Флейта

1

Дверь распахнулась, и зал наполнился запахами сирени, теплого камня и канализации. Во́рнан перешагнул порог, расстегиваясь на ходу. Дверь закрылась. Сирень и теплый камень остались снаружи, а прочее запахло интенсивнее.

— Вы точно в Управлении магического надзора работаете, а не в службе благоустройства? — скривилась я, обходя супруга с подветренной стороны.

— Какой теплый прием…

— Про Хо́лина по-прежнему ничего не слышно?

Да, да, у меня странное ассоциативное мышление, и я немного волнуюсь за некроманта, который пропал пару недель назад. У них в Хо́лин-мар было какое-то семейное сборище, которых Се́вер терпеть не мог. Насладившись общением с родственниками, он сказал, что ему нужно успокоиться и побыть в тихом месте, и отправился в сторону кладбища, на котором за счет магистрата хоронили всяких неопознанных личностей.

— А почему вас это так интересует? — приподнял бровь Ворнан, цедя слова сквозь зубы.

— Серьезно? Вы меня еще к Ла́йэнцу поревнуйте.

— А есть основания?

Я машинально спрятала то, что держала в руках, за спину и только потом сообразила, что не сделай я этого, ведьмак вряд ли бы отличил один магфо́н от другого.

— Очередная игрушка в подарок?

— Вы ужасный ретроград, Ворнан.

— Странное слово.

— Я знаю много странных слов.

— Теперь понятно, откуда Ферра́то берет эти дикие названия для своих изобретений. В последнее время вы общаетесь с ним чаще, чем со мной, — продолжал брюзжать он, приближаясь.

— Вы все время заняты и вас почти не бывает дома. — Я отступила. — Именно для этого и нужна эта, как вы сказали, игрушка, но вы упрямо не берете магфон с собой.

— Он меня раздражает.

— Вас все раздражает.

— Но сейчас больше всего то, что вы стоите так далеко.

— От вас пахнет.

— Согласен, но это поправимо, — ведьмак, брезгливо кривясь, стащил с себя пиджак и, неся его на вытянутой руке, прошествовал наверх. Я увязалась следом, но, пока поднялась, он уже спрятался в ванной. Подумала и постучала в дверь ручкой трости.

— Здесь и одному тесно, — нервно отозвались оттуда сквозь шум воды.

Чу́дно! Теперь буду знать, что отвечать, когда он станет ломиться ко мне, уверяя, что мы вдвоем прекрасно поместимся.

Вот уже который день Ворнан возвращался изгвазданный по уши и в дурном настроении. Лезть с вопросами было себе дороже. Захочет — расскажет. Поэтому я разогрела ужин и спустилась вниз, в лавку, где до его прихода копошилась в ящике с зельями, которые принесла взамен проданных живущая по соседству ведьма Ама́нда Зу-Ле́ф. Разобрать бисерный витиеватый почерк на этикетках было тем еще развлечением.

— Я так ужасен, что вы сбежали от меня к цифрам, которых терпеть не можете? — едва размыкая губы, произнес Ворнан, усаживаясь напротив меня.

— Чуть ужаснее, чем вчера, и еще чуть-чуть ужаснее, чем позавчера. Завтра, полагаю, будет еще ужаснее, чем сегодня, так что я знаю, к чему готовиться, — спокойно ответила я, поднимая глаза от списка. — А потом у вас должен быть выходной, и градус ужаса ощутимо понизится. Могу изобразить испуг. Хотите?

— Поздно, — сказал Ворнан и поймал мои пальцы своими, встал, не отпуская моей руки, обошел стол, притянул к себе и укутал невидимыми крыльями. — Не кусайтесь. Я весь день мечтал вас обнять. Бросьте ваши флакончики и идемте. Они от вас никуда не денутся.

— А вы?

— Завтра рано утром туда же, где был сегодня, поэтому бросьте.

Невозможно спорить, когда тебя жадно целуют и несут наверх. А когда помогают избавиться от платья, уже и не хочется.

— Когда появится дитя, у нас будет меньше времени друг для друга, — проговорил Ворнан, опуская меня на подушки, и замер в сантиметре от губ, мгновенно уловив перемену.

— Если, — сказала я, повернувшись, отгораживаясь от него спиной, и подтянула коленки к животу. — Если…

Прошло больше двух лет с той встречи в кафе, когда Альвине́, это светлое эльфийское чудо, заявил, что теперь все должно получится, но время шло, а я все так же продолжала с завистью смотреть на резвящуюся в парке мелкоту. Я никогда не верила в чудеса. А тут вот… И от этого было стократ горше.

Ворнан придвинулся и обнял, стараясь утешить.

— Вы напрасно продолжаете себя изводить, это никак не поможет. Глупо настолько верить словам ребенка, что он может знать? Вас годами поили зельями и…

Он не сказал дальше, но подумал. Я это знала, а он знал, что я знаю, и мне впервые стало холодно в кольце его рук. Поэтому я поднялась, натянула сорочку и халат.

— Мале́на… Мне неважно, будут у нас дети или нет, главное, чтобы…

— Не смейте… — горло перехватило, и мне пришлось сделать паузу, чтобы вдохнуть, — не смейте мне врать, Ворнан.

Дом был слишком мал, чтобы сбежать от него, а от себя я бегать даже не пыталась, это все равно что с мельницами воевать — прилетит обратно. Но я спряталась в комнате наверху. В мансарде. Дернула лестницу вниз, поднялась и улеглась комком на постель, на которой когда-то давно раненный собственным отцом феникс осмелился довериться кому-то кроме себя. Сегодня он мне соврал, пусть в неловкой попытке утешить, но это все равно была ложь. Мой огонь, мой Нарэ, обжег меня, а мне стало холодно.

Ворнан был прав насчет зелий и прочего. Странно было бы, не останься последствий от близкого общения с четверкой вечно-не-мертвых, приходивших взять мой свет и мою тьму. Я столько лет училась не помнить об этом.

Я слышала, что он вышел следом, поднялся на несколько ступеней вверх и остался сидеть на лестнице, словно охранял мое убежище от самого себя. У меня внутри тлело горьким. Не только моим. И виной.

Послышались шаги. Потом в кухне распахнулось окно, и стало совсем тихо. Он унес часть горечи и вины с собой. Моя осталась мне.

Говорил же, что уйдет рано утром…

Я спустилась, прошла на кухню, уперлась руками в подоконник. По полоске отлива сползало к краю черное перо. Я забрала его. Оно казалось теплым. Теплее, чем глядящая в окно ночная мгла, разбавленная несмело светлеющим горизонтом, тонким серпиком луны и далекими искрами звезд. В мире слишком мало тепла, чтобы разбрасываться перьями.

2

Я бы покривила душой, если бы сказала, что не ждала. Ждала. Сначала обычно, словно ничего не было, и Ворнан этим утром, ворча и роняя вещи в тесной ванной, собирался в Управление. Потом, так же ворча, выпивал кофе, успевавший к этому моменту остыть до приятной температуры, обнимал меня одной рукой на бегу или целовал в висок, или просто касался ладони горячими пальцами и кривовато улыбался.

Он так и не научился улыбаться как следует. Разве что глазами, но, мне кажется, это видела только я. А потом он будто бы просто ушел на работу, только обнять забыл. Наверное, опаздывал. Я даже почти в это поверила.

Не торопясь разобрала брошенные вчера зелья, навела порядок на одном из стеллажей в лавке, полюбовалась своими сокровищами в чайной комнате. Затем пришли один за одним несколько покупателей, и я отвлеклась.

Вспомнила, что нужно в магазин, оделась и вышла. Встретила Аманду, и мы сходили с ней в кафе на поздний обед.

Веда привычно ворчала о ценах и о том, что почерпнула из слухов, газет и личного опыта. Больных мором становится все больше, и сделать с этим ничего нельзя, только запирать внутри поселения неважно каких размеров, а потом упокаивать. И пусть до Нодлута еще не докатилось, но в приграничных провинциях — сущий кошмар. В городе не осталось ни одного мало-мальски грамотного некроманта, все там или попрятались по соседям, потому что темный дар — это смертный приговор.

Инквизиция временно расширила список ритуалов на добровольно отданной крови, не только своей. И вообще много послаблений для темных. При Управлении магического надзора из вампиров и оборотней создали специальные отряды, чтобы ловить мелкую нежить. Полукровок туда тоже берут. Так и зовутся — ловцы. Раньше такое только в регулярных частях было, а теперь и в городе. И вообще, возможно, грядет всеобщая мобилизация, если будет кого мобилизовать.

Всякая шушера распоясалась, вроде бродячих торговцев и попрошаек. От крыс и мелких вредителей просто житья нет в простых домах. Обычная охранка не спасает, пришлось нанимать студента-темного и стоять над ним, пока он отвращающий контур вокруг дома чертил, неуч. Но не огрызался, когда почтенная веда просила поправить, и запитал сильно. Хороший некромант выйдет, из Нери вроде. Дожились, сопливым мальчишкам с третьего курса теперь лицензию выдают.

Веда говорила и говорила, и ее слова хорошо ложились на болтающуюся у меня в голове мелодию. Не знаю, где я ее могла слышать, а теперь не избавиться никак.

Я, чтобы Аманда не думала, что я не участвую в беседе, скромно пожаловалась на Ворнана, которого почти никогда нет дома, а возвращается дерганый и будто лично по склепам и стокам лазал, хотя его работа других туда отправлять. Но в свете происходящего не было ничего удивительного в том, что руководящему звену пришлось вспомнить начало карьеры.

Расстались мы вполне довольные друг дружкой: Аманда выговорилась, а у меня день почти закончился. Сумерки еще только подступали, в теплом воздухе пахло камнем и сиренью, и все было полупрозрачным и немного нереальным. Странного оттенка заходящее солнце подкрасило макушки крыш, дома казались облитыми розоватой глазурью. Статуя в фонтане — какие-то абстрактные девы с кувшинами в изящных позах — тоже были в этой глазури. На их бедрах и плечах смотрелось интереснее, чем на крышах. А вода в фонтане подпевала мелодии у меня в голове.

— Тихо, тихо меж теней

Вслед за флейтою моей, — шелестели струйки.

Я шагнула к дому и замерла, он был словно неживой, темный.

Это оттого, что там никого нет? Или оттого, что там нет Ворнана? Но он ведь просто ушел на работу. Или просто… ушел?

Я моргнула, зажмурилась и постояла, успокаивая разошедшееся сердце, а когда открыла глаза, все было серым. Свет, призрачный и блеклый, шел сразу отовсюду. Тень от фонтанных дев, вытягиваясь, ползла по камням, приобретая гротескные очертания ярмарочного фигляра с дудочкой. И… будто все звуки исчезли, только фонтан журчит-напевает.

— Мягкой лапкой по камням

ты беги скорее к нам.

И закатом пуховым,

синим сумраком ночным.

Тихо, тихо, мягко тьма

Убаюкает тебя…

Над крыльцом лавки с покосившимся навесом беззвучно покачивалась вывеска. Сквозь провалились ступеньки, ведущие к двери, пророс бурьян, в левой витрине не было стекол, и оттуда торчали колючие плети дикой розы.

Я хотела кричать, но здесь у меня нет голоса.

Из стиснутого в панике пакета посыпалось. Яблоки, неестественно красные, поскакали по присыпанной пылью мостовой. Одно ткнулось в бортик разговорчивого фонтана. Оттуда, из-за бортика, высунулась тонкая рука и цапнула фрукт за бочок, послышалось сопение, потом поверх мокрого округлого края легли пальчики, показалась непонятного цвета выгоревшая макушка, сероватая, как всё здесь. Сквозь пряди смотрели невозможно красивые глаза-звезды в пол-лица.

— Не ходи, — прошелестел голос, вплетаясь в шепот-звон воды, — или станешь, как я.

Нос сморщился, странный ребенок, не понять, девочка или мальчик, привстал, удивленно повертел яблоко в руке, будто не знал, что с ним делать. Лизнул, открыл рот с мелкими зубами, надкусил кожицу, скривился и пожаловался:

— Холодно… Мне холодно… Где?

Я хотела кричать, но здесь у меня…

На плечо легла рука, я вздрогнула всем телом и обернулась.

— Где, спрашиваю, пятнадцатый дом, дамочка, — пробасил чуть зеленоватый явный полуорк с огромным баулом. — Уже минут двадцать тыкаюсь. Спишь, что ли? Добро растеряла.

— Между тринадцатым и семнадцатым пройдите во дворик, он там, — проговорила я, ошарашенно глядя по сторонам. Улица как улица, сирень пахнет, люди-нелюди ходят.

— На, держи, — мужчина сунул мне в руки одно из оброненных яблок. На красном глянцевом боку явственно проступал отпечаток мелких острых зубок.

— Э-э-э, — протянул полуорк, — вот гнусь! — Отобрал яблоко и метко швырнул в урну у моей калитки. — Никак тварь какая-то завелась. Вы бы в службу отлова стукнули. И это… спасибо.

На крыльцо я поднялась с опаской, сначала трогала ступеньки ногой, потом тростью и только потом ступала. Привидится же… Или я в тень провалилась? А я так могу? Это же для темных, а я — не пойми что и звезда во лбу.

Первый час по возвращении был еще так себе, а потом всё пошло наперекосяк. Наша первая серьезная размолвка с хлопаньем (я — окном, Ворнан — крыльями) показала, что нет у меня на самом деле никакой гордости и прочей всякой выдержки.

Я исходила все комнаты в доме, звонила ему на магфон, прекрасно зная, что он, как всегда, оставил его, и мерзкий вибрирующий звук гулял по второму этажу, а я всё набирала и набирала. И правда — раздражает. Но Ворнану не приходило в голову, что можно сменить его на другой.

В конце концов я отчаялась и просто села в спальне на кровати, там, где я… где он… где мы обидели друг друга, отказав в праве на ошибку.

Так и сидела, пока не пришла ночь. И когда пришла — сидела тоже.

Хлопнуло окно в кухне, и мне казалось — сплю, но были горячие руки, расцепившие мои ледяные пальцы, сжатые так сильно, что я почти не могла ими пошевелить, и он сам, стоящий на коленях передо мной, упал в них лицом. Я слышала кожей щекотные ресницы, колючую щетину и нитку шрама, губы сухие, шепчущие, как молитву:

— Прости… Прости, свет мой.

— Нар, я… И ты меня прости.

Глаза-свечи, волосы-перья, руки, что обнимают меня всю. Разве есть что-то важнее этого?

— Не оставляй меня больше.

— Никогда, я слишком долго тебя ждал.

Но едва я, измотанная переживаниями, замерла, прижавшись к нему всем телом, и смежила саднящие веки, как оказалась на улице, босая, в одной ночной рубашке.

Я не успела ничего толком сообразить, как Ворнан, бледный и тоже босой, подхватил меня на руки и унес в дом.

— Тихо-тихо не шуми,

Дверь неслышно отвори

И смелей, смелей, дружок,

Теплой ножкой за порог, — пела вода в фонтане.

Только когда захлопнувшаяся дверь отсекла звуки, я поняла, что пела я. И в ужасе прижала ладони ко рту. Теперь я знала два своих самых страшных страха: потерять его и потерять себя.

— Ворнан, что происходит?

— Ты ходила во сне. Снова.

3

— Ворнан, я схожу с ума? — спросила я, прижимаясь лбом к его груди. У меня затекло плечо, но пошевелиться было выше моих сил, и не хотелось разрывать кольцо сомкнувшихся на спине горячих рук.

— Не думаю, такую устойчивую психику, как у вас, еще поискать. Вы скорее меня с ума сведёте, — ведьмак устроился щекой у меня на макушке и иногда принюхивался.

Вряд ли от меня пахло как-то подозрительно, ванну мы принимали вместе. Он меня туда усадил, потому что меня трясло, а когда вышел на пару минут, я устроила безобразную истерику. Не кричала, нет, но, вернувшись, Ворнан тут же, прямо как был, в пижаме, забрался ко мне в воду, обнял и гладил по голове. Еще бормотал что-то на тарабарском языке. Потом потянулся, вылил в воду принесенный с собой пузырек. Остро запахло полынью и мятой, и меня, наконец, отпустило. А он — не отпустил. И я в очередной раз убедилась, что даже в моей маленькой ванной можно прекрасно поместиться вдвоем.

— Вы голодны?

— Нет, к чему вопрос?

— Вы ко мне принюхиваетесь.

— У вас странный запах.

— Это ваше зелье, которое вы в воду налили, виновато.

— Не только. Вы в последнее время пахнете иначе.

Он говорил, и от его дыхания мелкие волосы у виска щекотали кожу. Можно было потянуться и убрать прядку, но опять же не было никаких сил шевелиться.

В последнее время… В последнее время я стала нервной и сентиментальной. Могла расплакаться от вида играющих котят или замереть, наблюдая, как мерцает солнечный свет сквозь листву. Запахи и звуки сделались ярче. А еще я, оказывается, во сне хожу. Опять. Раньше мне случалось побегать ночами, а наутро забыть о случившемся, но в том были виноваты отвары кухарки-орчанки и воля четверки не-мертвых. Что теперь? Ворнан такой нервный из-за работы или оттого, что ему приходится караулить меня ночью? Недостаток сна еще никого добрее не сделал.

— Вы испортили обоняние на работе, лазая по разным ямам и норам, вот и кажется, — логично рассудила я и все-таки пошевелилась. Пробралась под его рубашку и обняла. Под рукой оказались бороздки шрамов, и я принялась машинально возить по ним пальцами.

— Вы снова уйдете утром?

— Да, ненадолго, — вздохнув, отозвался он. — Спите.

Моя рука замерла.

— А вы?

— А я теперь не могу, — ответил Ворнан, чуть опускаясь, чтобы наши глаза оказались напротив, — вы слишком тесно прижимаетесь.

— Полагаю, вы знаете, что с этим делать, — шепнула я и прижалась еще теснее.

— Несомненно.

* * *

День случился короткий и какой-то суматошный. Короткий оттого, что я закономерно поздно проснулась. Даже не слышала, как Ворнан ушел. А суматошный оттого, что ко мне весь день ходили гости. Даже табличка на двери, повернутая словом «Закрыто», не смущала. Отпугивала только покупателей. Ушлые визитеры знали, где находится задняя дверь. Когда туда постучали, я решила сразу, что это Тру́шка, госпожа Но́ркинс, прачка и бессменный арендатор моего заднего двора для натуральной сушки простыней. Однако же…

— Лайэнц? Вот это сюрприз.

— Я внезапно застрял в Нодлуте из-за карантина, ужасно неудобно и совсем не вовремя. И заняться особенно нечем. Оказалось, здесь у меня не так много знакомых, а тех, кого хочется видеть, и того меньше. Решил ходить в гости. Вы у меня всегда на первом месте, госпожа Пешта, — мило болтал Феррато.

Встрепанные темные волосы чуть вились на концах. И не скажешь, что вампир, пока от души не улыбнется. На нем был легкомысленного сиреневого цвета пиджак, а из кармашка для платка торчал блокнот. В руках Лайэнц вертел коробочку, которую протянул мне немного смущаясь.

— Просто каме́я. Красивая. Подумал, что не стоит вламываться вот так, без подарка.

Пришлось заверить скромника, что его всегда рады видеть хоть с подарками, хоть без, и пригласить в дом. За чаем Лайэнц обмолвился о встрече с Ворнаном, который просил передать, что вернется чуть позже, чем обещал.

Вампир оказался первой ласточкой.

Так меня последовательно навестили:

• све́тна Ле́вин — пришла к моей соседке-ведьме за чаем и не могла не зайти поздороваться;

• жена пекаря (всё время забываю, как ее звать) — со словами, что я всегда по субботам за сдобой прихожу, а тут она как раз мимо и прихватила, как обычно;

• еще один вампир, А́сгер Марта́йн — как всегда облобызал и алчно обнюхал руку, призывно мерцал глазами, улыбался до коренных и хвастался значком ловца, заявил, что тоже решил развлечься, а то скучно в городе стало;

• и гном-кровельщик — проверить, не поехала ли у меня черепица, как раз срок по гарантии выходит.

А мне вот как раз начало казаться, что поехала, потому что каждый визитер (и не лень им было, наткнувшись на табличку, обходить дом с другой стороны) так или иначе упоминал ведана старшего дознавателя УМН В. Пешту.

Министр единственный, кто вошел с улицы.

4

— Ма́джен Пити́во! Вы здесь зачем?

— В гости и с надеждой на поболтать о светлом, вернее, о темном. Не предложите чаю? Я знаю, у вас есть хороший. Видел на улице веду Зу-Леф, она готовит отличные сборы.

Я еще от кровельщика как следует не отошла, а тут целый министр. Кажется, мне тоже не помешает хороший чай. И присесть. С этими гостями случилось много неудобной беготни, а я напрасно пренебрегла тростью. Пусть мне основательно подлечили колено, но оно все еще иногда ныло, стоило мне простыть или выстудить ноги. Вчера побегала босиком… Пусть май и сирень, это вам всё же не солнечная Лучеза́рия, ночи в Но́длуте довольно прохладные. Решила не маяться и пригласила важного гостя в чайную комнату.

Пока готовился чай, Питиво вдоволь налюбовался моими сокровищами. Долго цокал над бусами из полудрагоценных камней, но трогать не стал.

— Я думал, вам что-то известно о Севере Холине, вы ведь дружили, — загадочно улыбаясь, говорил некромант.

— Можно сказать и так, дружили. Хотя, скорее, это Ворнан с ним дружил. И мне вряд ли известно больше вашего. Наоборот, вы могли бы мне что-то рассказать, вы ведь любите странные магические загадки.

— Эта мне не по зубам. Он просто исчез, будто провалился в легендарный межмировой портал, — ответил Питиво.

Интересно, кто-нибудь в состоянии выговорить его имя без ошибок? Или все так и зовут по фамилии? А́ндрзедж… Ужас какой…

— Почему портал легендарный?

— Древнеэльфийский эпос. Вроде как некоторых из дивных в наш мир сквозь подобные врата привел Посланник. Встретил на дороге меж светом и тьмой и взял в качестве платы за переход часть их памяти и еще по мелочи.

— Любопытно. А зачем вам Холин?

— У меня были к нему уточняющие вопросы по поводу одного моего проекта, личного, — загадочно улыбнулся темный, — немного связанного с вашим делом (1). Тем вашим делом.

Я дернула плечами от прокатившегося по спине озноба. То мое дело, видимо, никогда не оставит меня в покое. Но я согласна на напоминания хотя бы за то, что у меня есть Нарэ́.

— Только не говорите Ворнану, что мы с вами о Холине болтали, опять будет букой смотреть и ворчать весь вечер, — невольно улыбаясь и вспоминая гримасы мужа, сказала я.

— А еще говорят, что темные — собственники, — хмыкнул Питиво.

— Это они с ве́даном Пештой не знакомы, — заметила я.

— Кстати о Пеште, он просил передать…

— Что задержится, — я дополнила фразу министра, и всякие сомнения в том, кто виноват во внезапном наплыве гостей, исчезли окончательно.

Уходя, Питиво помялся на крыльце и предостерег от поздних прогулок в связи с напряженной обстановкой в городе, намекнул о разгуле не́жити и о недобрых помыслах, которые пострашнее нежити бывают.

Когда вернувшийся со службы организатор досуга благодушно наслаждался кофе, вытянув ноги поперек кухни, я решила прояснить ситуацию.

— И незачем так возмущенно на меня пыхтеть, — успел первым он.

— Лучше бы вы с таким энтузиазмом покупателей приманивали, чем устраивали марафон гостей, это хотя бы было полезно. К чему все это было?

— Вы же любите кутерьму устраивать, я вам немного помог, а то вы, кажется, скучаете, пока меня нет. К тому же я точно не знал, когда вернусь, а так вы были не одни и вам было чем заняться.

— Мне и так есть чем заняться. Но вместо того, чтобы заниматься, я весь день пила чай и бегала открывать заднюю дверь.

— Почему заднюю?

— Очень настойчивые гости.

Ворнан уперся локтями в стол и прятал часть лица за сцепленными в замок руками, только глаза-бусины блестели и щеки подергивались. Весело ему.

— Как быстро вы догадались? После ве́ды Зу-Леф или после гнома? — поинтересовался Ворнан, довольный, что шутка удалась.

— Сомнения закрались уже после визита Лайэнца и све́тны, а вот Аманда не приходила.

— Странно, веду я попросил первой, а к светне даже не подошел бы. Но Аманда заверила меня, что сделает все в лучшем виде.

— Значит, это она в отместку за ваши странные просьбы натравила на меня божью женщину. Но гном меня добил. И знаете, Ворнан, вам самому бы не помешало черепицу поправить.

Теперь он хохотал в голос, мои губы тоже неудержимо разъезжались, и чтобы удержать лицо, мне пришлось его спрятать. Я встала за кофе, запнулась о ноги Ворнана. Кажется, ощутимо, потому что он перестал смеяться и тут же их подобрал. Одному человеку в доме было очень даже комфортно, но двое уже создавали ужасную толчею.

— У вас же есть дом, — возмутилась я, — почему мы не живем там?

— Там нельзя жить, там можно только работать, — вздохнул ведьмак, будто я напомнила ему о неприятном, но обязательном деле.

— Тогда вам придется терпеть, что я спотыкаюсь о ваши ноги.

— Я не против, спотыкайтесь.

Я налила себе кофе, ведьмак, подумав, тоже протянул чашку. Мне даже особенно тянуться не пришлось, чтобы долить и ему. Прелесть маленьких кухонь в том, что всё всегда под рукой. Всё и все. Даже если из этих всех у меня только ворчливый наглый птиц. И упрямый.

Ворнан тер глаза, кофе уже не спасало. Пришлось отправить его в постель.

— Только в вашей компании, — сказал он, подхватил на руки и, чудом не оббивая косяки моими ногами и головой, утащил в темную спальню, где помог избавиться от платья, подтянул к себе поближе и умиротворенно вздохнул.

Спустя пару минут я услышала, как он принюхивается. Прямо как Мартайн. На мой вопрос, не сделался ли он внезапно вампиром, Ворнан хмыкнул и ответил, что вот сейчас прекрасно понимает вампира, норовящего меня лизнуть при каждой встрече.

— Удержаться очень сложно, — заявил супруг и показательно куснул за ухо, но я понимала, что все эти его шутки с гостями и подначки, всего лишь очередной способ уйти от неприятного разговора.

— Ворнан, почему вы молчали, что я хожу во сне? Может, меня нужно показать… специалисту?

— В Нодлуте сейчас нет специалиста, которому я мог бы вас доверить. Да и для этого недостаточно оснований. Вы переживаете, что не можете забеременеть, нервничаете, только и всего.

— Но то, что я видела… — я осеклась. Я не рассказала ему, не успела, сначала мучилась из-за размолвки, потом радовалась его возвращению. — Я видела странное.

— Когда спали и вышли из дома?

— Нет, раньше, днем. И песня, она меня просто преследует. Я услышала и провалилась.

Так потрясшее меня событие уложилось в несколько предложений. А потом, вместо мужа, рядом со мной в постели оказался ведан-дознаватель, и я, наверное, вспомнила даже то, что знать не могла, и только ошарашенно глазами хлопала, удивляясь, сколько я на самом деле запомнила. Ворнан дал мне задание записать песню и картинок нарисовать, вдруг еще что вспомню в процессе, и строгим голосом велел спать. Ну и ладно. Лишь бы продолжал обнимать вот так. Или это он для того, чтобы я не сбежала незаметно?

Но стоило мне уснуть…

— Тихо, тихо меж теней, — свирельными переливами запела вода в фонтане, а я уперлась коленями в каменный бортик.

_________________________________

[1] Речь идет о событиях, описанных в книге "Время вороньих песен"

5

Тихий, рвущий душу плач и причитания доносились с другой стороны фонтана.

— Эй, — позвала я и удивилась, что могу здесь говорить. Раньше не выходило. Это сон или я все-таки снова упала между миром живых и гранью? Если сон, то хорошо… лучше, чем провалиться. Только видение явно не обещало приятных эмоций.

— Ты где?

— Опять пришла… — прошелестело от бортика.

Над краем только макушка виднелась. Я обошла фонтан. Не-живой ребенок, я не могла воспринимать создание иначе, старательно прятал лицо в тени. И я поняла почему, разглядев сквозь прорехи в рубашке мерцающее, как неисправный кинескоп в старом телевизоре, тело. Голос тоже то затихал до шелеста, то начинал звучать-зудеть у меня в голове, устраивая жуткий диссонанс с мелодией. У меня даже волоски на руках дыбом встали.

— Не ходи, Золотая, теплая, станешь как я. Я пошел… Холодно… Мне холодно… Где ма…?

Впрочем, тут бы у любого волосы дыбом встали и не только на руках. Звездноглазое дитя держало на острых коленях мертвого котенка и гладило по сбившейся блекло-рыжей шерстке.

— Кошка пришла погреть, — оправдывалось дитя, — маленький свет, я не так. Помню белый, другой большой, твой как. Звала, звала, ма… Мама… Звала в… теплое… домой. Вода текла тут, — ребенок провел растопыренной пятерней по лицу вниз от нечеловеческих глаз, оставляя на посеревшей коже темные полосы, — я вернулся и стал такой. А сразу — там, — показал в сторону, куда вытягивалась от фонтана живая кривляющаяся тень, и пожаловался: — Забываю… Кто идет, пугаю — не ходи… Теперь — нет. Холодно…

Ему холодно, а я теплая. И я присела, обняла, как дитя свою мертвую кошку, и погладила. У меня много света, могу поделиться. Иначе кто будет других ночных путешественников пугать, чтоб не ходили? Но мне надо. Обязательно надо пойти. Я даже знаю, что сказал бы на это Ворнан. А может и не сказал бы. Он все-таки приличный и при дамах не выражается, если сильно не доводить. Но точно подумал бы. И запер бы где-нибудь.

Я бы сама себя где-нибудь заперла, но было поздно. Я отпустила ребенка, встала. Крайние дома таяли, растворялись в тумане. Там, где раньше были аккуратные заборчики, торчали кривые черные ветки и скрюченные стволы. Мостовая сглаживалась, и в серую муть ныряли уже не камни, а деревянные доски настила, вдоль которого тянулась вереница вешек. Между ними на невидимой нити покачивались бумажные фонари с тлеющими внутри гнилушками огоньков. Зеленоватые, тускло-синие, желтые… Будто болотные манки внутрь посадили.

Едва я шагнула в сторону от фонтана, улица растаяла полностью, остался только настил из влажных сырых досок с неровными краями и зеленоватых на стыках.

Под настилом мерзко хлюпало. Гадко и лениво. Доски прогибались, в щели проступала темная вода пополам с тиной и грязью, по бокам от края, потревожившего зыбкий ковер мха, чахлых цветов и травы, расходились волны.

Болото, топь… Ба́гна… Я где-то слышала такое слово.

Плеснула и растеклась по доскам гнилая вода, а я босиком. Должно бы быть холодно… Мерзкое ощущение между пальцев есть, а холода нет. Зато от фонариков тепло. Я протянула руку…

— Ма… — и вспыхнуло ярче, подавшись навстречу, и соседние светляки, вспыхивая следом, качаясь и расшатывая вешки, зашептали, не то дразнясь, не то откликаясь на это первое «ма», разнося над топью самое главное во всех мирах слово.

— На тропинке ни души.

Поспешите, малыши.

За дорожкой огоньков

Вы найдете новый дом, — пело из тумана.

Следом вступала флейта. Не разобрать, где заканчивается одно и начинается другое, так прекрасны они были. И голос, и флейта.

Настил внезапно пропал, я стояла на твердом, чувствуя траву под ногами.

Плоский холм, круг из камней. Туман низом, такой плотный, что кажется, ступаешь по вате. И он, тот, что пел флейтой и голосом, стоящий спиной. Опустил флейту, молчал, и я откуда-то знала — улыбался, и меня начинало колотить от одной мысли о том, что он сейчас повернется.

Нет, он не двигался — танцевал. Сначала я решила, что он эльф. Тело у дивных скроено по другой мерке, чем у прочих рас, будто бы чуть вытянуто вверх. А еще уши характерной формы и изумительные волосы и глаза. У него — красные. А еще клыки. Он мне улыбнулся, поворачиваясь и отнимая флейту от алых губ. И я немела от красоты. Асгер Мартайн — новорожденный щенок против него, а Эла́йз Дра́гул, ставший впоследствии одним из Всадников Мо́ра, сгодился бы разве что в подмастерья.

— Кто ты? Что за тва… творение?

Он рассмеялся, и я упала на колени от смеси ужаса и восторга — так звучал его смех.

— Подобных мне называют эльфи́р, но и́лфирин мне нравится больше.

Я так и осталась сидеть, прокатывающиеся по телу судороги все равно придавили бы меня к земле. Я упиралась в туман руками, и там, где кожи касалось белое марево, мое тело теряло цвет, становилось полупрозрачным.

— Что тебе нужно от меня и этих детей?

— Блудная душа не понимает, почему пришла? — он поднес к губам флейту, белую и тонкую кость в розоватых прожилках, и проиграл несколько тактов. Фонарики, огибающие холм кольцом, качнулись на невидимой нити, словно от ветра, а я поднялась. Не его волей, своей, и сделала шаг вперед.

— Я звал не тебя.

Может, он стал говорить иначе, или я перестала реагировать на звуки его голоса, но колени больше не подламывались, а дрожь и экстаз можно перетерпеть.

— Мне нужны чистые непорочные души, только они могут заглушить пустоту внутри. Испорченные отправляются указывать путь ко мне. Твой свет иной природы. И он мне ни к чему. Но он так ярок, что за ним ты не видишь искру, которая отозвалась моей флейте.

Снова качнулись фонари, и мне в спину дохнуло жарким. Горячо было ногам и животу. Сдавило уши, как при резком перепаде давления. Флейтист качнул головой, повел плечами и оскалился.

— Та тварь, что зовет тебя, сильна, но не сильнее меня, — прошипел он, нервно сжимая пальцы на своем жутком инструменте, вдохнул, улыбнулся, блеснув сахарно-белыми клыками, и позвал: — Иди… Сюда…

Я закричала, падая и закрывая руками живот, в тщетной попытке защитить.

— Иди…

— Иди, — сказал позади меня родной голос и добавил, куда именно, а поверх моих полупрозрачных рук легли другие, горячие, и черные пламенные крылья спрятали от всего.

У меня здесь нет голоса, я его сорвала, так мне было больно от того, что я сама убила свое чудо, я потеряла…