...И бросьте обратно в море

...И бросьте обратно в море

«…Пожалуйста, если послание адресовано не вам, запечатайте бутылку и бросьте обратно в море».

Люди читают… понятно чем. Она столько возилась, чтобы с помощью пинцета, расплавленного воска, шаманского бубна и такой-то матери закрепить этикетку внутри бутылки. Чтобы сквозь мутное зелёное стекло можно было рассмотреть: «Сероглазому мальчику из облачного города». Ну, даже если увидят — захотят проверить, что там внутри. И кто вправе осуждать их за чтение чужих писем? Много ли на корабле развлечений? Подумаешь, посмеются над дурацким посланием. Чёрт бы с ним, лишь бы не пожалели сургуча запечатать снова и отправили за борт. Нет, везти никуда не надо. Она не знает, где он сейчас, а море — знает. Только оно одно.

Ты не слишком часто чертыхаешься, девочка? И с трубкой лучше завязывай. Тебе ни деревянная нога, ни чёрная повязка на глазу не помогли бы закосить под пиратку, они бы тебя скоренько отправили на корм акулам — едва заметили бы жалость к врагам. И хорошо, если сразу к акулам. Сиди уж в своей таверне, мой горшки после жаркого…

Я молчу. Я всегда молчу, но могу сделать слышным тот голос, который звучит в бедовой твоей голове. Это не крыша в пути, это настоящая ты. Приходишь ко мне с опрокинутым лицом, и ничего-то тебе не нужно — ни светящиеся медузы, ни яркие рыбки, ни дельфины, ни цепочки огней на воде. По закатной дорожке тебе не пройти, пока не вспомнишь, зачем ты здесь... Да, тебе померещилось. Это вздохи солёной волны. Ты наплакала море — теперь запасись сургучом и бутылками из-под дешёвого рома. И больше не плачь.

Так её уже называли — Алиса. Алеся? Леська?

Да лишь бы не Лесси Стабборн. Баллады от балды на потребу почтеннейшей публике. Ни слова о том, что болит на самом деле. Пусть живут… Отдельно от автора, которому больно, больно, больно…

«Я научилась жить без тебя. А какие ещё были варианты? Спиться, сгинуть, сойти с ума? Первое скучно, второе преждевременно (а как же котики?), третье… Ну, знаешь ли… А сам-то, сам-то! Я же помню, где я нашла тебя в том слишком осязаемом и плотном сне — в том жутком мире, который ты называл своей реальностью. Надеюсь, это всё-таки был кошмар непроглядной ноябрьской ночи.

Я научилась жить без тебя.

Перебирать воспоминания, как старые открытки, и возвращаться в дни и вечера, оставшиеся… Стоп, зарубка на сердце — банальность, да и больно это — зарубка, а тогда больно не было. Тогда ты был условием моего выживания и не знал об этом. С тебя ничего особенного и не требовалось — просто быть. Иногда болтать со мной в сумерках на чердаке, когда все беды вселенной оставались за толстыми стенами нашего старого дома. Иногда писать: держись, я в тебя верю. Иногда молчать — но так, чтобы я не сомневалась: ты у меня есть.

Полная черепушка открыток — представляешь себе эту картину? Романтично, да?

— Полуразрушенная кирпичная стена, красные виноградные листья и чёрные ягоды, синее-пресинее осеннее небо. Хочется, чтобы это было вечно.

— Песня мельничного колеса в речной воде, зеленовато-коричневой в тени. И ощущение, что мы где-то на краю земли, где никто нас не найдёт — только те, кого мы сами будем рады видеть.

— Парк с огромными, едва ли не исполинскими ивами — какая ещё ивушка плакучая, это же родня энтов! И делегация важных уток, которой мы с почтением уступаем дорогу — уж они не уступят.

— Уютный шум закипающего чайника, я говорю с тобой о больном и остром осторожно, словно вывинчивая взрыватель, но кажется, что с нами ничего не может случиться, что мы-то выживем на обломках привычного уклада вещей, который вот-вот рухнет, и останемся друг у друга навсегда. Иначе и быть не может, потому что не может быть никогда.

Я научилась жить без тебя. Потому что все эти годы я верила: это не навсегда, пройдёт время, и всё будет… ладно, пусть не как раньше, но ты хотя бы меня вспомнишь. Иначе я бы сдохла, наверное. Может быть, это глупо — надеяться, ждать и ничегошеньки не делать. Но не глупее ли ломиться в дверь, закрытую прямо у тебя перед носом — не со зла, а просто-напросто потому, что тебя перестали замечать. Мы узнавали друг друга и зримыми, и прозрачными, едва заметными разве что в ярких солнечных лучах. Мы чувствовали друг друга на расстоянии. Что с нами стало?

Я научилась жить без тебя. Возвращайся, пожалуйста. Изредка, ненадолго — возвращайся».

Александра, Леся, Алеся, Алиса… Да хоть Безумным Шляпником зови, только, прошу тебя, отправь эту бутылку в свою бескрайнюю бирюзовую даль, туда, куда мне не добраться. Вдруг где-то там есть окно шторма, сквозь которое она попадёт к адресату — вопреки встречным ветрам и коварным течениям, каменистым мелям и любопытным пиратам. Море между мирами, миры между нами, руины миров в наших сердцах…

Солнечный блик на зеленоватом бутылочном стекле всё дальше, вот он исчезает из виду.

Лети-лети, лепесток. Плыви-плыви, бутылочка, крошечная точка в бесконечности.

Я могу без тебя, пока верю, что ты вернёшься.

Я могу без тебя.

Я могу.

Я…

не могу так больше.

Плохо мне без тебя, слышишь? Да не шантаж, нет. Не надо из жалости.

Но даже если из жалости — неужели и этого для меня не осталось?

Я же чувствую, как часто ты подходишь близко, ещё ближе. Смотришь в окна из тени нашего тополя и думаешь, что я тебя не замечаю. Стоишь под дверью, а после уходишь на цыпочках. Мёрзнешь в телефонной будке с выбитыми стёклами и дышишь в трубку.

Мы придумаем, как всё исправить. Нет, никаких начать сначала. Нам есть что продолжить. Мы друг для друга парус, ветер, портал в сказку. И только тебе я доверила бы защищать мне спину в бою, у которого все шансы стать последним.

Я научилась жить без тебя. Но никто никогда мне тебя не заменит.

Смерти нет. Времени нет. Боли нет. Всё обязательно наладится, вот увидишь.

Капля падает на лист, расплывается клякса. Леська сердито вытирает глаза тыльной стороной ладони — этот лист придётся переписать заново. Она справится. А когда отправит тысячу таких посланий, встанет на закатную дорожку — и где-то за горизонтом встретит того, без кого научилась жить.

«Пожалуйста, если послание адресовано не вам, запечатайте бутылку и бросьте обратно в море».