Холодное пламя

Глава 1

Мягкий, приглушенный свет рассвета окрасил небо в оттенки бледно-голубого и серого, как будто само небо было окутано пеленой тумана. Холодный осенний ветерок шептал сквозь деревья, Фрэнк стоял на краю леса. Туман цеплялся за его высокую, худощавую фигуру, окутывая его светлые волосы и плечи. Он глубоко вдохнул, свежий утренний воздух наполнил его легкие, и выдохнул медленным, ровным потоком. Его глаза, все еще тяжелые от сна, постепенно сосредоточились на мире вокруг него. Взгляд Фрэнка скользнул по пустынному пейзажу — скелетообразные ветви деревьев, тянущиеся к небу, которое обещало мало тепла, скелетообразный подлесок, покрывающий лесную почву, и жуткая тишина, которая окутывала все это. Несмотря на меланхоличную атмосферу, в этой сцене была неоспоримая красота. Мягкий, эфирный свет, едва уловимый шелест листьев, спокойная тишина... Казалось, мир затаил дыхание в ожидании нового дня, нового начала. И все же Фрэнк не чувствовал ничего, кроме глубокого чувства цинизма и разочарования, нахлынувшего на него, постоянного спутника, от которого он, казалось, не мог избавиться.

Внезапно, вдалеке, стая птиц сорвалась с верхушек деревьев в хриплой какофонии, их крылья били по неподвижному воздуху. Звук ясно доносился на свежем утреннем ветру, настойчивые крики птиц резко контрастировали с жуткой тишиной, которая окутала лес всего несколько мгновений назад. Эрик вздрогнул от внезапного шума, его сердцебиение участилось, а по затылку пробежала дрожь беспокойства. Он беспокойно огляделся, наполовину ожидая увидеть какое-то ужасное объяснение внезапному полету птиц — свернувшуюся змею, затаившегося хищника, какую-то невидимую угрозу, которая грозила нарушить хрупкое равновесие раннего утреннего спокойствия леса. Но ничего не было. Только далекие птицы, тихие окутанные туманом деревья и недвижимый туман. Крики птиц затихли вдали, оставив после себя только гнетущую тишину.

Как по команде, туман начал закручиваться и взбиваться, щупальца влажного тумана обвились вокруг лодыжек Фрэнка и поднялись выше, холодя его кожу. Он наблюдал с растущим беспокойством, как белая пелена, казалось, сгущалась и уплотнялась, скрывая далекие деревья и подлесок, пока они не слились в безликую серую массу. Воздух становился тяжелее, более гнетущим, мешая сделать полный вдох. Сердце Фрэнка колотилось в ритме стаккато в его груди, примитивный страх шевелился в его животе. Он слышал рассказы о тумане, который становился зловещим, тумане, который мог поймать и задушить неосторожного. Но это было всего лишь суеверие, не так ли? Продукт слишком многих страшных историй и яркого воображения. Тем не менее, он не мог избавиться от ощущения, что что-то было ужасно неправильно, что туман... Фрэнк моргнул, туманный пейзаж вокруг него заколебался и растворился, как дымка на утреннем солнце. Он больше не стоял в сыром лесу, а лежал на узкой кровати в маленькой, тускло освещенной комнате. Стены были тусклого розового цвета, местами слегка облупившиеся, а воздух вонял застарелым потом. Единственное грязное окно пропускало полоску света, отбрасывая жуткие тени на загроможденный пол. Он сел, протирая глаза в тщетной попытке прогнать затянувшуюся дымку своего лихорадочного сна. Его взгляд упал на потертый деревянный сундук рядом с кроватью, крышка которого была слегка приоткрыта, открывая беспорядочную кучу мятой одежды, и алкоголя.

Хоть и маленькая, грязная комната была тускло освещена, единственное зарешеченное окно было слишком высоко, чтобы видеть снаружи с его точки обзора на узкой кровати. В комнате было тихо, если не считать его собственного прерывистого дыхания и далеких, приглушенных звуков города снаружи. Внезапно его охватил приступ кашля, его тело содрогалось от усилий сделать вдох. Когда он наконец успокоился, Фрэнк потянулся к сундуку и порылся в его содержимом. Алкоголя там не было. Только одежда, несколько рваных книг и небольшой журнал в кожаном переплете. Он открыл его наугад, пожелтевшие страницы хрустнули от движения. Почерк был наклонным и текущим, чернила выцвели, а язык архаичным. Что бы это ни было, в его нынешнем состоянии он не мог этого понять.

Словно под действием какой-то невидимой силы, гнетущий туман вокруг Фрэнка начал рассеиваться, закручиваясь тонкими щупальцами, которые растворялись в небытие. На их месте появилась небольшая поляна, сухая и безупречная земля под его ногами. Воздух все еще был тяжелым от потустороннего тумана, но он больше не цеплялся за кожу Фрэнка ледяными щупальцами. Он уставился на внезапную перемену в своем окружении, его разум кружился от замешательства и дезориентации. Прежде чем он успел собраться с мыслями, волна головокружения нахлынула на него, и он почувствовал, что падает. Земля устремилась ему навстречу в дезориентирующем кувырке, его тело покатилось по холодной, голой земле. Глаза его, широко раскрытые и недоверчивые, бесполезно вращались, пока он пытался выпрямиться. Но чем больше он катился, тем больше его зрение затуманивалось, пока все не превратилось в кружащийся калейдоскоп цветов и огней. Наконец, со стоном, он остановился, прижавшись щекой к твердой, неподатливой земле. Его веки были тяжелыми, тянущимися вниз, словно их тянули невидимые струны. С последней мимолетной мыслью глаза Фрэнка закатились в глазницы, и он провалился в глубокий сон без сновидений.

Секунды шли, а старые часы в углу комнаты отбивали свой ритм, словно скорбный стон. Их циферблат был потрескавшимся и изношенным, римские цифры едва можно было разобрать, но их ритмичный звон наполнял тихую комнату знакомой и зловещей каденцией. Маятник часов качался взад и вперед с метрономической точностью, отбрасывая мерцающие тени на облупившиеся стены. Грудь Фрэнка поднималась и опускалась с поверхностным дыханием человека, терзаемого лихорадочным заблуждением. Он больше не лежал на кровати, а плавал в море тумана, непрозрачный туман кружился вокруг него, как живое существо. Часы продолжали свой неумолимый ритм, тик-так, тик-так,отсчитывая мгновения, пока фантастический мир, созданный им, начал исчезать. Медленно, неумолимо реальность его окружения возвращалась — грязный пол, потертый сундук, зарешеченное окно, слишком высоко, чтобы до него дотянуться. Фрэнк с тихим стоном перевернулся на спину, его глаза все еще были закрыты, его лицо было бледным и скользким от пота. Он не спал, но мир вокруг него оставался туманным и нечетким, как картина, оставленная под дождем.

В тусклой, грязной комнате тени танцевали на облупившихся стенах, извиваясь и корчась, словно темные, злобные существа. Они выползали из углов, скользили по полу и стенам, принимая извилистые, гротескные формы, которые бросали вызов воображению. Бредовый разум Фрэнка видел в них демонов, древнее зло, которое таилось в каждой темноте, ожидая возможности напасть. Они кружили вокруг кровати, на которой он лежал, их формы размывались и менялись с каждым мерцающим пламенем свечи. У некоторых были когтистые руки и щелкающие челюсти, у других были кожистые крылья или колючие хвосты. Они шептали на языке, который звучал как гвозди по доске, их голоса сводили с ума песнопение, которое просачивалось в воспаленный его мозг. В комнате становилось холоднее, тени сгущались и расширялись, пока не поглотили все своей чернильной чернотой. А часы все еще тикали, их ритмичный перезвон был далеким, недостижимым маяком здравомыслия в самом сердце кошмара.

Стены комнаты рухнули, огромные куски штукатурки и рейки упали, как дождевой экран. Шум был оглушительным, грохот, грохот, который потряс сам фундамент здания. Пыль взметнулась из рушащихся стен, заслонив все удушливым облаком. Фрэнк перевернулся на бок, кашляя и отплевываясь, пытаясь сделать вдох сквозь густую дымку. Но когда пыль начала рассеиваться, он увидел, что стены исчезли. На их месте раскинулось бесплодное пространство из грязи и камня, грубый камень фундамента здания был открыт стихиям. Он сел, его сердце колотилось в ушах, и он в замешательстве огляделся. Комната исчезла, сменившись огромным открытым пространством, которое, казалось, простиралось до небес. Он сидел на краю скалы, перед ним расстилался окутанный туманом лес. Туман вернулся, клубясь и бурля, как живое существо. А где-то вдалеке снова закричали птицы, их пронзительные крики эхом отражались от деревьев.

Вдалеке скорбный вой паровозного гудка прорезал окутанный туманом лес, за которым последовал безошибочный звук металлических колес, грохочущих по рельсам. Шум был слабым, но он ясно разносился в неподвижном воздухе, посылая дрожь по позвоночнику Фрэнка. Он огляделся, пытаясь определить источник звука, но туман скрывал все, что находилось дальше нескольких футов. Поезд, казалось, шел... снизу? Он всмотрелся в скалистый утес, на котором стоял, но увидел только грубый камень и клубящийся туман. Он покачал головой, бред его лихорадки делал мир нестабильным, ненадежным. Снова раздался паровозный гудок, на этот раз ближе, и он почувствовал, что качается, земля под его ногами была предательской и зыбкой. Со стоном Фрэнк рухнул обратно на кровать, его глаза были широко раскрыты и невидящи. Последнее, что он слышал, был шум поезда, становившийся громче с каждой минутой, прежде чем темнота снова поглотила его.

Фрэнк резко открыл глаза и резко сел, его сердце колотилось в груди. Он дико огляделся, ожидая увидеть знакомое лицо своей бывшей, Сары, нависшее над ним. Но там никого не было. Только клубящийся туман, голая скала утеса и далекий крик птиц и поезда. Он мечтал о Саре раньше, в лихорадочном бреду своей болезни. Ее лицо, ее смех, то, как она отбрасывала волосы, когда уходила... Это была жестокая насмешка, напоминание обо всем, что он потерял. Руки Фпрэнка сжались в кулаки по бокам, его дыхание стало резким, болезненным. Он закрыл глаза, пытаясь отгородиться от воспоминаний, от «что если» и «могло бы быть», которые преследовали его. Но даже во сне Сара всегда была вне досягаемости, мираж на горизонте, который исчезал всякий раз, когда он пытался схватить ее. С тихим стоном он поднялся на ноги, его ноги нетвердо стояли под ним. Он начал идти, в произвольном направлении, его ботинки скрипели по каменистой земле.

Ноги Фрэнка двигались, шаг за шагом, словно сами по себе. Он говорил себе, что идет, что земля под его ногами твердая и непоколебимая. Но в глубине души он знал, что это ложь. Мир вокруг него оставался окутанным туманом, лес — туманным, неясным пятном. Каждый шаг ощущался как борьба, как будто он пробирался через зыбучие пески или боролся с сильным течением. Его тело ныло от тупой, пульсирующей боли, которая, казалось, исходила из самой его сути. Но он упорствовал, движимый каким-то упрямым, иррациональным импульсом продолжать двигаться вперед, неважно какой ценой. Туман клубился и закручивался вокруг него, обманывая его зрение, мешая оценить его прогресс. Ветви тянулись, как костлявые пальцы, их листья нашептывали секреты, которые он не мог расслышать. И все же Фрэнк шел, потерянный в своем собственном мире бреда и отчаяния.

Туман закружился и раздвинулся, как занавес, открывая длинную, выветренную платформу, которая, казалось, тянулась в бесконечность. Фрэнк стоял на краю платформы, его ноги были прикованы к месту. И там, ожидая его, стояла Сара. Она была к нему спиной, и на мгновение он почти поверил, что это действительно она. То, как она держала голову, едва заметное покачивание ее бедер, все это было таким знакомым, таким мучительно любимым. Но когда она повернулась к нему лицом, Фрэнк увидел ошибку своего пути. Эта женщина была зеркальным отражением, бледной имитацией настоящей Сары. Ее глаза, хотя и похожие по форме и цвету, не имели той искры тепла и интеллекта, которая когда-то сияла во взгляде ее возлюбленной. Ее кожа была неправильного оттенка фарфора, ее черты были лишь слегка искажены. Это был жестокий трюк его воспалённого воображения, последний, горький удар по его уже разбитому сердцу. С тихим, невеселым смехом он отвернулся от платформы и ее призрачного обитателя, его глаза расфокусировались, когда непрошеные слезы навернулись. Он был один, и он всегда будет один.

Сара шагнула в объятия Фрэнка, ее тонкие руки обвились вокруг его шеи. Их губы встретились в мягком, нежном поцелуе, ее рот был теплым и манящим напротив его. На мгновение он забыл о туманном лесу, о рушащихся стенах, о поезде вдалеке. Все, что существовало, была Сара, ощущение ее тела, прижатого к его, вкус ее губ на его собственных. Но когда они отстранились от поцелуя, бред начал просачиваться обратно, мир вокруг них размывался и искажался, как отражение в ряби воды. Черты лица Сары изменились, превратившись в черты двойника, которого он видел на платформе. То же лицо, но как-то... неправильно. Глаза его метались между двумя женщинами, его сердце колотилось в груди. Которая была реальностью? Которая была просто лихорадочным сном? Он не мог сказать. Все, что он знал, это ноющая печаль и тоска, которые наполняли его, знание того, что он никогда по-настоящему не будет обладать Сарой. С тихим стоном он оттолкнул ее, его руки упали по бокам. «Мне жаль», — прошептал он, не зная, извиняется ли он за поцелуй или за свои собственные недостатки.

Слова эхом отдавались от окутанных туманом деревьев, скалистого обрыва и далекого свистка поезда. «Мне жаль». Казалось, они исходили отовсюду и ниоткуда одновременно, слоги сливались в сводящий с ума напев. Он закрыл уши, прижав ладони к голове в тщетной попытке заглушить неумолимый рефрен. Но это было бесполезно. Туман клубился и бурлил вокруг него, скручивая и искажая его восприятие мира. Земля под его ногами стала скользкой и неровной, превращая каждый шаг в шаткую эквилибристику. Деревья, казалось, наклонялись, их ветви тянулись, как пальцы скелетов. И все же эхо этих трех простых слов стучало в его ушах, доводя его до грани безумия. «Мне жаль. Мне жаль. Мне жаль».

Крик вырвался из уст Фрэнка, грубый и мучительный, пронзая окутанный туманом лес, словно раскаленное лезвие. Он отразился от деревьев и камней, звуковая волна искажалась и деформировалась, возвращаясь к нему. Казалось, крик исходил из его собственного горла, но все же он чувствовал, что он возник где-то вне его, первобытное выражение муки и отчаяния. Когда последние слабые ноты затихли, он рухнул на землю, его тело сотрясала дрожь. Его голова пульсировала, в ушах звенело, и мир вокруг него никогда не казался более чуждым, более непостижимым. Туман клубился и закручивался, скрывая деревья и камни, превращая все в безликую серую гладь. И в этот момент Фрэнк понял, что он полностью, полностью потерян. Его разум, уже раздробленный лихорадкой и бредом, балансировал на краю пропасти, из которой не было возврата. Он был один в мире, который не был его собственным, преследуемый призраками, созданными им самим. И единственным звуком был далекий, скорбный крик поезда, вечно гоняющегося за горизонтом, никогда не прибывающего.

В конце концов, не туман, не шепоты и не эхо свели Фрэнка с ума. Это был груз его собственных сожалений, его неудавшихся отношений и суровой реальности его жизни. Когда бред поглотил его, он увидел свои собственные ошибки и недостатки, обнажившиеся перед ним. Упущенные возможности, неиспользованные шансы, растраченная любовь... Все это было слишком тяжело вынести. С последним, сокрушительным криком разум его сдался тьме, его сознание угасло, как свеча на ветру. Он рухнул на окутанную туманом землю, его тело обмякло, когда лихорадка наконец забрала его. Лес шептал свои секреты вокруг него, деревья наклонились, как обеспокоенные друзья. Вдалеке в последний раз прозвучал гудок поезда, скорбная панихида по жизни, которая могла бы быть. И туман... Туман просто поглотил его целиком, стерев из мира, как будто его никогда и не было.

Последняя мысль Фрэнка была о пицце. Его любимые начинки, то, как тянется сыр, когда он откусывает, успокаивающий аромат, исходящий от коробки... Это была маленькая, мелочная вещь, но это было то, за что он мог уцепиться, крошечная искорка тепла в ледяной тьме, которая поглотила его. Даже когда его сознание угасало, он улыбался, мягкий, личный юмор над абсурдностью всего этого. По крайней мере, ему нравилась пицца. Последние остатки его «я» растворились в клубящемся тумане, оставив после себя лишь слабый отголосок смешка. А затем ничего не было.

Пока его разум бороздил новые миры, воображение рисует новый кошмар. В пустоте, оставленной угасающим сознанием Фрэнка, обрёл форму новый мир. Это было место серого песка и черной воды, оттенки были тусклыми и непривлекательными. Пляж тянулся бесконечно, песчинки были скользкими и неумолимыми под босыми ногами. И озеро... Озеро не было похоже ни на что, что он когда-либо видел. Его поверхность была такой же черной, как ночное небо, но оно двигалось, чернильная жидкость бурлила и кружилась, словно живая. Странные фигуры таились прямо под поверхностью, их формы были искажены и нечетки. Воздух был тяжелым от запаха солёной воды и гниения, бриз разносил скорбные крики невидимых птиц. Это было мрачное, заброшенное место, сама суть запустения и утраты. И все это было продуктом воспалённого воображения его, последним, извращённым творением, рождённым из его сожалений и печали.

Поверхность озера рябила и бурлила, его черные воды реагировали на невидимую силу. Приливы накатывали и отливались, каждая волна разбивалась о серый берег с глухим, приглушённым стуком. Но звук был не просто слуховым; он резонировал глубоко в сознании Эрика, постоянная, пульсирующая боль, которая отражала непрекращающуюся боль его головной боли. Давление нарастало с каждым мгновением, приливы поднимались все выше и выше, пока не стали угрожать затопить берега озера. И с ними пришли видения, мимолетные проблески прошлых неудач и сердечных страданий Фрэнка, сожалений и печали, которые привели его на грань безумия. Приливы боли и памяти разбивались о берега его психики, каждая волна была более жестокой и беспощадной, чем предыдущая. Как будто его собственное подсознание терзало его, заставляя заново переживать каждую ошибку, каждую упущенную возможность, каждое нарушенное обещание. И все это время озеро оставалось постоянным, гнетущим присутствием, которое, казалось, воплощало тьму в душе Фрэнка.

Вдоль серого берега черного озера материализовалась линия выветренных столбов, каждый из которых был обернут витками колючей проволоки. Ржавый металл блестел в тусклом свете, его острые концы тянулись, как пальцы скелетов. Столбы, казалось, маршировали по пляжу, ряд за рядом, пока не исчезли в окутанном туманом лесу. Эрик спотыкался вперед, привлеченный к ним, словно нездоровым очарованием. Когда он приблизился, он увидел, что столбы на самом деле были крестами, выветренными и изношенными, их колючая проволока была извращенной насмешкой над шипами, которые венчали традиционное распятие. Могилы тянулись перед ним, ряд за рядом последних мест упокоения, каждое из которых было напоминанием о его собственных неудачах и сожалениях. Колючая проволока, казалось, цеплялась за его одежду, острый металл разрывал крошечные дыры в его рубашке и коже. Как будто сами кладбища его прошлого возвращались, чтобы преследовать его, колючая проволока была проявлением всех способов, которыми он навредил себе и другим. А на краю кладбища туман клубился и закручивался, скрывая и раскрывая в сводящем с ума ритме, как будто тайны самих мертвых поднимались, чтобы мучить живых.

Из-за рядов выветренных крестов окутанные туманом фигуры начали шевелиться. Сначала это были просто тени, неясные формы, сливающиеся с туманом. Но когда они поднялись на ноги, Фрэнк увидел, что это были покойники, их плоть была серой и разлагающейся, их глаза пустыми и безжизненными. Они двинулись вперед, их движения были резкими и неестественными, как будто их кости ныли от голода по чему-то, чего они никогда не могли иметь. Воздух становился холоднее, запах смерти и разложения цеплялся за фигуры, как физическое проявление могилы. Он отступил, его сердце колотилось в ушах, когда орда покойников приближалась, их скелетообразные руки были вытянуты. Казалось, они двигались в такт пульсации его головной боли, их медленное, ритмичное перетасовывание было идеально синхронизировано с непрекращающейся болью. И когда они приблизились, Фрэнк понял, что это был его личный ад — место, где смешались живые и мертвые, где боль его сожалений и неудач приобрела ощутимую, ужасающую форму. Могилы из колючей проволоки, казалось, пульсировали потусторонней энергией, как будто они были самим порталом в это извращённое царство. И Фрэнк, потерянный и одинокий, был его последним дополнением.

В холодном, ночном свете ночи температура Фрэнка продолжала неумолимо расти. Цифры на термометре ползли все выше, 38, 38,5, 39... Она ползла вверх с безумной медлительностью, каждое увеличение напоминало о битве, которая велась внутри его хрупкого тела. В лихорадочном мире снов мертвецы продолжали свой неумолимый марш, их серые фигуры размывались и двигались, как туман, который кружился вокруг них. Живые и мертвые, казалось, смешивались воедино, их черты были нечеткими, их лица искажались в безмолвных криках. И Фрэнк, потерянный в своем собственном аду, был бессилен остановить марш мертвецов, рост своей лихорадки. Он был пойман в ловушку бесконечного цикла сожаления и печали, его сознание было фрагментировано и искажено неумолимой болью в голове. Вдалеке раздался гудок поезда, скорбная панихида, которая, казалось, эхом отдавалась в каждом мгновении его жизни. И по мере того, как его температура поднималась все выше и выше, границы между реальностью и бредом становились все более размытыми, пока не стало казаться, что нет спасения от тьмы, которая его преследовала.

Тело Фрэнка обмякло, его сознание ускользало, как песок между пальцами. Он упал на холодный, беспощадный пол, его лоб с тошнотворным хрустом треснул. Но это не имело значения. Он не проснулся. Лихорадка была слишком сильной, бред слишком глубоким. В лихорадочном мире сновидений мертвецы продолжали свой неумолимый марш, их фигуры расплывались и двигались, как туман, который кружился вокруг них. Вдалеке раздался гудок поезда, скорбная панихида, которая, казалось, эхом отзывалась в каждом мгновении жизни Фрэнка. Его температура поднималась все выше и выше, цифры на термометре выходили из-под контроля. 39,5, 40, 40,5... Она ползла все выше и выше, каждое ее увеличение напоминало о битве, которая велась внутри его хрупкого тела. И все же приливы жара приходили, волна за волной жгучей лихорадки текли по его венам. Тело Фрэнка дёргалась и спазмировалось, кожа была скользкой от пота, дыхание прерывалось. Но он так и не проснулся. Лихорадка держала его крепко, бред — неумолимый поток, который тащил его все глубже в бездну.Часы пробили полночь, их мелодичный тон был искажен и жутковат в тишине ночи.

За окном выл ветер, как раненое животное, от этого звука дребезжали стекла. И дождь... Дождь лил толстыми, тяжёлыми слоями, скрывая мир серой пеленой воды. В тусклом свете комнаты лицо Фрэнка выглядело смертельно бледным, его кожа была скользкой от пота. Его глаза были закрыты, его грудь поднималась и опускалась в такт тяжёлому ритму дыхания. Лихорадка достигла апогея, температура взлетела выше 41 градуса. И все же приливы жара приходили, волна за волной обжигающего жара текли по венам Фрэнка. Казалось, будто само его тело было штормовым морем, лихорадка и бред — разбивающимися волнами, которые грозили затянуть его на дно. Мертвецы продолжали свой неумолимый марш, их серые фигуры размывались и двигались, как хлеставшие дождем оконные стекла. И он, потерянный в своем собственном аду, был бессилен остановить их, гудок поезда его сожалений и печали эхом разносился по каждому мгновению его жизни.

Гром грохотал в ночи, звук отдавался эхом во всем существе Фрэнка. Казалось, он отражал биение его сердца, непрекращающуюся боль в его воспаленном черепе. Но даже когда гром гремел и трещал, он ничего не чувствовал. Никакой боли, никаких ощущений, никакого осознания. Он ускользнул в хаос бреда, лихорадки и дождя. Его тело оставалось вялым и безжизненным, его дух ушел во что-то, лежащее за его пределами. Температура взлетела выше 42 градусов. Но это не имело значения. Битва закончилась, война проиграна. В лихорадочном мире снов мертвецы продолжали свой неумолимый марш, их серые фигуры размывались и двигались, как залитые дождем оконные стекла. И Фрэнк, бедный, потерянный Фрэнк, был просто еще одной могилой на кладбище сожалений, его жизнь была маленькой, забытой вещью перед лицом тайн смерти и вселенной. Где-то вдалеке раздался последний гудок поезда — скорбная панихида по жизни, которая могла бы быть.