил с нею. Но в чём заковыка — просьба найти кого есть, а пропавшие у нас не появлялись. Последней девчушка малая была много лет назад. Я ночью плач в лесу услышал, сперва думал, кому из местных сил не достало из леса выйти...

Финиста огорошила эта история. Не укладывалось у него в голове, как можно было не по злобе, а по холодному расчёту проклясть ребенка. Ведь просто чудо, что она не сгинула, что приняла её земля Никакого царства. Уж наверняка быть такого не может, что еды для девочки пожалели. Урман на его пылкие слова усмехнулся и заметил:

— А кто же теперь скажет, как там на самом деле было. Одно лишь ведомо, в тот год в степи многие без следа сгинули. Кого мор пощадил, тех бескормица добила.

Ещё Финист поразился тому, что чужеземцев называли проклятыми не только из-за способа их появления. Дело ещё и в том было, что, раз попав на земли царства, они уже не могли их без вреда для себя покинуть. Стоило только пересечь границу, как жизнь начинала медленно уходить из них безвозвратно, и даже если они немедля возвращались обратно, всё равно вскоре умирали. Вот такую цену брало волшебство за подаренную жизнь. Поэтому никогда не произносили местные жители прогоняющих слов, как бы сильно не злились.

— Вот интересно, — спросил Финист у вольготно разлёгшейся у его ног кошки, — а проклятыми только люди бывают? Ведь подобные слова любому живому существу в запале бросить можно. Узнать бы, кто из знакомцев о том ведает. Наверняка тот, кто со зверьём хорошо ладит, как лекарка та забавная. Или лучше у Ивана спросить, недаром его заклинателем кличут. Что скажешь?

Кошка лишь ухом тряхнула, взмуркнула, да перекатилась пару раз с боку на бок. Любопытство человека она явно не разделяла.

С Иваном приятельство заладилось очень быстро. Утром следующего после лесной прогулки дня Финист решил направиться в гости к Ивану и, как-то само собой сложилось, несмотря на первое неудачное знакомство с огненными птицами, взялся помогать ему на птичнике, чтобы поближе рассмотреть диковинных птиц. Приветливый мужчина был постарше и, как и Финист, пришлым в Никаком царстве, потому на все вопросы о бытовании в стольном граде отвечал спокойно, без надменности. Многое пояснял не дожидаясь, и не приставал с расспросами, что было самым ценным в общении с ним. Финисту понравился дом купеческого сына, расположенный посреди небывалого яблоневого сада. На одних деревьях уже наливались соком поспевающие плоды, другие стояли с голыми ветвями, третьи вовсю цвели. Как поведал Иван, яблоки шли на прокорм Жар-птиц, потому людям в употребление не годились. За садом издавна смотрела семья жены Ивана, чтобы Жар-птицам было куда прилетать и лакомиться яблоками. Тем более, что после этих посещений на земле оставались выпавшие огненные перья. К себе чудесные создания никого не подпускали, но именно незлобивый и терпеливый Иван сумел во временем приручить этих гордые и нелюдимые птиц, устроил курятник. Птицы прижились, даже потомством обзавелись. И через несколько лет случилось доселе небывалое: перья Жар-птиц перестали быть диковинкой, Никакое царство в который раз подтвердило славу хранителя волшебных существ, а Ивана стали называть птичьим заклинателем.

Размышления Финиста прервал звонкий девичий смех. В дальнем конце небольшой площади расположились лавки, где продавались приятные любой женщине мелочи. У одного уличного прилавка стояли три девицы и увлечённо прикладывали к себе разноцветные платки и шали, выбирая наиболее подходящие, по очереди смотрелись в зерцало, обсуждали что-то. Одна из подружек принялась обмахиваться плоским круглым веером и, насколько понял мо́лодец, делала вид, что она то застенчивая скромница, то надменная красавица. Её порывистые движения показались мо́лодцу знакомыми, и он попытался вспомнить, где мог видеть эту девушку. Ясный сокол сидел так ловко, что без помех и с удовольствием ею любовался: настолько живой, настоящей она была. Ни краски на лицах, ни жеманства, ни притворной скромности. Да и подружки её ни перед кем не красовались и веселились, не обращая ни на кого внимания. Даже хмурый купец, который до этого неодобрительно посматривал на этих щебетух, не выдержал и улыбнулся, принялся доставать из-под прилавка ленты, бусы, предлагая их померить.

Финиста настолько увлекла эта картина, что он не сразу почувствовал, как в его ладонь уткнулся чей-то мокрый нос. С превеликим удивлением мо́лодец уставился на поздоровавшегося с ним довольно крупного чёрного волчонка, и даже отчего-то на кошку посмотрел, вдруг она тоже что скажет. Но кошка молча и с достоинством умывалась и не обращала на них внимания.

— Меня на ваши поиски дядька Иван-заклинатель послал. Он из лавки уйти не может, заказчика ждёт, а я вас к нему провожу, — сообщил молодцу пушистый посыльный.

Голенастый волчонок важничал из-за успешно выполненного задания, вразвалочку шёл впереди Финиста, на ходу хвастаясь, что в первый раз быстро и ловко сумел по запаху от оставленного в лавке молодецкого опашня[3] найти среди праздной толпы незнакомого человека. Он так явно подражал кому-то из взрослых, и это было настолько забавно, что Ясный сокол не выдержал, легонько одернул мальца за кончик радостно виляющего хвоста, подхватил мигом потерявшего серьёзность щенка на руки и стал щекотать тугое пузо. Волчонок завизжал от радости, забил лапами и принялся причитать:

— Дяденька, ну пустите, дяденька... А можете за ушком посильнее почухать?

Так они и ввалились в лавку, запыхавшиеся и смеющиеся. Волчонок получил заслуженную похвалу и пирожок с мясом и сразу же убежал, а смурной Иван попросил Финиста помочь ему в одном деле.

Золотых дел мастер Оберуч рассматривал, как переливается в свете лучей полуденного солнца, льющихся сквозь большое окно, незаконченный заказ для Ивана-царевича. Готовые накосник и широкие парные зарукавья выглядели хрупкими и невесомыми, как ледяное кружево на зимних окнах. Ажурная скань, свитая из белого злата, складывалась в диковинные цветы, на лепестках которых капельками росы застыли мелкие осколки стеклеца[4]. Для коруны и ожерелья мастер уже отобрал самые крупные каменья моревода[5] и переливчатые перлы магарита[6] редкого зеленоватого оттенка. Оберуч в очередной раз с гордостью залюбовался узорочьем: пожалуй, уже сейчас можно сказать, что свадебный убор для Лыбедь-царевны станет его лучшей работой.

Мастер аккуратно убрал украшения и мешочки с яхонтами в заговоренный от воров и кованный отцом ларец, разложил по местам и запер разбросанный инструмент, листы с набросками и литые из воска заготовки. Осталось только обновить по углам мастерской схороны с цветами сорочьей стружки[7] для защиты от лихих людей, и можно домой идти. Но во воходную дверь кто-то громко и ругательно постучал. Похоже, что ногой, возможно даже обутой в подкованный тяжелый сапог. Очень уж звук гулкий и сильный шёл. Оберуч собрался прогнать незваного гостя, но по голосу признал Ивана и вспомнил, что условился с ним сегодня встретиться в лавке, чтобы отобрать перья Жар-птиц для освещения мастерской. Но так работой увлекся, что обо всём позабыл. Ювелир отпер дверь и собрался виниться, но вместо торговца его взору предстал шевелящийся на сквозняке сноп длинных, золотистых перьев, который голосом Ивана принялся укорять:

— Вот что бы я делал, ежели тебя на месте не оказалось? Мало того, что прождал целый день, так ещё бы пришлось всё это богатство обратно в лавку через торжище тащить. Принимай. Лучшие перья принёс, от новых курочек. Ярко да ровно светят, как раз, чтобы глаза у тебя не уставали. Да уступи дорогу, чего на пороге держишь, перья хоть и легкие, да уж больно неудобные, вечно в нос лезут.

В подтверждении сказанных слов послышался чей-то чих. Оберуч посторонился, и в комнату вошли двое мужчин, держащих в руках охапках аккуратно перевязанных перьев. Иван по праву давнего знакомого командовал своим помощником и хозяином мастерской:

— Оберуч, ты крышку-то сундука откинь, а ты аккуратно складывай, смотри не помни. Вот, главное, чтобы поместилось всё. Кстати, Оберуч, я тебе ко всему прочему заказчика привёл. Зовут Финистом — Ясным соколом, прошу жаловать.

Ювелир с удивлением уставился на поименованного помощника. Этот аккуратно одетый молодой мужчина, что сейчас отряхивался от налипшего пуха колпаком, за околышем которого было воткнуто невзрачное перо, совсем не походил на грязного, остервенело кричащего на его сестру басалая[8]. Особенно поразили Оберуча глаза сокола — не налитые кровью, не бешеные, а ясные, светлые, горящие детским любопытством. И не веяло от него лютой опасностью, наоборот, так и хотелось улыбнуться ему в ответ, как хорошему другу. Оберуч даже ухватится украдкой за оберег, чтобы возможные наведённые чары развеять. Но ничего не изменилось: как стоял посреди комнаты статный мо́лодец с растрёпанными льняными кудрями, так и продолжает стоять и в глаза прямо глядеть. Лишь усмешку в аккуратной бородке прячет.

— Здрав будь, Финист, — Оберуч на приветствие прижал руку к сердцу в ответ. — Какое дело у тебя ко мне?

— Да вот, взгляни, мастер, обручь погнулся, исправь, коли можешь.

Ювелир повертел в руках украшение, внимательно разглядывая, и ответил:

— Старых мастеров работа, чеканка тонкая, искусная. Полотно восстановить мне по умению и узор тоже, инструмент есть подходящий. Только вот в чём заковыка. Не кудесник я, но всё же вижу — на вещи этой заговор лежал. Скорее всего обережный, потому как такие, когда слетают, могут основу повредить. Вот видишь... Словно затёрто что-то... Это я к чему, зарукавье, как обещался, поправлю, будет не хуже чем ранее. Но я не мастер плетения обережные наводить, и станет это простой безделицей, а не оберегом тебе.

Повисшее молчание Оберуч расценил как отказ и протянул зарукавье владельцу. Но Финист схватил его за руку и спросил:

— Совсем обережных мастеров, говоришь, нет?

— Так-то мастера есть. Отец мой, кузнец славный, умеет в металл ещё при ковке нужное заклинание вплести. Мы с ним так на пару и узорочье, и посуду, и много что другого на заказ делаем. Но, чтобы исправить испорченное, другие умения нужны. А таких умельцев в иных землях искать надо, слишком редкое умение.

— Вот как... не знал. А может и знал, да забыл... Но ты всё ж исправь, будь добр. По всему выходит родовой это обручь. Пусть пока без обережных чар будет, но негоже мне такую вещь в непотребном виде оставлять и в калите носить. Неправильно это.

Оберуч на эти слова кивнул согласно. Вещь и впрямь была родовой — на полотне четко различался очерк парящего сокола, а если повертеть зарукавье из стороны в сторону, то даже казалось, что перья на крыльях от ветра шевелятся. Тонкая работа. Ему до такого мастерства ещё расти и расти. Хорошо хоть на покорёженной части узор попроще, как раз по его умениям.

— А что это за тряпица грязная у тебя намотана? — спросил ювелир.

— Так это его одна из моих куриц за палец цапнула, — подал голос Иван. — Я ему говорил: не лезть в птичник. Так не послушал.

— Тебя сокол и не послушал? Вот так и знал, что твоя слава птичьего заклинателя выдуманная.

— Ты бы это... не наговаривай, в общем. Умная птица завсегда слова понимает, это люди, пока их не клюнут, всурьёз запреты не воспринимают.

— Я лишь проверить хотел, будут перья на самих птицах обжигать али нет, — подал голос Финист.

— Вот околотень[9], коли сброшенные перья не обжигают, а только светят, то с чего бы птицам огнём пылать? Наиначе спалили бы всю округу. Хотя, что я ругаюсь, сам десять лет назад таким же глуподырым был, когда вживую Жар-птиц увидал. Всё дивился, отчего местные пожара не боятся.

— Я вначале к тем подходил, что во дворе кормились, но они не дались, вот и решил, что на насестах птицы посмирнее будут.

— Это мне ещё повезло, что ты к наседкам не полез. Как есть, городской обыватель, раз не ведаешь, что что воинственнее наседки птицы нет. Моя Рата́ица раз лису, к ней в гнездо сунувшуюся, в одиночку заклевала. Жаль, что шкуру при этом попортила...

— Давай перемотаем, загноится ещё, — прервал их дружеские подначивания Оберуч и, не дожидаясь согласия, направился к полке, где взял чистые тряпицы и склянку со снадобьем из подорожника.

— Ты его слушай, не кривись. У него матушка, знаешь, какая знатная травница? Лучшие зелья да настойки в округе делает. А сестрица его младшая, Чернава-лекарка, у матери с Арысей сызмальства на подхвате. Так что Оберуч многому наученный и пустое не посоветует.

Финист внимательно поразглядывал своего неожиданного целителя и заметил:

— Да что-то не особо ты на сестрицу похож, уж не в обиду будет сказано.

— Ты не первый, кто о том говорит, так что не обижусь. Только откуда тебе о нашем несходстве известно?

— Я пару дней назад под её надзором телёнку ногу вправлял. Как раз вот и с Иваном познакомился.

— Вот как. А что не похожа, так не родная она, её бабка с моей названными сёстрами были. Поэтому, когда Искра одна на свете осталась, её в нашу семью и отдали.

— Кто остался?

— Искра, сестра моя. Её Чернавой за цвет волос в народе кличут.

Перед взором Финиста, как наяву, встала смуглая, темноглазая лекарка, он вспомнил, как солнце расплескало огненные брызги по её косе, и как Урман рассказывал о проклятой девочке-сироте, которую степные родственники отправили в Никакое царство. И вроде как уже решился уточнить, правильно ли он предположил, но неожиданно для самого себя спросил:

— А как вы не боитесь её к болящим тварям отпускать? Она ж малёхая такая, зашибут и не заметят.

— Отчего не боимся, боимся. Да только вот какая заковыка выходит, за столько лет, что она зверей пользует, весь вред только от людей исходил. Её ни скот, ни дикий зверь ни разу не обидели, — со значением произнёс Оберуч.

— И всё равно, не девичий этот удел. Без присмотра да по грязи шастать.

— Не спорю, да только не может она иначе поступить. Уж скольких тварей от ножа избавила. Причём и волшебных, и простых. Ей Супоня-конюх ежедневно хвалитины возносит, ведь она в прошлом году жеребят Сивок от падучей спасла. Конечно, была бы она пацаном — всё нам проще. Но тут уж судьба. От такого дара негоже отказываться, кто знает, как всё обернётся; не ты, так твои потомки за это заплатят.

Оберуч успел и перемотать Ясному соколу руку заново, и прибраться, а Финист всё о чём-то размышлял. Он, не торгуясь, заплатил запрошенные за работу монеты, лишь уточнил, когда зарукавье забирать.

Из мастерской вышли все вместе, распрощались, как добрые знакомые, и разошлись. Оберуч быстрым шагом направился домой, а по дороге размышлял о том, каким разным может быть человек. Финист, которого сегодня привёл в его мастерскую Иван, не был похож на того, с кем Оберуч столкнулся на отчем дворе. Даже движения были разными, не говоря о взоре. Что же такого случилось, что спокойный, приветливый и остроумный мужчина, при их первой встрече вёл себя, как будто в него злой дух вселился?

[1] Щепетуха — модница

[2] Чеботарь — сапожник

[3] опашень — легкий летний кафтан

[4] Стеклец — горный хрусталь

[5] Моревод — аквамарин

[6] Магарит — жемчуг

[7] Сорочья стружка — Иван-да-Марья, по поверьям, служит оберегом от воров

[8] Басалай — грубиян

[9] Околотень — неслух

Глава 6

«Нужным почитается повторить, что невместно использовать сокола для сидячей охоты. Так как сие действие всенепременно приведет к гибели птицы. Налетев на большой скорости на добычу, сокол в горячности об землю разбивается».

Из книги «Традиционная птичья охота с присовокуплением картинок».

Богатая снегами зима обещала жаркое лето, уверенности в этом добавила обильная паутина по весне. Последние несколько дней солнце вставало в густом, сизом тумане, бесследно исчезающем под беспощадными лучами светила, которые за считанные мгновения испаряли упавшую за ночь влагу. К обеду от жары уже не было спасу, от неё прятались и люди, и звери. Безветренный воздух звенел от зудения висевшей плотным облаком мошки, резких криков играющих в небесах стрижей и счастливых воплей детворы, плещущейся в прохладных водах реки или на заводи Синь-озера. Над засеянными полями стояло марево, поверхность парово́й пашни медленно превращалась в потрескавшуюся корку. Все ждали перелома погоды на Соловьиный день, ведь если не прольётся дождь, то и косить на первом большом сенокосе будет нечего. Чего уж говорить о самом страшном для любого селянина страхе перед засухой, или (не доведи до этого) красном петухе…

Облегчение всё живое получало ближе к вечеру: ночи, в противу дням, были холодными, туманными. Поэтому, как только пышущее солнце скрывалось за Вороньим утёсом, на улицу выходили измученные люди и стремились за короткий срок вечерних сумерек переделать свои дела. Тех, кому не хватало затёмок[1], своим светом радовала убывающая крупная луна с частыми звёздами.

Искра была уверена – она одна во всём царстве не томиться от жары. По крайней мере, среди людей… Хотя, батюшка и старший брат тоже не страдали, но они ведь кузнецы и сызмальства день-деньской в кузнечном пекле обитаются. Потому их в расчёт брать не стоит. Девушка плохо помнила свою жизнь в степи, из памяти давно стёрлись лица родителей, но остались яркие воспоминания о густом, пригибающем к земле жаре огромного, белого солнца на выцветшем небосводе. От него не было спасения, оно не знало пощады, жаждой намертво спекало губы, наполняло голову шумом, заставляло сердце наружно биться в груди. Поэтому ныне, даже в самый сильный зной, Искра без боязни выходила под открытое небо: разве ж это жара…

А вот матушка в такую сухмень страдала, поэтому на сбор трав Арыся брала Искру. Они выходили затемно, кутались в старенькие летники, вздрагивая от пронизывающего ночного холода, и молча шли под горку по направлению к Нижним воротам, что вели из Тихого посада к Заветному лесу. Искра зачастую спала на ходу, поэтому Арыся шла чуть позади неё, чтобы успеть подхватить, коли та споткнётся. Пока же добирались до леса, колкий сырой воздух делал своё коварное дело, и проснувшаяся девушка была готова бегом нестись, чтобы согреться.

Собирать лютые коренья девице нравилось, особенно с Арысей. Матушке в травницком деле больше по душе было заниматься обработкой уже собранных растений. Она могла часами кропотливо перебирать их, выбирая лишние, негодные, грязные или засохшие. Неустанно хлопотала, чтобы всё правильно высохло и не пропало, с любовью готовила сборы, часто в них что-то меняя. А вот бродить по лесам-полям Олисава не любила, коли выходила, то завсегда определённые травы да коренья собирала, какой срок вышел – за тем в лес и шла. Её поспешнице бродить по округе без цели было по нраву. Своим звериным чутьём она находила редкие растения, выходила на заветные места. Искра благодаря таким походам узнала и увидела много интересного.

Так, третьего дня, они набрели на поляну с радужной перелёт-травой. Казалось, что вокруг летают диковинные светляки: соцветия летунца сияли в полумгле рассветного утра и стелющемся по земле тумане. Когда они сталкивались друг с другом, то издавали негромкий треск, словно горящие смолянистые поленья в печи, и распускались золотистым всполохом. Искре даже показалось, что в их движениях есть определённое согласие, и она принялась напевать вполголоса, пытаясь подобрать мелодию. Цветы перелёт-травы её, конечно же, не услышали и продолжали кружить в одном им понятном танце. Очарование происходящего нарушил выскочивший на поляну заяц. Искра с Арысей даже вскрикнули от возмущения, но уже спустя мгновение на елани никого и ничего не было: заяц ускакал прочь, а перелёт-трава, оправдывая своё название, улетела.

— Ну и не беда, что не поймали... Значит, будем считать, что на счастье увидели, раз исполнение желаний упустили.

Арыся, по своему обыкновению, любое случившееся переиначивала на добрую сторону. Плохие приметы она просто не признавала.

Сегодня они пришли на разросшуюся с прошлого года делянку ревёнки-травы. Начинался короткий сезон бурь на Восточном море, вот и запросили морские купцы этой травы набрать, чтобы свежей зашить на одежде, как оберег от утопления. Зелейницы вооружились острыми лопатками, повязали плотные повязки на головы, чтобы защититься от громких воплей выкапываемой травы, и занялись прореживанием делянки. Старые кустики просто обрезали, листочки тоже для многого сгодятся, самые крепкие молодые побеги — оставляли. Подрощенную молодь этого лета без раздумий выкапывали. Когда солнце запуталось в верхушках деревьев, два плетёных короба были доверху наполнены вяло попискивающей травой.

— Всё, пока хватит и этого, — скомандовала Арыся. — Солнышко высоко поднялось и влагу высушило, так что прогуляюсь я на Заячью елань. Посмотрю, как там после зимы прикрыш взошёл, к свадебным обрядам его много понадобится. А ты домой побыстрее беги, пока ревёнка окончательно не приснула.

— Я с двумя коробами далеко не убегу. Лучше на Ка́льчиново пастбище выйду, там у Супони табун на свободном выпасе, и наверняка помощники найдутся.

На том и порешали. Искра бодрым и звенящим шагом направилась к окраине леса, Арыся бесшумным стелющимся двинулась вглубь чащи. Лес открыл прямую дорогу, и вскоре девица любовалась заливными лугами, с которых начиналось Ка́льчиново пастбище, и, сидя на траве, ждала, когда её заприметит кто-нибудь из младших конюхов. Как и на Вайгачном лугу, лес стоял на косогоре, и с его кромки открывался просто сказочный вид на всё пространство пастбища и поймы мелкой Поворотницы. Без сомнения — самый любый для Искры вид во всём царстве. Ничто не препятствовало взору скользить по бескрайним просторам земли и небес. А людские голоса и хозяйственные звуки не мешали вслушиваться в песню самой природы: стрекот множества букашек, ржание гуляющих в отдалении лошадей, шелест высокой травы, заливистые трели поднебесных птиц и мягкий шум ветра. А ещё тягучие или терпкие травные запахи. Девушка замерла, подставляя лицо под лучи солнца, зажмуриваясь и словно впитывая в себя магию этого места, заряжаясь спокойствием и уверенностью. Раньше вечерние посиделки с матушкой и сёстрами на гульбище[2] отчего дома завсегда дарили ей похожее отдохновение, но в последнее время Искра чувствовала, что ей не хочется вкладывать старание в песни, и сам голос её стал звучать иначе. Отчего так случилось — она не знала, и это незнание её исподволь мучило, тем более, что никто, кроме её родных, ничего не замечал. Но вот уже который вечер петь ей не хотелось.

В гармоничное звучание летнего полдня ворвался посторонний звук чьего-то резкого и свистящего дыхания. Искра обернулась и обмерла от страха: на неё из леса на неверных ногах надвигался истощавший волк со свалянной шерстью и разбегающимся взглядом. Из открытой пасти набок свешивался язык, с которого на землю капала слюна. В горле рокотало глухое прерывчатое ворчание.

Зверь подобрался слишком близко, а бузинный посох Искра оставила сегодня дома и уже не раз сожалела об этом. Ведь его можно было использовать как коромысло, и так нести короба с травой, или с его помощью удержать бешеного зверя на расстоянии. Можно, конечно, бросить короба зверю на растерзание, а самой попытаться убежать, но куда? Легче всего будет бежать вниз, на просторы пастбища к пасущемуся табуну, где наверняка должны быть мужики. Но вдруг ноги не удержатся на крутом спуске? Да и как далеко она убежит... К лесу и там на дерево векшей сигануть? Для этого надо обогнуть волка и бежать вверх по взгорью... А сил хватит? Уже сейчас подняться не можешь — от страха ноги подгибаются, и сердце в горле заходится. А при любом движении все обережные подвески и бубенчики на зарукавьях шумят, и зверь лютый на этот звук ворчанием отзывается. И всё ближе и ближе, а тебе и первый шаг сделать боязно, так близко он подобрался — на расстояние рывка. Слишком долго раздумывала, упустила время...

От подступивших слёз у Искры всё расплывалось перед глазами, виделось только серое пятно. Дрожащими руками она потянулась к ремешку короба и перехватила его поудобнее, приготовля́ясь кинуть в морду зверю. В голове билось одно единственное слово: «Беги! Беги!» Хотя с чего вдруг призыв звучит мужским голосом, как-то отстранённо подумалось девушке, пока она выбирала момент. И тут словно кто-то её за руку дёрнул. Она так резко выбросила поклажу, что с той слетела крышка, и на волка обрушилась не только весьма увесистая тара, но и ворох потревоженной и вопящей травы.

«Беги!»: гремел голос. И девушка не посмела ослушаться, шустро сиганула в сторону от терзавшего короб зверя и бросилась наутёк. Как оказалось — навстречу выбежавшему из леса Урману. Он махнул на неё рукой, и она догадливо повернула в сторону, замечая, как охотник на ходу оборачивается в медведя. Но всё равно, как ни спешил оборотень, расстояние между ними оставалось слишком большим. За спиной раздался глухой лай, Искра вскрикнула от ужаса и, потеряв равновесие, упала на землю. С неба прозвенел резкий крик, и на бешеного зверя упала пестрая птица, хлопнула крыльями перед мордой, отвлекая от съежившейся девушки. Волк рычал, впустую хлопал пастью, но не мог поймать мельтешившего сокола. Искра почувствовала, что кто-то схватил её, вздёрнул и зашвырнул, как мешок, на коня. Потом она услышала: «Гони!» — и резкий звук хлопка ладони. Несмотря на скорость, ход был плавным, и Искра, распластавшись по спине, ухитрилась подтянуться и вцепиться в конскую гриву.

Благодаря отвлекающим изворотам сокола, Супоня верхом на легконогом коне вовремя успел добраться до испуганной девушки. Когда Сивка унёс Искру прочь, уже ничто не мешало расправиться с бешеным зверем. Мужчина поудобнее ухватил верную рогатину за искепище, упёрся тупым концом в землю и приготовился. Сокол резко поднялся вверх, и на волка обрушился добежавший оборотень, широким взмахом лапы он перебил зверю хребтину и одновременно отбросил его прочь, прямо на остриё рожна. Супоня отпустил рогатину с насаженным зверем и уселся прямо на траву, ноги не держали от запоздавшего понимания — могли не успеть. Близёхонько от него плюхнулся тяжело дышащий Урман. Упавший с неба сокол оседлал торчащее древко рогатины, на котором он время от времени беспокойно встряхивался и протяжно басил. От разорённого короба доносились слабые писки увядающей на солнце травы. Ране затихшие от страха стрижи и травные стрекотухи завели на разные голоса победную песню.

— О-тожь чу́дная птица, с роду не видел, чтобы ловчая, словно куропля, так мельтешила.

Урман не сразу ответил, вначале он долго разглядывал нахохленную успокоившуюся птицу, которая словно тоже поглядывала на сидящих мужчин.

— Это по всем статьям проживальщик мой, Финист — Ясный сокол.

— Ну тогда понятно, откуда догадливость человечья да птичье уменье. Только уж больно неповоротлив показался...

На эти слова Супони сокол отозвался резким клёкотом.

— Он же изранен был, али забыл? — проронил Урман. — Видать, помогли Ысины травки, раз на крыло встал... Но как впопад...

— Издалека гнал? — Супоня указал на поверженного волка.

— Нет, случаем на старый след набрёл. Насилу настиг, благо, лес помог.

— Надоть девоньку проведать да до дому проводить. Ты сам тут приберёшься?

Охотник согласно мотнул головой, Супоня поднялся, покряхтывая, и поясно поклонился.

— Великое дело мы справили, обережник.

— Благодарю, коневод, за подмогу. Рогатину я занесу, не сумлевайся.

Супоня кивнул соколу, залихватски свистнул и ушел в ту сторону, куда конь унёс Искру. Ветер ему в ответ принёс звонкое радостное ржание, услышав которое Урман облегчённо прикрыл глаза — всё хорошо, не ранена.

С умершим волком разделались быстро: охотник облил его водицей из фляжки, за считанные мгновения тело спеклось и обратилось пеплом, который был повторно полит заветной водой. Вскоре на месте, где валялся поверженный зверь, было лишь пятно выжженной земли, с лежащей поверх нетронутой рогатиной. Сокол всё это время сидел на согнутой руке Урмана и нервно переступал лапами.

— Ну что? — охотник успокаивающе погладил встрепенувшуюся птицу. — Оборачивайся, богатырь, пойдем похвалу заслуженную принимать. Ведь, кабы не твои выкрутасы, настиг бы зверь девку. Не успевал я, а вот ты сдюжил...

Сокол помедлил, но всё же сорвался с криком ввысь, откуда стремительно упал на землю и обратился в мо́лодца. Урман подошёл к нему, обхватил за плечи и смял в коротком и по-мужски неловком объятье.

— А ты медведь... — изумился Финист.

— Это ты сейчас спрашивал или утверждал, уж больно неразборчиво вышло?

Финист неопределённо пожал плечами, он и сам не знал, что именно хотел сказать. После пережитого всплеска душевного и телесного напряжения думы в голове были какими-то зыбкими, словно он напился хмельного мёда.

Пока мужчины шли к видневшейся вдали стоянке, Финист сызнова перебирал в памяти случившееся. На макушку горы он ходил уже которую денницу[3], ему нравилось наблюдать за пробуждением всего живого, скользить зорким взором по округе, рассматривать всё в подробностях, а то и примечать знакомцев, и слушать голос ветра. Финист полагал, что, надев приведённый в порядок обручь, он сможет обрести крылья, но стать соколом пока не получалось. С восходом светила, не дожидаясь наступления духоты, сокол уходил в избушку, где завтракал с домовым и Урманом.

Накануне он опять напросился к охотнику в сопровождающие, они долго бродили по лесам, встретили новых знакомцев. Уже почти под конец дня Урман почуял в лесу следы бешеного зверя и сорвался на его поиски. Поэтому сегодня ничто не мешало Финисту после ежеутреннего осмотра отправиться в гости к Ивану или пофилонить в своё удовольствие. Но сокол не уходил с горы; не обращая внимания на усиливающуюся жару, забыв о голоде, он продолжал терзать выправленное зарукавье и до рези в глазах всматриваться в просторы. И дождался.

Заприметив на краю пастбища Искру, Финист удивился: ни разу за всё прошедшее время он не видел, чтобы та гуляла по округе одна. К тому же девица слегка пошатывалась под тяжестью двух коробов. Заприметив, что на помощь лекарке уже скачет кто-то из табунщиков, мо́лодец успокоился, но в следующее мгновение задохнулся. Из леса появился волк и направился в сторону ничего не замечающей девице. В единый миг Финист оказался на самом краю обрыва, не представляя, что делать. Вокруг него яростными порывами завихрялся воздушный поток, разделяя одно на двоих отчаяние. Кричать бесполезно — на таком расстоянии никто не услышит. Даже если бежать со всех ног — не успеть, каким бы ни был волшебным лес, он не менял пути мгновенно. Искра заметила зверя за спиной, но отчего-то мешкала. Конь с всадником, хоть и нёсся на выручку, всё же не успевал. Финист взволнованно потянулся вперед, всем сердцем желая помочь. Ветер шепнул ему: «Мы успеем» — и порывисто ударил в спину.

Падал Финист вниз без страха, зажмурившись и с грязной руганью. Когда очередной порыв встряхнул его, мо́лодец раскинул руки, открыл глаза, узрел стремительно приближающиеся пики деревьев и захлебнулся воплем, который вдруг стал звучать тоньше и пронзительнее. Небесный поток услужливо подхватил его под распростёртые крылья и понёс над верхушками леса в нужную сторону. По пути сокол пару раз с непривычки проваливался, но верный друг не давал ему упасть. На подлёте Финист заметил оборачивающегося на бегу Урмана, но это удивительное зрелище стало неважным, потому как волк нагонял свою жертву. Дальнейшее слилось в дикую мешанину звуков, ощущений, неловких рывков. Птичье тело ещё плохо слушалось, крыльям не хватало сил, пару раз волк хлестал своей пастью в опасной близости. В какой-то момент Финист, подчиняясь наитию, взмыл вверх, и с облегчением подставил крылья услужливому вихрю. С безопасной высоты он наблюдал за несущимся прочь конём с мелким наездником на спине, за кончиной зверя. Когда всё было завершено, на подломившихся крыльях сокол упал вниз. Сидя на древке рогатины, он по-птичьи сквернословил, ругаясь на всех и вся. Вздрагивая вначале от накатившего запоздалого ужаса, на смену которому вскоре пришло облегчение, с толикой радости обретения крыльев и заслуженной гордости. Потому первый (на этой памяти) оборот в человека прошёл без сомнений и лишних раздумий.

Когда мужчины дошли до места, Финист бессильно рухнул на траву. Каждый новый шаг давался тяжело: уже вовсю палило жаркое солнце, все жилки в теле звенели от напряжения, а полупустые берестяные короба ощутимо оттягивали плечи. К нему тотчас подскочила взлохмаченная, в местами порванной одежде Арыся, привычным движением впилась пальцами в виски, пристально вглядываясь и шепча что-то неразборчивое. Так напугавшие при первом знакомстве золотистые глаза с изменённой зеницей в этот раз оставили его безучастным. Финист с облегчением прислушивался к себе: телесная боль ослабляла тиски, вместе с ней стихал шум в ушах. А ещё очень хотелось пить, поэтому он, не задумываясь, залпом выпил содержимое сунутой в руки чашки. Освежающий вкус ледяной воды с бежавой[4] вернул ясность и взору, и уму.

Арыся уже хлопотала над отмахивающимся от неё Урманом, коренастый и седой как лунь коневод что-то втолковывал похожему на него пареньку, рядом стоял неосёдланный крупный, незнакомой масти конь и время от времени прядал ушами и пофыркивал, так что возникало ощущение, что он тоже участвует в разговоре. Хотя, вполне мог и взаправду участвовать. Финист вспомнил, что на этом лугу паслись табуны волшебных коней.

Молодец протянул пустую чашку обратно и увидел Искру, сидевшую сбоку от него, с кувшином в руках.

— Ещё налить? — спросила девушка, без стеснения глядя прямо на него.

— Не откажусь, — Финист мгновенно выпрямился, всем видом показывая, что нисколько не устал.

Лекарка наполнила и подала посудину, пока Ясный сокол неспешно пил, сидела смирно и смотрела на спорящих травницу и охотника. Молодец воспользовался случаем и из-за края чашки с интересом поразглядывал девицу. Слишком смуглая, с резкими, непривычными чертами; глаза узкие, раскосые; губы вон кривятся, не приведи небо, если разревётся, ведь как утешать девиц он не ведает; пальцы зеленью, да землей испачканы. В отличии от первой встречи, одета как девице положено, отчего еще больше заметно, какая она всё же мелкая, взору ухватиться не за что: ни девичьих приятных округлостей, ни величавости облика. Как, например, у Ивановой жены — Любавы, вот уж где лебедь белая, услада мужскому глазу. А лекарка — воробушек малый, как есть воробушек.

— Прости меня, мо́лодец, ты едва не погиб по моей вине.

Финист порадовался, что уже всё выпил, настолько неожиданным оказалось услышанное. Уже не скрываясь, в упор уставился на девицу. Та выглядела спокойной, хотя нет: украдкой терзала вышивку на подоле запо́ны, теребила выбившуюся нитку, а в обращенных на него глазах сокол заметил смущение, а не слёзы.

— Так ведь это же именно ты могла умереть... — осторожно проронил сокол.

— Это была бы только моя вина, — перебила его Искра. — Я могла убежать, я знала, что от бешеного волка непременно надо бежать, но замешкала! А ты меня собой от зверя загородил, ты спас меня!

— А как же Урман? И коневод этот...

— Они бы справились, — уверенно заверила его девица. — Они, знаешь, сколько волков вместе за все годы положили? И не сосчитать. И бешеных, и не очень. А тут я, как болванка, застыла.

— А вот ты мне ответь, красна девица, сама-то от скольких волков бешеных в жизни убегала?

— Ни от одного допрежь...

— Экая ты нерасторопная...

Девица посмотрела на сокола непонимающе. Даже очи распахнула. А глаза не чёрные, как Финисту мнилось, а тёмные такие, с прожилками, как у ягоды смородины. Необычно... а в самой глубине страх затаённый плещется. Знакомый такой страх, только вот откуда знакомый? Где он прежде глаза эти испуганные видеть мог? Мужчина так задумался, что насилу вспомнил, о чём они речь вели.

— Ну так вот, — размеренно произнёс он. — Вот коли у тебя не менее десятех волчьих хвостов добытых было, тогда разговор другим был бы. А так тебе виниться не в чем.

— Так как же не в чем!.. Ты же погибнуть мог!

— Даже и не знаю, то ли порадоваться, что так за меня переживаешь, то ли обидеться, что совсем уж ледящим посчитала...

Финиста всё больше забавлял этот разговор, ему нравилось, с каким искренним пылом отвечала лекарка, как разгорается её взор, пламенеют ланиты. Он даже подумал, что эта малая пичужка со временем сможет, нет, не лебедем стать, но оперение сменить. А ещё у неё воля сильная, раз до сих пор не ревёт, и способна речи рассудливые вести.

Девица помолчала, что-то себе надумала и выдала:

— Переживаю-переживаю, вот даже не сомневайся. Всё же волк соколу не добыча, хотя... после битвы с дюжиной разъярённых Жар-птиц, он тебе, верно, не таким уж и грозным показался.

— Твоя правда, — помедлив, ответил Финист. — Всего один-единственный волк на издыхании, как же я мог после бесславного поражения от каких-то куриц упустить такую возможность избавиться от обвинений в трусости?..

Первой захихикала девица, тихонько так, но без жеманности; когда же Финист улыбнулся в ответ, она заливисто захохотала в голос, всплеснула руками, зазвенела бубенцами. А сокол вспомнил, как отмахивался от нападавших на него Жар-птиц, представил, как трепыхался заполошной квочкой перед мордой зверя, и закатился смехом, чувствуя при этом, что покидает его последний страх.

— Спасибо тебе, добрый мо́лодец, я ведь умирать приготовилась, а ты меня спас.

Тихие слова звучали серьезно.

— Ты почему промедлила? Договориться пыталась? Про тебя сказывают, с тобой не только волшебные твари, но и простые разговаривают.

— Наговаривают. Бессовестно. Я просто как-то понимаю, отчего тварь неразумная да бессловесная страдает. Ну и могу успокоить, чтобы к себе подпустила.

— А что, бешеный волк — не больной разве?

— Больной-то больной, — протянула Искра, — но мне Ыся сказывала, что, когда они уже на всех без разбора бросаются, лечить их не стоит и браться. Не выйдет ничего путнего... А я ей верю.

— А верно ли я понял, что это к вам на двор меня Урман принёс, чтобы ты раны мои вылечила?

— Верно, только не пригодились мои умения, ты, как в человека обернулся, так раны исчезли бесследно.

— А может наоборот, пригодились? Ведь про тебя и то вещают, что ты прикосновением способна излечить.

— Горазд же ты глупости повторять, — возмутилась зарумянившаяся Искра.

— Не обижайся, красна девица, сама же знаешь, беспамятный я, о многом мог и позабыть, но вот как правильно благодарить — помню, — с намёком произнёс Финист.

— Так благодарить не за что, а коли была бы для того причина, уместной благодарностью с тебя и взять нечего: ни продуктов ко столу, ни услуг али вещиц волшебных, гол ты, Ясный сокол.

— А ежели силушку молодецкую? — мурчащим голосом спросил Финист, и неожиданно для самого себя близко склонился к Искре, и проговорил ей прямо на ушко: — У меня её не занимать.

Девица на эти слова вздохнула тяжко, отобрала чашку и промолвила со значением:

— Это дурости молодецкой у тебя не занимать. Видать от безделья.

— Искорка, пойдём, родная, нас в город отвезут. Не стоит мать волновать, наверняка потеряла нас уже, тревожится. Благодарю тебя, Финист, что помог девоньке, — прервала их беседу незаметно подошедшая Арыся. — Но ты, хоть и полетел, всё же отвары мои не бросай пить, чтобы крылья в неподходящий момент не подвели.

Зелейница подождала, чтобы Искра отошла подальше и спросила:

— Ты за это время вспомнил чего? Или нет?

Финист отрицательно помотал головой.

— Ну что ж, соколик, будем надеяться, раз крылья обрёл, то и память проя́снится...

Уже вернулись чудо-кони, что отвозили зелейниц, кипела на костре похлёбка и собирались на полуденный отдых работники, а Финист всё лежал в тенёчке под ракитовым кустом и думал. По всему выходило, что он немного слукавил, отвечая на вопрос Арыси. Память не вернулась, но кое-что о себе Ясный сокол вроде всё же узнал. Вот с Иваном как забавно получилось. Заклинатель с его мягкой предупредительностью, ненавязчивой опекой, уверенностью в собственных поступках казался Финисту настолько родным, что он пару раз, в запарке дел называл его Рарог. Жена Ивана, раз услышав такое обращение, предположила, что это имя старшего брата или дядьки, ведь, с её слов, по всем повадкам выходило, что сокол самый младший в своей семье. А Любаве верить следовало, семейство у неё большое, со множеством разновозрастных детей, есть с кем сравнивать и выводы делать. А вот жены у него не было, в этом супруги на два голоса Финиста уверяли. И приводили тому самые весомые доказательства, только, почему-то у каждого они были разными и ни в чём не совпали.

Так что память возвращалась странными извилистыми путями, и былое исподволь давало о себе знать. Когда робкой верой, что есть у него такие близкие люди, как бабушка или Рарог. А иногда и уверенными поступками, когда сокол, не задумываясь, что-то делал или говорил. Вот как поутру, когда без подсказок понял, как в человеческий облик вернуться.

Несмотря на снизошедшую ленивую разморенность, кровь всё ещё звенела от переполняющих его чувств. Без сомнения, Финиста радовало, что он помог Искре избежать страшной участи. Да и какому мужчине не по сердцу придётся славу сильномогучего богатыря в глазах понравившейся девушки заиметь. Ведь следует себе признаться, что Искра ему по сердцу, хотя когда успела ретивое затронуть — всего второй раз видятся. Но было в ней что-то близкое, на что всё его естество отзывалось. Да, не лебёдушка, как Любава, но отчего-то глаз с неё сводить не хотелось, так бы и любовался. Особенно в те моменты, когда она улыбается, ему улыбается. И мог бы вечно речи с нею вести: задорные, лёгкие. Да просто голос её слушать. А ещё не терпится ей без утайки сказать, что дивится он умениям её и отчаянной храбрости. Что каждое утро он на вершину горы ходил, чтобы на неё хоть украдкой посмотреть, когда она в лес с Арысей идёт. Что сегодня сердце у него оборвалось, когда он за её спиной волка увидел, он так сильно даже той бездны, что каждый раз развёрзывается, когда он о прошлом думает, не боялся. И что страсть как не хотелось, чтобы уходила, ведь, только когда она рядом, у него на душе легко и покойно.

Но помимо гордости от того, что Искру от гибели спас, испытывал мо́лодец ликование, что крылья обрёл. Ведь теперь в любой миг можно было улететь из царства, Урман заверял, что препятствий в этом никаких не будет. Осталось только вспомнить, где дом его, куда он улететь может. А пока... Финист зажмурился и улыбнулся предвкушающе. Теперь он каждый день оборачиваться будет и в небесах с ветром наперегонки летать. Ведь ему к этому дню только малая толика чудес Никакого царства открылась. Оберуч-ювелир в их последнюю встречу много про богатства Рудных гор и о живущих там чудесных тварях сказывал. Иван про побережье моря-окиана вспоминать любил. Он в стольный град по берегу пешком добирался, по пути многое видел: деревушки, в которых чудной народ живет, что умеет на долгое время без последствий в глубокую пучину за магаритом нырять. Бухту, где рыба-кит на поверхности игрища устраивает, волну высокую гонит. А одной ночью Иван видел, как из моря-окиана на берег волшебная морская кобыла вышла, грива и хвост у неё словно водные струи были, а ржание подобно грому небесному. Да и поселения дальние за Болды́рьим болотом хотелось бы посетить. Там, подальше от простого люда, многие волшебные твари живут, а на самом краю, на границе с Заветным лесом избушки старых ведуний стоят. К Ягишнам соваться, конечно, не стоит, но на других волшебных зверей поближе посмотреть хочется. Тем более уже есть, к кому в гости зайти.

Финисту по сердцу пришлось бродить по окрестностям на пару с Урманом. И дело было даже не в том, что, следуя за мужчиной, можно было в течение пары часов побывать в совершенно разных местах, а в том, что охотник учил его самостоятельно слышать Заветный лес, разгадывать подаваемые им знаки, откликаться на зов. Всё это Финист вроде как умел, но явно привык полагаться на помощь верного ветра. Всё же сокол — птица открытых просторов, а не дремучей чащи. Во время этих прогулок и состоялись встречи с волшебными животными, те подходили к охотнику, вели с ним разговоры, с любопытством поглядывая на его напарника. При близком общении звери удивляли своими немалыми размерами, умением говорить по-людски и совершенным отличием от своего описания в занимательных историях. Так лиса оказалась простой в общении, но малоразговорчивой особой. Но больше всего Финисту заполнилась встреча с волками. Пока отец семейства с Урманом о чём-то балакал, волчата, среди которых был нюхослед с торжища. Щенки обступили Ясного сокола и принялись пытать его о жизни за пределами царства:

— А как правильно определить царевич перед тобой или его дядька-помощник?

— А пошто самые красивые царевны взаперти сидят и выходят на прогулку лишь, когда приходит время их воровать?

— А зачем люди верхом на волке передвигаются? У них разве коней нет?

— Вы, коли надумаете волшебных ягод собрать, то вам на Жабий остров, ровнёхонько посреди Болды́рьего болота? Тока надоть с дядькой Тартыгой напервой договориться, чтоб провёл.

— А вы не ведаете, как дядька Опаш свой хвост потерял? Нам почему-то не рассказывают, а ведь страсть как узнать охота...

— Это наш папка придумал, как старому псу на хозяйский двор вернуться. Если вам скажут другое, то не верьте — брешут. Клык даю, вот этот... Он как раз выпал.

— А почешите за ушком...

Волчата гомонили, перебивали друг друга, не вслушивались в ответы Ясного сокола, делились с ним своими нехитрыми мечтами о том, как они вырастут и непременно отправятся на волшебную службу в большой мир. И если глаза закрыть, то выходило, что эта галдящая свора молодняка ничем не отличалась от людской детворы: те же интересы, те же мечты побыстрее вырасти и быть похожим на отца. Матёрый волк, после того, как наговорился с Урманом подошёл к Финисту, назвался Прозаном и пригласил забегать к ним по-соседски, ведь не только волчатам хочется о мире за пределами царства послушать.

Урман позже, на вечерних посиделках, объяснил Финисту, что большинство волшебных зверей, в отличии от ремесленного люда, за всю жизнь не покидает пределов Никакого царства. И раньше потреба в волшебных помощниках была невелика, а ныне уж почти совсем перестали их звать. Людям не помощники, а слуги бессловесные надобны, чтобы только выполняли желания хозяйские и с советами не лезли. Но в дальних поселениях за Болды́рьим болотом ещё можно найти стариков, живших в стародавние времена, когда звери волшебные могли на историю влиять. Вот и захотелось тогда Финисту не только свои рассказы поведать, но и о чужих деяниях послушать. А теперь уж и никакой преграды для него нету. Узнать только у охотника, как до поселения добраться, и в путь, на крыльях ветра.

Съеденная наваристая похлёбка окончательно разморила Финиста. Поднявшийся свежий ветер облегчал тяжёлую голову, мысли становились всё ленивее и тягучее. Голоса обедающих в стороне пастухов и звонкий изочий[5] стрекот звучали всё глуше и тише, убаюкивали. И вот уже казалось мо́лодцу, что это шумит, играясь с разноцветной галькой, морская волна. Из васильково-синей воды показался огромный чернильно-блестящий бок чуда-юда. Рыба-кит легко выбросила из пучины свою неповоротливую тушу и с резким грохотом обрушила обратно, вздымая брызги пены. Поднявшийся вихрь подхватил птичье тело сокола, завертел его, понёс прочь от моря-окиана. Финист как мог, сопротивлялся злой силе, но крылья его не слушались. Перед глазами мелькали смутно знакомые места, небо и земля несколько раз поменялись местами, и тут мо́лодец увидел, что небесный поток несёт его прямо на хищные острия. Из горла невольно вырвался сиплый вопль, крылья взбивали воздух в стремлении спастись от неминуемой гибели, но все усилия были тщетными. Сокол раз за разом насаживался на рвущие плоть лезвия, не смея противится зову: «Любый мой, иди ко мне». Голова закружилась от тягучего черёмухового духа с примесью запаха свежей крови. Но внезапно иной голос привлёк его внимание. Он выводил мелодию без слов, но Финист услышал в набирающем звучание напеве призыв: «Улетай…» Это придало силы его крыльям, в едином порыве он поймал ветер и смог отпрянуть в сторону от окровавленных, осыпающихся с пронзительным звоном осколков. Доносящийся издалека голос стал его путеводной нитью в безопасное место. А порывы ледяного вихря словно гнали его прочь, от обрушивающегося с оглушающим грохотом окружающего мира.

Набирающий силу ветер гнал с Рудных гор на измученный безжалостным светилом стольный град царя Иверея тяжёлую, посверкивающую яркими молоньями, грозовую тучу, даря жителям надежду на скорое облегчение их мук.

[1] затёмки - сумерки

[2] гульбище - приподнятая над землёй крытая галерея богатого крестьянского дома

[3]денница – утренняя заря

[4] бежава - мята

[5] изок- кузнечик

Глава 7

Если дочь у кого родится, благоразумной матери помнить должно: что парню прощается, то девке запрещено. И потому следует неустанно заботиться о чадушке своей: любить и хранить её, давать верные наказы и поучать. А ещё помнить следует, что девичьи думы изменчивы, потому потребно стать ей наперсницей близкой, чтобы не боялась дщерь думы свои матушке доверять.

Первые слёзы пришли, когда Искра увидела из-за спины Ыси стоящую на руднуке и напряженно всматриваются в заезжающих на двор гостей матушку. Ловкая зелейница первой соскочила с коня, что-то шипящим голосом скомандовала внуку Супони и потянула вздрагивающую от сдерживаемых рыданий девушку за руку. Искра неловким кульком плюхнулась на землю, но смогла удержаться на подкашивающийся ногах и была отправлена Ысей в матушкины объятья чувствительным хлопком по гузке. Вышедшая вместе с хозяйкой Гостята увидала измызганную в грязи и растрёпанную донюшку и залилась в жалобных причитаниях. Сухой негромкий голос Олисавы быстро привел домовую в чувство.

- Мякиш, баню немедля затопи. Гостята, в травницкой котелок волшебный из сундука достань, и чтобы к моему приходу вода в нём уже кипела.

Кривая Намётка шмыгнула носом, утёрлась, хмуро переглянулась с метнувшимся на двор Дубовым Лбом и решительно потопала в дом. Между тем смекалистый Шумятка доливал в лохань свежую колодезную воду, чтобы волшебные кони освежились после пути по удушающей жаре. Ыся, не привлекая внимания, скрылась в доме и унесла короба, но перед этим успела в паре слов сообщить о случившейся безгоде, прижимающаяся к матери зарёванная Искра была способна лишь головой кивать. Вскоре на рундук с подносом вышла Есеня и, повинуясь материнскому взгляду, подошла к Павше, чтобы угостить его холодной ягодной водой и мясными пирожками. Олисава с трудом нашла в себе силы разжать руки и выпустить притихшую дочь из объятий. Расспросы подождут, вначале Искре в чувство прийти надо и себя в порядок привести. Травница отослала дочерей в горницу, сердечно поблагодарила внука Супони за проявленную заботу, не преминула подойти к волшебным коням с ласковым словом, на прощание велела Павше кланяться деду. И наряду с этим прислушивалась к до сих пор заполошно колотящемуся ретиво́му. С утра её мучило недоброе предчувствие, Олисава даже не хотела отпускать Малушку с отцом на кузню, долго спорила и вытребовала дать обещание не подпускать дочь к мехам или не ставить к наковальне. Пока хлопотала по хозяйству, старалась, чтобы Есеня всё время была на виду. За старшую дочь отчего-то не волновалась, а оно вот как обернулось.

- Матушка, сготовили мы баньку-то. Шерушка уже и венички замочил, и пар обещался мягонький нагнать.

Олисава в молчании стояла посреди двора, глядя, как Шумятка закрывает ворота, и ежилась от поднявшегося холодного ветра. Из задумчивости её вывел Мякиш, который погромче позвал её:

- Матушка, простынет банька-то.

- Да, сейчас пришлю.

Далее всё завертелось, как потоки водоверти. Пока Искра с Ысей парились, Олисава в травницкой готовила им отвары и суматошно перебирала с Есеней уцелевшую ревёнку, стремясь спасти хоть что-нибудь. Домовые шумели на кухне; не ругались, но от переживаний то у одного, то у другой из рук всё валилось. Дубовый Лоб даже подумал, что подобная волнительность ему совсем не по нраву. Да и какая может быть радость от плохих чувствований... А коли судить по напряжённому сопению Кривой Намётки, она была с ним в этом разумении полностью согласная.

Распаренных и разморенных до приятной усталости девиц ожидал ломящийся от кушаний стол, кружки с еще дымящимся успокоительным зельем и суровые взгляда Олисавы и Есени. Искра первым делом выпила настой и теперь лениво ковырялась в поданных лакомствах. Арыся молча положила на стол помятый стебелёк, на который Есеня посмотрела недоумённо, а Олисава с восхищением.

- Сава-трава, — пояснила для Есени Ыся, — оберегом служит от нападения зверя лютого. Только найти и сорвать её не всякому дано. Нашла в волосах Искорки, когда косу расчёсывала. По всему выходит, лес поделился.

Олисава разумом понимала, что ничьей вины в случившемся не было, и худого ни в коем разе не приключилось бы, с такой-то защитой. Но это знание не смягчало гнева, не утихомиривало бурю в душе. Ей хотелось кричать от возвращающейся раз за разом смятенности, от страха, который она гнала от себя каждый день, с тех пор, как маленькая Искра в первый раз подошла мечущемуся от боли здоровенному быку и безбоязненно ухватила его за ногу со словами: «Беенький, на воздик наступий». Похожий страх она испытывает каждый раз, когда Малуша в кузню отца отпрашивается. Но неизменно через себя переступает, запрещает дурное думать, чтобы беду не накликать. А беда сама пришла, откуда и не ждали.

- Раз сам поделился, то стебелек сохранить надобно, да в накосник спрятать, — решила Олисава.

- Я могу сделать, матушка, — откликнулась Есенюшка, накрывая её дрожащую руку своею.

- Сделай, родная, сделай. А похоже, что Супоня долг наконец-то отдал. Он всё сокрушался, что ничего равноценного спасённым жизням жеребят сделать не может. Вот случай и представился.

- Так там не только Супоня поспособствовал, Урман-охотник и Финист-сокол тоже свою лепту внесли, — откликнулась Арыся.

Олисава помолчала немного, въяве разглядывая свою поспешницу.

- А ты что, тоже с волком в схватку вступила? — спросила она и продолжила под недоумённым взглядом Ыси: — На тебе же места живого нет. Вся в ссадинах, синяя вон...

- Через буераки неслась, как беду почуяла, лес отчего-то прямой дороги сразу не открыл.

Женщины затихли, обдумывая сказанное. От раздумий их отвлёк возглас Гостяты:

- Искорка, донюшка, да ты уж спишь на ходу, не дело это, пойдём, я тебя уложу.

Есеня вместе с домовой помогла сестре подняться в терем, и Олисава с Ысей смогли поговорить без стеснения. Травница с пристрастием вызнала все обстоятельства нападения, порадовалась, что Финист так вовремя крылья обрёл. Женщины даже успели порешать, как именно они о случившемся расскажут Жегуле. Конечно же, все их приготовления и мудрые слова не пригодились, когда кузнец ворвался в дом и застыл в дверях с кривой улыбкой на лице. С улицы донёсся первый раскат грома.

- Да, вот сейчас появился, так появился, не то что в прошлый раз. Небесный раскат, это совсем другое дело, это вам не визжащий порося в соседнем двору, — негромко и со значением произнесла Арыся.

Эти слова и картина мирного застолья ослабили волнение Жегулы, он прошёл к столу и грузно уселся на лавку. Дубовый Лоб уже протягивал ему шкалик с наливочкой. Со двора через распахнутую дверь доносился шум первого летнего дождя и заливистый смех Малуши. Мокрую и счастливую отроковицу внёс на плече не менее радостный и промокший Вашута, за ним зашёл нахохленный и недовольный Оберуч.

- С ума оба посходили, ладно мала́я, дитё ещё, а ты-то куда? Свадьба скоро, а ты как пацан по лужам скачешь, — бурчал он.

- Мякиш, проверь баню, может еще не остыла, — приказала нахмурившаяся Олисава.

- Зачем баню, матушка, вода с неба теплая падает, как молоко парное. Вот так бы и не уходил, — пробасил довольный Вашута.

- А затем, что с тобой может ничего и не случится, а Малушу как бы трясовица не поцеловала. Переодевайтесь в сухое, а я вам отвар подготовлю.

И заново поднялась в доме суета.

Искра проснулась, когда грозовая туча, приветственно отгремев и освежив запылённый город, через Вайгачий луг ушла смотреться в воды Синь-озера, по пути щедро проливая свои воды на истомившиеся поля и пастбища. В раскрытое окно доносились песни птиц и вкусный, ни с чем несравнимый запах омытой зелени и свежести, что остаётся после плясок огненных небесных стрел. Девица сладко потянулась, до напряжения, до хруста косточек и опять свернулась клубком. Муська поглядела на неё с подоконника и решила присоединиться. Выбрала местечко, освещаемое солнышком, улеглась и тотчас же затарахтела. Здесь, в покое и тишине спаленки, можно было без опаски перебирать воспоминания об утреннем происшествии, как побрякушки на прилавке, и гадать, каким звоном откликнутся.

Поневоле на ум приходила лесная поляна с огнями перелёт-травы и Ысина присказка, что будет им счастье. Но утром на Ка́льчиновом пастбище ей не просто счастье благоприятствовало, там случилось невероятное, непостижимое чудо. Как оказалось, благодаря Заветному лесу, который по доброй воле одарил её дивом дивным. И вот сейчас Искра размышляла, случилось бы Финисту обрести крылья, ежели не задержалась бы она на косогоре, а сразу пошла к стану табунщиков. Ведь тогда не пришлось бы её из беды вызволять, а с волком Урман без малейших препон справился. А ринулся бы сокол охотнику на подмогу? А коли нет, то получается, что именно она, Искра, невольно послужила тому, чтобы Финист обрёл потерянную способность менять родовой облик. А раз так, то и нашлась веская причина для его благодарности.

- Силушку он мне свою предложил, а что я с этой силушкой делать буду? — спросила у кошки девушка.

Муська отмахнулась от непонятного ей вопроса хвостом, а Искра, мучимая нарастающим волнением, уже не могла лежать спокойно. Она вскочила с перины, прошлёпала босыми ногами по прохладному полу к открытому окну, чтобы остудить вдруг запылавшее лицо.

- А толку от его силушки? Если не ведать, что делаешь, то по дурости таких бед натворить можно.

- С кем это ты?

Неслышно приблизившаяся Есеня уселась рядышком на лавку и приобняла сестру.

- Ни с кем. Не важно...

Девушки какое-то время посидели в уютном молчании, но немного погодя Есеня взяла в руки гребень и принялась, тихо напевая, переплетать сестре косу. Искра и не противилась: мерные, уверенные движения вуечки успокаивали.

- Погляди, как тебе?

Есеня поднесла к её глазам самый кончик косы, похваляясь вплетенным косником — новым и искусно сделанным. Червлёная скарлатная[1] треугольная основа с обеих сторон была украшена пришитыми тонкими золотыми чеканными листиками, к нижнему краю прикреплены длинные цепочки с крошечными бубенчиками. Чудо как хороша.

- Недавно тебе в подарок сделала, а сегодня как раз и повод подарить нашёлся. Пока ты спала, я подкладку аккуратненько подпорола и стебелёк вложила. Нравится?

- Очень, спасибо тебе.

И Искра вновь заплакала. Но не теми горькими, страшными слезами, от которых пережимается всё внутри, и дышать больно. Эти слёзы не горчили, наоборот, от них становилось легко и хотелось смеяться радостно. Зашедшая в спаленку Олисава вначале испуганно ринулась к дочерям, но быстро разобралась в причине и принялась увещевать Искру:

- Ну, будет, ты чего удумала, а то ведь Малуша на шум прибежит и с готовностью тоже разревётся, мы же её не успокоим.

Травница села посерёдке, дочери по бокам от неё устроились и прижались покрепче. И так им всем хорошо стало, благостно. Так бы сидели, каждая о своём думая, но Искра неожиданно произнесла:

- Мне такой сон дивный снился. Будто стою я посередине поляны лесной, а вокруг меня разноцветные огоньки цветов перелёт-травы летают. А я едва пошевелиться могу, словно заколдовал кто, только сил и достало, что руку протянуть. И мне страсть как поймать этот огонёк хочется, так что принялась я петь, как третьего дня пела. А они всё вкруговую летают и летают, словно играют со мной, пока один не подлетел близёхонько и сам мне на ладонь раскрытую не сел. Я кулак побыстрее сжала, чтобы он не улетел, и только приготовилась желание заветное загадать, как всё сгинуло, а я проснулась. Так досадно: ни въяве поймать не смогла, ни во сне.

- Так может желание твоё заветное и без цветов летунца сбудется? — предположила матушка.

- Или уже сбылось, а ты и не ведаешь... — добавила Есеня.

- Не сбылось, такое не пропустишь.

Олисава на слова Искры понимающе улыбнулась: все девицы в этом возрасте о друге сердечном мечтают, надеются суженого поскорее встретить и из дома родительского по зову сердца улететь. Вот они с сестрой в невестах долго не засиделись, каждая на осьмнадцатой весне уже при муже была. Для их родителей радость была великая, что дочерей за славных людей отдали. Велесавушка первой из дома в царские палаты выпорхнула, а через год за Олисавой сваты приехали. Молодой гридь[2] царя Гороха в стольный град с посольством приезжал, да её заприметил. Вот так и уехала Олисава в чужие земли, чтобы через семилетье в родной город бобылкой с дитём малым вернуться. Недолгим замужество оказалось, и, если руку на сердце положить, то и безрадостным.

- Матушка, а как понять, что парень достойный; ведь обликом красным или речам обмануться можно, а подглядеть, каков он не на виду, не всегда получается? — спросила Есеня.

- О чём это ты? Что значит — подглядеть?

- Например, всех местных парней и девушек мы сызмальства знаем. И нрав, и привычки их нам известны. Вот послушай, мы в эту зиму, когда с Искрой на игримые[3] посиделки ходили, так я там часто не сколько рукоделием занималась, куда мне ещё и на посиделках этим заниматься, а к девчатами и парнями присматривалась. Спервоначалу ведь как? Сидим девичьим кругом, где все знакомые, я точно знаю, что и как иная сделает. Грунка хмуриться будет и ворчать: ей всегда то слишком темно, то с окна дует, то от двери холодом тянет. А вот Стеша любит болтать: трещит не переставая, обо всём расскажет в самых мелких подробностях. Но стоит только парням заявиться, так многие девушки враз переменяются, словно личины на себя надевают. Грунка из каркающей вороны в нежную горлицу оборачивается: очи широко распахнуты, голосок нежный, и плечиками так поводит, чтобы платок с них спал, и чтобы кто из парней непременно заметил и подскочил с предложением поправить. И при этом никогда на парней пришедших не смотрит, молчит, на шутки и вопросы не отвечает. А молодцы и горазды перед нею красоваться, соревнуются, кто эту несмеяну рассмешит. А Стеша, как болтала, так и болтает.

- Вот о чём ты. Странно было бы, коли на посиделках по-иному себя вели. Вспомни птиц по весне, как они друг перед другом красуются. Так и девушки, когда парню хотят понравиться, также красуются. Или ты думаешь, что ребята так не поступают?

- В том и дело, что поступают. И так забавно иногда на эти заигрывания смотреть. Но я речь не о том веду. Так вот, однажды вечером ко мне на лавку молодец присел, скорняк из Плёсовки. И занятно так о ремесле своём байки сказывал и вёл себя достойно, слова приятные сказывал, мое рукоделие нахваливал. Хоть на душу слова его мне не легли, показался он мне парнем достойным и разумным. В тот вечер он ко многим присаживался, любезничал и, в отличие наших молодцев, отличался учтивостью; местные парни ведь редко красуются, им-то это без надобности, о них всё уже известно, потому чаще ведут себя по-свойски. Мы тогда с Искрой рано ушли, ещё до начала танцев. Помнишь, тебя дядька Тюбака на заезжий двор вызвал — у его постояльца конь захворал? Когда на улицу вышли, Искра сразу вперёд убежала, а меня Шибай-вышибала на улице ждал, чтобы до дома по пути проводить. Парни за углом дома стояли, и меня на крыльце не видели, потому, наверное, и говорили без стеснения. А я услышала, как один из наших ребят этому скорняку говорит, дескать, я думал, ты только собакой лаять горазд, а ты умеешь и соловьём разливаться. Я в тот момент услышанному значение не придала, спешить надо было. А уже на следующий день, когда с Радой пошла на пристань её отца в плаванье провожать, опять того скорняка увидела. Я спервоначалу его даже не признала.

- Конечно, не признала, он же, наверняка, в шапке и шубе был, — фыркнула Искра.

- Не в этом причина. Он был совсем другим, не таким, как на посиделках. На вымоле много людей разных было, шум стоял до небес, поэтому я не всё расслышала, больше наблюдала. Как я поняла, он меха отгружал, а помощник купца на него ругался, вроде как тот против уговора поддельные[4] меха заместо сырых шкур привез. И так некрасиво этот скорняк себя при разговоре вёл, может и бранился, толком не поняла, а мне на него смотреть было неприятно. Ни учтивости, ни достойного вида. Я знаю, когда батюшка с другими мужчинами разговаривает, то он может словцо крепкое вставить, а то и прикрикнуть. Но он всё равно на себя похож. А тут...

Есеня замолчала, не в силах найти верных слов. А Олисава не стала торопить дочь, ожидая продолжения разговора. Искра на сестру не смотрела, но было заметно, что слова Есени заставили её о чём-то задуматься.

- А вскоре к ним сам купец подошёл, так скорняк этот вмиг словно переродился: как-то уменьшился и умаслился. В глаза стал заглядывать, как девушкам на посиделках, улыбаться со значением, угодливо так. Но купец на это внимания не обратил, выслушал, что ему помощник сказал и рукой махнул, дескать, забирай груз. А как только он ушёл на корабль, то скорняк вдругорядь единым мигом полностью переменился. Мне даже боязно стало, у него такое лицо страшное сделалось. Я тогда крепко удивилась, а потом стала к людям присматриваться, как они себя ведут.

- И что же у тебя вышло? — спросила Олисава.

- Что многие не меняются, когда с разными людьми разговаривают. Хотя сперва может показаться, что это не так. Вот Задора: она лишь с женщинами завсегда резкая, а коли кто мужеского полу с ней разговор заведёт, то она сразу ликом добреет. А с детьми словно светится, видно, что нравится ей с ними общаться, а когда одна остаётся и думает, что её не видят, то потухает. Басиха-лекарка всегда ворчит и ругается, но если на неё только смотреть, то видно, что она добрая, а руки у неё ласковые и аккуратные. Цыба-козлятница речи сладкие ведёт, но глаза у неё злые, и рот вечно перекошен.

Вот с мужчинами сложнее, я ведь только с батюшкой и братьями без помех вижусь, на других нет возможности пристально посмотреть. Да и не потребно это — на чужих глядеть. Но всё равно приметила, что Шабуня-бездельник на того скорняка похож. Коли ему что от кого надо, так улыбается приветливо, а стоит человеку отвернуться, то зыркает на него словно сыч из дупла. Особенно, когда его мужики угощать отказываются. А ещё Тимуйка, что на соседней улице живёт. Я думала, что они с Воятой друзья наилепшие, но если смотреть внимательно, что видно, что Тимуйка очень сильно Вояте во всём завидует. Оттого и интересно, вот как верно понять, что парень хороший. Если даже в тех, кого с детства знаешь, можно ошибиться. Или я не то надумала?

- Всё верно ты надумала. Я только дивлюсь, что так рано сама до всего дошла. И радуюсь, что дочка у меня разумница. А что до вопроса твоего: нет у меня верного ответа. Но одно могу точно сказать: больше всего тот притворяется, кому это очень потребно. Он себе волю ни в чём не даст, до последнего истинный лик скрывать будет. А за парня достойного не переживай. Ты к сердцу пока прислушивайся, а как выберешь, то мы все будем к нему приглядываться, каждый по-своему. Семья у нас большая, так и не проглядим ничего.

- К кому приглядываться? К Ясену что ли? — удивилась Искра.

- Не надо пока ни к кому приглядываться, — промолвила смущенная Есеня. — Это я просто так спросила. На будущее.

- Ну, коли на будущее... А тебе Искорка, никто не заприметился?

Старшая дочка головой замотала и так засмущалась, что Олисава невольно рассмеялась. Расцеловала дочерей и промолвила:

- Засиделась я с вами, пора уже ужин собирать. Знать бы ещё, вернётся батюшка с братьями вашими от Урмана или без них за стол садиться будем.

- А зачем они к Урману пошли? — спросила Искра.

- Его и Финиста за твоё спасение благодарить, да подарки вручать.

Олисава не спустилась вниз, а поднялась наверх, в травницкую. Арыся встретила её пронзительным взглядом. Олисава даже не стала уточнять, слышала она разговор, или нет. Слух у поспешницы был острый, звериный. При желании она могла услышать многое.

- Думаешь, зря об отце Оберуча не рассказала? Ведь такой повод был...

- Думаю, хорошо, что не пришлось рассказывать. Верно заметила, повезло, что Есеня такая приметливая да разумная выросла. Искра теперь над словами её задумается. У девочки ведь сердце отзывчивое и доверчивое. Удивляюсь, что до сих пор ни в кого так и не влюбилась. А о том, как ты в первом муже ошиблась, им знать пока рано. А после этого разговора, может, и не понадобится. К тому же, сама им пообещала, что мы присмотримся: коли одна что пропустит, то другая углядит. Не волнуйся.

Травница не ответила, лишь глаза устало прикрыла: и верно, что толку заранее волноваться. В одном была уверена: наученная горьким опытом первого замужества, она дочерей первым посватавшимся не отдаст. Когда её отец дал согласие на свадьбу с отцом Оберуча, она радовалась: и что муж у неё будет красивый, и что он при дворе царя Гороха не последнее положение занимает, и что сразу хозяйкой в дом войдёт, ведь муж отдельно от своих родителей жил. А ещё у неё сердце сладко так замирало, когда он речи ласковые с ней вёл, Ладой величал. Но стоило обжиться на новом месте, то вышло, что муж стал сильно меняться. Уже не звал её Ладушкой, не смотрел ласково. Всё чаще слышала юная Олисава упрёки, а вскоре муж и руку на неё поднял. А потом и шепотки чужие расслышала: недаром гридь царский из чужих земель жену привёз, ведь не раз он к местным девушкам из знатных семей сватался, но отцы за него дочерей отдавать не желали, потому как часто недостойно себя вёл и не всегда почтительностью отличался. Олисава теперь радовалась, когда муж надолго из дома по приказу царя в земли дальние уезжал. И научилась его настрой предугадывать, чтобы не злился, не обижал, в том ей домовая помогала. Когда понесла — всё будто в первые дни вернулось. Муж её на руках носил, любую прихоть исполнить стремился, но Олисава уже в семейное счастье не верила. Умер же он обыденно и глупо: на пиру напился сверх меры и замёрз в подворотне недалеко от дома.

Когда Олисава вернулась на родную землю, то вскоре решила жить самостоятельно. Родители к этому времени за младшим братом перебрались в Рудные горы, а во дворце у старшей сестрицы по боком жить было удобно, но скучно. В лесу травница однажды встретилась с Арысей; раньше им не по возрасту и не по умениям общаться было, но теперь нашлось, что обсудить, о чём поспорить. Так что подумала Олисава, посоветовалась с Велесавой, да и собрала вещи: взяла Оберуча в охапку, сыну доверила лапоть с Гостятой в руках держать и ушла жить в пустующий дом на самой окраине города, поближе к Заветному лесу. К красивой бобылке вскорости многие мужики с намёками стали захаживать, замуж не звали, а иное ей было без надобности. Так что всех их травница прогоняла без раздумий. Арыся знала подробности её замужества, поэтому иногда помогала разбираться с назойливыми ухажёрами. Как она узнала, что Олисаве кузнец по сердцу пришёлся, не сказывала. Но улыбалась по-доброму, когда травница при ней ухватом по полу била, чтобы погнуть посильнее, и одобрила придумку забрать на время отцовой отлучки кузнецова сынка.

Второй брак оказался именно таким, о чём Олисава мечтать уже не смела. Жегула не говорил громких слов, но каждым поступком выказывал уважение, с ним было спокойно. А со временем и любовь пришла: не юная безрассудная, при которой дыхание заходится и голова кружится; а зрелая, дающая не только уверенность в любимом, но и мудрость видеть и принимать его таким, каков он есть. Как раз такую семейную жизнь Олисава желала своим детям, но знала, что у молодых глаза слепы и доверяют лишь собственному сердцу, оттого боялась. А сегодняшний разговор позволял надеяться, что дочери окажутся мудрее её и не увлекутся одними лишь ласковыми речами.

После ужина, на который ни муж, ни сыновья не явились, Олисава наказала дочерям сидеть дома, а сама решила сходить в гости к сестре; столько всего случилось, что непременно поговорить хотелось. Малуша всё же отпросилась у матушки по улице с друзьями побегать, Арыся обещала за ней приглядеть, у зелейницы дом как раз рядом с пятачком стоял, на котором детвора любила собираться для игрищ.

Девицы, предоставленные самим себе, разместились на гульбище, с которого открывался вид на улицу, заполненную по вечернему, в кои то веки, свежему времени праздношатающимся народом. Заклонная[5] сторона неба постепенно затухала багряным отсветом. В быстро наступающих затёмках были слышны звонкие крики бегающих детей; радостный смех парней и девушек, направляющихся на главную улицу на долгожданное вечернее гуляние; протяжное, ещё далёкое, мычание и блеянье возвращающегося с пастбища стада. На дворе заскрипели открывающиеся ворота — это Гнеша направилась навстречу корове.

- Девы, отчего сидите, на гуляния не идёте? — раздался голос Рады.

Разряженная суженая старшего брата Вашуты стояла на улице в окружении не менее нарядных младших сестёр и товарок.

- Мне нездоровится, матушка велела сегодня дома сидеть. Но мы в следующий раз непременно будем, — отозвалась Искра.

- Чернава, а ты сегодня петь будешь? Уже сколько вечеров молчишь, не случилось чего? — вопросила Смеяна.

- Так по жаре сил петь не доставало.

- Значит, сегодня мы тебя услышим, раз уж гулять не идёте, то непременно спой, иначе обидимся, а парни могут и ворота снять[6].

Ручеек смеющихся девушек поспешил влиться в полноводную реку гомонящих молодых людей, и вскорости на улице уже никого не было.

Есеня помалкивала. Искра вспоминала недавний разговор и снова убеждалась, что ей во всех отношениях повезло с сестрой. Всегда, когда у самой Искры не хватало тщания понять других людей, ей на помощь приходила вуечка. Есеня раз молвила, что сестра к людям, ровно, что зверёныш неразумный относится: зла от них не ждёт, в двуличности не подозревает. А нужно помнить, что люди разными бывают. Арыся в тогда Есенины слова поддержала и напомнила, как, её саму злая притворщица обманула.

Ещё по прошлой весне Искра соглашалась и с сестрой, и с Ысей, но утверждала, что не по нраву ей от людей постоянно плохих дел ждать, что сомневаться в их добром отношении к себе не умеет, а приучаться к этому не хочет. Но время показало, что нет ничего невозможного. Это раньше, пока она отроковицей была, многие к тому, что она по округе в любое время дня и ночи бродит и зверей лечит, относились добросердечно, благодарили её или удивлялись умениям. А уж за голос как хвалили, петь просили!.. Но чем старше она становилась, тем чаще стала ловить на себе укорительные взгляды некоторых местных жителей, ревнителей правильного поведения. Девушка давно привыкла, что малознакомые люди из-за её малого роста относились к ней несерьёзно, а то и вовсе принимали за ребёнка. И оттого всегда приходили в изумление, когда понимали, что она не отроковица, а взрослая, умелая целительница и травница, и что речи у неё рассудливые, а руки умелые. Но и тогда всего лишь ахали ошеломлённо или плечами недоверчиво пожимали. Нет, чтобы восхититься знаниями, похвалить за умения, а они глядят презрительно.

А ведь Искра знает, что доля девичья не подразумевает вольности, и потому вела себя разумно, но всё равно, как бы ни старалась, находились редкие короло́бые личности, которые вместо того, чтобы заслуженно поблагодарить за излечение животины, удивлялись, отчего Искра всё не бросила это мужское занятие, а то и упрекали в недостойном, по их мнению, поведении. Вот что за глупости: что недостойного может быть в помощи твари бессловесной. Искра иногда даже нешуточно злилась на подобное двоемыслие. Ведь, как только нужда возникала — сразу же звали её на помощь. Знали, что не откажет, да и в умениях её не сомневались. Хорошо хоть нечасто слышала Искра слова хулительные, всё же многие её искренне хвалили, ни слова упрека не она от них услышала. Да и звери волшебные ей завсегда благодарны были, нет у них человеческих заморочек, что подобает, что невместно. А батюшка и вовсе не уставал ею похваляться, а на особо крикливых хулителей лишь с улыбкою глядел ласково, да полицей поигрывал, они и замолкали.

Хорошо, что Есеню так не обижали, ремеслом она владела самым, что ни на есть, правильным. Но всё же была у сестёр на двоих одна печаль. Сильно они от местных девушек отличались. Парням подавай в невесты девиц статных, чтобы в теле были. Оттого ни махонькая Искра, ни тоненькая до прозрачности Есеня до сих пор никому не глянулись. Хотя девушка себя успокаивала, что всё дело в двух старших братьях, они имели глупое обыкновение грозными псами на всех мимопроходящих парней поглядывать. А в эту зиму к ним с сестрой на вечёрках мо́лодцы с прибаутками на лавку начали подсаживаться. Правда, это происходило редко, но ведь было же, было. К тому же Искру всегда на все гуляния и вечёрки зовут. И ничего, что, пока она песни поёт, другие милуются. Хотя нет, не стоит самой себе лгать. Обидно. Вот как сегодня вечером — девушки даже и не сомневались, что она откажется петь, чтобы их развлечь. А как петь, коли на сердце тяжесть, и голос ввысь лететь отказывается. Ведь пора признаться: ой как хочется пройтись по улице под ручку с парнем, и чтобы он ей орешки в сахарной корочке поднёс, и в хоровод встать с собою позвал.

Искра пока не представляла, какой он из себя, ещё неизвестный ей парень. Но верилось, что баско́й[7] мо́лодец будет: такой же сильный, как батюшка, улыбчивый и добрый, как брат Вашута, и непременно красивый, как братец Оберуч. А главное — полюбит её пуще света белого и будет радоваться, что жена ему умелая досталась. Ведь хорошее желание, тем более, что Искра каждый день видела, как родители её в истинном согласии и доверии живут. А это значит, что у и неё так же всё может быть. Хотелось, конечно, чтобы сложилось, как у Рады с Вашутой — они друг друга давно знали, но до поры до времени сердечной склонности друг к другу не испытывали. Но как-то раз подсел брат к Раде на лавочку и проговорил с нею о разном, пока молодежь с вечёрки расходиться не стала. Через неделю Вашута девушку в хороводный круг пригласил и ленту вышитую подарил. По осени вот свадебку играть будут, а уж как они милуются, аж зажмуриться от их сияния хочется. Ыся однажды сумела её тайную печаль рассмотреть и сказала в утешение: «Каждой травке — свой срок, не торопись».

Надумала Искра по примеру старшего брата присмотреться повнимательнее к посадским, но никто из них ей не приглянулся: ни молодой парень, ни взрослый мужчина. Как и заезжие ребята из окрестных деревень. А на знакомых чужеземцев, что ей по нраву прийти могли, смотреть, получается, и не следует. Ясен-переплетчик с первого дня не скрывает, что сестрица Есеня ему по сердцу пришлась. Вот всенепременно на ближайших гуляниях пригласит её в хороводный круг встать.

А на Финиста смотреть совсем негоже, хоть и подтвердилось, что первоначальное дурное впечатление о нём ошибочное, да только женат он. Ну, почти женат. Искра слышала, как батюшка матушке пару седмиц тому сказывал: подтвердилась его история. Невеста названная к нему из города Олабуга в Никакое царство направилась, после того, как их злые силы разлучили и его в стольный град забросили. Хотя, если на самую малость забыть об этом обстоятельстве, то выходило, что Ясный сокол уж очень ей по нраву пришёлся. Разве что братец Оберуч всё же краше будет. Но что толку от этого, коли Финист судьбой своей уже не вправе распоряжаться. А краденого счастья ей не надо, каким бы хорошим не был добрый мо́лодец. И какими бы глаза его манящими не были, вот так бы и гляделась.

Поэтому и опечалилась Искра очень, когда не получилось поймать цвет перелёт-травы. Уж тогда бы она заветное желание загадала, и не боялась, что не исполнится. Такое простое девичье желание: встретить свою судьбу, только её принадлежащую.

[1] скарлатная — бархатная

[2] гридь — член младшей княжеской дружины

[3] игримые — совместные посиделки девушек с парнями, на которых молодёжь друг к другу присматривалась

[4] поддельный — обработанный мех

[5] заклонная — западная

[6] за отказ девушек выходить на гуляния парни учиняли безобразия: ворота мазали, снимали и уносили прочь.

[7] баско́й — видный красивый работящий парень

Глава 8

Коли судьба — встретишься, нет — разминешься

Если бы попросили Финиста угадать, кто из двоих сидящих в хижине за столом мужчин медведь-оборотень, то он без сомнений на Жегулу указал бы. Урман супротив его, всё равно, что кобчик против сокола. А вот зверем он был крупным, хотя в птичьем облике судить о подлинных размерах сложно.

Кузнец с сыновьями заявился вскоре после того, как гроза растеряла свой пыл и ушла, уступив место ровному дождю. Неожиданные гости ввалились в тесный домик, принесли запах мокрой земли и горелого железа и заполнили собой всё вокруг, Финист даже пожалел, что не успел сбежать на сеновал.

После неурочного дневного сна и резкого пробуждения под громовые раскаты Ясному соколу было маетно, внутри будто грязный осадок бултыхался. Всем известно: птица во сне предвещает грядущее несчастье, тем более израненная, тем более кричащая. Но как быть, коли ты сам себе приснился? Или то не вещий сон, а так воспоминания возвращаются? От недавнего благорасположения не осталось и следа. Радость обретения крыльев поблекла, гордость за совершенный подвиг сменилась досадой на нерасторопную девицу, из-за которой пришлось рисковать собственной жизнью. В голове с нарастающей силой гремела тескотуха, и Финист, едва переступив порог избы, тотчас попросил Охлопка заварить ему лечебной травы. Метнувшийся было с поздравлениями домовой осекся, вгляделся в него озойливо и ушёл к печке, бормоча что-то под нос. Финист даже не стал ждать, пока отвар остынет, заглотнул его единым махом и закашлялся от перехватывающей дух горечи. Вытер выступившие слёзы, откинулся на лавку и замер в блаженном покое, прислушиваясь, как шумит в листве затихающий дождь. Постепенно мир вокруг него прекратил вращаться, сокол даже решил, что жизнь не так уж и дурна, особенно, если плохое настроение заесть чем-нибудь, как тут пожаловали родичи Искры.

Кузнец громко пожелал мира, поприветствовал Урмана и вперил взор в Финиста. А мо́лодец почувствовал как его охватывает недовольство, подобное тому, что он на торжище испытал, когда Иван его со стольным градом знакомил. В тот день почти каждый встречный в него непременно вглядывался: кто откровенно, кто исподтишка, кто изучающе, а кто и напряжённо. Все эти незнакомые люди словно ждали от него чего-то, а некоторые боялись. А ведь он эти взгляды не только на торжище ловил. Один лишь Иван с самого первого раза смотрел на него открыто и приветливо, без умысла или страха. А ещё жена его, Любава. И всё. Нет. Искра. Ни в первую, ни во вторую встречу она не выказывала неприятия какого или опасения. Толковала с ним, пусть не как с хорошим знакомым, но свободно, себя не навязывала и не заигрывала, как многие девицы в её возрасте, в присутствии молодого парня делают.

Жегула видать понял, отчего Финист помрачнел, раз стремительно направился к нему со словами:

— Ты не обижайся на меня добрый мо́лодец, позволь к сердцу прижать да выразить мою отцову благодарность. Хвала тебе, сокол, смелости твоей, да удали. Вот, прими от меня в знак признательности. Я не без умысла тебя оглядывал, а убедиться хотел, что моё подношение по руке придётся.

Стоящий позади кузнеца улыбчивый детинушка подошел к нему поближе и вложил в руки длинный свёрток. Жегула развернул ярко окрашенную узчину и протянул принесённое растерянному Финисту — в складках виднелся оплетённый разноцветными полосками кожи хват и украшенное навершие. Освобождённый от полотна подарок оказался небольшим, всего с локоть длиной, мечом в простых кожаных укреплённых металлическими полосами ножнах, на которых кольца со шнурками для подвешивания на поясе были расположены по обеим сторонам от устья. Ясный сокол обмер весь, когда вынул меч и рассмотрел его: удобный черен, как живой, лёг ему в руку, по золотисто-бурому клинку бежал струйчатый узор, под самым огнивом на доле стояло клеймо «коваль Жегула». Боясь, что глаза его обманывают, Финист щелкнул по клинку — тот отозвался чистым и долгим звуком.

— Коли сомневаешься, у меня тут платочек имеется, почти свежий, сейчас у хозяина гвоздик ненужный попросим и проверим чин по чину, — раздался насмешливый голос кузнецова сынка.

Финист на его подколку не ответил, молча сунул ножны в руки Оберучу, решительно растолкал стоящих перед ним мужчин и направился двор. Там он замер на мгновение, подняв меч вверх на вытянутой деснице, оценивая его вес, затем поудобнее перехватил рукоять и сделал несколько пробный замахов, ощущая возникающее единение. Харалужный меч оказался воистину царским подарком, а ежели он к тому же заговоренный, то и бесценным.

Ясный сокол обернулся на стоящих у порога мужчин, но от волнения не мог и слова выговорить, только дышал шумно, будто не пару раз взмахнул, а небольшой бой провёл. Огромный кузнец рассмеялся, обратился к нему:

— Даже не смей отказываться и о цене не думай. Жизнь родного человека в волшебных поделках, али яхонтах не измерить, так что прими меч. А ещё я слово нерушимое даю: коли безгода с тобой приключится, и сил не достанет с нею справиться, на помощь приду. Но ежели ты попросишь причинённое зло сокрыть, то — не обессудь. Я человек честный, в чём лихо́м мараться не буду.

Несмотря на суровость изречённых слов, Жегула смотрел на него с отеческой верой и лаской, и Финист не выдержал:

— Я тоже слово в том даю: не обнажать этот меч для дурного и подавно не призывать тебя для неблагих дел.

Ясный сокол бережно, как дитё малое, взял оружие обеими руками и поцеловал клинок.

— Кто ж тебя учил так нескладно на оружии клясться?

С этими словами отец Искры подошел нему и сгрёб в крепкие объятия, молодец едва успел меч в сторону отвести. Когда Жегула отпустил его, то Финист с удивлением увидел, что этот большой и могучий мужчина украдкой плачет. Кузнец заметил его взгляд, по-доброму усмехнулся и направился к избушке, внутри которой уже вовсю суетился Охлопок, накрывая на стол. Подошедший Оберуч протянул ножны и промолвил негромко:

— По бате и не скажешь, но он дурные новости плохо переносит. Многое близко к сердцу принимает. Но ты поверь, нет у него обыкновения таким подарками абы кому вручать и обещать того, что выполнять не намерен.

— А меч у тебя не то чтобы волшебный, но и не совсем простой, — заметил оставшийся неназванным детинушка. — С его помощью заговорённые путы разбить можно. Отцова работа — он наговор ещё при сварке накладывает. Акромя него никто этим секретом не владеет.

Гости засиделись до поздних затёмок. Вначале, конечно, все за столом разместились, повечеряли да обсудили произошедшее. С Финиста стребовали подробный рассказ, сперва он морщился от воспоминаний и описывал всё нехотя и скупо, но Оберуч верными вопросами сумел его разговорить. Да и слушали его с превеликим интересом, особенно когда он не выдержал и поделился, что чувствовал, при первом, после повторного обретения крыльев полёте. Вашута даже рот раскрыл, словно дитё малое, которое сказку слушает. Потом охотник и кузнец принялись спорить о вещах, что лишь им были интересны, и молодцы вышли на улицу. К тому же Вашута торопился уйти: он обещал невесте не непременно быть на вечернем гулянии.

— Она у меня хоть и не обидчивая, но всё же негодно без особой причины на свиданку опаздывать. Да и соскучился я, — простодушно признался он.

— Ты же с нею утром виделся, когда успел соскучиться — поразился его брат.

— Да что вам объяснять, вот встретите лю́бую, так и будете готовы ни на шаг не отходить, ни на миг не отпускать.

— А коли ей через это надоешь? Что хорошего репейником прилепиться?

— Так когда еще не́житься, как не в это время, пока нет семейных хлопот. После свадебки другая пора наступит. А коли меня на сидёнку отправят? Я же кузнец справный. Вот и пригодятся в долгой разлуке добрые памятки. Я вот даже сейчас, когда Раду вспоминаю, так у меня и дело лучше спорится.

После этих слов его улыбка стала совсем уж широкой, так с этим выражением лица, даже не прощаясь, Вашута и ушёл.

Оберуч и Финист уселись на лавку и молча любовались на разгорающиеся на небосклоне звёзды. Ясный сокол с удовольствием отмечал, что дурное настроение, мучившее его после неприятного сна, прошло без следа. Как же ему не нравилось, что в нём так часто словно кто другой верховодить начинал: злой, неуживчивый, о людях плохо думающий. Из дома доносились то взрывы густого мужского хохота, то нетерпеливые выкрики. Охлопок не выдержал этой голкотни[1], вынес парням горячий взвар и остался с ними наслаждаться вечерней прохладой. Сам по себе завязался неспешный разговор. Домовой попросил поведать что необычное и забавное, потешить скучающего на заимке старика. И Оберуч принялся травить побасенки, рассказчик он был таким же искусным, как и ювелиром: уверенно плёл словесное кружево, вроде и описывал подробности со спокойным, даже каменным лицом, а его слушатели покатывались от смеха.

Одна история, случившаяся на днях с самой младшей сестрой, вызвала у Финиста неприкрытое удивление, он даже перебил рассказчика:

— Да неужто у вас в семье только матушка женским делом занята? Старшая сестра зверей лечит, причём, не каждый мужик на подобное способен. Младшая вообще с пудовым[2] молотом управляется...

— Ну, Искра не токмо зверьё исцеляет, она к тому же травница. А ещё сестрица Есеня есть — она мастерица знатная, полотно волшебное ткёт, нитки всякие. Мало того, у нас в царстве многие бабёнки мужским ремеслом промышляют. Я вот у Килеши-ювелирницы учёбу начинал. У неё как раз и был дар покорёженные заклинания исправлять. Ещё есть Чарыка-башмачница. Она лишь на заказ волшебную обувку создает с украшательствами всякими.

— Да, Финист, у нас хучь и немного, но есть бабоньки, что наравне в мужикам в мастерстве преуспевают, — подтвердил домовой. — Люди же не выбирают, кому какие способности достанутся.

Так, слово за слово, разговор свернул на обсуждение волшебных умений. Какое-то время порассуждали, где Финистово умение оборачиваться птицей и летать наравне с ветром пригодиться может. Оберуч заметил, что для начала не помешает проверить, а будет ли Ясный сокол превращаться, ежели он в полном богатырском облачении будет. Ну, или с мечом на поясе. Верхнее платье да сапоги ведь ему не новые выдали, а его вернули: почистили, постирали, Есеня прорехи аккуратно заштопала. А вдруг ему особая одежда нужна, заговорённая. Тут Финист представил, что могло произойти, коли утром при обороте в человека он, в прямом смысле, остался голым, как сокол. Но не успел он напредставлять себе срамных картинок, как Охлопок, отвечая на предположение ювелира сообщил:

— Да глупости это, никогда одёжа не мешает хозяину оборачиваться. Всё, что он на себя наденет, но с ним и остаётся. Хучь из полотна любого, хучь из кожи, а то и железное.

У Финиста на сердце от этих слов отлегло, и всё же он дал себе зарок, прежде чем в дальние полёты пускаться, попробовать пару раз обернуться в укромном месте. Тем более, что несколько рубах и портков новых он на торжище прикупил.

Уже давно ушли Жегула с сыном, уже улеглись на боковую хозяева — и большой, и малый, а Финист не мог сомкнуть глаз и маялся. То сено слишком колкое, то лягушки слишком громкие, то холодно, то жарко. И вообще, уже который день он не слышит вечерних песен. Надо было у Оберуча спросить, возможно, он знает что об этой певунье и о причине молчания. Ясному соколу непременно сегодня надо было услышать её голос, потому как показалось ему, что в том сне именно она его от напасти избавила, за собой позвала. Но уже и стихло всё в округе, и убывающая луна немалый путь по небосклону проделала, а голос так и не прилетел.

А утром расположение духа у Финиста не сильно-то и улучшилось. Для начала, он проспал: как выяснилось, ни Охлопок, ни Урман, привыкшие, что молодец уже который день начинает утро на горной площадке, его не хватились. Один решил, что проживальщик по обыкновению ушёл на смотровую гору, и отправился в обход без него; а второй, не дождавшись на завтрак, предположил, что мо́лодец решил разделить трапезу с семьёй Ивана.

Внезапно оказавшийся не у дел, Ясный сокол вспомнил вчерашний разговор и подумал, что, прежде чем куда-то отправляться, было бы неплохо вызнать, что он с собой в птичьем облике сможет взять и не окажется ли в конце пути в неудобном положении. Память по этому поводу упорно молчала, оставалось довериться словам Охлопка и простым размышлениям: кому, как ни домовому оборотня, знать об этом. К тому же, в стольном граде уже, наверное, не осталось никого, кто не знал бы о родовом даре Финиста, но, когда он в лавке покупал себе новую одежду, продавец даже не намекнул, что нужно что-то особенное, зачарованное.

Охлопок, выслушав просьбу мо́лодца, развил кипучую деятельность: запретил брать купленную одежду, подобрал несколько рубах и портов из своих запасов. Оказывается, был у него в хозяйстве отдельный сундук, где лежали вещи тех, кому не повезло вызвать неудовольствие Заветного леса. Обычно наказание ограничивалось несколькими часами блужданий по буреломам или заболоченным чащам, потом несчастные выходили на охотничью избушку. Их привечали, кормили, приводили в порядок и отправляли восвояси в чистой, пусть и не новой одежде. Их вещи доставались Охлопку. Рачительный домовик ничего не выбрасывал, что мог, приводил в порядок и складывал в заветный сундук. Так что выданная одежда была чистой, не зачарованной и её было не жалко, коли порвётся. Также Финист в нагрузку получил изрядно погнутый шишак, тяжелые кованые ножны и кожаный наплечник с отлетевшими бляхами.

— Сапог нету, не обессудь, — вздохнул Охлопок. — И это, ты только к ужину вернись.

На этом домовой потерял интерес к происходящему и бодро посеменил в избушку.

Для проверки Финист отправился на полюбившуюся площадку, там и не помешает никто, и вещи не пропадут. К тому же, в случае неудачи с оборотом можно будет не бояться позора. На вершине его встретил радостный порыв ветра, и непривычная, после нескольких седмиц жары, прохлада. Споро сменив одежду, молодец облачился в полученные доспехи. Шишак оказался слишком большим, он налезал на глаза и свободно болтался. Пришлось пожертвовать самой жалкой рубахой и соорудить на голове повязку, даже слегка обмять головной убор по краю. Наплечник, напротив, оказался мал, хорошо, хоть завязки были длинными. Так что вид у Финиста был явно не богатырский: в потрёпанной одежде с чужого плеча, шишак погнут, наплечник перекручен, на поясе пустые ножны, сам богатырь бос и насуплен. Хорошо, хоть камень был гладким.

Подойдя к краю, Ясный сокол пристально всмотрелся в окружные земли, чтобы найти безлюдное местечко. Берега большого озера чернели фигурками ребятни, по полям бродили работники, на пастбище виднелись табуны. Внимание мо́лодца привлекла тонкая извилистая нитка блестящей в лучах солнца речки, что выбегала из Заветного леса впадала в Синь-озеро. «Вот туда и полечу, — решил Финист. — Ежели что не так случится, сразу в лес пойду».

Обернуться в птицу получилось легко, удалой удар ногой по камню, и вот уже развесёлый ветер услужливо подхватывает его под крылья и помогает устремиться ввысь. Финист, как в небеса поднялся, то спервоначалу забыл, куда лететь хотел. Он ловил воздушные потоки, ощущал, как его ветер треплет его перья, как ловко движется послушное ему тело. Сокол то взмывал вверх, то пикировал книзу, оглашая при этом округу пронзительным отрывистым криком. На его призыв отозвался лишь Мигутка-подпасок, мальчишка бежал за ним вослед по полю и улюлюкал, размахивая руками. Когда нахлынувшее ликование утихло, сокол вспомнил о цели своего полёта и, набрав высоту, попытался найти запримеченное место. Спускаться он решил поближе к кромке, солнце уже вовсю палило, и Финисту подумал, что от земли сейчас наверняка идёт тяжелый дух испаряющейся воды.

Отступившая безгода вернулась: выглядевшая узкой, речушка оказалась с заболоченными берегами, скрытыми под высокой и колючей травой. Успевший обернуться в человека и провалившийся почти по колено в вязкую зловонную жижу, Ясный сокол еле удержался на ногах и не удержался от бранных слов. Слишком большой шишак всё же слез на глаза, но Финист не мог его поправить, так как стоило только пошевелиться, как он начинал глубже проваливаться в чавкающую грязь. Но вскоре он достиг твердого дна, скинул шишак, в раздражении отбросил его как можно дальше и пришикнул на ветер, который стараясь помочь выбраться, едва его не опрокинул. Приземлился мо́лодец неудобно, спиной к лесу, так что надо было развернуться, чтобы выбираться на твёрдую землю. Ноги крепко увязли, двигаться приходилось очень аккуратно, чтобы не упасть. «Избушка, избушка, встань к реке задом, к лесу передом», — подбодрил себя Финист, раскорячился, чтобы равновесие не потерять и мелкими движениями, преодолевая сопротивление трясины, принялся поворачиваться. Без крепкой палки это было очень трудно, приходилось напрягаться изо всех сил, поэтому мо́лодец не сразу заметил стоящую невдалеке Искру.

Лекарка опёрлась на посох и явно забавлялась увиденным. Она была одета по-степному: широкие брюки заправлены в невысокие низкие сапожки, короткая рубашка с навершником едва до колен доходят, на голове плат хитро наверчен, через одно плечо зобёнка на ремешке перекинута, через другое коса девичья, по ней солнечные брызги бегают, как по горящим углям огненные всполохи. Проказливый ветер трепал подол её одежды, играл выбившимися прядями. Финист отмер и медленно, с достоинством выпрямился, стараясь не думать о том, как выглядит в глазах девушки.

— Доброго тебе дня, Искра. Я погляжу, ты в добром здравии.

— И тебе доброго дня, Финист. Я погляжу, ты в затруднении. А что же силушка богатырская? Не помогает?

Финист приосанился, руку на пустые ножны для солидности положил и ответил:

— Так силушка богатырская не только в руках, она еще в умениях и находчивости. А в моём случае — терпении. Коли я в трясину попал, но торопиться не след.

— Поворотница река коварная, берега у неё низкие, после большого дождя завсегда разливается, — согласилась девица и предложила: — Позволь подсобить, хочу я добром на добро твоё ответить.

— Да чем ты помочь сможешь? Лучше не подходи, а то сама увязнешь.

— А я и не буду подходить, — усмехнулась Искра, — только ты не пужайся.

Финист на подобные слова даже отвечать не захотел, но посмотрел на Искру с величавой укоризной. По крайней мере, он надеялся, что со стороны это так и выглядит. Лекарка вытянула вперед десницу, пядью что-то в воздухе измерила, отступила на пару шагов, перехватила посох поудобнее и, коротко разбежавшись, метнула его. Посох пролетел низёхонько и косо воткнулся в жижу в паре локтей от мо́лодца. Он с уважением посмотрел на гордо подбоченившуюся лекарку. Деревянный посох вещь нелёгкая, так ловко его кинуть нужно суметь.

С такой подмогой дело пошло в разы быстрее, и вскоре выбравшийся Финист с благодарностью принимал у Искры баклажку с прохладной водицей. Девушка, не таясь, с любопытством рассматривала его: от грязных босых ног до взлохмаченной, перевязанной такой-то тряпкой головы. Пока пил, Ясный сокол пытался придумать, отчего выглядит как самый распоследний беспелюха[3], но ничего путнего в голову не приходило. Поэтому на вопрос о случившемся, правдиво ответил, радуясь, что краснеть от стыда не придётся, ведь он уже пламенеет от испытанных усилий:

— Я проверял, будет ли при обороте простые одежда и доспех сохраняться, вдруг пришлось бы зачарованную покупать. Вот, старье надел, чтобы не жалко было...

— А сапоги там сгинули? — участливо спросила Искра и кивнула в сторону заболоченной реки, а Финист обрадовался.

— Да, насилу себя вытащил, теперь их и не найти, верно...

— А зачем ты сюда-то в таком виде полетел? Проверил, что всё сохраняется и сменил одежду-то...

Финист замолчал, потрясённый догадкой: ему не надо было никуда лететь, взмыл бы ввысь и там же, на вершине приземлиться. И не попал бы в это болота, хотя хрен с ним, с болотом, он не встретил бы Искру в таком непотребном виде и не выставил себя в её глазах пустошным олухом. Под его тяжелым взглядом девушка осеклась и съежилась, будто в испуге. Финист как заприметил это, опомнился и самым мягким голосом, каким Жар-птиц уговаривал к себе подпустить, промолвил:

— Получилось так.

Искра совсем обмерла, а раздосадованный мо́лодец еле ругательства сдержал. Он точно не умеет с девицами общаться.

— Я не удержался, когда птицей обернулся, — со вздохом вымолвил он, стараясь не смотреть на Искру, — как только крылья раскинул, так и запамятовал обо всём на свете.

— Это знакомо, Оберуч также ничего не видит и не слышит, когда за рабочим столом ювелирничает. Поесть забывает, его даже Гостята, домовая наша, может, как ребенка малого с ложки кормить, а он не заметит. Ой, — Искра забавно так брови свела и просительно Финисту в глаза посмотрела. — Ты только не рассказывай никому, что я об этом поведала. Оберуч обидеться может.

— Не буду, не волнуйся, — тихо, чтобы не спугнуть, накрыл своею ладонью её ручку, что она ему на грудь положила. — Я тайны хранить умею.

И так хорошо ему стало, так благостно было рядом с лекаркой стоять и в глаза её глядеть, пока он не вздрогнул от пронзительной острой боли. Всё испортил укусивший его злой слепень, которому и дела не было до великой важности этого момента. В очередной раз удержав непотребные слова, Финист с сожалением отпустил руку отскочившей от него засмущавшейся девицы.

— А что же ты, красна девица, опять одна по лесам бродишь. А вдруг из леса волк выскочит, а тебя и оберечь некому?

— Ну, допустим, волк из леса уже пару минут как выскочил, а вот что ты делать будешь с пустыми-то ножнами?

Финист, не задумываясь, резко развернулся и ловко закинул Искру себе за спину. Десницей попытался нашарить меч, но ухватил лишь пояс.

— Ох, как ладно двигаешься, словно вода в реке, нашенские так не умеют, они дюже неповоротливые.

Перед ними сидел крупный волк, довольно потрепанного вида: одно ухо разорвано, шкура грязно- серая, с рыжеватым оттенком, сваленная. Голос хриплый и надсадный. Вокруг него ветер закручивался, шерсть вздыбливая, от этого зверь выглядел грозным и невольно заставлял вспомнить о вчерашнем.

— Дядька Опаш, а ты когда вернулся? Что же не зашёл, мы бы с матушкой тебе травок насобирали, чтобы и голос вылечить, и шкуру в порядок привести.

Искра попыталась метнуться к волку, но Финист ненароком так заступил ей дорогу. Серый клыкасто усмехнулся и ответил:

— Утречком и вернулся, искуснику о выполненных заданиях отчитался, да домой потрусил, а тут вы на берегу, да без пригляду. Дай, думаю, подойду поближе, чтобы никому и в голову не пришло, что́ дурного на вас подумать. А то любителей видеть, не то, что глаза показывают, много. А Искра девка хорошая, ей ещё замуж выходить. А тут я рядышком сижу, ну, словно за вами присматриваю. Да и спросить хотел, у вас что, обычай изменился, парням теперича невместно в крепкой одёже ходить?

С каждым услышанным словом у Финиста всё сильнее разгоралась злоба, он с трудом стерпел, удерживало лишь одно — волк был прав. Не знай он, что на самом деле тут произошло, наверняка, нет, не дурное подумал чего, а засомневался... Достойные молодцы в таком непотребном виде на людях не появляются, тем самым честным девицам доброе имя невольно не позорят. Финист опустил руку, которой Искру за спиной удерживал и отступил подальше в сторону. Лекарка тотчас к волку выбежала.

— Дядька Опаш, это Финист — Ясный сокол, он у охотника на заимке живёт. И за беспокойство вам спасибо. А чтобы голос вернуть, я травы вам приготовлю... у матушки спрошу... и у Ыси...

Голос девицы срывался, хоть Искра старалась говорить спокойно, но Финист видел, как она вся окаменела. Дядька Опаш поднялся и потрусил ей навстречу, но не задержался рядом, а прошёл мимо и уселся как раз между Искрой и Ясным соколом. Молодец с удивлением отметил, что хвоста у волка на самом деле почти нет. Маленький огрызок из стороны в сторону мотыляется, злость хозяина выдает.

— Я, пожалуй, тебя провожу, как раз и травки заберу. От стольного града до моей заимки путь неблизкий, не стоит дважды в такую даль мотаться.

— Я бы не сделал ничего дурного, — еле слышно прошептал Финист. — Чем скажешь, поклянусь.

— Не сумлеваюсь, — так же тихо ответил Опаш. — Токмо всё одно, негоже так себя с девицей молодой вести. Искру в обиду не дадим. Это я от всего нашего народа предупреждаю. Вот коли бы ты женихом был, было бы другое дело. Хотя даже жениху зазорно в таком виде расхаживать. От тебя к тому же вонят...

Финист лишь вздохнул с присвистом, прав волче, хоть и прибить его за такие слова хочется. Но сам виноват, раньше думать надо было.

— Я благодарю тебя, Опаш, за слова мудрые, — с горьким смирением произнёс мо́лодец, — и тебя благодарю, Искра, что помогла мне выбраться. Прости, если что не так...

— Ты бы улетал, сокол, пока никто не увидел. А я Искру прямой дорогой проведу.

— Ты только крылья береги, помни, что Ыся наказала.

В этот раз Финист даже ногою не притоптывал, в единый миг оборотился и взмыл в поднебесье. Сделал над берегом круг, чтобы напоследок полюбоваться на Искру. Она стояла на том же месте и махала ему рукой, загородившись другою от солнца. Сокол не удержался и закричал на всё небо. И была в том крике не только радость, но и досада. Так опозориться, так глупо себя повести. Намёки серого волка вызывали неприятие, осталось лишь понять, по какой причине. Словно отзываясь на его настроение, ветер обрушился яростными порывами, да так сильно, что сокол проваливался на несколько саженей вниз. «Береги крылья, мне надо беречь крылья», — забилась испуганная мысль. Полёт выровнялся, это ветер одумался и подхватил его, прошелестев что-то извинительное.

«Что же делать? У кого совета спросить? Урман в явно не помощник. Так есть же Иван, — от внутреннего восклицания Финист опять едва не провалился. — И Любава, вот кто мне подскажет, как всё по правде и по обычаю сделать и впросак перед девицей и её родичами не попасть!»

Сокол усиленно заработал крыльями, чтобы поскорее оказаться на дворе у приятеля. Но тут ветер обратно взбеленился и стал его с пути сбивать. После нескольких бесплодных попыток вырваться от принуждения, Финист клекотнул раздражённо, круто развернулся и направился к горной вершине. Дурак он, самый что ни на есть распоследний олух. Одёжа не поменяна, от него, ясное дело, нечистым духом тянет — самый раз в гости заявляться. Вредный ветер с этими обличениями согласился, взъерошил соколиные перья и, усилив напор, понёс его к желанной цели.

Ясный сокол сперва попросил лес вывести его к ручью, но грязь с берегов Поворотницы плохо отстирывалась в холодной воде, но ноги он худо-бедно отмыл, чтобы сапоги надеть, а то босиком по земле идти не хотелось. Охлопок вприщур проследил за вышедшим из леса мокрым и местами всё ещё грязным Финистом, со вздохом забрал у него узелок, кивнул лапкой в сторону низкой чёрной баньки и буркнул:

— Жди тама, щас вар принесу, как чуйствовал, что надоть.

Вымытого молодца ожидал смурной домовой, чашка каши с мясом и отвар от простуды. Наевшийся и повеселевший Финист, упреждая вопросы, принялся с хохотом и прибаутками описывать случившееся с ним происшествие. Охлопок выслушал его, время от времени укоризненно качая головой.

— Глупеня ты, ох какой глупеня. Вот словно дитё малое. Это ж как тебе повезло расти, бед не зная, коли о простых вещах не задумываешься. Это хорошо, что акромя волка никто на вас не наткнулся. Опаш хоть и ворчит порою недобро, но молчать будет. Старый он волк, мудрый, да жизнью битый.

Они ещё какое-то время помолчали, Финист принялся перебирать в памяти яркие мгновения встречи с Искрой, но вскоре его отвлёк каркающий хохот старого домового. Тот долго не успокаивался, всё пытался что сказать, но не мог и слова толкового вымолвить. Наконец, среди его всхлипов, Ясный сокол различил: «Избушка... к реке... задом... ой не могу... ой насмешил...»

К Ивану Финист направился ближе к вечеру, неся в туеске подарок от Охлопка — первые ягоды земляники. По дороге думал, как лучше с приятелем разговор повести. Всё ж не хотелось раньше времени про свои чувства к Искре говорить. И Опаш, и Охлопок правы — в некоторых вещах он поступает, совершенно не задумываясь о последствиях. Неужто он таким был, пока память не потерял? А ещё эти странные моменты, когда он в миг единый другим становится, обозлённым на весь белый мир. Вот вчера об Искорке даже недобрые мысли были, которые очень быстро и без следа исчезли. Надо бы с Арысей поговорить, сказывают, она может углядеть, есть ли порча. А раз так, то и подскажет, что можно с этим сделать.

На дворе у приятеля он застал хозяйственную кутерьму: как понял Финист из указаний, что раздавал Иван неотступно следовавшим за ним младшим братьям Любавы, у одной из наседок Жар-птиц начались проклёвываться яйца. Курочка была молодой, на гнезде сидела впервые, поэтому требовала особого пригляда. Финисту, после неудачной попытки пощупать птиц за перья, в птичник ход был заказан, да он и понимал, что скорее всего будет там только мешаться. Но, поразмыслив хорошенько, молодец решил, что ему предоставляется просто замечательная возможность поговорить с Любавой. Большинство работников сейчас в саду: кто собирает созревшие яблоки, да в амбар их относит, кто за деревьями ухаживает в той части, где те с голыми ветвями стоят. Даже со двора слышно, как батюшка Любавы там покрикивает, указания раздаёт. Другие вместе с Иваном в птичнике суетятся, что-то чистят, воду в поилках меняют, сено свежее раскладывают. А вот Любава после приветствий забрала туесок с лакомством и ушла в большой сарай, чтобы вместе с малыми сёстрами и рабочими девками собранные перья Жар-Птиц перебирать. Поэтому решил Финист на подмогу к ней пойти, заодно можно будет и разговор нужный завести. Осталось только придумать, как это получше сделать. Надоело Финисту бездумно поступать и попадать от этого в неловкие ситуации. Тем тем более, что беседа о нежных чувствах пойдёт.

На удачу Финиста, ему даже ничего и выдумывать не пришлось. Только он к сараю подошёл, как раздался громкий покрик её отца. Тот младших сыновей-отроков за отсутствие должного рвения бранил, да усердие зятя любимого в пример ставил. Ну вот как тут такой удачей не воспользоваться. Поэтому как только принялись они перья перебирать Финист и спросил:

— Ох, Любавушка, как суров у тебя батюшка, ажно каждый раз поджилки трясутся, когда он у меня работу принимает.

— Скажешь тоже, тятенька просто серьёзный. Привык ко всему дотошно относится.

— Потому Иван ему по сердцу и пришёлся, что у них отношение к делу одинаковое, верно?

— Ой, ну что ты, Иванушка как раз у тятеньки всему учился. Он ведь купеческий сын, работой тяжелой сроду не занимался.

— Зато как его знания помогли вам, когда пришла пора перьями торговать. Да и батюшка твой, верно, доволен был, что за такого молодца дочь отдаёт?

Любава не сразу ответила. Она какое-то время его поразглядывала, затем улыбнулась по-доброму и серьёзно сказала:

— Иванушке тяжело пришлось, ведь тятенька долго меня за него отдавать не хотел. У него в ту пору за душой, почитай ничего и не было, когда он в царство пришёл. Всё богатство — добрая слава отца-купца да руки работящие. Да и то, меня он не сразу заприметил, поначалу всё на Жар-Птиц любовался. Он ведь для этого к отцу в работники устроился. А вот когда у него интерес ко мне проснулся, то перво-наперво он мне знаки внимания оказывать начал.

Любава со значением посмотрела на Финиста, но заметив, что он не особо понимает, о чём речь идёт, продолжила:

— По хозяйству мне помогал, и при этом всегда слово ласковое молвил или хвалил за умения, или чем иным восхищался. А интересно как, наши парни таких слов и не знают. А чтобы я в его намерениях не сомневалась, подарки мне дарить начал: цветок поднесёт, али на торжище диковинное лакомство купленное. А потом на весёлках в кадриль пригласил. А я и согласилась, ну в знак того, что любы мне его ухаживания. Ну уж после этого он к тятеньке подошёл.

Они тогда об условиях свадебки долго рядили. К тому же Иван не захотел примаком[4] быть, хотя и понимал, что спервоначалу в усадьбе жить придётся, чтобы за Жар-Птицами следить. Почти два года на свадьбу зарабатывал, имя себе делал, землицу рядом прикупил, дом построил. За это время тятенька усилия его и старательность оценил. Поэтому и согласие меж ними взаимное. Ведь это же самое главное: любовь у одного пробудить — невелика хитрость, а вот уважение на чужой стороне трудно добывается. А уж я-то как мужем горжусь, что у него речи с делом не расходятся. Потому как на словах многое обещать можно, а вот исполнить это не все способны.

Любава замолчала, и дальше они работали, думая каждый о своём. Монотонные движения не мешали, скорее наоборот, разбирая перья Финист мысли в порядок приводил, каждой своё место, своя жердочка. Уже когда они закончили, Любава к нему подошла и проронила тихонько:

— Ты не торопись, Финист, подумай. В том, что ты славный молодец, никто не сомневается, да только разве это главное? Да и что ты сделаешь, когда к тебе память вернётся: здесь останёшься или к прошлой жизни вернёшься? Да и кто знает, есть ли у тебя дом, куда ты сможешь жену молодую привести.

— Да вроде и рано о доме, да о жизни семейной говорить. Я даже не знаю пока, нравлюсь я ей али нет. Но ты права, торопиться не следует. Но это не значит, что я не попробую.

Тут их внимание привлёк окрик радостного Ивана, который стоял на крыльце с низким коробом в руках и звал Финиста в дом зайти. На теплой кухне приятель осторожно приподнял тряпку, и Ясный сокол увидел пушистые серебристые комочки, которые едва светились в сгущающихся сумерках. Птенцы были похожи на цыплят, крупных таких, с длинными ножками и вполне различимыми крыльями. Один жарёнок как раз ими активно махал и даже пытался взлететь, распугивая сонных собратьев. Они на его потуги отвечали тихим мелодичным писком. Иван протянул Финисту кусочек чего-то светящегося:

— Держи скорлупку яичную. Дырочку сделай, шнурок вдень и носи непременно на груди, чтобы голой кожи касалась. Сказывают, что она вашей братии — птицам, помогает. До меня как весть о твоих вчерашних подвигах дошла, я сразу подумал её подарить. Похоже, что пока не можешь ты без вреда для себя крыльями пользоваться.

[1] Голкотня – шум, крики

[2] Пуд – 16 килограмм

[3] Беспелюха - неряха

[4] примак - мужчина, не имеющего собственного хозяйства и жилья, вошедший в семью богатой жены.

Глава 9

Ношу, которую тебе навязали, уже через пару шагов бросить хочется. Груз который выбрал сам, несешь, не ощущая веса.

— И вот чего сопишь, али я что не так сказал? — вопрошал дядька Опаш.

Искра всё вглядывалась в небо, провожая взглядом улетевшего сокола. На волка глядеть не хотелось. Ей было и стыдно немного, а ещё больше досадно, что он помешал. По здравому размышлению выходило, винить ей себя было не в чем: ничего дурного не сделала, наоборот, добром на добро ответила. Пусть помощь малой была, но в меру своих сил постаралась. Только при воспоминании о том, как они с Финистом рядышком стояли, а он её руку нежно так поглаживал, ей щеки вновь обжигает. И ведь ничего подобного она допрежь не испытывала. Чтобы сердце суматошно билось и в голове ни единой мысли. Искра даже зажмурилась при одном только воспоминании об этом. А подумать стоило, хотя бы сейчас. Плохо, ой, как плохо, что она забылась. Ежели Финист не помнит о невесте наречённой, то ей об этом забывать не след. Как бы сильно не понравилось ей вот так стоять, от молодца следует держаться подальше, а коли дорожки пересекутся, то помнить о чести девичьей и вести себя строго и неприступно. Как бы сильно не хотелось обратного. Искра вздохнула с сожалением, нашла в себе силы обернуться с улыбкой к волку, и спокойно, с достоинством ответила:

— Всё верно вы сказали, дядька Опаш. Да вот только я точно знаю, что ничего плохого не сделала. И не в ответе за чужие домыслы, ведь каждый любит по себе мерить. Но в вас я уверена, что вы не таковский, нет у вас привычки — напраслину на других возводить.

— Всё ж таки обиделась, на старого серого волка обиделась.

Искра подошла к Опашу и обхватила его за могучую шею:

— Ну что ты, дядечка, я же знаю, что ты за меня волнуешься. А я на пару мгновений и вправду забыла, что уже не отроковица, которой многие по малости лет прощается, а девица умная, взрослая. Просто он так забавно выглядел... — фыркнула Искра.

— Да уж я заметил, сам еле смех удержал, — ворчливо просипел волк. — Садись на спину, девица, тряхну стариной, домчу стрелой.

Дома дядьку Опаша поначалу взял в оборот Жегула. Кузнец долго с волком что-то обсуждал, расспрашивал его о новостях и слухах, которые не успели до города обыкновенными путями дойти. Когда же разговор затих, Олисава вместе с Искрой дядьку осмотрели, советов всяческих надавали и, хотя волк и отнекивался, вручили ему на прощание увесистую котомку с лечебными сборами.

Девица не стала дожидаться, когда матушка по обыкновению разговор заведёт, сама рассказала, как утро прошло, где была, кого встретила. Не таясь призналась, что могла и стороной пройти — молодец так и так бы выбрался, но стало ей любопытно, отчего Финист на болоте в таком странном виде оказался. Рассказывала обо всём и в подробностях, кроме главного — о своих чувствах. Впервые в жизни она, нет, не солгала, но утаила от матушки что-то очень важное. Хотя, какое это важное. Ведь Искра уже решила, что не будет с Финистом встреч искать, а значит, и чувства эти вскоре могут пройти. Особенно, если она, как надеялась, своего суженого встретит. Матушка ей, конечно, попеняла на излишнее любопытство, но похвалила за проявленную смекалку. На этом разговор и закончился. А ещё Искра не стала матушку разубеждать, что дядька Опаш с самого начала рядом был, пусть и малодушно это, но не стала.

Вечером её искреннее желание быть подальше от Ясного сокола началось сбываться. Ыся сообщила о намерении провести на Болды́рьем болоте седмицу-другую, чтобы успеть собрать быстро облетающий цвет багуна. После грозы установилось вёдро[1] и пришли долгожданные ветра, поэтому самое время рвать очень уж пахучие соцветия. Искра даже заикнуться не успела, как матушка предложила ей с Арысей отправиться, дескать в четыре руки они и быстрее всё соберут, и друг за другом приглядят, чтобы от аромата багуна не одуреть. Коварная это трава, ой, коварная. Нежные жемчужные цветы, собранные в крупные кисти, очень приятно пахли. Но стоило только тонким ножичком их аккуратно срезать, то запах становился тягучим, давящим. Если его долго вдыхать, могли и видения появиться. Поэтому цвет багуна непременно в ветреные дни собирали и напарника брали, с которым часто сменялись. Пока один цветы срезает, другой на отдалении да на продуваемом месте сидит и за сборщиком следит. Дурная трава, но дюже полезная. Из неё особый отвар готовили: для прояснения разума от дурмана, наведенного как зельями, так и человеческой волшбой.

Арыся с Олисавой порешали, что выходить надо до денницы и идти пешком по тропинкам Заветного леса, а по пути каких травок поискать, поэтому зелейницы быстро собрались да и легли спать затемно. А назавтра две гружёные котомками и узелками фигуры благополучно покинули город через Нижние ворота, улизнув по раннему времени от острого взора дозорного сокола.

Искра не была в Волчьем логе с прошлого лета, поэтому с интересом осматривалась по дороге: появились новые землянки, Юркий ручей в очередной раз сменил русло и теперь заканчивался шикарной запрудой, берёзовая роща на окраине заимки, где жил дядька Опаш, разрослась и радовала густой тенью, спасающей от послеполуденного зноя. Неожиданно появившихся зелейниц встречали радостно. Искра всегда была желанной гостьей на звериных землях. Уже к вечеру весть о её приходе соберет на дворе старой Патрикеевны, где обычно останавливались приезжие люди, всех, кто нуждался в лекарском догляде. Полуседая лиса, растроганная долгожданной встречей, суетилась, не зная, за что хвататься, что делать. То ли на стол накрывать, то ли сороку-балаболку приманивать, чтобы она унесла в дальние поселения замечательную новость. Арыся с усмешкой смотрела на парочку, сидевшую на крылечке: вымотанная долгим переходом Искра гладила спинку лежащей у неё на коленях единственной внучки Патрикеевны. Хитрая проныра сладко пожмуривалась от удовольствия, а усталая девица зевала.

— Рыжая, ты на стол погоди накрывать, я думаю, кружки взвара и пирожка будет достаточно. Сама погляди, котёнка моя уснёт скоро, давай-ка её уложим, как раз к вечеру выспится.

— Ой, и верно. Я сейчас на лавке накрою, слышишь, Искорка? Иди у хатку. Ой, да что делаиться, тебя не кормят, ли чё? Как была крохо́той у прошлом лете, так и не подросла ни чутка... Я вот бабку ейную как сейчас помню, ух, ста́тница была. Ну хучь голос унученьке не хужее достался, а то богаче будеть.

Искра проснулась через пару часов полностью отдохнувшей и проголодавшейся. Её разбудили негромкие голоса и манящий запах свежей выпечки. Как есть, босая, лекарка вышла к столу. Всё же среди волшебного зверья можно немного повольничать: косу не заплетать и лишь в платок закутаться. Ысенька головой покачала, но ничего не промолвила. Ей самой бывает тяжко все людские обряды и обыкновенности соблюдать. Поэтому она любила к старой лисе на несколько дней в гости сбегать, чтобы пожить на лесной вольнице, запертого зверя потешить. Все удивлялись дружбе между арысью и лисой, но старые приятельницы на чужие пересуды внимания не обращали, лишь отмалчивались и улыбались хитренько, когда их Искра раз за разом упрашивала рассказать, как они познакомились.

— Иди покушай, деточка. Как повечеряем, так и пойдут гости, — поманила её к столу Ыся.

Она сидела распоясанная, в легкой длиннополой рубашке, из-под коротких русых взлохмаченных волос виднелись остренькие ушки с чёрными кисточками. Выглядела она сейчас едва ли не младше Искры, хотя была ровесницей старой лисицы.

— И то верно, крохо́та, кушай, да хорошенько. И силушка прибудеть и мясца нарастёт. А то ить не дело это, одни косточки, — принялась причитать Патрикеевна.

— Не в пичужку корм, — усмехнулась Ыся, — уж ежели Гостята с этим не справилась, то и тебе, рыжая, не по силам задание.

В избушку вбежала лисица, промелькнула огненным всполохом и застыла на скамейке изящной фигуркой.

— Савка, вот я ужо тебе... Напужала бабку. Неужто всех в округе предупредила?

— Вот ещё, лапы сбивать. Слышите, молодняк волчий надрывается. Я лишь сделала вид, что это честь великая, о гостях рассказать, так они чуть не подралися, меня упрашивая разрешить им каждый двор известить, — с гордостью поведала Лисава.

— Ох, хитра девка, — усмехнулась Ыся, — достойная смена растёт.

В тот вечер на дворе Патрикеевны было весело и многозверно. Как и ожидала Искра, первыми на посиделки пришли молодые матери похвастаться помётом этого года. Пузатые, пока ещё голубоглазые щенки были осмотрены, их родительницы выслушали положенное восхищение их отпрысками. После кутят унесли на специально отгороженный угол двора, где они устроили потешную возню с отгрызанием ушей и кусанием хвостов.

Потом настал черёд взрослых кумушек, они несли нехитрую снедь и расставляли её на столах, заранее вынесенных на улицу. К Искре подошла лишь рыжешкурая Вучиха, чтобы показать сломанную по весне лапу. Волчица ещё прихрамывала, но кости срослись правильно, и лекарка приняла заслуженную похвалу. Обычно страдальцы либо сами в город шли к отцу на подворье, либо гонца за Искрой посылали, если что серьёзное приключалось. К Вучихе девица добиралась ночью на спинах её сыновей; молодые волки, сменяя друг друга и не жалея лап, несли её сквозь снежную бурю. Ой, какой страх она тогда претерпела, пока добирались, едва снегурочкой не стала. Под конец сыновья Вучихи за собой рудные следы оставляли, но всё обошлось. Перелом оказался простым, Искра споро лубок намотала, обработала снадобьем кровяные мозоли на подушечках волчьих лап и даже сама не простыла. Пару раз чихнула только.

За столы сели, когда с почестями привели полностью белую и подслеповатую Уверу. К ней Искра сама подошла, передать котомочку с особыми матушкиными сборами. Зрение волчихе уже не вернуть, но облегчить боль, что терзала и выкручивала старые кости, эти травы были дюже способны. Кушать Искре уже не хотелось, поэтому она всё больше слушала, что нового произошло; волшебные звери не любили в стольный град ходить: идти далеко, в самой столице слишком шумно и чадно.

Волки подошли в затёмках. Младшие выныривали из густых теней, распугивали сидящих на ветвях Иван-червецов[2] и приветственно помахивали хвостами, но к столам не шли, ждали, когда кто из старших появится. Явился только дядька Прозан, так как бирюки по обыкновению на посиделки приходить не любили. Старший брат Опаша был волком строгим и зорко следил за соблюдением традиций, но в то же время, хоть сам веселиться не умел, любил такие вот встречи, чтобы разговоры громкие и непременно песни пели. У него был сильный голос, самое то для задушевного застолья.

В тот вечер Искра, неожиданно для себя и без лишних просьб, затянула пронзительный напев. Так её захотелось выразить всё, что она чувствует, как ей хорошо, когда сидит окруженная этими сильными волшебными существами, смотрит в глубокое ночное небо, ощущает давно потерянное спокойствие, а в душе трепещется сокровенный огонек надежды на близкое чудо.

Её голос летел стремительной птицей, что купается в воздушных потоках бескрайнего небесного простора. Выделывал коленца, набирал всё новую высь и падал с неё с такой лёгкостью, что у слушателей захватывало дух. Вскоре в её мотив стал вплетаться низкий, рокочуший звук, уверенный, душевный — это Прозан постепенно разворачивался на всю мощь. И если Искра рассказывала о мгновениях радости и вызывала у слушателей мечтательную улыбку, то песня вожака была о вечном, о том, что составляет смысл жизни, соединяла присутствующих невидимыми скрепами, даря чувство защиты и единения. Вскоре к этому напеву без слов стали присоединяться новые голоса. Волчицы дополняли девицу, пусть пели не так искусно как она, но от этого мелодия не становилась хуже; волки усиливали своего вожака.

Ыся сидела с прикрытыми глазами и всем телом вслушивалась, как им отвечает земля. Что-то глубинное, могучее проснулось, взметнулось с порывом ветра, что подхватил огоньки Иван-червецов и закружил их над сидящими в причудливом хороводе. И вот зазвучали шелест листвы и звуки ночных сверчков, вначале тихо и неловко, но со временем выровнялись, обрели силу, и стало невозможно различить, чей голос звучит: зверя, природы или хрупкой человеческой девицы.

Замолчали все разом, лишь ветер какое-то время поигрался последними отголосками. Наступившую тишину никто не решился нарушить, поэтому разошлись молча. Искра даже не заметила, как опустела поляна перед избой. Ыся с Патрикеевной бесшумно убирали со стола, а она сидела на высоком крыльце, прижимала к себе всё еще дрожащую от пережитого Лисаву, роняла редкие крупные слёзы и смотрелась в небесную ночную высь, где огоньки светлячков притворялись далёкими звёздами. Как же ей не хватало песен, как же это хорошо, когда можно вот так высказаться, выплакаться, облегчить душу и найти успокоение.

Утром зелейницы поднялись в хорошем настроении. Искра беспрестанно напевала, пока они собирались и завтракали. Как оказалось, дядька Прозан выделил им двух провожатых из старших сыновей. Всё же опасное это дело — по сплавням[3] ходить. Многие тропки настолько неприметны или коварны, что можно и провалиться. А так и не страшно будет, сыновья у вожака сильные: если что и короба донесут, и сгинуть не дадут.

День выдался на загляденье: не жаркий, легкие облака солнышко закрывают, свежий ветер, как по заказу, хорошо так в одну сторону дует. Зелейницы вначале даже собирались не караулить друг друга, а совместно сбором заняться, но Арыся всё же решила не торопиться и судьбу не испытывать. Поэтому до полуденной жары неспешно срезали пахучий цвет, а после обеда и короткого сна, шли обратно, высматривая и собирая некоторые травы.

Так спокойно и размеренно побежали дни. Поутру уходили на болото, откуда после обеда возвращались с полными коробами и до вечера разбирали собранные травы и цветы, раскладывали их на просушку. Иногда на двор Патрикеевны приходили недужные, хотя большинству из них серьёзная помощь была не нужна, всё же волшебные звери обладали отменным здоровьем. Искра каждого расспрашивала и осматривала. Но всё же приходили больные, которым потребовалось лечение. С этими девица возилась взаправду. Молодому волку смазала заживляющим снадобьем и крепко перетянула ушибленную грудину — бедолага неудачно упал с песчаного склона. А парочке медвежат под яростное сопение их матушки помогла извлечь застрявшие в носах пчелиные жала. Если сладкоежки надеялись, что боевое ранение избавит их от выволочки, то их явно ожидало горькое разочарование. Искра долго ещё слышала, как медведица недовольно выговаривает отпрыскам за их глупый поступок.

Беда приключилась в последний день их гостевания, ближе к обеду. Зелейницы на дворе упаковывали заготовленные лютые коренья в берестяные короба, Искра на пару с Лисавой распевали песни-потешки, на ходу придумывая новые куплеты. Шум за околицей обрушился на них внезапно, будто кто-то отдал команду: «Бестолковые восклицания за-аа-во-ди...»

Первым появился покрытый грязью, старыми репейными головками и мелкими веточками, шатающийся от явной усталости дядька Опаш. На него все уставились с удивлением: волк был впряжен в самодельную волокушу, на которой лежал такой же грязный волк. На отдалении, с трудом переставляя лапы, ковыляла троица переярков[4] разной степени побитости и чистоты. Замыкал процессию не менее грязный Финист, лишь кудри на солнце золотом горят, с чёрным волчонком на руках. Шли волки молча — причитали сопровождающие их перепуганные молодые волчицы.

Подруги, с их богатым жизненным опытом, не медля, принялись хлопотать. Лиса раздавала указания волчицам и внучке, Арыся метнулась в избушку за травами. Искра поспешила налить в котелки колодезной воды, шепнула заветные слова и вскоре на поверхности появились первые пузырьки — хорошо, что батюшка в свое время подарил Патрикеевне несколько таких волшебных поделок — да принялась пострадавшего ощупывать.

Измученных волков и Ясного сокола осмотрела Арыся, ничего серьезного, кроме усталости и упадка сил не нашла, а потому напоила водой и устроила на пару с Патрикеевной дознание. Переярки, пользуясь тем, что Прозана нет, юлили и отмалчивались. Опаш, как упал без сил, так пока был не в состоянии что-либо говорить. Поэтому все с надеждой обратились к Финисту.

— Я утром с заимки вылетел, Урман попросил куму Тартыге сверток доставить. Лечу себе, приметы выглядываю, чтобы с пути не сбиться, как вижу, посреди гривы[5] кто-то шевелится, так я пригляделся — оказалось, волк в бочаг[6] попал, ворошкается, выбраться пытается. А около него волчонок скачет окрестным лягушкам на зависть. Ну, так я и спустился на подмогу, да едва сам рядом с ним не провалился, уж больно топкое место оказалось.

Финист отстранённо ронял скупые слова, словно не о себе рассказывал, при этом неотрывно и напряженно глядел на Искру, всё еще хлопотавшую над принесённым волком. На его коленях свернулся дрожащим клубком волчонок, уткнувшись носом в большую мужскую ладонь.

— Волка-то я вытащил, волокушу соорудил, хорошо, что меч с собою взял. Катырка путь-дорогу указывал, а вскоре Опаш на помощь прибёг и других привёл.

Молодец замолчал, Арыся уставилась на него и требовательно уточнила:

— И это все?

— Нет, шапку я к тому же потерял, вот незадача, — ровным голосом ответствовал Финист.

Подруги переглянулись — им явно что-то недоговаривали, а то и откровенно лгали. Патрикеевна поднесла волчонку миску с кусками мяса, но тот даже носом на это не повёл. Лисица лизнула его, успокаивая, и нежным елейным голосом спросила:

— Катырушка, унучек, а расскажи бабушке, что случилось-приключилось, как же так вышло, что братыш твой у ямину угодил, чи дурной он в зыбняк[7] суваться?

— Это он меня вытаскивал, я думал, что пройду, а не прошёл, — еле слышно ответил волчок.

— От оно как, — протянула лисица, — а эти шкурята откель взялись.

— А я их позвал на подмогу, они и не прибёгли, — подал голос очнувшийся Опаш, — мне сложно отказать, ты же знаешь. Так по очереди Коську и волокли.

— А чё ж они такие набузганные[8]?

— А то мне неведомо.

— Катырка, а кто тебе ушко так искусно залатал? — вмешалась в допытки Арыся.

— Я и залатал, — вымолвил Финист, всё так же неотрывно и с затаённой тоской глядевший на Искру.

— Вот уж не подозревала у тебя, соколик, таких умений, — подметила залейница.

— А что тут уметь — на ухо воды целючей из баклажки ливанул, да указание иголке дал, она и заштопала.

— Иголке?

— Ну да, на торжище иголку купил, которая сама одёжу шьёт, — Финист с насмешкой посмотрел на Арысю. — Боялся, конечно, но ведь ты же исправишь, коли что не так...

Ыся всмотрелась в сокола: за то время, что минуло с их встречи на Ка́льчиновом пастбище, он очень сильно поменялся. Исчезли следы неумелой волшбы, весь он выровнялся, расправился. Если ране вел себя как отрок-несмышлёныш, в сказку попавший, да и поступал, порой, соответственно, то теперь перед нею сидел взрослый, уверенный мужчина, с цепким взглядом хищной птицы. «Так вот ты какой: Финист — Ясный сокол», — подумала Арыся и на миг позволила своей кошке янтарём глаз выглянуть, чтобы не забывался соколик, ведь не с простой бабой разговаривает. И он опомнился, голову уважительно склонил, да вымолвил примирительно:

— Просто ухо кровило сильно, так чего мальца зря мучить.

Катырка на это ему руку лизнул и взвизгнул еле слышно. А Финист встрепенулся и взором посветлел — к ним подошла опечаленная Искра.

— У Коськи лапы задние повреждены и, похоже, одна кость нехорошо так сломана, но не это главное, у него что-то в бедре застряло, глубоко, я так достать не смогу — резать бы. К тому же рана уже воспалилась, так и так чистить.

Все разом замолчали: и суетящиеся волчицы, и тихо переругивающиеся между собой переярки, застыла на крылечке непривычно серьёзная Лисава.

— Так зачем дело стало? — мягким бархатным голосом спросил Финист. — Я слыхивал, ты в таких делах дюже искусна.

— Интру́мент дома остался, — едва не плача ответила Искра, — я не думала, что понадобится. Всегда брала, а он не пригождался, вот этим разом и не захватила.

Встрепенувшегося молодца Арыся окоротила одним лишь взглядом, подошла к девице и сама приобняла её. На руках у Финиста забарахтался и жалобно заскулил Катырка:

— Дяденька, ну как же, дяденька... пустите, дяденька...

— Если послать, то надо того, кто в городе бывал и двор твой найти сможет. И то лишь к ночи вернётся, путь долгий, к тому же обратно уставший побежит, — прохрипел Опаш. — Надоть узнать, может, кто из наших в городе, тогда подмена будет. Я бы сам побежал, но сил недостанет...

— Акромя инстру́мента тогда уж и перья нужны, — зачастила Искра. — Ночью ведь посланник вернётся, при свечах мне темно будет, а до утра ждать негоже.

— Так зачем по земле бежать, коли есть птица? Дозволь, красна девица, тебе помочь. Быстрее ветра слетаю, всё, что скажешь, принесу.

— Охолонись, ты чего удумал, ты хоть представляешь, куда лететь? Да ты когда на крыло встал? Надорвёшься — и себя погубишь, и Коське не поможешь... — зашипела Арыся.

— Да, знаешь ли, жалко: я зря ли этого дурня из бочагины вытаскивал, на себе без малого пару верст тащил, в упряжку конём впрягался?

Голос Финиста звучал задорно, даже небрежно и улыбался он светло, а глаза были злыми. Он подошёл к лежащему волку и отпустил вырывающегося Катырку. Тот подбежал к беспамятному брату и принялся его вылизывать. Ясный сокол посмотрел на них какое-то время и обернулся со словами:

— Искорка, ты объясни мне, куда лететь, я найду, не сомневайся, и принесу всё. Ведь не в когтях поклажу нести, ты же помнишь: всё, что на мне при обороте будет, с тем и прилечу.

Искра долго смотрела на него. И выглядела она в этот миг серьёзно и спокойно, и не в пример старше, чем была.

— Ты же понимаешь, что это не шутки? — спросила она.

— Понимаю, ладушка, понимаю, — подтвердил Финист, — поверь мне, выполню, не подведу.

— Я в таком разе записочку напишу. Коли дома никого не будет, тогда Гостяте отдашь. Она точно знает, где что лежит.

Девица убежала в избу, а Ыся на Ясного сокола насела:

— Ты когда отвар в последний раз пил, только правду говори, не плутуй, я не девица, передо мной красоваться не след?

— Так поутру и пил, сестрица, Охлопок за эти делом бдит.

— Какая я тебе сестрица? Ты чего городишь?

— А как мне к тебе обращаться? Для тётушки молода слишком, не бабушкой же тебя — величать?

— Что ж, внучек, — прошипела зелейница, — я тогда, по-родственному, сейчас тебе кой-чего особого заварю, чтобы сил достало наравне с ветром лететь.

Арыся отошла к уличной печурке, на приступке которой стояли волшебные котелки, и принялась там шуршать. К Финисту подошла Патрикеевна с миской варева.

— Откушай, мо́лодец, в коем разе язык дурной займёшь. Сил много потерял ли? Шо наших не бросил — хвалю, а вот почто к кошке цепляисся? А? Не стоит, соколик, ой, не стоит. Ты об том подумай: коли всё сладится, то будет эта кошка птенцов твоих нянчить.

— О чём вы, матушка? — проговорил с натугой Финист, как не подавился от удивления, и сам не понял.

— А об том, соколик, что бабушка хучь и старая, да не слепая. Тебя заместо перьев Жары можно использовать, светишь, что ясно солнышко.

Финист ошарашенно помолчал, но решил не спорить и доесть похлебку. Он и вправду сильно выложился: тащить из зловонного болота крупного и довольно увесистого волка, пытаясь при этом самому не утонуть, та ещё забава. А мокрый опашень на постромки рвать? Хорошо, хоть меч как масло ткань разрезал. О том, как гусеницей полз, когда вытаскивал волокушу с беспамятным волком по проваливающемуся покрову на твёрдую землю, предпочел бы забыть и не вспоминать никогда. Но он держался и, стиснув зубы, упрямо брёл, куда указывал Катырка, падая и поднимаясь, и даже не надеясь, что успеет доволочь волка живым. Когда их нагнал Опаш, Финист был готов его расцеловать от облегчения. Но волк попросил придержать соколиные нежности, коротко провыл пару раз, всё суровее и суровее, пока на его зов не откликнулись. Прибежавшую тройку Опаш встретил неприветливо, рыча через губу, переярки подходили с поджатыми хвостами, но ни словом не обмолвились, покорно впрягались в волокушу и так шустро перебирали лапами, что Финист даже оборотился птицей, чтобы угнаться за ними. Последние версты уже никто не бежал, сил не осталось. Молодец забрал с волокуши обессилевшего от горького плача волчонка. Но сколько бы он ни расспрашивал мальца, тот ему не ответил, что же приключилось на болоте.

А вот спросить, куда они идут, Ясному соколу отчего-то в голову не пришло. Поэтому встреча с Искрой была неожиданной, и ему сложно было понять, чему он больше обрадовался: тому, что Коське непременно помогут, или что впервые за несколько дней Искру увидел. Куда она подевалась, Финист не знал. Утешало одно — плохого не случилось, наиначе весть о том давно разнеслась бы.

В том, что он быстрее ветра долетит до стольного града и обратно, Финист даже не сомневался. Уже давно он убедился не только в том, что ветер не просто его друг и верный помощник, а небеса не простая птичья вольница. А и в том, что тропы волшебные не только по земле проходят, но и по воздушным просторам. К тому же как-то утром Финист проснулся и осознал: он всё помнит. И дядьку единственного, что по возрасту ему больше в старшие братья годился, и баушку суровую, которая над последними птенцами гнезда Ясных соколов беспрестанно то квохтала, то строго наставляла их, чтобы не срамили честь рода. И что провёл он прошлый год вдали от семьи, так как по глупости поспорил с Рарогом: поспорил, что уже способен ветрами не только малыми, но и большими повелевать, но не справился. Призвал буйный вихрь, а тот его скрутил в комок малый и унёс из родного терема за тридевять земель на чужую сторону. После такого позора домой возвращаться не хотелось, к тому же почувствовал мо́лодец долгожданную вольницу и решил мир повидать, раз такая возможность представилась. Поэтому и подался в наёмники, но весточки родным исправно слал, чтобы не переживали. А вот по какой причине он в Никаком царстве очутился, воспоминания так и не пришли. Помнил только, как последний заказ от старичка странного выполнил и намеревался до лета отдохнуть. И ещё одна непонятка была: молодец так и не признал ключ, что в его калите оказался. А с пером вообще непонятная история приключилась: его соколы обычно использовали как вешку, чтобы напрямую в нужное место или к человеку попасть. Но ответа на вопрос, для чего ему надо было к самому себе путь указывать, у мо́лодца также не было.

Первым делом Финист призвал самый шустрый ветер и отправил его к Рарогу с известием, дескать, жив-здоров, занесла наёмничья стезя в стольный град Никакого царства, где и останусь пока что... Улететь он мог и даже чуял, что преград на пути не будет, но куда он по доброй воле улетит от его личного огонька? Тем более, что ему есть о чём с кузнецом беседовать. Это ранее он был залётной птицей без дома и без будущего, а теперь разговор другой будет. Да неужто царь Иверей откажется взять на службу того, кто с ветрами говорить умеет, да повелевать ими? Не раз Иван Финисту жалился, дескать, слишком долго новости до царства доходят, ладно какие сплетни, но коли дело важное? А вот был бы Ясный сокол на службе, то давно ветра послал с наказом весточки разнести. А пока что уходил Финист на вершину горы и там день-деньской упражнялся вихри призывать, да крылья укреплял в полёте. Пред царёвы очи надо во всей красе и силе представать.

Искра вышла из избы, когда Арыся спаивала Финисту особенно противное зелье. Молодец кривился, но пил.

— Ты бы ненужное тут оставил, хотя бы в город налегке лети, — ворчливо советовала зелейница.

— Вот, — Искра протянула Финисту записку и серебряную звенящую подвеску. — Я тут всё указала: зобёнка нужна, Гостята знает какая, и сборы из матушкиной травницкой. И полотно, у Есени в запасах есть особое, она его из редкого льна ткёт, как раз для таких случаев, на повязки. А это вот тебе, чтобы дорогу к моему дому нашёл, говорят, вы так можете, или объяснять надо, куда лететь?

— Благодарю, ладушка, с таким указателем, как по путеводной нити напрямки полечу, — Финист аккуратно взял предложенные вещи, но руку девицы не отпустил, а она и не отнимала.

— Ты ещё скажи домовой, да непременно скажи, чтобы она тебе свежий стебелёк Иван-да-Марьи[9] сорвала. У нас на огороде растет. Ты слышишь? Непременно, лишним не будет, — наставляла Арыся, аккуратно оттесняя молодца от подопечной. — Как скоро тебя ждать хоть?

Финист поглядел на солнце, прищурился и уверенно ответил:

— Я думаю, через три пальца прилечу обратно. Но это коли в доме у вас задержки не случится.

На эти слова один из переярков брякнул:

— Брешет поди...

А Финист лишь улыбнулся по-мальчишески, залихватски свистнул и пошёл со двора в чистое поле. Откуда ни возьмись, налетел на него ветер, принялся трепать кудри на непокрытой голове, рвать в разные стороны одёжу, но молодец шёл спокойно, не обращая на его потуги никакого внимания.

— Ох силён, ох силён, — восхищенно бормотала Патрикеевна, — ты поглядь, что творит, что вытворят.

Арыся молчала, лишь укоряюще мотала головой, рядом, вцепившись в её руку, стояла бледная Искра. А ветер всё яростнее вился вокруг Финиста, приминая траву, играясь сорванной листвой, но даже малое дуновение не долетало до стоящих в отдалении наблюдателей. И когда казалось, что молодец не устоит, и собьёт его ветер, очертания молодецкого тела подёрнулись маревом, и вот уже огромная неясная птица сорвалась быстрее ветра в небеса.

— Твой батюшка такое представление оценил бы, и даже позавидовал чутка, — насмешливо проронила Ыся.

В этот момент с неба прилетел далёкий отзвук победного соколиного крика. Старая лиса обмахнула зелейниц хвостом и позвала:

— Надо у двор вертаться, чую, Прозан несётся. Как бы не прибавилось у тебя забот, Искорка, он ведь их потреплеть, как есть потреплеть.

Призвать самый скорый ветер у Финиста получилось и прямой путь до дома Искры удалось увидеть без особых затруднений, но усмирить строптивый поток не выходило. Ясного сокола мотыляло, крутило и разворачивало, оттого кричал он не победно, а отчаянно. В памяти промелькнуло наставление Рарога: «Ты до тех пор не подчинишь ветер, пока не усмиришь самого себя, и не спеши ему приказывать, а учись с ним договариваться». Финист попытался успокоиться, хотя сердце просто заходилось от напряжения и страха. Ветер его не слышал, он злился, оспаривал право им повелевать. Как с таким договариваться? И тут память услужливо напомнила, сколько раз за последние дни, когда уже не оставалось у него сил, Ясный сокол вспоминал песни неведомой певуньи. Пусть он давно не слышал её голос наяву, но даже воспоминания о нём вселяли в него уверенность и придавали сил раз за разом подниматься в небеса. Финист постарался пробудить эти ощущения полного единения со стихией и восхищения её мощью. И неважно, какой вид она примет: легкого сквозняка, свежего ветерка или яростного вихря — она всегда рядом, она поможет, она права. Ты подскажи, я послушаюсь, я и правда хочу доказать, что научился слушать и быть благодарным за поддержку. Вихрь внезапно стих, Финист пару раз взмахнул крыльями, но воздушного потока не было. Под ним виднелась зелень болота, впереди красовался далёкий Заветный лес. Слишком далёкий.

— Прошу тебя, — промолвил сокол, — это не забавы ради, мы с тобой спасём его. Если не жизнь, то лапу. Волк без лапы, что птица без крыльев. Прошу, без тебя не справиться.

Под крыльями пустота, на душе страх, а в сердце вера: долечу, смогу, во что бы то ни стало и вернусь, я обещал.

И он отозвался. Решительно подхватил его, пару раз взбрыкнулся, как горячий конь под седлом, но Финист уже не боялся, что его сбросят. Он не всадник, ведь они — единое целое. И с победным криком сокол полетел на крыльях ветра к цели.

Его появление на дворе было неожиданным, но, по счастью, мальчишка-служка оказался не из пугливых. Выслушал появившегося из неоткуда добра молодца, поглядел на подвеску в руках и шустро понёс записку хозяину. При виде могучего кузнеца Финист оробел. Всё же не просто сохранять спокойствие при встрече с отцом будущей жены. Такому вот так не заявишь: «Люба мне ваша дочь, отдайте её за меня». С него станется и допрос с пристрастием устроить, и условие какое, трудновыполнимое выставить. Финист не сомневался, что Жегула дочерей абы за кого выдавать не намерен.

Кузнец пригласил Ясного сокола в дом и, пока Олисава с дочерью хлопотали, укладывая запрошенные Искрой вещи, принялся его угощать да расспрашивать о случившейся на болоте невзгоде. Выслушав подробности происшествия, лишь хмыкнул горько и заметил, что бывало такое и не раз, когда дурные переярки молодняк на слове ловят и заставляют свою храбрость доказывать. Видать, Катырку так и заманили вглубь топи, чтобы малец доблесть проявил. А старший брат мог на выручку броситься. Но в любом случае, что там произошло, никто не узнает. Волки тайны хранить умели, как свои, так и чужие.

Более всего Жегула заинтересовался вновь обретенными памятью и умениями Финиста, и тут молодец не выдержал и развернулся. Рассказал у кого за этот год успел послужить, и чем занимался, когда в наёмниках волшебных ходил, и что сверх того умеет, даже совета у кузнеца спросил, к кому лучше в царстве обратиться стоит и услуги свои предложить. Жегула глядел на него цепко, и особой радости в его взоре молодец не заметил, но и неприятия тоже не было. Поэтому Финист решил, что не будет пока планы строить, и то хорошо, что не гонят со двора и помочь обещают. А там глядишь, кузнец его получше узнает. Прав всё же Рарог, в любом деле терпение важно. Хватит рубить с плеча, он так только хуже себе делает. Оттого и сидел Финист за столом, пил чай и больше никаких намеков в разговоре не делал. Рановато будет.

Олисава вынесла две плотно набитые зобёнки и мимоходом спросила у молодца, не нужна ли ему какая помощь, но Финист заверил травницу, что пребывает в полном здравии. Мысль, что так и не натерся свежей травкой, промелькнула и пропала. Надо было ветер на двор призывать, да так, чтобы урон не причинить, но и умение своё в полной красе показать. Вихрь откликнулся на зов без промедления, и даже вёл себя пристойно, подхватил оборотившегося Финиста под призрачные крылья и унёс, лишь напоследок набезобразничал: раскидал пустые кадушки.

Олисава с Есеней восхищенно ахнули, Гостята руками всплеснула на это непотребство, а Жегула хмуро смотрел соколу вслед. Дураком он не был, намёки залётного гостя понял с лёту, и уж, коли рассуждать без оглядки на письмецо от купца, то ничего против Финиста кузнец не имел. Не хуже прочих, а насколько лучше — время покажет. А главное, каков наглец, он ведь искренне уверен, что может без зазрения совести при живой невесте к другой свататься! Надо бы с Урманом посоветоваться, уж наверняка ему сокол о себе поболе порассказывал. И Арысю спросить, может она что нового усмотрит. А с дочерью пусть жена разговаривает, надо ей об этом сказать. Ох и мутная история выходит. Письмецо от купца перечитать не мешает, да только как его у Хоробрита забрать? Да уж, оказывается, это нелегко — быть отцом девицы на выданье.

[1] вёдро - ясная, тихая погода

[2] иван-червь - светлячок

[3] сплавня - ковёр болотных трав, плавающий на поверхности, способный выдержать вес человека

[4] переярок - перезимовавший молодой волк

[5] грива - небольшая роща, растущая на возвышенности

[6] бочаг - яма на болоте, омут

[7] зыбняк - болото с большим количеством воды и вязким дном

[8] набузгать - побить

[9] свежей травой Иван-да-Марьи натирались, чтобы обрести физическую силу и выносливость

Глава 10

Не тот молоде́ц, кто речи хвастливые ведёт, а тот, кто дела верные делает.

Некоторые девицы верили, коли положить под подушку цвет багун-травы, то можно во сне суженого увидеть. А особо усердные в поиске сердечного друга полагали, что для этого надо свежесорванную травку в косу вплести. С таким украшением идти на гуляния и в лица встречных парней вглядываться. Ежели кто станет чаще всего на глаза попадаться – тот и судьба твоя. Искра знала, что примета эта к правде никакого отношения не имеет, всего лишь наведённый багун-травой паморок, что со временем развеется. А видели девицы не суженного, а желанного, о ком сердце в тайне тоскует, поэтому даже не удивилась, когда все эти дни, пока травы собирала, часто перед глазами облик Ясного сокола видела. И что толку было на болота сбегать… Хотя у Арыси нюх тонкий, она бы не позволила ни себе, ни Искре цветом багуна надышаться, к тому же вокруг дома Патрикеевны эта травка не росла. Вот и выходило, что терзалась девица по собственному почину.

И было это и сладко, и горько. Хоть и страдала Искра от того, что чужой жених пришёлся по душе, но всё же ей нравилось, что при мысли о нём сердце как-то по особенному бьётся, и улыбаться постоянно хочется, и песни петь. Это даже хорошо, что они с Ысей сюда отправились, дома пришлось бы таиться да бояться, вдруг сокола случаем встретишь. А здесь можно волю себе дать, хоть немного этим чувством насладиться. И не будет никто удивляться и допытываться, отчего у неё такое хорошее настроение. А переживать о несбыточном, или страдать от безответного чувства она не станет. Не здесь. Не сейчас. Будет она петь, и радостью своей со всеми делиться.

Когда Искра увидела утром Финиста, то почувствовала, как её сердце встрепенулось от радости, и поняла, насколько ей всё это время хотелось его увидеть. Хорошо, что рядом другие были, да и дело ей нашлось, а то бы так и глядела. Хотя любоваться, акромя кудрей, не на что: грязный, лицо серое, под глазами синева, хорошо, не босой. Искра чуть не разревелась от жалости, но быстро опомнилась и над Коской хлопотать принялась, при этом прислушивалась, о чём гуторят. А вскоре ей не до чужих разговоров стало, когда распознала, что с волком приключилось. Себя она за недогадливость корила, но ведь и зобёнка с лекарским инстру́ментом довольно увесистая, чай не соломка - повсюду за собой не потаскаешь.

И тут Финист просто не оставил ей возможности себя разлюбить — вызвался в город слетать. От его «через три пальца прилечу» она охолонела. Ну вот зачем так, мало того, что Коську вытащил, Катырку подлатал, ещё и вовсе невозможное выполнить обещает. Не хотелось о плохом думать, но ежели он с задуманным не справится, то будет у неё причина на него сердиться. Правда, это означает, что Коська ещё больше пострадать может, поэтому лучше пусть выполнит, пусть ему сил достанет.

Пока ждали Финиста, Искра ни на что внимания не обращала и старалась мысли дурные прочь гнать. Три пальца — это совсем немного, надо успеть подготовиться, Коське мех выстричь да напоить его отваром сон-травы, чтобы от боли случайно не дёрнулся. Прозан и Опаш порыкивали на переярков, Арыся с Патрикеевной сооружали лежанку для изуроченного волка, ему пару дней, пока кость не срастётся, предстоит провести в гостях у старой лисицы. А Искра

заканчивала ухо Катырки смазывать, когда сидевшая рядом Савка встрепенулась:

— Летит, Искра, летит. Надо же, не обманул, почти три пальца минуло.

Спустя несколько мгновений лекарка тоже смогла рассмотреть в небе приближающуюся тень. Сердце колотилось испуганной птицей, но она не обращала на это внимания, очень хотелось верить, что Ясный сокол доставит всё необходимое, и не придётся волков гонять.

Теневую птицу принёс, как показалось Искре, бесшабашный вихрь, совсем не тот, с которым Финист в город отправлялся. Воздушный озорник закрутил на дворе малый ветроворот[1], распавшийся на обессиленную птицу и две зобёнки. Сокол тяжело дышал, приоткрыв клюв, но сознания не терял и на ругань Арыси даже слабо посипывал.

— Олух, негораздок в перьях, кому было сказано, травой натереться. Али ты опять захотел без крыльев остаться, — разорялась зелейница. — Кого я прогневила, что встретилось мне это несчастье...

Она аккуратно прикоснулась к Финисту, проверяя, насколько ему худо, и посмотрела на девицу:

— Не волнуйся, котёнка, оклемается соколик и обернётся, а ты иди, займись волком, и я скоро приду на подмогу.

Перво-наперво Искра извлекла из раны кусок черного, поеденного болотной жижей дерева, явно обломок прогнившей ветки, на которую напоролся волк. Хорошо, что недалеко бил ключ с живой водой, поэтому очищенная язва затянулась на глазах. Прозан с братом ждали на дворе, за околицей расположились почти все взрослые окрестные волки. Они вначале на каждое слабое повизгивание очнувшегося Коськи отвечали коротким воем, но раздраженная Арыся прикрикнула на жалельщиков, чтобы не отвлекали, и волки присмирели. Повторно сонным зельем Коську напоили после разговора с отцом. По договорённости с Патрикеевной на ночь Прозан оставил сыновей, что зелейниц на болото водили, на том все и разошлись.

Золотые закатные лучи озарили мирную картину: небольшая избушка на краю леса, на высоком крыльце сидит русоволосая девица в рубашке, как кошка на солнце жмурится, под дальним навесом псы лежат, из черной баньки голос доносится. Только вот куриц не видно и не слышно, да и собаки крупноваты.

— От до чего бабушка дожила: як всамделишна Яга добра молодца у баньке парю. Куда падать? Аська, он как есть малахольный, до сих пор не у себе... Вот так, соколик, а теперича цепляйся за холку, а ты не скули, он же свалится, коли держаться не будет... От так... Аська, ты там не уснула ли? Лови соколика...

Из низкого проема баньки на полусогнутых лапах выполз крупный серый волк, с распластавшимся парнем на спине. Девица на крыльце вздохнула тяжко и промолвила негромко:

— Хорошо хоть исподнее у рыжей нашлось.

Будь Арысина воля, она бы внесла Финиста с избушку на руках, но он упёрся, и зелейница служила поводырём еле передвигающему ноги молодцу. При этом доходяжный не переставая зубоскалил и похвалялся, как летал быстрее ветра. На лавку опустился грузно, и тотчас же принялся всё вокруг рассматривать.

— А почти как в наших избах, только печь маленькая, даже непривычно, — протянул Финист.

— Это и есть людская избушка. Патрикеевна с внучкой отдельно в своей норе живут. А это для приезжих, потому и вещей мало, — ответила зелейница.

— О, так получается, что звери в норах живут, как... звери

— Получается.

— Вот бы посмотреть, — прокряхтел укладывающийся Финист.

— Не меряй волшебное существо по людской мерке, но и по звериной тоже не ровняй, — равнодушно проронила Арыся, неотрывно глядя в оконце. — В гости они никого и никогда не зовут, да ты даже и мимо пройдёшь, а их нору не увидишь.

— Вот жалость-то какая, — запечалился Ясный сокол, но подумал и спросил: — Тётушка, а позволь вопрос задать?

— Уже тётушка? Ещё утром сестрицей звал.

— Так я же по скудоумию великому...

— Не скоромошничай, — оборвала Арыся, — Ладно, спрашивай.

Финист привстал на лавке, чтобы на зелейницу посмотреть.

— Ты ведь не оборотень? Я хоть и не так много перевертышей встречал, но такого не видел. А ещё имя у тебя знакомое, только не помню, где слыхал.

Арыся на него так и не взглянула, но ответила:

— Зверем я родилась. Арысь-поле, слыхивал? Мы ведь кошки, сами по себе всегда жили. А у меня в ту зиму мамка померла, так что была я доверчивая и любопытная, людей совсем не знала. Встретила, как я думала, добрую боярыню, она посулила, что сможет меня в девицу на время превратить. А что дальше случилось, ты и так знаешь.

— Но почему о тебе в той сказке ни слова? — помедлив, спросил Финист.

— Так обо мне только ведьма знала. А остальным и дела не было, откуда шкура взялась.

— Ежели не тайна — какое у тебя свойство, как у зверя?

— Я же сказала — кошки мы. Невидимое нам доступно. Волшба ведь обычным взором не видна. Людям чародейство помогает, но лишь на краткий срок, да и не всё увидеть смогут. А мне особых усилий прикладывать не надо. Ты слышишь ветер — я вижу волшбу.

— А людей, что шапки-невидимки надели, видишь? — у Финиста глаза, как у мальчишки, любопытством загорелись.

— Вижу, я всё и всех вижу, — Арыся посмотрела на молодца с улыбкой, — ты мне ответь, отчего наказ мой о травке не выполнил?

— Забыл я, как есть забыл, вот как кузнеца увидал, так всё из головы и вылетело.

Теперь уже Финист что-то в окошке узрел, оттого не глядел на Арысю и отвечал медленно, словно и не с нею разговаривал. На дворе хлопотала Искра. Она как раз развесила на просушку выстиранные молодецкие вещи и проверяла на уличной печурке чугунки.

— Проголодался, соколик? Сейчас повечеряем и будем думать, куда тебя уложить. Сам видишь, в избушке места немного, а сенцы малы - не поместишься.

— Так за чем дело стало? Солнце ещё не село, я успею до Урмана добраться, — неохотно ответил Финист.

— Никуда ты не полетишь, коли не хочешь без сил упасть посреди леса диким зверям на потеху. Сколько раз я повторить должна — слаб ты ещё, хотя бы до завтрева вечера погоди на крыло вставать, не говоря уж о том, чтобы ветер седлать. Неслух, как есть неслух.

— Мне баушка так часто выговаривала, что вечно спешу, не думая делаю, — с затаённой печалью усмехнулся Финист.

— Бабушку надо слушать, она поболе твоего пожила. Так ты не только в силу вошёл, ты и вспомнил всё? — удивилась Арыся.

— Не всё, тётушка, есть одна заковыка. Скажи, а ты можешь на меня поглядеть ещё раз, не осталось ли на мне колдовства какого. Да и вообще, что за волшба была? Ты ведь так и не поведала, а мне недосуг было спрашивать.

— Я и без погляду скажу, нет на тебе более ничего. Что сам сбросил, что земля наша забрала. Ты же по лесу бродил, воду из колодца пил, да водой той умывался. Вот и смыли с тебя всё, — серьёзно и размеренно вещала Арыся. — А про волшбу могу и поведать, да только не всегда знания эти во благо будут. Дело-то прошлое... — Ыся замолчала, ожидая ответа Финиста, но увидела, как он сердито хмурится, и продолжила: — Точно сказать не могу, когда неумёха ворожит, то завсегда так. Но волю тебе ломали, соколик, хорошо, ты сильнее и смог чужое слово побороть. Ты всё же и сам не лыком шит, чтобы ветрами управлять, большая сила духа нужна. Для чего это понадобилась, сказать не могу, знаю только — женщина это была. А уж для каких забав добрый молодец женщине нужен, сам придумай.

Под конец Арыся уже фыркала от сдерживаемого смеха, до того потешно Финист выглядел: глаза вытаращил, рот колечком так раззявил, как есть дитё испуганное. На пороге с чугунком в руках застыла Искра и с удивлением их рассматривала. Пока мо́лодец на лавке в себя приходил, зелейницы накрыли на стол. Вечеряли впятером. Искра помалкивала, но рассказ Финиста о своём житье-бытье слушала с интересом. Молодец соловьём разливался, Патрикеевна и Савка восхищенно ахали и подробности выпытывали, Ыся понятливо вздыхала, да на свою котёнку украдкой поглядывала.

Ночевал Финист у дядьки Опаша, волк появился в сумерках, обмолвился, что нечего молодцу тут делать, велел забирать вещи и увел к себе на заимку. Ясный сокол обрадовался, что настоящую нору увидит, но волк указал ему на высокий крепкий настил меж кронами могучих дубов. Финист припомнил, как ворчливый дядька ему выговаривал за недостойное поведение при первой встрече, побоялся с ним спорить и полез наверх, гнездоваться. Устроил удобную постель из выданных Патрикеевной перин, а дядька Опаш бдительным сторожем улёгся неподалёку. Хорошо хоть поболтать не отказался. Финист мучился незнанием, отчего всё же Коська и Катырка на болоте забыли. Но прав был кузнец, волки о своих неприятностях предпочитали помалкивать. Поэтому вечерний разговор был о чём угодно, но только не об утреннем происшествии.

А поздним вечером, когда на небе зажглись первые звёзды, прилетел голос. Он раздавался так близко и звучал так ярко, что мо́лодец от неожиданности встрепенулся и чуть не упал с лежанки. Это была та самая певунья, чья песня придала ему сил бороться и помогла найти дорогу из кровавой западни.

— Ты чего ворохаешься, слушать не мешай, — пробурчал волк.

— Дядька Опаш, а кто поёт, ты знаешь? — с надеждой справился Финист.

— Так Искра же, неужто не ведаешь?

Финист не ответил, он лежал с закрытыми глазами и вслушивался в переливы желанного голоса. Какое счастье, что этой звонкоголосой соловушкой оказалась Искра, пичужка его малая. Мо́лодец был готов хвалитины той неведомой силе возносить, которая занесла его в Никакое царство, где он с этой девицей повстречался. А если память о нескольких днях была платой за встречу с этим огненным чудом, то он не жалел об этом. К тому же, иных богатств, у него пока не было.

Искра и не знала, о чём пела, о каких чаяниях ведала миру, о каком чуде просила. Вот что за доля ей выпала: чужому жениху готова сердце подарить. Финист о себе и своём роде много рассказал, но о жене или суженой не упомянул. И как же быть, ведь не почудилось ей, да и другие слышали, когда на отчем дворе он её женой величал. Ещё то письмо, о котором родители судили да рядили. А у Финиста напрямую не спросить — стыдно, если только подговорить кого.

Тяжкие думы, терзавшие душу девицы, никак не мешали ей. Голос лился легко и плавно, звенел серебряными колокольцами, журчаниями перекатов горного ручья, чей звук обещает долгожданное избавление от жажды. Не было в нём безнадёжной печали, но и яркая радость тоже не звучала, лишь щемящая нежность.

— Бабка её так не пела, — еле слышно произнесла Патрикеевна. — Дажить когда замуж выходила. Не умела она так себя наизнанку выворачивать.

Арыся молча покивала, если бы зелейницу попросили спеть, то учитывая её переживания, всё услышали бы заунывный вой вперемежку с яростным шипением. Не было неискренности в ночной песне Искры, но ведь и Финист не лицемерил, один взгляд его на Искорку чего стоит, он аж светлеет, когда на неё смотрит. Но, как бы не было у неё на сердце тяжело от переживаний за девоньку, всё одно, не ей решение принимать. Вот в город вернутся, Ыся с Олисавой и кузнецом поговорит. Хотя, он, уж верно, догадался. К тому же волшба эта, неумелой женщиной наложенная. Надо бы у кузнеца спросить, есть ли у девицы, которая невестой сокола считается, бабки какой. Ох, как плохо, что она только волшбу видит, как ей бы сейчас пригодилось умение клятвы данные различать.

Утро на Патрикеевном дворе началось с задорного стука топора. Ясный сокол рубил сваленные чурки, молодые волки ловко перекидывались поленьями и складывали их около чёрной бани. В уличной печурке уже разгорался огонь. Под навесом Искра проверяла Коську, при этом девица украдкой бросала взоры на азартно работающего Финиста.

— Красиво ухаживает, перья распушил, хвостом крутит... — со знанием дела заметила старая лиса. — Аська, вы бы задержались исчо на денёк ли? У мене́ много чего у хозяйстве найдётся подправить.

Арыся фыркнула и принялась завтрак готовить. К ней подошла Искорка, и зелейница ею залюбовалась: щеки горят, из глаз радость брызжет, аж зажмуриться хочется. И вот как это счастье окоротить?

Судьба опять принялась действовать через дядьку Опаша, он явился к столу, завёл с Финистом пустой разговор, отвлекая от заигрываний, а под конец и вовсе заявил, что они тотчас оправятся вглубь болота, надо же куму Тартыге сверток от Урмана-охотника отдать. Ждёт ведь. За столом все украдкой вздохнули: кто от злости, кто от сожаления, кто с грустью. Арыся испытала облегчение.

От нечего делать продолжили сборы. Коська хорошо поправлялся, и пригляд за ним уже был не нужен. Так что назавтра можно домой возвращаться. Всё те же сыновья Прозана пообещали зелейниц со всем скарбом на загривках умчать. Пришла их пора на волшебную службу заступать, так и так путь-дорожка в стольный град лежит. Перед ужином Савка сбегала на заимку, но ни хозяина, ни Финиста не застала, видать, от Тартыги не вернулись.

Искорка тем вечером не пела.

Домой летели с ветерком, молодые волки неслись не жалея лап, но в то же время так легко и нетряско, что у Искры невольно настроение улучшилось; дядька Опаш староват, давно уж пуще коня волшебного не бегает. А тут получилось представить себя царевной, которую серый волк от беды к счастью уносит. Жалко сестрицы не рядом, им бы тоже непременно понравилось. А дома закрутили Искру в своём водовороте хозяйственные хлопоты, к тому же просители заявились, как узнали, что она вернулась. Не до печальных дум.

В том, что неприятный разговор тем же вечером состоится, Арыся не сомневалась. Но кузнец пришёл к ней на двор, когда солнце едва черкануло верхушку Вороньего утёса. Утешало одно — не улыбался.

- Олисавушку что не позвал? — спросила зелейница.

- Вы с ней потом поговорите, знаешь ведь, я в бабских разговорах не разумею, в чувствах тонких не разбираюсь, — спокойно ответил Жегула. — Давай так: вначале ты расскажи всё, что знаешь, о чём догадываешься, что обо всём думаешь. А потом я поведаю, о чём разузнать смог.

Вот именно поэтому Арыся уважала могучего кузнеца: не любил он пустых разговоров, но и не рубил с плеча. Мудрый мужик, повезло Олисаве, ой как повезло.

Проговорили недолго, но так ни к чему и не пришли. С одной стороны сокол: ведёт себя достойно, намерений почти не скрывает, Иван и Урман его хвалят, даже отец Любавы одно доброе слово проронил, уж на что он скупой на похвалу мужик. Опять же, Любава бабёнка приметливая, ведь подтвердились её слова о младшем в роду. Так может и про неженатика она права? Мо́лодец и о семье не таясь рассказывает, и о наёмничьей жизни. Торбейка-купец обещался подтвердить, тот ли это Финист-сокол, что в приморском городе Берендеева царства по заказу негоциантов ветра попутные ворожил. А с другой стороны письмецо от Ждана Буслаевича из Олабуги о суженом младшей дочери, которого купец в глаза не видел, и непонятно, отчего этого жениха девица сама искать вынуждена. Да и слова Ясного сокола, с которыми он к Искре обратился, забывать не след.

— А ещё ворожба на нём была, женщина воле своей подчинить пыталась, чувства наводила. Но вот для чего? Чтобы невесту забыл, или наоборот — полюбил? — размышляла Арыся. — Или та ведьма к девице никакого отношения не имеет, и для себя старалась. Парень он молодой, видный, опять же из рода волшебного. Да даже выкрасть что в далёкой стороне...

— Так мы до рачьих песен судить будем. Поручитель у нас есть, вот подтвердит он соколиные умения, будет у молодца служба верная. Урман с ним про Олабугу поговорить обещался. Хоробрит выяснил, что никто про Ясного сокола в этом городе слыхом не слыхивал. А вот про купца и семью его любопытное вещают. Когда отец в разъездах, за дочерями никто не следит. Свахи на двор не спешат — девки до сей поры непросватанные ходят. У старших слава пустошных хозяек, а вот младшую за усердие и кроткий нрав хвалят. Да только с весны никто из соседей эту хозяюшку не видел. Сказывают, что к родне покойной матери уехала погостить. И опять же — про жениха ни слова.

— Это у них, а у нас про эту девицу что слышно?

— А ничего, ждать надо. Ежели она его искать с родного двора ушла, то рано или поздно появится.

— Финисту что скажешь, коли он к Искре надумает свататься?

— Свататься? — расхохотался кузнец. — Да кто при полном уме свататься будет, пока у него своего дома нет. Куда он жену молодую приведёт? Тоже мне жених — голь перелётная. А и пускай приходит, так сразу и отважу.

— Я ему про ворожбу рассказала, он спросил — я и ответила, что знала. Может, и про Марью заодно поведать? — предложила Арыся. — Глядишь, что вспомнит? А нет, так на Искру заглядываться не будет. Должно же у него разумение быть.

— Хоробриту намекнуть бы, чтобы отправил он сокола куда подальше, да только как эту просьбу объяснить...

Они помолчали, каждый о своём. С улицы прилетел звонкий окрик Малуши, которая прибежала отца и Арысю на ужин зазывать.

— Пойдём. Вчера корабль Торбейки вернулся, так что сегодня он с женой придёт. Будем о свадебке молодых договариваться. А о соколе потом подумаем, нонче у нас радость.

Помимо родителей Рады за столом оказался и нежданно-негаданно нагрянувший из Рудных гор младший брат Олисавы — Неведом. Он самолично привёз в казну добытые на прииске яхонты, чтобы навестить семью сестры и передать слова матушки: она слёзно просила отправить к ней внучек хоть на седмицу погостить. Оберуч с Вашутой по мастеровым делам к ним в посёлок часто приезжали, а девиц бабка с дедом давно не видали. Кузнец как это услышал, так и согласился без промедления. И тёщеньке радость, и ему спокойствие. А ещё время, чтобы хорошенько подумать, прежде чем что-то предпринимать. Да и кто он такой, верные знаки игнорировать.

Купец Торбейка хотел бы знать, какие силы благодарить за один из самых удачных в своей жизни вечеров: кузнец был благодушен и без лишних споров соглашался на любые предложения. Даже не возразил, что молодые будут строиться в Торговом посаде, недалеко от купеческой усадьбы. А уж когда Торбейка услыхал, что Финист-сокол теперь в стольном граде обитается, так и вовсе возликовал. Теперь-то с таким умельцем, им не то что безветрие, им даже осенние бури не страшны. Под конец вечера купец даже и не знал, чему больше радуется: будущему счастью дочери или своему настоящему торговому: Жегула похвастал, что Вашуту мастером кузнечных дел признали. А это значит, он может теперь напрямую с купцами о продаже своих кованых поделок договариваться. А кто лучше тестя о благосостоянии мужа дочери любимой посодействет?..

Но более всего вечер принёс радость Вашуте с Радой. Они даже не замечали, о чём родители договаривались, лишь друг на друга любовались.

Олисава дочерей одних не отпустила, решила с ними съездить, к тому же ещё и сестрица Велесавушка изъявила желание родителей проведать. Так большим поездом и отправились. А уж в тишине Рудных гор и времечко появится со старшей дочерью по душам поговорить.

Арыся со свойственным всем кошкам спокойствием, решила ничего не загадывать и залётную птицу не искать. Коли судьба — сам объявится, или на лесной дорожке встретятся. Через пару дней Финист появился на её дворе с котомкой в руках:

— Тётушка, прими меня на постой, — огорошил он с порога. — Я много места не займу, днём на службе, ночью на лавке лягу, да и в хозяйстве пригожусь: крыльцо вон поправлю, дров на зиму нарублю.

— Ты чего удумал, оглашенный, — удивилась зелейница, — зачем тебе у меня обитаться, живешь у охотника и живи себе дальше.

— Тётушка, так ведь у меня радость великая, на службу к царю Иверею взяли, буду вестников в царства-государства важным людям посылать, да ветра буйные в нужную сторону направлять, — голос Финиста звенел от гордости. — Потому невместно мне в лесу жить. Сам я куда угодно добраться в мгновение ока могу. А для простого человека до Урмановой заимки дорога дальняя, время немалое тратится. Вот и решил я в город перебраться. Тут и дворец ближе, и меня найти, коли что срочное понадобится, проще.

— С чего ты ко мне в жильцы набиваешься?

Арыся не то чтобы была против, по-зрелому размышлению стоило признать, что она до такого и не додумалась бы: птица под присмотром, а там и момент удобный можно для разговора задушевного найти, во время которого никто отвлекать не будет. Но вот так сразу соглашаться, вот ещё...

— А к кому мне пойти? Мог, конечно, к кузнецу на постой попроситься, усадьба у него, я видал, большая. Но, боюсь, от ворот поворот дадут, хоть Жегула за меня перед боярином хлопотал, — продолжал зубоскалить счастливый Финист.

— А я, значит, не дам?

— Ты, тётушка, разумница и красавица, и сердце у тебя доброе. Но, ежели, не ко двору я пришёлся, то пойду к чужим людям. Ясен сказывал, на постоялом дворе комнатку малую можно снять. Как раз осталась одна, без окон...

— Без дверей. Знаю, знаю, какие на том дворе комнаты, — осадила разошедшегося Финиста Ыся. — Заходи, добрый мо́лодец, гостем моим будешь.

Жильцом Ясный сокол оказался неприхотливым. Сказывался год вольной наёмничьей жизни. Особенно проживальщику обрадовалась домовая. С такой самобытной хозяйкой, как бывшая кошка, Какурке было скучно. Арыся заботы не требовала, часто в лесах пропадала. Так что обихаживать Финиста домовая принялась со всем старанием.

— Справный парень, — уже на следующий день откровенничала она с Кривой Намёткой. — Хорошо кушает, мужской работы не чурается, меня со всем уважением хозяюшкой кличет. А уж какие вещи забавные творит... Ты только представь — в миг единый мокрое на веревке высушил. А у вас как дела? Каково без хозяйки и без де́вонек, поди уже соскучилась?

— Соскучилась, еще как соскучилась, — согласилась Гостята.

Искра, хоть и обрадовалась возможности навестить деда с бабкой, но на пару с Есеней скучала. Это Малуша мигом себе подруженек нашла, с которыми играла день-напролёт, а сёстры в горнице под присмотром сидели, пока взрослые разговоры вели. Сперва, конечно, смеялись, свадьбу грядущую обсуждали, но потом, по обыкновению, о печальном разговаривать принялись. Вначале тётушка Велесава бабушке жалилась, что от сына-царевича весточек не получает. После тётушка Надея сокрушаться принялась, что муж её, дядька Неведом, как приказчиком стал, так почти дома не бывает, исхудал вон от переживаний. От их причитаний ей всё тяжелее становилось. Они вот поплачут, друг другу печаль изольют и станет им полегче. Ей тоже хочется боль свою сердечную поведать, да нельзя. Хорошо, что сестрица рядышком сидит, да за руку украдкой держит, иначе бы расплакалась, как есть, расплакалась.

Поздним вечером к ним с Есеней в горницу пришла матушка. Окинула её понимающим взором и промолвила: «Не таи в себе, расскажи, в чём беда». Её горькую исповедь слушали, не перебивая, лишь слёзы вместе с нею роняли.

— Матушка, вот что мне делать? Подскажи, как любовь эту из сердца вырвать?

— Любовь не репка, просто так её не вырвешь, хоть всю нашу семью собери. А если и получится, то вместе с сердечком. Не стоит и думать об этом.

— Тогда надо над яичком поворожить, — пискнула притаившаяся в углу Малуша. — Как Царь-Девица сделала.

— А ты откуда взялась, егоза, — ахнула Олисава, — рано тебе ещё о таком слушать.

— Вечно вы: то рано, это рано. А потом окажется, что и поздно. Вот не пускаете меня в кузню, а слепая Килеша перед смертью говаривала, что, чем раньше начну ремеслу обучаться, тем лучше будет. Для всех... — ответила разобиженная Малуша.

— У Царь-Девицы помощница была, которая на яичко ворожила. А у нас таких знакомых нет,- как ни в чём не бывало серьёзно заметила Есеня. — К тому же в том яичке не просто несчастная любовь была. А само умение любить. Вот ты бы хотела, чтобы сестрица никого более не любила: ни родителей, ни тебя? — спросила она, усаживая Малушу к себе на колени. — И ничему не радовалась: ни солнышку красному, ни месяцу серебряному. И песен не пела.

— Песни она давно петь перестала, — буркнула Малуша.

— Так ведь все по-разному печалятся, доченька, — промолвила Олисава. — Ты горазда слёзы лить горькие, Есенюшка ни с кем разговаривать не желает...

— Братец Оберуч работает, пока от усталости не свалится? — продолжила Малуша.

— Да, всё верно. Кто-то легко печаль с себя сбрасывает, что гусь воду с крыльев, а кому время нужно.

— Я, когда любимую ленту потеряла, очень горевала, но батюшка мне другую купил, так я сразу и обрадовалась. Значится, сестрица, надо тебе полюбить другого молодца, если этого нельзя. Только и всего, — предложила повеселевшая Малуша, соскочила с Есиных коленей и добавила: — Вот видите, как всё просто.

— Умница, доченька, но всё равно — негоже таиться и разговоры подслушивать. Ведь как можно ненароком чужую тайну услышать.

— Но вы же мне не чужие, а секреты я хранить умею, ты же знаешь это, матушка, — обиженно протянула Малуша.

— Даже если и так. Дай мне слово, что не будешь так боле поступать, и никому не расскажешь, о чём Искорка поведала, — сурово и серьёзно произнесла Олисава.

— Я обещаю, матушка, только иногда это не нарочно происходит. Ведь взрослые сами отчего-то на других не смотрят, когда серьезные разговоры ведут, а потом обижаются, что их слова услышали. А я же не могу не слышать...

Олисава улыбнулась и погладила смышлёную дочку по щеке. Малуша и впрямь умела молчать о многом и не болтала попусту. Дождавшись, когда за младшенькой закроется дверь, матушка обратилась к старшей:

— В чём-то права она, Искорка. Вот только, если ты сама не захочешь его позабыть, то ничего и не получится. Я могла бы сказать тебе, что это всё пустое, и нельзя кого-то с полуслова полюбить, но не буду. В жизни и не такое случается. А ты у меня умница. Сердце у тебя доброе, ласковое, на сильное чувство способное, но не стоит его первому встречному дарить. Вот как домой вернёмся, так и поступай, как до этого решила. Не привечай и не ищи с ним встречи, а ежели свидитесь, то не чинись[2], но и не будь надменной. Так обычно девицы поступают, чтобы внимание привлечь, а тебе не это нужно. Коли будешь помнить о чести девичей, то и слова правильные для разговора найдешь, и неверных поступков не совершишь.

После матушкиных слов на сердце у Искры полегчало. Всё же хорошо, когда ты не одна в своей беде, а самые близкие готовы тебя поддержать, от неверных поступков советом добрым оградить. Поэтому наутро она певчей птичкой порхала по дому и напевала незатейливые песни, радуя семью своим хорошим настроением. Даже вечно хмурое небо над Рудными горами прониклось её весельем и распустило низкие сизые тучи, позволяя яркому солнышку осветить голые отвесные скалы. И они тотчас заиграли отсветами выходящих на поверхность камня яхонтов. Многие на улицу вышли, чтобы на это чудо полюбоваться. Малые дети носились с громкими криками, взрослые восхищенно ахали и слушали стариков, которые вспоминали историю о крылатых побратимах и предлагали на склоне Вороньего утёса найти очертания этих птиц, летящих одна над другой. Но сколько Искра не вглядывалась в черные скалы, но так в россыпи отблесков ничего и не увидела.

Домой она вернулась успокоенной и уверенной в своём решении. Хотя новость, о поселившемся у Арыси мо́лодце, заставило её сердце учащённо забиться, но, подумав немного, Искра поняла, что нет в этом ничего страшного. К Ысе она и так редко в гости захаживала. А времени, проведённого вместе, когда они лютые коренья в лесу собирали или у них дома в травницкой работали, хватало, чтобы наговориться вволю и расстаться, с надеждой соскучиться к следующей встрече. Зелейница о Финисте более не упоминала, но батюшка обмолвился, что сокол теперь службу несёт: за могучими ветрами следит, чтобы вреда землям не причинили. Посылает в паруса кораблей попутные, призывает для отправки важных новостей вольные ветра. А Вашута поведал, что царь Иверей дал мастеровым задание подумать, как ветряные мельницы поустойчивее сделать. Ведь обещался Финист с небесными странниками договориться, чтобы они в полную силу на крылья дули.

Есеня на эти вести тихонечко проронила:

— Видать собрался у нас осесть, раз за такие дела берётся. Ветра́ без присмотра не бросишь; как тот же табун волшебных коней, другому не передашь.

— Не много ли на себя взял? — удивилась Искра. — Ещё в начале лета ничего не мог, а тут такие горы золотые обещает.

— К тому же Ясен сказывал, Финист его выспрашивал о законах местных, особливо о тех, в которых о довольствии приезжих речь идёт. Но о невесте ни словечка, только о том, что дядьку старшего в гости ожидает.

Местные шафурки в охотку судили-рядили о новом царском сановном лице. Но ничего поразительного придумать не могли. Финист на расспросы отшучивался, а то и призывал на помощь озорной ветер, который учинял какой-нибудь беспорядок и отвлекал всех от своего друга.

Больше всего полюбил Финист бывать на морском вымоле, вдыхать крепкий солёный воздух, слушать резкие птичьи крики, разговаривать с ветрами, которые наперебой рассказывали побасенки с разных концов мира. Ему нравилось глядеть, как величавые корабли вырастают из-за глазоёма и на всех парусах идут к причалу. А за людской суматохой он с интересом наблюдал издалека: озабоченными портовыми служителями, степенными купцами, разномастно одетыми моряками, лениво переругивающимися на ходу грузчиками.

Финист устроился на самом дальнем краю пристани, рядом с ним кружился порывистый ветер, с нетерпением ожидающий момента, когда он наполнит паруса и отправится в Тридесятое царство. Сегодня на суда грузили свежий мёд и воск, поэтому на вымоле одуряюще пахло лугом, а воздух гудел от сердито жужащих пчёл. Настроение у Ясного сокола было благодушное: вот отправит он флотилию в плаванье и можно гулять смело, дай крылья, чтобы более заданий не выдали. А вечером на пологом берегу Ло́ды молодежь на игрища соберётся, второго дня весёлые люди[3] объявились, шатёр поставили. Надо бы и ему проветриться, Искорку разыскать, она с матушкой уже должна из Рудных гор вернуться.

[1]ветроворот - смерч

[2] чиниться - проявлять неуместную застенчивость, скромность

[3] весёлые люди - скоморохи

Глава 11

Коли парень с выбором определился и решил свои намерения показать, он тогда на гуляниях к зазнобе своей идёт и под руку её берёт. Ежели не выдернула девка руку, то верная примета, что можно ленту дарить и сватов засылать.

К месту гуляний, где их уже заждались добрые молодцы, девицы выходили с песнями, соблюдая установленный чин: в первых рядах неспешно шествовали лебёдушками славницы[1]. Гордо несут они свою стать, бёдрами покачивают, белыми зубками в нежной улыбке посверкивают, ясными глазками по сторонам постреливают. Густая да блестящая коса через плечо перекинута, к полной груди взоры жадные привлекает. Одежды яркие, узорочье в лучах солнца сверкает, ослепляя и мысли путая. А сами-то по сторонам не смотрят, делают вид, что восхищенные взгляды не видят, а обращения к ним – не слышат. Да и заняты они: песни поют весёлые, соревнуются друг с другом в сладкоголосии. Но это сейчас, вот дойдут они до места схода и тогда им удержу не будет. Оценят парни не только красоту их, но и искусство ответить остроумно, окоротить слишком вольные речи.

Позади шли девицы ликом и телом поскромнее, умениями попроще, приданым пожиже. Но и на них умные парни внимание обращают, ведь знают, что среди стеклеца и диамант отыскаться может. К тому же не всегда богатый сундук счастье в супружестве обеспечит.

В самом конце, на изрядном отдалении, шли сговоренные девушки, чтобы внимания лишнего к себе не привлекать, чужих парней в заблуждение не вводить. Да и вели они себя не в пример свободнее: чем ближе подходили, тем лучше слышался их громкий, весёлый смех. Они не столько пели, сколько шутками перекидывались, да усиленно женихов в толпе выглядывали, чтобы с ними гляделки устроить.

Но не только мо́лодцы девиц присматривали. Красавицы тоже возможностью пользовались и на парней украдкой поглядывали. Кто из местных пришёл, есть ли незнакомые, кто где стоит. Всё знать надобно, чтобы в конце прогулки в нужную сторону отправиться, поближе к выбранному касатику оказаться, а то будет он её в толпе искать и не успеет на игру первым пригласить.

Сыновья кузнеца Жегулы с приятелями, стоящие на взгорке и глядящие куда угодно, но только не на проходящих мимо них красавиц, невольно притягивали к себе девичьи взгляды. Жаль, что Вашута уговорился о свадьбе с Радой, а вот брат его еще холостует. И жених он завидный: в золотых делах изрядность[2] приобрёл. И красавец писаный: высокий, стройный, плечи широкие, тонкий стан узорным поясом подчеркнут, глаза, по-кошачьи зелёные, девиц изучают, уста надменные в улыбке растянуты, темные кудри из-под шапки виднеются. Рядом с могучим братом он словно тонкий тополь на фоне кряжистого дуба.

О Ясене-переплётчике даже дети малые уже знают, что он в свои годы не только мастер искусный, ведь волшебные книги не так просто обновлять, но и ученый муж и, что самое главное, средствами большими располагает. Выглядит, правда, непривычно. Повыше Оберуча, и телом покрепче, черноволос, лицо смуглое и вытянутое, по чужеземному обычаю гладкое, одна смоляная бровь часто изогнута, будто насмешничает, глаза темные, на проходящих людей глядят пронзительно, прямой нос выделяется. Но стоит только ему улыбнуться, так и забываешь обо всех недостатках. Настолько улыбка добрая и приветливая. А вот на гуляния оделся заурядно: одёжа из добротной тёмной ткани, а коли приглядеться, то видно, что по полотну вышивка идёт. И такая работа, когда чёрной нитью по чёрной же основе, немалых денег стоит.

Коли приятелей меж собой сравнивать, то Финист – Ясный сокол, пожалуй, в красоте Оберучу не уступит. Одни кудри светлые, на солнце золотом переливающиеся так взор и притягивают. И выглядел бы он постарше приятелей, если не улыбка его мальчишеская и привычка не стоять на месте, как солидному человеку положено. Словно былинка на ветру колышется: то привстанет, то ногой притопнет, то плечом поведёт. В царстве ещё весной объявился, но о себе лишь недавно заявил. Да и одет просто, хоть и чисто, из всех богатств – литой обручь на руке, да умения небывалые. К нему сперва присмотреться нужно. Сокол – птица кочевая, вдруг этот мо́лодец в их землях не задержится.

Приятели на своём пригорке не только на девушек не глядели, но и речи серьёзные вели: обсуждали устройство ветряков. Ясен объяснял, почему не все мельницы обновлять стоит. Он вместе с Вашутой их обошёл, и отметил те, которые в неудобных местах стояли. Даже если их укрепить, сильному ветру там не развернуться. Финист с его речами не спешил соглашаться, промолвил, что ему вначале на мельницы поглядеть надо, да с вихрями поговорить.

Первым отвлёкся Вашута. Уставился на кого-то, на полуслове прервался и словно под волшбу попал: не слышит, не видит, лишь улыбкой светит. Ясен заметил его остолбенелость и тоже принялся толпу разглядывать. Оберуч досадливо хмыкнул и пояснил Финисту:

— Раду заприметил, теперь с ним и не поговорить толком. Так что завтра продолжим. Если с утра на службу не призовут, то подходи в кузню по раннему времени.

Ясный сокол кивнул ему, не открывая сомкнутых вежд. Разглядеть в пестрорядье девичьих станов один единственный даже его зоркие глаза не смогли бы. Поэтому он решил, что будет выслушивать заветный голос, а уж по нему, как по ниточке, к Искре устремится. Но эта хитрость ему не сгодилась. Девицы как раз окончили одну песню, и ясный чистый голос заводил новую. Финист распахнул очи и безошибочно нашел в толпе Искру.

Они шли парочкой: тонкостанная беловолосая Есеня в сарафане цвета высокого осеннего неба и хрупкая Искра, чья фигурка была словно в глубокую ночную синь закутана. Шли не в первых рядах, и в самом центре, будто прятались подальше от оценивающих взглядов. «Но тот, кому девичий облик услада для глаз, где угодно тебя высмотрит, — подумал Финист и сам себе возразил: — Может и не сразу. На Вашуту оглядываться не следует, всё же опыта поболее».

Девицы выходили на площадь, как полноводная река, и под мерный напев неспешно и плавно разбивались на малые ручейки, разбредались и свивались кругами хороводов. Финист увидел около кособокого шатра изготовившихся скоморохов, а значит, как только девицы допоют, грянут дудки, забренчат гусли и начнутся весёлые игры и пляски.

Когда зазвенели первые резкие звуки, Вашута отмер и стрелой, сорвавшейся с тугого лука, слетел с пригорка навстречу суженой. Оберуч простился с ними и присоединился к друзьям, которые приветствовали его громкими радостными криками. Как понял Финист, ювелир в последнее время редко приходил на подобные гуляния. Ясен всё так же спокойно стоял рядом, но на его обычно невозмутимом лице отражались испытываемые переживания. Он теребил в руке широкую ярко-голубую ленту с затейливой вышивкой и не сводил с кого-то глаз. Заметив, что Финист его рассматривает, улыбнулся смущенно и произнёс:

— Я вынужден откланяться.

Иногда он так непривычно речи вёл, что с первого раза и не поймешь, о чём сказать-то хотел. Но сейчас всё было понятно: Ясен направился к понравившейся девушке, чтобы на игру её позвать, или предложить по площади под ручку прогуляться, на представления посмотреть или угоститься каким лакомством.

С превеликим удивлением Финист глядел, как его приятель подходит к лавкам, на которых сидели смеющиеся девицы, в том числе Искра и Есеня, и обращается к светловолосой искуснице. О чём он речь повёл, с такого расстояния не расслышать, но было видно, что им нравится любезничать друг с другом. Чего у Ясеня не отнять, так это умения ловко с незнакомцами разговаривать и для каждого находить слова верные. А уж как он шафурок мог отвлечь, или сердитого боярина успокоить. Финист, пожалуй, впервые в жизни кому-то так завидовал. Это, наверное, хорошо, что книгочей рядышком будет, отвлечет девиц забавными историями, а молодец постарается Искру к себе расположить. В кои-то веки он выглядит срядно[3], и беды никакой не случилось, можно спокойно поболтать.

Его неизменный спутник принялся настойчиво теребить его за ворот, тянуть за волосы, словно хотел, чтобы Финист в ту сторону обернулся. На крутом берегу Ло́ды рядком были врыты крепкие круглые качели: от больших, на доске которых могли уместиться до десятка веселящихся парней и девушек, до малых — на двоих. Около больших уже собралась немалая толпа, похоже, что будут соревнования устраивать, кто дольше на доске продержится, а то и круг сделает. А вот около малых было пусто. Безобидное развлечение, никто и не удивится, ежели он Искру и её подруженек позовёт покачаться с ветерком. Финист улыбнулся, поблагодарил догадливого друга и поспешил к лавке, боясь, что найдётся любезник, который осмелится Искру разговором занять.

Но не успел мо́лодец и пары шагов к счастью сделать, как появился перед ним старичок ветхий с котомочкой в руках и спросил насмешливо:

— Ой ты, гой еси, добрый мо́лодец, куда торопишься, кому навстречу летишь?

— Так ведь гуляния весёлые, дедушка, вот и тороплюсь людей посмотреть, себя показать, жизни порадоваться, — ответил изумлённый Финист.

Странный старичок, вроде ветхий, что дунь, он и рассыплется, а с другой стороны — глаза цепкие, на месте стоишь, взора оторвать не смеешь.

— И то верно, и то правильно, никто от своего року не уйдёт, — непонятно чему порадовался старичок. — А что же ты, мо́лодец, без ленты к зазнобушке подходить собрался? Забыл, али ещё не выбрал?

— Выбрал, дедушка, выбрал, — проговорился Финист и уточнил: — А о какой ленте ты говоришь?

— Обычай на земле этой есть, — пояснил старичок, — Первым подарком любимой непременно лента должна быть. Но сперва ты девушку по локоток возьми нежненько, если разрешит, не заругается, то дари безделицу смело — готова она к твоим ухаживаниям. Так есть у тебя ленточка?

— Нет, дедушка, — уронил Финист и принялся высматривать лотошников, вдруг среди них коробейник[4] найдётся.

— Ой, соколик, вот что бы ты без старичка делал?

С этими словами он раскрыл котомку, пошурудив, достал из неё и вручил Финисту свернутую широкую плетёную ленту: на багряной основе золотой сокол с языками пламени чередуется. Мо́лодец даже глазам не поверил, настолько рисунок с его чаяниями перекликался. И только он старичка собрался отблагодарить, а глядь — тот и пропал, словно и не было. Ахнул Ясный сокол, но решил, уж столько всего с ним случалось, что сил недостанет обо всём переживать. Но теперь становилась понятным, что за лента была в руках у Ясена, и какой девушке он надумал её подарить.

Пока Финист с неведомым благодетелем разговаривал, на скамейке народу поубавилось. Из знакомых остались весело шушукающиеся Вашута с невестой, степенно беседующие Ясен с Есеней и наособицу сидящая Искра. Время от времени она присоединялась к разговору сестры и книгочея, но больше с настороженностью глядела по сторонам.

— Надо же, поглядь, у пришлянки блёклой ухаживатель нарисовался. И что в ней найти можно, хоть бы подкрасилась чой, а то бледнюча, как болванка каменная, — прошипела подколодной гадюкой девка, у которой русая коса крысиным хвостом возмущенно по спине мотылялась.

— А лекарка эта звериная опять одна одинёшенька, видать не нашёлся ещё дурак, проклятую в дом брать, чтобы потом гадать по каким дворам она носится, — процедила её раскрашенная подружка.

Финист от ярости зубами скрипнул. Вот же девки дурные, размалёванные, напялили на себя богатые наряды и считают, что это отсутствие доброты и скромности прикроет. А сами ядом плюются, пока их никто не слышит. Внезапный вихрь сорвал с головы одной вяжихвостки[5] богато расшитую повязку с привязанной толстой косой. Покуда над обманщицей злобно потешались её же подруженьки, вторую злословку окатил из кувшина зелёным [6]вином неуклюжий паренёк, который засмотрелся на потешную картину и споткнулся об невесть откуда взявшуюся ветку. Ясный сокол с удовлетворением заметил, что ни один парень им на подмогу не кинулся.

Он часто слышал пересуды о кузнецовых дочках, причём бо́льшей жёлчью именно молодые девки исходили, высмеивая и непривычную внешность сестёр, и их необычные умения. Финист даже перестал на взрослых шафурок злиться, хоть они и обсуждали частенько Искру и её сестру. Но их разговоры походили на сетования жалостливых бабушек, которые переживают, что их замечательных, но слишком самостоятельных и деятельных внучек не смогут оценить переборчивые парни. Мужики больше дивились, что пичужка его малая на великие чудеса способна, но бывали и те, кто грубыми словами поносили Искорку только за то, что она зверей лечит. Таких короло́бых злыхарей Финист не мог заставить молчать, как бы сильно ему этого не хотелось, да и с девками негоже воевать, но отучить брехать дурные слова стоило. Его верный друг и помощник с этим согласился, к тому же у него и возможностей было больше. Большого вреда он не причинял, чаще озорничал, как с давешними болталками. Иногда бывает полезно самому узнать, каково становиться целью жестоких насмешек.

Может оттого Искорка такой грустной ему показалась, что она эти речи тоже слышала, не так уж эти злыдни и скрывались. Поэтому постарался Финист как можно искреннее улыбаться, чтобы Искорку утешить, но, похоже, перестарался. Она его увидела и встрепенулась, но не радостно, а испуганно, и мгновенно побледнела. Обернувшийся Ясен оглядел приятеля, удивленно брови вскинул и шепнул еле слышно: «Ты чего так скалишься?» Финист даже с шага сбился. Бабушка говаривала, что есть у него обыкновение в дурном настроении улыбаться так злобно, что дети малые пугаются. Невидимый друг с этой мыслью согласился: сдвинул ему колпак набекрень, растрепал кудри, встряхнул хорошенечко, злость на наказанных дурёх выбивая. И правда, зачем о них думать, когда краса его ненаглядная печальная сидит.

— Вот как к девицам подходить надобно, с поклонами, — раздался задорный смех Рады.

— Да неужто кто осмеливается так не поступать? — притворно удивился Финист.

Он подошел совсем близко, но не спешил занимать свободное место рядом с Искрой, хотя Рада с готовностью пододвинула Вашуту в сторону, чтобы крупный мо́лодец смог усесться без стеснения.

— Финист-сокол, как же ты вовремя подошёл, мы решили побасенки по очереди рассказывать, так что садись с нами рядом, повесели честной народ, — предложила Рада.

Искра еле заметно вскинулась, по её ланитам расплескался нежный румянец, она со странным выражением поглядела на смеющуюся невесту брата. И полюбоваться бы ею, но отчего-то на сердце тяжесть поселилась. Не вела она себя так раньше и не взглянула на него толком, будто видеть не хочет. Может, кого встретила в Рудных горах? Но Финист отогнал эту мысль прочь, нечего выдумывать, сам спросит. Вот выберет удобный момент, чтобы Искру на качели зазвать и спросит.

С берега донеслись задорные распевки:

Ты, качелька, раскачайся,

В небо синее взлети.

Ты, милёнок, мне признайся,

Своей лю́бой назови.

«Да я хоть сейчас готов признаться, только как...» — досадливо подумал Финист.

— Вашута, ты же когда обещал меня на качели сводить? Почему слово не держишь? — насела на жениха Рада.

— Ладушка моя, так зачем дело стало, разреши оплошность исправить, — с преувеличенной важностью произнёс Вашута и протянул невесте руку. — Позволь пригласить тебя на увеселение.

Рада звонко расхохоталась и предложила:

— А давайте все вместе на качели пойдём, там как раз малые свободными стоят. Нас три пары, идёмте.

Девушка, не дожидаясь ответа, ухватила сестёр за руки, легко подняла их с лавки и повлекла на берег реки. Вашута хоть и бурчал что-то о прямоте невесты, но улыбался при этом светло и по-доброму. А Финист был готов расцеловать Раду за её невольное сводничество, но решил, что не стоит молодого кузнеца злить, с него станется бока намять. По-приятельски.

Ясен тихонько признался:

— Я ни разу на качелях не качался. В наших землях такого развлечения не было.

— Ты тогда не торопись и погляди сперва, как мы раскачивать будем. Главное — не части и сильно не качайся. Я, конечно, ветра на подмогу призову, попрошу, чтобы за тобой проследили. А лучше у Есени спроси, вдруг она боится, когда колесо делают, — подбодрил приятеля Финист.

В это время с больших качелей донёсся пронзительный визг — парни сумели раскачать доску так, что она сделала полный круг. Девицы, сидящие посередине, чудом удержались на месте. Но Финист видел, что особенно сильный вихрь не позволил им упасть. Ясен мигом побледнел:

— Я не буду так делать. Я вообще качаться уже не хочу.

— Тогда, боюсь, Есеня расстроится, гляди, как ждёт. Но... я с радостью могу тебя подменить.

Ясен бросил на Финиста злой взгляд и решительно направился к качелям, на доске которых уже стояла Есеня: под коленками подол поясом перевязан[7], глаза горят предвкушением. Очевидно, что уж она-то качаться не боится. Бедный, бедный Ясен. Рада с Вашутой уже начали раскачиваться, и девушка задорно распевала:

Ты качайся, лодочка,

Сделай круг, как солнышко,

Чтобы миленький любил,

С меня взоры не сводил.

Финист подошел к стоящей наособицу Искре. Выглядела она не в пример лучше: заметно успокоилась, в глазах появился огонь. Но по-прежнему его сторонилась, отказалась от помощи и сама легко вспорхнула на доску. Финист подождал, пока она повяжет пояс, крепко ухватится за перекладины и оттолкнулся от земли. У этой качели была самая широкая и короткая доска, поэтому Искра стояла очень близко, при желании можно до её руки дотронуться, или наклониться поближе. Украдкой не поцелуешь, слишком уж ростом мала она, но почувствовать, как от неё нагретыми солнцем горькими травами пахнет, можно. От девиц на гуляниях все сплошь сладким и резким веяло, даже голова иногда от этого запаха кружилась, хорошо, что ветра помогали и отгоняли от его носа эти неблаговония.

Молодец неспешно раскачивал доску, разглядывал Искру и думал, как её разговорить. Девица упорно молчала и не поднимала взор, с нарочитым интересом рассматривала вышивку на вороте его рубахи. На расспросы о поездки в Рудные годы ответила односложно, сама ни о чём его не спрашивала. Финист попытался её рассмешить и стал рассказывать, как заявился на Кальчиново пастбище и с волшебными конями проверку устроил, правда ли Сивка может быстрее ветра мчаться. Так проверяли, что кони полпастбища вытоптали и подковы растеряли. Но с каждым произнесённым словом он все больше понимал бесплодность своих стараний. Нетерпеливое ожидание, с которым он пришёл на площадь, сменилось недоумением и растерянностью.

Неужели он ошибся, и те малые знаки расположения, были лишь проявлением её доброго нрава. Ведь не будет же благовоспитанная девица с криками руку отнимать, но не позволит её удерживать, если только сама того не хочет. Искра не краснела и не робела, как обычно девушки при общении с молодцами делают. Но и равнодушной не была. Финист видел, как она пламенела, когда его жаркие взгляды замечала, или смущалась, выслушивая добрые слова, которыми он её награждал. Может, не то он видел, что надумал? А Искра просто к искреннему одобрению непривычная, сам ведь слыхал, как её в городе чаще ругали, а не хвалили. Сколько раз они виделись, чтобы он успел её сердце всерьёз растревожить? Если по серьёзному судить — то даже вспоминать нечего — с каждым разом всё меньше слов друг другу говорили, а о том, в каком облике он представал, забыть хочется или провалиться от стыда. Так с чего он решил, что Искра на него внимание обратила, что его общество ей приятно?..

Финист и не заметил, что под воздействием переживаний стал сильнее раскачивать доску. Сердце зло отозвалось на горькие мысли и погнало руду по венам, заглушая все посторонние звуки, заставляя какую-то жилку малой птицей трепыхаться в его нутре. Он и не знал, что у него есть эта жилка. Ясный сокол постарался успокоиться, но ничего не получалось. Даже пришедший на его зов прохладный бриз не помог. В ушах нарастал гул, скрип деревянного ворота качели вызывал раздражение, даже перед глазами как-то потемнело.

— Финист...

Ветер вокруг него усиливался, чутко отзываясь на его настрой, сквозь его шум доносились испуганные выкрики.

— Финист...

Доска сильнее взмыла ввысь, поднимаясь выше глазоёма. Ещё немного, и качели сделают полный круг, а он птицей взовьётся в небеса.

— Финист...

В его кисть вцепилась чья-то ледяная длань. Бок также обожгло холодом. Сквозь пелену он рассмотрел стоящую близко Искру. Её широко распахнутые испуганные глаза бегали по его лицу, на ланитах что-то блестело. Ясный сокол почувствовал, как дрожит прижимающееся к нему тело девицы.

— Искорка, — онемевшими губами еле слышно произнёс Финист, в очередной раз её испуганный взгляд его крутым варом обжёг.

Искра вздохнула облегчённо и спрятала лицо у него на груди, рядом с отчаянно бьющимся сердцем. Ретивое будто именно этого и ждало — легкой тяжести девичей головы — успокоилось, выровняло свой ход. Мо́лодец и девица застыли, боясь движением потревожить друг друга. Ветер подхватил качели, не давая замедлиться, но и не разгоняя их.

Мир развернулся во всю ширь и оглушил Финиста звуками скоморошьих дудок, призывами лотошников, азартными выкриками, доносящимися с огороженных площадок, где мо́лодцы силушкой богатырской мерялись; радостными визгами, притворными охами, возмущенными вскриками веселящегося народа. Даже деревянный ворот качели умиротворённо и даже музыкально поскрипывал.

Искра всё ещё дрожала. Финист не посмел её обнять, он не боялся упасть — ветер всенепременно удержал бы — но не хотелось ещё больше испугать смущенную Искорку. Он лишь сжал её длань, согревая жаром тела.

— У тебя глаза кровью налились, а потом в них туман заклубился. И ты не слышал. Я звала, но без толку, — тихо проговорила Искра.

На звук её голоса отозвался дурная жилка, затрепетала радостно. Финист погладил легонько маленькие пальчики, и промолвил:

— Я и сам понять не могу, что со мною приключилось. Вроде задумался, и вдруг...

— А о чём таком ты задумался, что едва не унесло нас ветром буйным?

Искра подняла голову и заглянула в его глаза. Финист понял, что именно сейчас надо всё разъяснить, пока она рядом, и никто не помешает.

— Прежде чем я слово молвлю, пообещай, что выслушаешь меня, красна де́вица.

— Так у меня выбора нет, — помедлив, ответила с грустной улыбкой Искра. — Если только с качели спрыгнуть.

Девица убрала руку, которой за него цеплялась, но не успел Финист пожалеть об этом, как почувствовал, что его кулак длань накрывает. Так что стояли они — одна рука на жердине, а поверх неё чужая лежит. Только если он полностью её пальчики в горсти спрятал, Искра же еле до половины шуйцу захватила — такая ладошка у неё малая.

— По сердцу ты мне пришлась. Ещё с первой встречи. Я вначале, конечно, лишь твою ловкость увидел, как ты с телком управлялась, да и со мной тоже, — улыбнулся воспоминаниям Финист. — Ещё о тебе Иван и Охлопок много слов хороших говорили. А потом я тебя на торжище заприметил. Вначале не понял, что это ты, просто увидел девицу, что с подружками в лавке веселились. И тогда уж тобою залюбовался. Вот правда, так бы и глядел не отрываясь.

Искра головой замотала, она опять на него не смотрела, но и не прижималась, к его сожалению.

— Останови, останови, пожалуйста, — попросила она.

— Искорка...

— Нет, останови.

Остановиться и вправду стоило. Слишком уж долго они на качелях находились. Уже даже неутомимые Вашута с Радой стоят и ждут, когда Финист угомонится. Ветер медленно и плавно замедлил ход и остановил доску всего за пару махов. Кузнец даже крякнул от удивления. Финист спрыгнул первым и попытался Искру под руку взять, но она мягко отстранила его и еле заметно головой покачала. Сердце опять в груди гулко бухнуло, но жилка трепетать отказывалась, напряглась легонько и только.

Рада не давая никому опомниться, направилась прочь, громко приговаривая, как она упарилась и пить хочет. На Искру и Финиста никто не глядел. Вторая парочка чинно шла далеко впереди, поэтому разглядеть, кто кого под руку держит, было невозможно.

Искра пошла им вслед, но Финист не сходил с места и пристально глядел на неё. Она, как-то это поняла, остановилась и обернулась. Такой напряженной, словно внутрь себя повернута и погибель видит, она такой была, когда о Коське рассказывала. Финист пару шагов ей навстречу сделал; как и тогда, хотелось обнять, защитить. В тот день ему не позволила Арыся, а сегодня он сам забоялся. И даже не чужих взглядов, а Искорку обидеть. И того, что она сделает или скажет, если он к ней только прикоснётся. Так и стояли, друг на друга смотрели.

Первой отмерла Искра. Вздохнула и пошла по берегу к растущим ивам. Они так низко изогнули к воде свои толстые стволы, что на них можно было свободно расположиться. Искра опустилась на один, жестом указала Финисту на другой. Между ними было не более пары шагов. Закатное солнце освещало Искру, золотило её косу, кончик которой девица теребила в руках.

— Чем я обидел тебя, неужели слова мои тебе неприятны? — с натугой произнёс Финист.

— Не это важно, — спокойно ответила Искра.

— Как же не важно, — удивился Финист. — Я ведь понять не могу, в чём дело. Ничего плохого не сказал, поступаю как должно. Я ведь ради тебя, соловушка, в царстве остаться решился. Знаю, что нельзя тебе земли эти покидать. Но ты не думай, у семьи моей монета водится и немалая, да только я отцу твоему доказать хочу, что не бездельник и не беспутный околотень. Поэтому и на службу поступил, чтобы достаток верный был. Может, думаешь, что я тороплюсь, но я уверен в своих чувствах! — Финист с таким жаром говорил, что опять налетел на них ветер, зашелестел в кроне, осыпал сидящих узкими листьями. — Но если ты не готова мне ответить — так и скажи. Я пойму... Хотя нет, лучше дай знак какой, что я могу надеяться. Это мне сил даст...

Финист замолчал, ему ненадолго хватило запала вести жаркие речи. Мысли запинались, он боялся, что не мог их верно выразить. Искра всё так и сидела, ни жестом, ни взглядом своих дум не выдала, лишь теребила упавшие на колени листки, разрывала и на землю бросала.

— Искорка, ладушка... — позвал её Финист.

Девица улыбнулась горько, в который раз отрицательно головой повела, и, наконец, посмотрела на него, отчаянно, но в то же время светло.

— Ты так и не вспомнил, что у тебя невеста есть, или нарочно меня бла́знишь, чтобы потешиться?

— Быть того не может, — не задумываясь возразил Финист. — Я бы не посмел, верь мне, крыльями клянусь.

Ветер прошелестел, принялся к Искре ластиться, прядями волос играть, остужать полыхающие щеки.

— Так помнишь или нет? — настаивала Искра.

— Нет, ладушка, не помню. Всю жизнь свою вспомнил, но две седмицы так мраком и покрыты. Я и ветра выспрашивал, но они сказывают, что будто бы потеряли меня на это время. Я даже до Никакого царства без их помощи добирался.

— Когда ты из изуроченной птицы в мо́лодца обернулся, то на какое-то время в себя пришёл. Тогда-то в первый раз и обмолвился, что жена у тебя есть.

Финист не замечал, как протестующе мотал головой. Он не верил, что о подобном забыть можно.

— А потом батюшке знакомец письмо прислал... Зовут знакомца Ждан Буслаевич... Он купец из Олабуги... У его младшей дочери пропал жених... Жениха зовут Финист — Ясный сокол... Он умеет птицей оборачиваться... Дочьку кличут Марьюшкой... Она из дома ушла пропавшего жениха по белому свету искать... — Искра произносила всё размеренно, при этом цепко в мо́лодца всматривалась. — Купец просил посодействовать, если кто из них в наших землях объявится... И помочь дочери с женихом встретиться...

— Быть того не может, — повторил Финист.

— У батюшки можешь спросить, Арыся тоже знает. Вон, Оберуч с друзьями беседы ведёт. Подойди, спроси, он слышал, как ты про жену у нас на дворе кричал, — Искра не удержалась и заплакала.

— Арыся... Ведь Арыся сказала, что на мне волшба была, навроде как женщина волю свою навязывала. Искорка, ты понимаешь, что это значит, — вскрикнул Финист, срываясь с места. — Но у меня воля сильнее оказался, я вырвался. А ещё сон. Точно, я сон видел, тогда, на пастбище, вас с Арысей домой кони унесли, а мы с Урманом остались. Я сон там и видел, в нём меня злая сила на острые ножи несла, но я смог увернуться. Там ещё твой голос был, я его слушал, и оттого смог вырваться.

Финист присел около Искры и взял её безвольные руки в свои, гладил и целовал пальцы. Они, как и прежде, были зеленью испачканы и горько пахли полынью.

— Искорка, я когда узнал, что это твой голос мне помогал с беспамятством бороться, то я так обрадовался. Не молчи, крыльями заклинаю, хоть слово скажи — веришь или нет?

— Не могу я, не могу так, пусти, не мучай меня, — просила девица, с усилием отнимая свои руки.

Ветер донёс до них громкий богатырский хохот и сочные бранные слова: на больших качелях состязались парни, какая компания больше всего полных кругов сделает. Финист опомнился, встал с колен и отошёл в сторону.

— Не бойся. Я ни словом, ни делом тебе вреда не причиню. И не позволю, чтобы тебя кто по злобе или из зависти обидел. Но поверь, как только разберусь с этим, то сразу к твоему отцу приду. Я в своих чувствах не сомневаюсь.

— Не клянись, не смей, ты же не ведаешь, чем всё обернётся, какова она — правда, — ахнула Искра.

— Ты — моя правда. Лишь к тебе летит моё сердце.

Финист поглядел на Искру, поверит ли она его словам. Она не отвела взор, но не увидел в нём мо́лодец ни надежды, ни веры. А как любовь девичья выглядит, он не знал толком, но уповал, что в скором времени в глазах своей пичужки только её и будет видеть.

У ним приближались Ясен с Есеней. В косе у девицы Финист приметил ярко-голубую ленту. Он горько улыбнулся, его подарок так и остался лежать в калите. Есеня с малого взгляда поняла, что промеж ними случилось, но, что отрадно было, смотрела на них с сочувствием, а не с укоризной.

Финист нашел силы проститься с ними любезно и скорым шагом, не позволяя себе сорваться на бег, или даже оборотиться при всех птицей, направился прочь. Вот выйдет он в чистое поле, подальше от праздных глаз, и призовёт вихрь на службу.

Арыся до глубокой ночи прождала Финиста. О том, что девицы вернулись с гуляний, она узнала от Какурки. Насколько различен их настрой, убедилась сама, когда заглянула к ним. Есеня игривым котёнком носилась по дому, Искорка была готова шипеть и выпускать коготки в любого, кто её потревожит. Кузнец гудел рассерженным шмелём, и время от времени улыбался. Хорошо хоть не бежал разбираться с обидчиком дочери. Выпытав у Искры подробности разговора, все вздохнули с облегчением: хоть какая-то определённость. Оставалось надеяться, что Финист слово своё сдержит и к Искорке, пока всё не разъяснится, не подойдёт. За этим обещалась проследить Арыся, и теперь вот сидела на крылечке и дожидалась Финиста. Вот где его ветра носят, ночь на дворе.

Вихрь, принёсший сокола, разметал по двору сорные травы и разбудил придремавшую зелейницу. Арыся отфыркивалась от мусора и всматривалась в напряжённого мо́лодца. Он застыл истуканом, лишь грудь ходуном ходит, но отмер, стоило зелейнице его за руку в дом потянуть. В горнице Какурка спешно накрывала на стол, как и любая домовая, она полагала, что с бедой лучше справляться на полное нутро. На Финисте лица не было, осунувшийся, черными провалами зыркает. Арыся схватила его за виски и пристально вгляделась в покрасневшие очи, апосля выругалась и спросила требовательно:

— Что вечером произошло? Было такое, чтобы ты себя терял?

Молодец поморгал растерянно, всё никак не мог понять, что от него требуется. Но вскоре ликом просветлел и с надеждой ответил:

— Было, я чуть бед не натворил. Искорку перепугал, она сказывала, что у меня глаза белым заволокло. Насилу в себя пришёл. А как ты поняла?

— Колдовали на тебя.

Финист замер в удивлении, как сова, глазами медленно хлопал, слова подбирал:

— Я и до этого временами себя терял, думал, пройдёт, когда всё вспомню.

— А расскажи мне, соколик, всё подробно, — попросила Арыся.

Просидели они за разговором до утра. Финист вначале ярился, что ему ничего не рассказывали, но зелейница была непреклонна: он должен был вспомнить всё сам. Её больше беспокоило, даже не ведьма, которая на Финиста чары накладывала, а то, что мо́лодец поддавался наведённой волшбе.

— Я справился, пусть с трудом, но справился. Искорка сил давала, я и справился, — убеждал зелейницу Ясный сокол.

— Ты даже и думать не смей, — шипела рассерженной кошкой Арыся, — и к ней не подходи. Мало ли что та ведьма удумает сотворить, когда власть над тобою получит.

— Ты бы заместо пустых криков помогла мне, коли не веришь силе моей, — разорялся Финист. — Есть ведь травки какие, что порчу могут снять?

— Есть, как не быть, — ответила успокоившаяся зелейница. — Свежий цвет багуна, вместе с Искрой собирали. Дай слово, что пить его будешь. Что любое зелье из рук моих примешь, даже если тебе иное велят.

— Крыльями и небом клянусь — довольна?

— Более чем, — чуть не промурлыкала зелейница. — Спать иди, а то вдруг тебя опять заколдуют, а ты уставший.

— Пусть только попробуют, это раньше я был вольной птицей, а теперь, ради Искорки бороться буду. Вот увидишь.

***

— Видишь его?

Древняя старушка катала по блюдечку наливное яблочко, рядом с нею стояла красна девица и пристально в открывшуюся картинку вглядывалась.

— Вижу, бабушка, вижу сокола моего ясного. Как же он переменился...

— Давно я добра никому не делала, одна в лесу живу, все про меня и забыли. А вот тебе добро и сделаю: знаю я, где Финист — Ясный сокол живет. Дам клубочек самобеглый, он путь и укажет. Да только помни — трудно тебе будет, но ты сердце слушай, и трудное лёгким станет. Но не всегда лёгкий путь — верный самый.

Наутро разбудила древняя старушка Марьюшку и проводила со словами:

— Вот тебе мой подарочек — золотое пялечко да иголочка: ты пялечко держи, а иголочка сама вышивать будет. Ступай теперь, как до места дойдешь — то сама и поймёшь, что делать тебе нужно.

Уже давно скрылась в Заветном лесу Марьюшка, а старушка всё стояла на крылечке и ей вслед глядела. Из тени вышел ветхий старичок с котомочкой.

— А уверена ли ты, что она поймёт, как ей поступать должно? Сила у твоей правнучки немалая, а вот разумения, как ею управляться нету. Ты пошто не обучила её, пошто в люди без защиты отправила. Вот натворит чего, кто исправлять будет?

— Как ты любишь приговаривать? Никто от своего року не уйдёт? Вот и поглядим. А ты бы зашёл, милок, я оладушков наготовила, как знала, что ты объявишься.

[1] славница – девушка, считающаяся примером для подражания и самой лучшей невестой

[2] изрядность – превосходство в чем-либо

[3] срядно - нарядно

[4] коробейник – торговец-разносчик мелкого галантерейно-мануфактурного товара

[5] вяжихвостка - сплетница

[6] зелено вино - молодое вино

[7] под коленками завязывали пояс, чтобы при раскачивании юбки не задирались и не обнажали лишнего

Глава 12

За ветром в поле не угонишься, в клетке его не удержишь.

Плохой поступок к хорошему не приведёт.

Летнее несуетливое утро разорвал глухой раскат, рассыпался над стольным градом тягучими тревожными волнами. На соборной площади ударили в большой колокол. Не успел первый звук раствориться в тишине, как за ним последовал второй. В этот раз биения колокола озадачивали своей расстроенностью. Последний вязкий стон заставил оцепенеть от удивления: кто-то отчаялся найти справедливости и призывал всех на площадь для проведения народного суда.

И честной люд откликнулся, кто по любопытству, кто по искреннему рвению не допустить зла на родную землю. На площади все выстраивались по чину: посерёд царь-батюшка Иверей с боярами, по левую руку от него ремесленный люд, по правую — воины, а городские обыватели на задворках расположились. Любопытствующих баб с детями не прогоняли. Больно надо. Зябко ёжились от пронизывающего стылого ветра и на хмурое небо поглядывали. Со вчера нависли над городом низкие сизые тучи, пряча ясное солнышко и нагоняя на жителей грусть-печаль.

Искра с сестрой затаились на высоком крыльце книжной палаты. С него хорошо просматривались белые столбы звонницы и стоящие рядом мо́лодец и девица. Есеня заметно волновалась, заламывала тонкие пальцы, хмурилась и непрестанно поглядывала на застывшую неподвижно сестру. У Искры на лице не было ни кровинки, даже в косе огненные отблески исчезли, лишь глаза лихорадочным блеском горят, а в руке, до белых костяшек сжатой, мешочек вышитый виднеется.

Я в своих чувствах не сомневаюсь.

После разговора с Финистом Искра глаз не сомкнула, всё думала, слова его, как скупой Кощей яхонты, перебирала. А наутро на окошке нашла кулёк засахаренных орешков. Следующим днём потешную птичку-свистульку, когда в неё дунешь — то кобчиком кричишь пискляво. Это ей Арыся разъяснила. Потом были печатные пряники, редкие заморские сладости, платочки из тонкого полотна, разные фигурки малые, что более-менее на сокола похожи. Из дерева, стекла или каменные. А ещё записочки, в которых всего несколько слов — чем был занят, что интересного увидел, как по ней скучает. Искра эти грамотки никому не показывала, в особый мешочек складывала,

И вот теперь Финист стоит на площади, за руку невесту держит и ждёт, когда ему царь Иверей позволит речи произнести, ради которых мо́лодец народ созвал. А ведь Ясный сокол так искренне ей клялся, что нет у него суженой. Она и сама поверила, так это созвучно было её чаяниям и вере: нельзя забыть того, кому сердце подарил. Коли это правда, так не любил её Финист, раз не на Искру, а на свою Марьюшку глядит, наглядеться не может. А она, глупая, по своей воле, одной лишь надеждой питаемая, ещё больше мо́лодцем увлекалась, без сомнений ему жизнь свою готова была вверить. Но для чего Ясному соколу Искра нужна, когда рядом красавица писаная стоит. Через леса дремучие шла, когда его по свету белому искала, лишения испытывала.

Я ради тебя в землях этих останусь.

Как Финист и обещался: встреч с нею не искал, на дворе у них не появлялся. Но, куда бы Искра ни пошла, всюду люди добрые про него ей сказывали, не ведая, насколько ей об этом слышать приятно. Радовались жители стольного города, что благодаря Финисту многие дела с дальними землями быстрее решаются, купцы в море-окиян не боялись выходить. Отмечали его добрый и весёлый нрав, хвалили за усердие. Финист, если не выполнял различные служебные поручения, то в книжной палате с Ясенем и Вашутой обретался или по землям окрестным с ними бродил. Они всё над царским заданием корпели.

Искорка, ты почему опять без посоха в лес пошла? Поберегись, не искушай судьбу.

Приятной неожиданностью для Искры оказалось, что его ветра-помощники за нею приглядывают. Когда она по лесам бродила, то перед нею ветки раздвигали. Однажды Искра нарочно произнесла, что не желает через широкий ручей перепрыгивать, и дождалась: сильный вихрь на какое-то время воды прочь повернул, чтобы она ног не замочила. Даже дома ветра помогали. В жаркий полдень прохладу творили, надоедливых мух отгоняли. Батюшка хоть и выглядел недовольным, но на деле ему это дюже нравилось. А Вашута сетовал, что на кузню несколько служек нельзя зазвать.

И как теперь будет? Если она без воздушных помощников обойдётся, то что же с ветряными мельницами станет? Для чего теперь их перестраивать, коли вихрями руководить будет некому? Ведь наверняка Финист с невестой в стольном граде жить не останутся. У обоих семьи в других царствах. Не иначе, он сейчас царя-батюшку просить будет, чтобы тот отпустил их.

Я вчера твоими песнями заслушался. А сегодня пичужку увидал, с тобою схожую — щебечет звонко, а сама чёренькая.

Она каждый вечер на гульбище выходила и на едином дыхании до поздней ночи пела. Он сказал тогда, что её голос ему помог во сне колдовство побороть. Значит, она будет делать то единственное, что в её силах — петь. Ведь ей так хотелось верить, что его и в самом деле привораживали. Да и как в это не верить, коли помнит она, как на качелях он в себя пришёл от звука её голоса.

Когда Искра узнала, что Марьюшка эта объявилась, то показалось ей, что солнечный свет тусклее стал. Но всё же в тот вечер она нашла силы и пела так, как никогда в своей жизни, стараясь донести до Финиста, что она ему верит, и будет ждать. После опять до утра без сна просидела, пока на окошко новая записка не упала.

Ладушка, ты вчера так пела, что я еле удержался, чтобы к тебе не прилететь.

Во второй вечер, радуясь, что не признал Финист девицу пришлую, она осмелилась песней ему в любви своей открыться. Со всей нежностью, на какую способна была, напев выводила. Даже матушка ей ничего не сказала, только обняла крепко и держала так долго-долго.

Наутро была на окошке записочка со словами ласковыми. А днём не удержалась Искра, уговорила сестрицу помочь ей, и сбежали они из дома, чтобы украдкой на Марьюшку поглядеть. Та на Ысином дворе хлопотала, не обращая внимания на ворчание Какурки. А потом, как уселась девица на лавочке, достала пялечки и вышивать принялась, Искра смогла её поразглядывать. Хороша была красавица: фигура округлая, движения плавные, коса богатая через плечо перекинула, брови соболиные, губы алые улыбаются, глаза яркие глядят на мир ласково. Охолодело на сердце у Искры. Она с этой лебёдушкой белой и сравниться не может. Сестрица Есенюшка, увидала печаль на лице её и увела со двора прочь. Шла Искра, дороги под собой не чуяла, пока не попала в объятия молодецкие.

Финист приобнял её легонько, жарко в неё всматривался и улыбался так счастливо, что Искра от облегчения едва не расплакалась. Но не задержался тогда Ясный сокол, лишь промолвил: «Как же я соскучился по тебе, ладушка», и убежал прочь, увлекаемый озадаченным Ясенем.

И вот тогда Искорка позволила себе по-настоящему в их любовь поверить. Ничего в тот день не замечала: ни хмурых взглядов отца, ни горьких охов Гостяты, ни затаённых слёз матушки. Вечером в её песне звучала надежда на будущее счастье.

Ты — моя правда. Лишь к тебе летит моё сердце.

А утром на окошке ничего не обнаружилось. Ни в затёмках, ни на рассвете, ни к завтраку. К обеду пришла Арыся, и Искра по её шагам, крадущимся, медленным, всё-всё поняла. Но заставила себя горькие слова выслушать.

— Он клянётся, что она его суженая. Волшбы на нём я так и не увидела, и не почуяла, — проронила Арыся.

Искра не стала дальше слушать и пошла наверх. Но до неё долетел рассерженный голос отца:

— Что-то долго он вспоминал об этом...

В тереме было тихо и спокойно. Искра достала большую шкатулку и принялась в неё складывать вещицы, что Финист подарил; надо будет попросить Гостяту, чтобы убрала с глаз долой, а то и выбросила. Надумала сжечь записки из мешочка, но не хватило ей сил это выполнить. А когда попробовала — то лучина раз за разом от ветра малого гасла. А вскоре за окном и вовсе темень настала: налетели вихри буйные, нагнали грозные тучи, стали деревья к земле гнуть, весь народ по домам попрятался. Пока солнышко за глазоёмом не скрылось, сидела Искра перед окошком и на улицу глядела, как стихия на её печаль отзывается, да мешочек вышитый в руке зажимала.

В себя пришла, когда звон заслышала. Хоть и отговаривала Есеня, дескать, мало ли кто народ зазывает, но знала Искра, что это Финист в колокол ударяет, и решилась на площадь пойти, и своими глазами всё увидеть, чтобы не осталось недопонимания.

Она не внимала его речам, лишь глядела на то, с какой нежностью эти двое в глаза друг другу смотрят. Лишь когда толпа загудела, а рядом Есеня негромко ахнула, Искра невольно прислушалась:

— ... или с тою быть, кто железо и чугун о землю истерла?

— О чём он? — спросила сестрица.

— Я не знаю, я уже второй день его не понимаю, — прозвучал тихий голос Ясена.

Дядюшка Иверей поднял руку, призывая народ на площади успокоиться и громко произнёс:

— По всему выходит, что ту, которая за тебя страдала. И что ты делать намерен, добрый мо́лодец?

— Дозволь к родным отправиться, разрешения на свадебку просить.

— Я и рад тебя отпустить, Ясный сокол. Да только кто будет учинённый ветрами непорядок устранять? Вчера твои помощники набедокурили.

Но не ответил ему мо́лодец, в миг единый налетел вихрь сильный, взметнул всё вокруг, а когда осела пыль, то не было на площади, ни Финиста, ни невесты его. Потрясённый народ долго не расходился, всё судил да рядил, что как же осмелился Ясный сокол так слово своё нарушить, а кто и монетами обмениваться принялся. Видать спорили, как долго мо́лодец в стольном граде на службе царской задержится.

— Пойдём родная, нечего на ветру стоять.

К ней подошла Ыся, закутала в тёплую шаль и повела домой.

Тихий посад гудел, как растревоженный улей. Жители собирались на улице, обменивались догадками и впечатлениями, кто-то ругал Финиста последними словами. Были и те, кто не верил, что он так поступил. К Арысиным соседям наведывались любопытствующие, выведывали подробности, заглядывали к зелейнице во двор. Но там никого не было, изба стояла крепко запертой. К кузнецу в поисках Арыськи не решились заглянуть даже самые храбрые шафурки. У Жегулы разговор с непрошенными гостями короткий.

Искра не плакала, вздрагивала тихонько, как испуганный зверёк.

— Она которую ночь не спит толком, — призналась Есеня.

— Ничего, вот сейчас покормим и уложим, выспится, жизнь не такой плохой покажется, — ворковала Гостята. — Вот увидишь, донюшка, всё так и будет.

Олисава поднялась было, но Арыся её на место усадила, пусть лучше с дочерью побудет, а успокоительный отвар зелейница приготовит. А после домой пойдёт, очень уж надо в одиночестве о многом подумать.

Ыся незаметно огородами прошмыгнула к себе, через пристроенный погреб проскользнула внутрь. Какурка с надеждой выглянула из-за печки, но тотчас с горестным вздохом скрылась. Какое-то время она там чем-то гремела, но успокоилась и стала накрывать на стол. Арыся с аппетитом подкрепилась — с вчерашнего вечера во рту крошки не было — забралась на печку, улеглась удобненько и принялась в памяти прошедшие дни перебирать. Где она недоглядела, что не так поняла.

Странную босоногую девицу заприметила на околице посада играющая детвора. Малуша услышала, что та ищет Финиста — Ясного сокола, и вызвалась проводить до дома зелейницы. Арыся не успела с гостьей толком поздороваться, как девица удивила своим вопросом:

— Доброго дня, хозяюшка, подскажи, нужна ли тебе работница за хлеб, за одёжу-обужу? Я и по хозяйству умею, и рукодельница неплохая.

Зелейница вида не подала, как она ошеломлена таким поворотом, позвала девицу в избу подальше от любопытных глаз и принялась её по чину выспрашивать, из каких земель, как зовут. Услышав, что это Марьюшка в Никакое царство в поисках сердечного друга пожаловала, Арыся почуяла, как на загривке шерсть вздыбливается, хотя быть такого ну никак не могло.

— Я в поисках его по свету белому хожу. Но сказала мне старушка добрая, что в этом городе найду мою потерю.

Глядит зелейница — девица на истощенную дальней дорогой не похожа. Ноги не грубые, не стоптанные, лишь пылью припорошены, лицо опять же — белое, одежда чистая и опрятная, подвески обережные из серебра, ну обыкновенная с виду девица. Только во взоре словно бы надежда отчаянная поселилась, да в котомке волшебные вещи спрятаны.

— Это хорошо, что тебе на пути добрые люди попадались, дорога в Никакое царство дюже коварная. Но ты не волнуйся, живи у меня, сколько понадобится.

— А правду говорят, что у вас Финист — Ясный сокол в городе живёт.

— Правду, красавица, он как раз в моём доме и обитается, — грустно вздохнула Арыся. Всё же выходило, что это та самая девица.

Но, к её недоумению, Марья разговор не продолжила, а принялась в избе порядок наводить, как будто и вправду работницей её наняли. Какурка на такое посягательство даже обиделась, спряталась за печку. И временами с голбца[1] выглядывала и за хлопочущей девицей следила. Когда Марья выскочила на улицу, домовая к хозяйке метнулась:

— Ты же понимаешь, что эта безсоромная девка безлепицу гуторит? Странная она, ой, странная. Врёт ведь, как дышит.

— Посмотрим, — промурлыкала Арыся.

— Ой, дурка, ничему жизня тебя не учит, дождёсся, что плакать придётся, — бросила в запале Какурка и шмыгнула обратно за печку.

Арыся лишь глаза прищурила. Ей тоже хотелось кричать, шипеть и хвостом воздух бить, но что толку, коли Марья и вправду невеста сокола. Со двора донёсся знакомый весёлый говор — Финист воротился со службы. Вот влетит в избу, перья взъерошит, начнёт хвастать, как день прошёл. Петух, он и есть петух, что птичий, что человечий. Сейчас главное не показать, как она изнервничалась. Надо бы вечером к кузнецу Какурку отправить. Проведать, как там котёнка. Дай крылья — вот же, подхватила от сокола — новости хорошие передать.

Впереди Финиста в дверь озорной ветер ворвался, переворошил всё, малыми ветроворотами по на́волоку[2] прошёл и словно и растворился.

— Тётушка, а что за девица у нас на дворе? — спросил Финист и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Сказала, что работницей взяли. Неужто ради меня? Не стоило, право.

Зубоскалит, будто ничего не случилось, и девицу эту не признал. Арыся дух перевела, может, обойдётся?

— Марья это, пришла в наше царство по великой надобности, человека ищет. Пока у меня поживёт, да по хозяйству похлопочет.

— Как скажешь, тётушка. Если что, я помогу, только пусть она мне обстоятельно пояснит, кого искать надобно. Да не об этом речь, — отмахнулся от новой знакомицы Финист. — Искра опять в лес без посоха пошла. Вот попадёт в беду, вдруг няньки её не справятся? Ветра всё ж.

— Ты не сокол, а всамделишная курица, — поддела его Арыся. — Сколько лет она одна в Заповедный лес ходит, да по болотам бродит. Коли что случится — справится, не впервой.

— А волк?

— А волк как раз впервой был. Али забыл?

За весёлыми разговорами сели ужинать. Марья за Финистом принялась ухаживать, да с тоскою на него глядит, а он её взглядов и не замечает, словоохотливо о делах дневных вещает. После ужина Финист на улицу ушёл. Искорка как раз песни вечерние завела, значит, отвлекать мо́лодца бесполезно, не услышит, хоть криком кричи.

Девица умостилась на лавке и, пользуясь лучами заходящего солнца, взялась рукодельничать. Достала из котомки серебряное донце да золотое веретёнце, прядёт кудельку, золотую нитку тянет. Удивилась Арыся, откуда у дочери купца дорогая волшебная безделица? Пожалуй, лишь царю достанет за неё полную цену золотом оплатить. Да и зачем в трудный путь такую вещь брать?

— И что за забава у тебя в руках, девица? — полюбопытствовала Арыся, чтобы разговор начать.

— Это не забава, хозяюшка, это мне добрая бабушка подарила.

Тогда Арыся удивилась, что за старушка на такой подарок расщедрилась, и о чём могла взамен попросить. Не верила бывшая кошка в подобную щедрость.

Марья спросила позволения и на двор выскользнула, а Ыся на лавку пересела, за серебряное донце — золотое веретёнце взялась. Глаза закрыла, чтобы ничто не мешало ей всматриваться.

— Вот что за девка странная, — тотчас принялась рыпеть[3] Какурка. — Молчит и смотрит, смотрит и молчит. А почто молчит, почто смотрит. Коли тебе есть, что сказать, ты в себе не держи. Разве так невесты себя ведут? Да ежели ты видишь, что жених тебя не признает, так ты крик подними, в ноги ему кинься, на грудь упади, — Какурка была очень боевой особой, и в словах али в делах не чинилась. — А если не молчит, то пустяшности гуторит. Вот почему она правды не сказала, да ещё с Ягишнами связалась. Страшные бабы, себе на уме, никогда ничего просто так не делают и волшебных поделок не дарят. А она их добрыми бабушками величает. Не к добру, ох, не к добру.

— С чего ты это взяла? — Арыся распахнула хищно загоревшиеся глаза.

— Так знак на вещицах, поглядь.

— И верно, есть метка-то... Чем же ты, Машенька, старух лесных привлекла, что они тебе так помогают?..

Когда на небо высыпали частые яркие звёзды, в избе появился Финист с Марьей на руках.

— Вот, сомлела. Интересная девица, я думал, будет просить разыскать свою пропажу, а она молча на крыльце просидела. Только глядела так умоляюще, что даже слушать мешала.

Следующие два дня прошли одинаково: Финист по делам летал, Арыся за девицей приглядывала, но волшебства или запаха приворотных трав от неё не учуяла. О чём домовую к Олисаве с докладом отправила.

Марья оказалась услужливой, расторопной девицей, только очень уж молчаливой. Если не хлопотала по хозяйству, то рукодельничала или волшебные поделки из котомки доставала, рассматривала их и мыслям своим улыбалась. Разговорить её не получилось. О себе ничего больше не рассказывала, на прямые вопросы Арыси отмалчивалась. Веселела только, когда Финист возвращался.

Но Ясный сокол по-прежнему на неё глядел, да словно и не видел толком. Все его разговоры были только о службе, о задании царском и об Искорке. Ужин единым махом проглатывал и сбегал на двор песни слушать. Марья тоже выходила: сидела на крыльце и на мо́лодца глядела. А по ночам плакала, часто вскрикивала во сне, но понять, что её так беспокоит, не получилось.

Третий день тянулся в тревожном ожидании. Арыся маялась, не знала, чем себя занять. Хотелось в лес сбежать, или Искорку проведать, но как боязно оставлять гостью без присмотра. Поэтому Какурку с новостями отослала. Так до вечера и протянули. Марья на улице с помощью волшебной поделки вышивала, зелейница и домовая за ней поочерёдно приглядывали. Девица от переживаний за эти дни даже подурнела, но к вечеру прихорошилась, новой лентой узорной косу повязала, на грудь подвеску затейливую нацепила. А всё без толку.

Финист, как и всегда, вернулся с шумом, с ветрами: принёс запах свежего дерева и запорошил избу мукой. За ужином поведал о долгожданной, но и тревожной вести: дядька обещался вскоре в Никакое царство в гости прилететь, а с него станется принести с собой и суровую баушку. Марья на Финиста глядела с тоской, рассматривала внимательно, но по-прежнему молчала. Арыся надумала, коли назавтра ничего не изменится, серьёзный разговор завести. Не дело это. Если Марье хочется и дальше непонятно от чего страдать — она со всем понятием к этому желанию отнесётся — но нечего её котёнку больше мучать.

Лишь Искра петь прекратила, девица с крыльца подорвалась и к Финисту шмыгнула. Придержала его легонько, сама заговорила. Арыся в миг единый на дворе оказалась, но гостья уже к ней навстречу шла. Финист на дворе стоял, да в небо ночное глядел мечтательно, полной луной любовался. Ничего странного не происходило. Волшбы не видно, запаха дурных трав не слышно. Марья в избе спать укладывается, мыслям своим улыбается, да подвеску зеркальную теребит. А у зелейницы недоброе предчувствие когтями скребётся.

Вот почему не подошла она к Финисту, не оглядела, не обнюхала, ведь именно тогда она что-то упустила...

Потому как наутро всё с ног на голову повернулось. Финист, как ни в чём не бывало, к столу заявился, с Арысей поздоровался приветливо, а потом к Марье обращается:

— Доброе утро, ладушка, как спала-ночевала? Как себя чувствуешь?

А девица ликом просветлела, отвечает с торжествующей улыбкой:

— Тебя во сне видала, как ты слова мне ласковые говоришь, вот теперь наяву их услышала, так и желать мне более нечего.

И чтобы Арыся не делала, как его не выспрашивала, так понять и не смогла, отчего за ночь единую все изменилось. Она даже ему багун-травы заварила. Вначале мо́лодец не хотел поднесённую кружку осушать, но Ыся ему о данном слове напомнила и с надеждой в него вглядывалась. Это зелье обычно сразу поморок ослабляло, но Финист только и скривился от горечи.

Когда Финиста на царскую службу ушёл, Арыся не выдержала и ушла к поспешнице, оставив Марью на домовую. Перед воротами кузнецовой усадьбы она простояла в нерешительности. Хлёсткий ветер гнал по улице клубы пыли и сек по телу поднятым песком.

По тому, как Искра на неё глядела, было понятно: она всё знает. Не готовится услышать, а давно знает, уже смирилась и не надеется на хороший исход. Арыся пошла домой, когда немного успокоилась, так боялась, что от злости разорвёт и мо́лодца, и девку эту. Злилась не только она — на улице творилось настоящее ветропредставление. Деревья стонали от резких порывов, кричали потревоженные птицы и напуганный скот. Арыся надеялась, что большой вред несогласный с поступком Финиста ветер в стольном граде не причинит.

В доме она воочию убедилась, насколько изобретательной и хитрой может быть домовая. Марья выглядела потрёпанной и была напугана сверх меры. Арыся тут же всю злость растеряла: ведь малая же девица, едва ли Искры старше. Сказывают, без матери росла. Храбрая, решиться из дома уйти за женихом, которого седмицу знала, большая смелость нужна. Глупая, о взрослой жизни понятия не имеет, но кому её было правильному поведению обучить? Отцу, который всегда в разъездах? А что молчала эти дни, так, верно, не по злобе. Вот Искра при любой беде одна не останется, а кто это дитятко пожалеет?

Арыся шикнула на домовую, велела ей кадушку с горячей водой в баньке подготовить. Девицу вымыла, привела одежду в порядок, усадила за стол, вручила свежеиспечённую шанежку и кружку ароматного сбитня. Но и только. Всё же котёнка у неё одна. Чужих не надо. Тем более что Марья по-прежнему не откровенничала, как бы Арыся с нею не мурлыкала. Сидела, глядела в окошко, улыбалась и за подвеску держалась.

Когда Финист вернулся, Марья просить стала не мешкать и домой поскорее возвращаться. Арыся даже обрадовалась: с глаз долой, меньше искушения сделать что-то нехорошее. Например, перья у соколика по одному повыщипывать. Но не удержалась и напомнила, что ему надо у царя Иверея разрешения испрашивать, раз он к него на службу устроился. Ежели царь не отпустит, то нельзя земли покидать, иначе обратно не попасть, если потребность возникнет.

На рассвете Марья всех перебудила, умоляя не задерживаться и, не мешкая, на площадь идти. Арыся пошла с ними, Финист так странно выглядел, что в неё всколыхнулась надежда — отступит, передумает, вернётся.

Теперь она лежала в уютной темноте и думала-думала-думала. Пусть и не была Арыся человеком, и многое в людских отношениях оставалось для неё непонятным, но даже ей разумения хватало: очень уж диковинно эти дни прошли. Да только в чём неправильность была, так и придумала.

***

Марьюшка, не понимала, отчего её мечта заветная так криво сбывается. В ней с детства жила вера, матушкой взращённая: придёт время, и будет она видеть вещие сны. А возможно, и суженого в них углядит.

Ночные видения были: и простые, и красочные, но ничего пророческого в них не было. Так она думала, пока не стал ей сниться красный мо́лодец. Во снах он занимался непонятными делами, с разными людьми встречался. Особенно ей запомнился разговор с ветхим старичком, который поинтересовался у мо́лодца:

— Чего бы ты попросил, коли знал, что слова твои исполнятся?

— Да всё есть у меня, но сердца верного и любящего недостаёт. Хотелось бы суженую повстречать.

— Значит, так тому и быть, Финист — Ясный сокол, исполню я твоё желание.

На этих словах прикоснулся старичок к мо́лодцу, а тот пером обратился.

Марьюшка очень обрадовалась, что и ей довелось своего суженого во сне увида́ть. В тот же день попросила у батюшки в подарок заветное пёрышко. А пока ждала, представляла, что всё у них будет, как в историях о королевишнах и царевичах. Тайные свидания, жаркие взгляды и непременные препятствия, которые они вместе преодолеют.

Мо́лодец оказался даже краше, чем она во сне видела. И всё складывалось, как ей хотелось: ночные встречи, разговоры, козни злых врагов — с этим сёстры хорошо справлялись. Финист, правда, не спешил ей в любви признаваться, но Марьюшка не отчаивалась. А потом самая настоящая беда приключилась. Когда она увидала окровавленные ножи, то ужаснулась и подумала, а вдруг это из-за её желания, чтобы всё по-сказочному было. Поэтому не сомневалась: надо всё исправлять, тем более, что в историях девицы иногда тоже по свету белому бродили в поисках сердечного друга.

Только вот ни малейшего представления, куда идти и что делать Марьюшка не имела. Отправилась на поиски кузницы, чтобы волшебные предметы у коваля попросить, да и заблудилась в незнакомом месте. На счастье, повстречалась ей женщина добрая. Красавица невероятная: статная, дородная, руки белые, из-под повойника светлые пряди выбились, голубые глаза смотрят ласково. Она ей матушку напомнила, ипоэтому приняла Марьюшка её помощь без сомнения. А когда выяснилось, что Аннишна её дальняя сродственница, то едва не расплакалась от облегчения.

— Я ведь как тебя заприметила, так сердце моё и ёкнуло. Очень ты на матушку свою похожа. Волос к волосу Олянка. Опять же — подвесочка особая. Чужая кровь носить не сможет, — объясняла ей тётушка, пока они шли в избушку.

На этом чудеса не закончились. Аннишна ошеломила её дюже волнительной новостью: матушка не просто так сны вещие видела, это было наследие рода Яги. Её многочисленные дочери разными умениями обладали, которые в свой черед по женской линии в наследство передавали. Особенно ценился дар видеть будущее. Правдивые сведения дорогого стоили, их оберегали пуще зеницы и записывали в особую книгу.

— Тяжелый это дар. Искушений от него много. Спервоначалу, по неопытности, так и хочется рассказать об увиденном, чтобы спасти кого-то или предостеречь. Но, понимаешь ли, в чём закавыка, не нам решения принимать, не нам на чужие судьбы влиять. Мы что? Мы сон узрели, да в книжицу его записали.

Марьюшка не удержалась и похвалилась Аннишне о том, что она суженого увидала. Но тётушка за неё не порадовалась, лишь нахмурилась.

— Глупости это, наша судьба от нас всегда закрыта. О других сны видим, о себе — никогда. Вот как бы не оказалось, что ты Финисту этому жизнь своим поступком порушила...

Но не поверила ей Марьюшка, сколько раз ей матушка рассказывала, как во сне батюшку увидала, и то, как он её из неволи освобождать будет.

А обучаться согласилась, и тётушка на помощь бабушку Любушну позвала. Так втроём и зажили. Только заскучала скоро Марьюшка, ведь ничего интересного и волшебного в учебе не было. Приходилось зубрить особые приметы вещих снов и то, как они меж собой согласуются, о чём могут заранее предостеречь. Правда бабушка Любишна обещала, что со временем научит её вызывать вещие сны, коли способности к этому раскроются.

Затосковала Марьюшка: где же ты, мой друг сердечный, без меня обитаешься. Стало ей стыдно, она в неге и довольствии проживает, а он в чужих землях страдает. Попробовала во сне Финиста призвать, но ничего из этого не получилось, только голова разболелась. Аннишна с Любушной видят, что она грустит, подарками волшебными одаривают, развлечь всячески пытаются. Но не выдержала Марьюшка разлуки, и решилась всё же идти на поиски. Собрала котомку, подарки уложила и сбежала в ночь.

Пока шла, страху натерпелась. Лес шумит, коряги под ноги бросает, ветками путь загораживает. Но не отступила Марьюшка, ради любви и не такое была готова выдержать. Но дорожка привёла её не к другу сердечному, а к древней старушке. Как же Марьюшка обрадовалась, когда бабушка на Финиста дала полюбоваться и согласилась помочь. Как оказалось, всё это время она с ним рядышком жила, воздухом одним дышала, на звёзды смотрела.

От счастья близкой встречи ничего вокруг себя не замечала. И каким жестоким было разочарование: друг сердечный ей не обрадовался, не обнял, глядел холодно. От отчаяния захотелось расплакаться, но сдержалась. Вначале верила, что он вот-вот опомнится, но потом услышала, как хозяйка и домовая про его беспамятство шепчутся. И всё стало ясно: за то время, что она в лесной избушке обучалась, успели доброго молодца заворожить. Недаром у хозяйки глаза нечеловеческие. Значит, надо попытаться с него колдовство это снять. Как это делать, не ведала, но слышала, что поцелуй любимой должен помочь, ещё что-то про слёзы было.

Два дня без толку промаялась, колдунья за ней следила, а Марьюшка старалась ни словом, ни делом себя не выдать. А на третий вечер всё же уличила момент и подошла, попыталась приобнять и только к губам его потянулась, как ослепил Финиста лунный отблеск от её подвесочки. Он отстранил её от себя и спать прогнал, одна радость — хоть поглядел при этом ласково.

А на другой день случилось самое настоящее сказочное счастье. Опомнился друг её сердечный, признал свою суженую. Но как же боялась Марьюшка оставаться в том страшном доме, когда пришлось днём ему её покинуть. Как переживала, что Финист вновь всё забудет. Но не забыл, более того согласился поскорее прочь отправиться.

Утром на площади показалось Марьюшке, что суженый во время разговора с царём замешкался. Вспомнила, что в таком случае в сказочных историях герои говорили, и принялась ему слова правильные подсказывать, чтобы увидели силу их любви и отпустили:

— Рассудите люди добрые, с кем я остаться должен. С той, кто меня злой волей околдовала, или с той, что себя не жалела, по белу свету искала, чугунные посохи изломала, железные башмаки истоптала?

Удивился Финист, но повторял за нею, и пожалел их тогда правитель, и отпустил домой.

Да только не к отцу на двор принёс её сокол. Уже которое время обитаются они в лесной избушке у тётушки с бабушкой. Как же они её ругали при встрече, как укоряли. Не слушали, что она им говорила, лишь Финиста оглядывали, ощупывали и над ним причитали.

Наверняка, это они его сглазили и погоду они сглазили. Даром что Ягишны. На небе хмарь вечная, воздух мокрый, стылый. С неподвижных деревьев вода холодная капает. Дышать тяжко, ни ветерка, ни сквозняка малого. Друг сердечный не обнимет, ни приголубит. Она его молит унести в родные земли, а он твердит, что не будет её жизнь губить, не покинет этих мест. По имени ни разу не назвал, сколько бы об этом не просила. Иногда ей кажется, что он и не с нею разговаривает. Вчера обратился с просьбой спеть, но даже не дослушал, из избы опрометью выскочил, до сих пор не вернулся.

— Довольна ли ты, девица? По нраву тебе путь-дорожка выбранная? — спросила невесть откуда взявшаяся старушка древняя.

— Нет, бабушка, — расплакалась Марьюшка. — Я всё возможное для счастья своего сделала, а оно какое-то невесёлое. И суженый на любовь мою не так откликается, как хотелось. Неужели я зря ради него старалась?

— Я знаю, тебе сказывали, что не по чину вещуньям свое будущее видеть, но ты не поверила, — вытирая девичьи слёзы, строго произнесла старушка.

— Матушка во сне увидала, как батюшка её освобождает, а ей было предсказано, что это её суженый будет, — возразила Марьюшка.

— Ею же и было, — отрезала старушка. — Она, как и ты, с проверкой не справилась, поддалась искушению.

— Но ведь она ему помогала, часто рассказывала, что во сне увидела. А это потом сбывалось.

— И что в том толку? Она могла бы видеть дела великие, тайны сокровенные, а она на мелочи, не заслуживающие внимания, распылилась, — продолжала её жалить старуха. Она даже будто уродливее стала. — Хорошо, что тебя талантами наделила. Славная ты девочка, сил, правда, пока не хватает, но это поправимо. Обучить всему, что нужно, и любого с рук заставишь пить.

— Что вы такое говорите?

— Об умениях твоих, красавица. Тебе не только Олянишна дар передела. Похоже, сила Саннишны проснулась. Сестра моя что словом, что взглядом могла волю чужую подавить. Околдовывала, очаровывала. Особенно любила мужчин подчинять. Так что не плачь, милая, вернёшь себе сбежавшего соколика обратно, а когда он надоест, другого зачаруешь.

Хриплый старческий голос насмехался над Марьюшкой, больно жалил. От взора уродливой старухи хотелось спрятаться.

— Неправда, не сбежал он, Финист меня любит! — выкрикнула девица.

— А когда он тебе слова эти сказывал? — нависла над нею ненавистная бабка.

— Хватит, не мучай её, — заступилась Любишна.

— Так я не мучаю, я правду говорю. А что горька правда, то не моя вина, — отрезала злыдня. — Финист ведь под твою дудку сладко пел, но этих слов ты его произнести не заставила. Но всё поправимо. Год-другой — собакой побитой под порог приползёт, скулить будет, проситься обратно.

— Нет, нет, не хочу, я не хочу так...

От её крика зашумели деревья, вздрогнула и заскрипела вросшая в землю избушка, всколыхнулся огонь в печи. А горло обручем сжало. Марьюшка испуганно встрепенулась, но к ней подскочила Аннишна, обняла и принялась укачивать, успокаивать. От её ласкового голоса стало полегче. Когда перед глазами Марьюшки прояснилась, то увидела она на месте страхолюдины прежнюю добрую старушку, с суровым, но приветливым взором.

— Зря ты так, не надо было, — укоризненно произнесла Аннишна.

— Да вы бы, жалельщицы, вокруг неё до зимы хороводы водили. Забыли, чья она дочь? Захотели ещё одну Ягишну потерять? — отмахнулась старушка. — Зато теперь деточка глупостей не сделает, ей клятва, искренне данная, не позволит дар во вред использовать.

— Вы меня обманули... — разрыдалась Марьюшка.

— Ни слова лжи. Прабабка твоя и вправду любила мо́лодцев очаровывать, пока не влюбилась в одного. Да только не был он ей судьбой предназначен. Она о том знала, но на силы свои надеялась. Когда тяжёлая ходила, дочька в утробе часть сил на себя перетянула. И очнулся мо́лодец. Обозлился на обман, да и оставил Саннишну. Она с горя сил лишилась, простой бабёнкой стала, и дочка бессильной родилась. А вот в матери твоей наследие пробудилось, но и она с искушением не справилась, лёгкий путь выбрала. Не будь я Ягой, решила бы, что вашу породу прокляли.

— Он и вправду не мой суженый?

— Не твой деточка, не твой, — подтвердила Любишна.

— Так получается, что я их разлучила? — горько проговорила Марьюшка.

— Ну, разлучила, и что с того? — спокойно ответила старушка, но, услышав отчаянный всхлип девицы, смягчилась и проговорила мягким голосом: — Если я в Финисте не ошиблась, он сейчас должен на крыльях ветра по зову сердца лететь. Не в твоих силах разлучить тех, кто судьбою друг другу предназначен.

[1] голбец - припечье со ступеньками

[2] на́волок - пол

[3] рыпеть - ворчать

Эпилог

Ясные соколы — прирождённые кочевники. Поэтому не удивляйтесь, когда птенцы по зову сердца и собственной природы, будут стремиться покинуть родной дом. Причём нередко Соколы проводят в путешествиях всю свою жизнь. Найдя свою пару, обретают стремление осесть на месте. При этом они будут ревностно охранять созданную ими семью от посягательств посторонних.

из «Наставления птенцов рода Ясных соколов».

Хмурое осеннее утро плотным туманом окутало стольный город. На соборной площади с неудовольствием вздрогнул колокол, медленно, лениво шевельнулся и простывшим голосом стал созывать народ, жалуюсь на неурочную побудку. Собирались долго, неохотно — время страдное, не до праздных встреч, но долг перед обществом — есть долг, к тому же интересно.

Около белых столбов звонницы стоял мужчина. Когда на положенное место взошёл царь-батюшка, по площади пронёсся ветер, сдувая белёсую пелену. Следующий порыв разнёс согласный возглас удивления: колокол осмелился потревожить Финист — Ясный сокол. Нарастающий гул голосов распадался на отдельные выкрики:

— Вот бесстыжий, и как только наглости хватило...

— Куда он невестушку свою дел?

— Лучше скажи, как его, клятвоотступника, землица носит.

— А ну, пропусти...

— Енто точно Финист, уж больно тощщий?..

— Вашута, держи его, нам только драки не хватает...

Заслышав последнее, Ясный сокол криво усмехнулся. А царь-батюшка изволил руку поднять, и собравшиеся, пусть не скоро, но успокоились.

— Для чего ты созвал честной народ, Финист, от дел важных оторвал?

— Я прошу у вас прощения, царь-батюшка, и у вас, добрые жители. Не сдержал я слова данного, нарушил обещание служить верой и правдою, подвёл торговых и ремесленных людей, обидел... — звонкий голос Финиста дал петуха. Но он откашлялся и продолжил: — ... сильно, пусть и невольно обидел девицу, которая не заслуживает подобного отношения. Я прошу простить меня, а также прошу дозволения остаться на землях Никакого царства.

— А где же невеста твоя? Ты же перед нами стоял и вещал, как любишь её. И к чему всё это было? Куда дел-то её? — раздался злой голос.

Народ всколыхнулся, заволновался. Финист лишь досадливо мотнул головой. Вашута брата, конечно, придерживал, но рта ему не затыкал.

— Не невеста она мне и не жена. И слова в том я ей не давал. И не клялся я ей в любви, и не вещал об этом на площади.

— Опять скажешь, что забыл? — настаивал Оберуч.

Финист зубы стиснул, но сдержался, и пообещал себе, что нужно будет с братом Искры отношения выяснить, по-родственному, на кулаках, попозже, всенепременно.

— Не забыл, наоборот, всё вспомнил и для себя разъяснил: кто суженая, а кто ряженая, — уверенно, глядя Оберучу в глаза, ответил Ясный сокол.

— Ишь ты, как заговорил. Неужто волшбой прикрыться хочешь, — взвился какой-то плюгавенький мужичок.

— Я не имею такой привычки — отрезал Финист. — Как есть, так и говорю.

— Так ведь и вправду, не называл он девицу невестой, и в любви не клялся, — примирительным тоном произнёс боярин Лабуня. — Но, ежели кто готов иное подтвердить, милости прошу.

Плюгавенький мужичок тотчас в толпе исчез. А вот оказавшийся среди царского окружения Рарог продолжал глядеть сердито. У Финиста даже ухо правое заранее загорелось.

— Мою клятву примете? — спросил ветхий старичок, выходя на площадь и становясь рядом с Финистом. — Чтобы недомолвок не было.

— Твои слова никогда сомнений не вызывали, дедушка Керебет, — с лёгким поклоном подтвердил царь Иверей.

— Люд честной, и ты, царь-батюшка, услышьте речи мои: по злому умыслу заворожили девицу малую и этого доброго молодца, — с каждым произнесённым словом голос старика наливался силой и поднимался над площадью. — Но не победить кривде правду. Помогла им сила земель наших, освободила мысли, очистила сердца от наведённого чувства.

— Ты что такое говоришь? Для чего обманываешь? — прошептал Финист.

— О себе не думаешь, так о девках подумай, каково им дальше жить, когда вослед злые языки будут напраслину какую бросать. А так и шафурки довольны, и тебя боле никто не обвинит в недостойном поведении. А Лабуня эту побасенку чем-нибудь дополнит. И будет всё хорошо и ладненько, — проронил дедушка Керебет, ожидая, пока взбудораженный народ не угомонится.

— Это славно, что такой человек за тебя поручается. Но ведь ты кой в чём всё же клялся: служить мне. И сам же слово это нарушил.

— Так ведь сумел молодец назад воротиться, царь-батюшка. Значит разрешила ему землица, признала, что он не виноват, — раздался зычный бас дядьки Хоробрита.

Народ затих в предвкушении. Царь Иверей разглядывал Финиста цепко, спокойно, и под этим оценивающим взглядом стало Ясному соколу неуютно.

— Есть у тебя моё прощение, молодец. Но не обессудь, на службу обратно не возьму. На твоё место давно другого приняли.

— На то воля твоя, царь-батюшка, благодарю за слова добрые.

Финист под одобрительный гул толпы поклонился поясно на все четыре стороны , углядел, как Рарог знак особый подаёт, и, дождавшись от царя разрешения, ушёл с площади. Если кто из любопытствующих и хотел проследить, на какой двор Финист отправится, их ждало разочарование. Молодец обернулся птицей и улетел в небеса.

Кузнец Жегула с сыновьями степенно выдвинулся домой. По дороге со знакомцами обсудили возвращение сокола, Вашута посетовал, что царь Иверей не позволил Финисту обратно на службу поступить. Всё же два сокола, лучше, чем один. Да и младший горазд необычности выдумывать.

Дома на них накинулись с расспросами встревоженные Олисава и Есеня, но Жегула смотрел лишь на старшую дочь.

— Финист — Ясный сокол царское позволение получил в землях этих проживать. Также выяснилось, что не было у него никакой невесты. А вот чарами злыми разум затуманен был.

Промолвил это кузнец и ушёл, потому как девоньки его слёзы лить принялись, а Жегула сам боялся расчувствоваться. Лучше он в кузне поработает, может на радостях и сделает что занятное.

Отчего Финист прилетел на двор к Арысе, он и сам не понимал. Вроде и прожил здесь всего ничего, но чувствовал, что, прежде чем к Жегуле идти, нужно одобрение Ыси получить. Как там лиса говорила: «Эта кошка птенцов твоих нянчить будет»?

Зелейница его не встретила. Видать, ушла куда, может, даже с площади ещё не вернулась. В избе было прохладно и успокаивающе пахло сухими травами. Из-под печки выглянула рассерженная Какурка. С полотенцем в руках. О следующих нескольких минутах своей жизни Финист предпочёл бы не распространяться. Не каждый готов рассказывать, что его домовая по избе, как шкодливого котёнка гоняла.

Арыся вернулась, когда помирившиеся Финист и Какурка только уселись пить чай. Молча вошла в избу, сверкнула на молодца пожелтевшими глазами, присела рядом и привычно за его виски руками схватилась. А потом улыбнулась по-доброму и также молча вытерла у него с лица оброненные скупые слёзы. Домовая завела пустой разговор, чтобы все могли прийти в себя.

— Какурка сказывала, что Искорка в порядке. А как на самом деле?

— Повзрослела очень. Реже улыбается. Вся в хлопотах. Вчера вот Супоня посреди ночи на выжеребку позвал. Лучшая кобыла солодовой масти двоину принесла. Говорят, дюже красивые жеребчики.

— Я не об этом, — тихо произнёс Финист.

— А мы иное не обсуждали, — помедлив, ответила Арыся.

Они еще какое-то время посидели в уютной тишине, а потом зелейница бросила на Финиста испытующий взгляд, и он стал рассказывать.

— Я долго ничего понять не мог. Вот помню же, как в тот вечер вернулся, что Какурка ругалась, дескать, намусорил. Голос Искорки, она так пела, всю душу мою переворошила. Помню девчушку эту, как подошла ко мне. И вдруг всполох, будто Жар-Птица в сумерках вспыхнула. И стоит рядом со мною Искорка, но навроде и не Искорка. Только сомнения со временем ушли куда-то, один туман остался, плотный, вязкий. Потом помню, как на площади стояли, я немного одумался: зачем нам улетать, да и нельзя ведь нам царство покидать, Искорку на чужих землях смерть ждёт. Потом в лесной избушке оказались, — Финист даже плечами пожал. — Там тётки Марьи жили. Там-то меня и попустило. Стал замечать, что Искорка ведёт себя по-иному, движется и звучит не так, просит земли покинуть. А у меня радости нет, что она со мною рядом, и язык не поворачивается её ладушкой назвать. А ещё не поёт она. Ну вот как так, соловушка и не поёт?

— Будто много ты о котёнке знаешь, — фыркнула Арыся.

— Может, и не знаю, — согласился Финист, — но и той малости хватило. А ещё рядом с нею жилка не трепетала.

Арыся хотела сказать что язвительное, но приметила в глазах молодца затаённую боль, и промолчала. Сказал «жилка», значит, «жилка».

— Я попросил её спеть. И всё у меня в голове прояснилось. И вижу я, что Искорка — не Искорка, а девица та, пришлая. А когда понял я, что натворил, как ладушку мою обидел... Попытался вернуться, но не получилось. Представляешь, мои друзья верные, на меня обиделись, отказались помогать, не явились на призыв. Хорошо, хоть способность в птицу оборачиваться не потерял, — горько улыбнулся Финист. — Я на своих крыльях полетел. При мне подвеска была. Искорка дала, чтобы я её дом найти смог, ну тогда, на болоте. А я вещицу не вернул, себе оставил, — молодец прикоснулся к груди. — Но даже это не помогло: дорогу вижу, а не приближаюсь, будто с места не сдвигаюсь. К вечеру из сил выбился, огни в лесу заметил и решил вернуться. Думаю, что надо всё же поговорить, выяснить. Но это другая избушка оказалась. Так я в гости к дядьке Керебету попал. У него и жил, пока Искорка не позвала. А уж и не чаял, что голос её услышу. По дороге с ветрами помирился. Без них точно не добрался бы. Почитай, через всё царство за ночь и долетел. У охотника на сеновале потом отсыпался, хорошо, что Охлопок не прогнал.

— Это когда такое было-то? — удивилась Арыся.

— Второго дня, ближе к вечеру.

— Посидки тогда были. Раду выплакивали, а Искорка подголашницей[1] была. Она же с того вечера не пела, — пояснила помрачневшему молодцу Арыся. — Держалась, слёз не лила, но и не пела. Уж как Олисава её упрашивала горе в себе не держать... Но ни слезинки, ни ноточки. Молчала соловушка. Есеня рассказывала, что и на обряде она долго держалась.

— Хорошо, что всё же не удержалась, — срывающимся голосом произнёс Финист.

— Да, хорошо.

Какурка шмыгнула носом и скрылась под печку, откуда вскоре донёсся тихий плачь.

— А тебе старый пройдоха что рассказывал, или, по своему обыкновению, голову дурил? — спросила Арыся.

— Дядька Керебет? В первый же вечер. Он дюже злой был на Ягишен, вот и высказал мне всё, что знал.

— Ягишен? А они тут причём? — удивилась зелейница.

— Марья эта — правнучка какой-то Саввишны.

— Саннишны, — поправила Арыся.

— А мне без разницы. Мать её сны вещие видела и дочку свою дурному научила, — голос Финиста звенел от злости. — Да только о главном не поведала, что вещунья не может свою судьбу во сне увидать, только чужую.

— Не кричи, не глухая, — осекла молодца Ыся.

— Прости. Просто зол я до сих пор. И на девчонку эту, что надумала из меня своего суженого сделать, и на дядьку Керебета с его чудесами. Он меня в перо превратил и отцу Марьи отдал. Вот на кой ляд? — вновь не удержался Финист. — Одно утешает, что Искорку всё же встретил. А когда простит она меня, то, может, и перестану о них дурными словами думать.

— Значит это бабка внучке в утешение тебя ворожила?

— Нет, Марья это, и у себя дома, и здесь. Никто ей не помогал. Дядька сказывал, что мне повезло. Сила у неё проснулось, а умений не достало.

— Но я не почуяла ничего. Не веяло от неё чародейскими силами.

— Тётки травой поили, чтобы бед не натворила.

— Тогда не могла Марья заставить тебя думать, будто она Искорка...

Арыся замолчала, ошеломленная нахлынувшими воспоминаниями. Как же она могла забыть. Хотя обо всём, что было с той женщиной связано, она стремилась не вспоминать. Когда зелейница заговорила, её голос звучал глухо и с какой-то безнадёжностью:

— У Марьи на груди подвеска была, зеркальная такая. Я похожую видела, давно видела, вот и забыла. Та ведьма, что меня шкуры лишила, заместо заколдованной падчерицы к её мужу дочь свою послала. Я не могла понять, отчего он не видит, что это другая женщина. Они ведь ни капли не похожи были. Всё дело в подвеске, хитрая безделица, магии — ни на грош, силу от света солнца или огня берёт. Нужно с её помощью ослепить того, кого обмануть надо, причём в тот момент, когда он на кого-то смотрит. Вот ты сказал, что будто всполох видел? — спросила Арыся и продолжила, не дожидаясь ответа, всё больше и больше воодушевляясь догадкой. — А тогда полная луна на небесах сияла. А Марья весь вечер подвеску ту теребила.

— Я не глядел на Искру, — возразил Финист.

— Ты песни её слушал, голосом наслаждался. Скажешь, не представлял её при этом? — насела на него залейница.

— Представлял, — смутился Ясный сокол.

— Ну вот! Пусть ненадолго, но хватило. Ты очаровался и пошёл за обманкой, как телок за мамкой.

— Складно... — согласился Финист. — Только откуда у Марьи эта подвеска взялась?

— Так Ягишны богатая семья. И на таланты, и на вещицы волшебные. От матери к дочери всё передают, ни с чем не расстаются. Так-то они хорошие, себе на уме, но и среди них ёнды[2] попадаются — выдохнула Арыся.

Из-за печи высунулась Какурка.

— Хозяюшка, ужинать тут будете или как?

— Или как, — ответил Финист. — Вот Рарог явится, меня отругает, и на двор к Жегуле отправимся.

— Отчего ты в этом так уверен? — улыбнулась Арыся.

— Он на площади знак подал, что найдёт меня и вещи передаст. Одежду нарядную там, зарукавье для невесты. А то, что отругает, в этом даже не сомневаюсь...

— Заслужил... — проскрипела Какурка. — Год дома не был. Баушка переживала, небось.

— Зарукавье для невесты? Ты уверен?

— Я давно уверен, тётушка. И даже надеюсь, что и она тоже. А коли нет — то подожду. Всё равно весенние свадьбы зимних краше.

***

— Осенние свадьбы самые красивые. А в этом годе столько молодежи женится, что даже можно кого и обидеть. Приходится выбирать, кому отказать в посещении, — вещала дальняя тётка Рады, говорливая и суматошная бабёнка.

Впрочем, в последнее время для Искры все, с кем она общалась, были громкими и шумными. Звуки оглушали и раздражали, поэтому она старалась всё чаще уходить с Ысей травы собирать. Там, в полях или под пологом Заповедного леса тихо, спокойно, не надо ни с кем разговаривать. Ещё бы ветра не замечать, что не ушли вслед за соколом. Но от них избавиться не было никакой возможности.

Всё, что раньше нравилось, теперь словно и не существовало. Но приходилось делать вид, что всё по-прежнему: ходить на гулянки, болтать с подружками, выслушивать их болтовню, что-то отвечать. Хорошо, Арыся больше молчать любит. И вуечка не говорливая, даже шебутная Малушка тоже всё понимает и старается не тревожить.

Плохо, что нет теперь сил приходить на любимый пригорок Кальчинова пастбища и сидеть там. Родным солгала, что из-за нападения волка боится там появляться. А на деле — из-за других воспоминаний. Излучина Поворотницы, где она из леса на просторы выходит, тоже под запретом. А там кратчайшая дорога к урочищу пересветов. К Патрикеевне тоже дорога заказана. Но это пока. Скоро всё забудется, и искра вновь будет и ходить, и гулять, и отдыхать, и в гости ездить, не боясь тяжелых воспоминаний. Надо только подождать.

А вот матушка больше не молчит понимающе, всё чаще и чаще ругает, по любому поводу неудовольствие показывает. Но Искра и это выдержит, матушке тоже грустно, вот она по-своему и справляется.

— И вот как мне плакать-то, за лю́бого же иду. А ежели плакать не буду, что все недовольны будут, — сокрушалась Рада.

— Ты же всё знаешь: чтобы в замужестве не плакать, надо в эти дни всё слёзы пролить, — ответила Есенюшка.

— Всё равно. Знать — одно, а слёзы откуда взять? — не утихомиривалась Рада.

— Я могу тебе лук принести, — предложила Искра.

— Спрятали, — мрачно произнесла подружка.

— Тогда ущипну, я это умею.

— И верно, тебя в детстве все мальчишки больше гусынь боялись, — фыркнула Рада.

Хорошо с ними, почти также хорошо, как раньше. И не надо делать вид, что она счастлива. Пришли старшие, более опытные подголашницы, и Раду стали собирать к обряду. Первые песни были спокойными, девушки пели тихонько, но постепенно начинали голосить, звенеть слезами, а то и всхлипывать. И вот уже Рада не напрягается, а с душой отдается напеву, слова выплакивает, даже выглядеть стала иначе. Будто ей какая-то истина открылась, ей одной и никому больше.

Искра глаза прикрыла и вслушивалась-вслушивалась-вслушивалась. Сама не пела, горло перекрыло: ни вздохнуть, ни выдохнуть. И тут Рада к ней подошла, причитать-прощаться принялась. Когда подруженька обняла её, почувствовала Искра, как та всем телом содрогается, и не выдержала. Уронила слезинку, всхлипнула раз, другой, и вот уже её голос с другими сплетается, старинную песнь выводит.

Позже Искре сестрица сказала, что она настолько тонко и звонко пела, что, выходило, будто это птицы в поднебесье тоскуют. А вот Искре показалось, это прилетевшее от Заветного леса эхо было. Потому как боязно думать, что это не эхо, а настоящий крик тоскующего сокола был.

Но утром на окошке она увидела аккуратный свёрточек. Сил открыть его не достало, и сестрице запретила, так и лежал весь день. Арыся вечером в гости зашла, но вела себя обычно, будто ничего не случилось. И сердце опять в яму глубокую рухнуло. На ночь попросила у Гостяты сонного отвара, знала, что сама не заснёт. Оттого и не слышала поутру, как колокол бил. Когда батюшка про возвращение Финиста рассказал, Искра даже вначале не поверила, хотя и знала, что он не склонен к таким насмешкам. На плачущих матушку и Есеню внимания не обратила, метнулась векшей в спаленку, за свёрточек схватилась.

— Лента, красивая какая, — ахнула Малуша и предложила: — А давай я тебе косу переплету?

Искра не ответила, сил не было, одна лишь звенящая пустота, даже голова кружится.

— Искорка, доченька, — послышался матушкин голос. — Это он с ветрами прислал?

Даже головой не кивнуть, такая тяжелая,

— Искорка, так переплести тебе косаньку?

— Да. Переплети, матушка.

Первым на двор заступил Рарог. Его Олисава впервые так близко рассмотрела. Ну что сказать: баско́й, высокий, даже Вашута мельче будет. И птица у него была крупная, солидная. Серьезно и важно поздоровался с хозяевами, с братьями. Если и удивился отсутствию девиц, то виду не показал. А вот Финист заметно расстроился, на неё с отчаянной надеждой смотрит. Но Жегула был непреклонен, вначале пусть посватается, потом разрешит дочкам спуститься. Хорошо, что Рарог догадливый, мужнины корявые намёки сразу понял, про товар и купца разговор завёл. Всё испортила нетерпеливая Малуша. Как только услышала долгожданное высказывание, так и закричала:

— Уже можно, спускайтесь,

И сама первой к гостям выскочила. Олисаве на Финиста глядеть было страшно, а вот Гостята умилилась. А чему тут умиляться: правое ухо красное, сам бледный, руки трясутся так сильно, что шкатулка в них ходуном ходит.

— Вот чисто Вашутка, он также переживал, бедненький.

А это Мякиш голос подал.

— Хотя бы домовые не против, — с насмешкой проронила Арыся.

— А ты?

— И я не против. Искорка какая красавица.

И вправду. Червлёный сарафан, что сестра золотыми нитями вышивала, вернул на щёки румянец. Глаза сияют, по косе отсветы огненные бегают, на самом конце багряная лента повязана: золотые соколы в огнях пламени купаются и не сгорают.

— Так тому и быть, — прошепала Олисава.

[1] подголашница — девушка подпевающая невесте на предсвадебных посиделках

[2] ёнда — не очень хорошая женщина, и это ещё мягко сказано, какая нехорошая.

© Вера Тарусина, 2024