Дочь заклятого врага 2
Так появились маги.
Углы давили сверху, по бокам. Столы стояли квадратом. Свечи теснились между тарелок, светлыми столбами возвышаясь на каждом сантиметре стола, и приправляли воском парадные обсидиановые тарелки с небрежно порезанными кусками свинины, истекающими жирным соком, да здоровыми тушами жареных рыб с выпученными глазами. Закусывать полагалось картошкой. Рядом с блеклой репой лежали горки алых сладких томатов и гордо светили канареечными боками продолговатые плоды сладких фруктов. Кто-то из мужчин не поленился посетить южные земли.
Во главе стола спиной к очагу сидел Роул со своей избранницей — Аликой. Простоватое, но симпатичное личико девушки покрывали веснушки, а на загорелой шее сверкали драгоценные камни. Делая вид, что смущается, будущая жена Роула довольно бойко зыркала по сторонам. По правую и левую руку сидели зрелые мужчины. Молодежь усадили по бокам. Женщин устроили напротив мужчин.
Крона усадили на почетное место по правую руку Роула. Он сидел между ним и дядей, прямой, серый, чужой. На непроницаемом закаменевшем лице, не отражалось ничего. Роул вел себя гостеприимно — улыбался, своей рукой положил гостю на тарелку овощей, налил в бокал воды. Эл не притронулся ни к еде, ни к воде, не сказал ни слова. Мы видели друг друга из-за огоньков свечей и шей графинов. Глядя на него, я пыталась понять, чем Роул взял его. Что за важный прутик? Что за росток? Мы не поговорили. Нас разъединили сразу, как мы вступили на остров.
Поначалу на лесного гостя поглядывали с любопытством, пытались разговорить, шушукались, потом забыли. На меня смотрели враждебнее, суше. Для большинства я была предательницей, нарушительницей, беглянкой. Возможно, дурой. Но больше всего — я чувствовала — предательницей.
После традиционных тостов, громогласных пожеланий здорового потомства, пошли шутки. «Чтобы в доме вашем всегда горел огонь, а в постели — никогда не остывал!», — желали женщины. «Чтоб оба к утру охрипли», — орали со стороны мужчин.
Постепенно тосты и пожелания иссякли, лица мужчин стали краснее, и они перешли к разговорам, которые в обычном состоянии, пожалуй, не стали бы вести при чужаках. Но крон сидел молча, и они, кажется, забыли о нем. Или вовсе не принимали во внимание, что означало… Ничего хорошего.
Я не съела ни кусочка мяса.
— Вороны, — произнес Аденис, жадно обсасывая рыбью голову с выпученными глазами, — меня они беспокоят. У них сейчас молодняк входит в силу, и каждый второй — видящий. Это подозрительно. Я чувствую, они усиляются.
Он выковыривал глаза рыбины.
— Надо присмотреть, — хмыкнул кто-то из дальних родичей, салютуя кубком.
— Однозначно. У каждого рода свое место, так задумано Первыми, — заговорил дядя. — Драконы — внешние правители, которые держат Порядок. Олени — хранители, мы — творцы и истинные короли. Все остальные — это младшие роды, помощники драконорожденных. Буквально инструменты, которыми они должны управлять. Так было задумано. Но, смотри, что происходит, — дядя возбужденно махнул широкой кистью, — великие роды разворачиваются так, как не было задумано. Драконы все больше изолируются от остальных. Они тлеют в своих тысячелетних замках и практически не шевелятся. Да! Их формально признают самыми сильными, но при этом все меньше берут в расчет. Остальные роды активно размножаются, ведут свою политику. Мы планировали их проще, их создавали более элементарными, а вместо этого — что? Вытеснение родовых черт, а взамен — создание хаос знает, каких! Разве это было задумано? Нет! Скажешь, это не опасно?
— Опасно, — согласились с другой стороны. — Нет, Роул, надо что-то делать с их рождаемостью. Первые недосмотрели…
Роул степенно обгладывал свиное ребро.
— А мы на что?
— Дело сложное…
— Ты что-то с волчьей рождаемостью сделай! Равновесие нарушается! Эдак, они всех подомнут. Все вокруг будут волки!
— Не будут! Высших все меньше!
— Гонору у них… Забыли, кто создал этот мир. И кто может его переделать!
— Только мы, Скорпионы, знаем, как должно быть, как мир должен выглядеть. Они все, — заговорил Роул широко обводя зал рукой, — все думают только о своем куске мяса, но не видят общей картины.
На мужской половине одобрительно загудели.
Огонь плясал на фитилях, тени метались по каменным стенам. Устав есть, некоторые развлекались музицированием. С одной стороны задумчиво перебирали струны цитры, с другой бодро пели народные четверушки, подмахивая в такт бубном.
Мы с Элом встретились глазами. Гул звуков отступил, как волна от берега. Я еще слышала «а волки», «а змеи», но уже не вслушивалась. Свечи между нами оплывали, истекая воском. Я думала о том, каково ему, лесному крону, сидеть среди недругов, глотать запахи мяса, терпеть эти речи? Я хотела бы спросить его, что теперь делать? И больше, чем за себя, я боялась за него. За то, что с ним могут сделать. Роул сломает эту гордую спину, Эл не выдержит… Не выдержит!
Обнаружив, что мы смотрим друг на друга слишком долго, я отвела глаза, посмотрела по сторонам, и поймала на себе взгляд одной из своих «матерей», Миары. Держа в руке стакан, она смотрела на меня тяжело, не мигая.
— Что? — холодно спросила я, совладав с собой.
— Ты хоть представляешь, сколько ты доставила нам проблем?
— Нет, — ровно ответила я, безжалостно скармливая вилку свече. Золотые зубья стремительно чернели от копоти.
— А я тебя просвещу, — с язвительным смешком произнесла Миара. Она сидела, нервно подрагивая стопой в нарядном красном башмачке. — Сначала весь дом обыскали, потом остров, с ног сбились. По берегу ходили, вдоль моря. Боялись, что ты утонула. Твоя мантикора выла так, что у Дикки начались кошмары. Ди места себе не находила. Роул молчал, но я же видела: он не спал. И никто не спал. А потом выяснилось, что ты сбежала. Ни слова, ни записки… Всю жизнь вместе прожили! В одном доме! Мы что, никто для тебя? Чужие? Не из той материи? Почему ты такая?
Почувствовала ли я вину? Да.
Я сказала единственное, что смогла:
— Мне жаль, Миара.
Она всплеснула руками, расплескав половину стакана, и не обратила на это внимания.
— Жаль? Жаль! Сердца у тебя нет! Как можно так взять — и уйти, я в ум не возьму? Ты думаешь, ты особенная? Да ты не с той стороны особенная, Ари. Выродок ты.
— Ми! — шикнули на нее тетя со своей стороны.
— А что нет? — она повернулась к ей. — А кто? Скажешь, своя? Нормальная?
Я молча вонзила горячую вилку в бок ближайшей репе. Зубья вошли глубоко. Я сжимала рукоятку так, что костяшки побелели.
— Какая есть, — процедила я. — Другой не положили.
— А жаль! Кулон ей не нравится надевать! Вот уходила бы и не возвращалась! Чего пришла?
— Не по своей воле, как всегда! — я зло улыбалась. — Меня тут вообще кто-то слушает? Я не раз говорила, что хочу другой жизни. А когда мне гаситель в ребра засунули, никто из вас ничего не сказал! Никто, ни слова! Это все от любви?
— Ариока! — меня толкнули в бок. Я отвела глаза — рядом стояла Дикки. — А ты правда беременная?
Врать теперь показалось бессмысленным.
— Нет, — легко ответила я.
Шумно выдохнув длинное ругательство, Миара встала, бросив стакан на стол.
— Ох, Ари… — тихо сказал кто-то.
— Дурость бабская… — донеслось с мужской стороны.
— Миара может и грубо говорит, но верно. Мы разве чужие тебе, Ари? — укоризненно спросила тетя.
За столами стихли другие обсуждения. Нас слушали.
— Жить я с вами не хочу, — коротко сказала я. Объяснять что-то здесь, сейчас — было нечего.
Горло сжало, и я замолчала.
Молча перехватив Дикки, тетя вывела ее из зала.
— Я не понял… Так олень сунул сук в наше дупло или как? — громко откашлялся дядя.
— Ш-ш! — зашипели на него с женской стороны.
— Леди Ариока оказала мне честь, связав со мной жизнь, — заговорил Эл. Глубокий звучный голос легко сшиб шепотки, перебил шипение, слабое пение и дребезжанье бубна. Взгляды обратились к нему. — Теперь она принадлежит роду Оленя.
За столом повисла тишина. Кто-то замер с кубком у рта. Кто-то перестал жевать. Роул со злой улыбкой отбросил кость на тарелку. От удара тонкий обсидиан раскололся надвое.
— Врешь. Если бы она вышла из рода, мне бы прислали весть! Тотчас!
— То другая связь.
Бросив на него фирменный высокомерный взгляд, Эл молча потянулся к ножу, которым только что резали мясо. Его не остановили. Мужчины ощутимо напряглись, каждый потянувшись к своему оружию. Дядя чуть отодвинул стул, готовясь встать. Роул не пошевелился.
Медленно и брезгливо Эл обнял серыми пальцами рукоять, неторопливо поболтал лезвие в бокале, вытер о собственный рукав. А затем резко вонзил острие в собственное предплечье. Алика вздрогнула, прячась за Роулом.
Жуткая боль пронзила всю руку от кисти до плеча. Я закричала и взвилась со стула, держась за руку. Женщины испуганно закудахтали. Мужчины повскакивали с мест. Дядя выбил нож из рук Эла.
— Ари! Что? Что с тобой?
Я испуганно ощупывала кожу, но не было ни раны, ни крови — только горячая, пульсирующая боль, которая после всплеска, начала стихать.
На серой руке Эла расплывалось темное пятно. Он зажал рану.
— Кроме смерти, через связь проходит и сильная боль, — произнес он бесстрастно.
Роул вытирал пальцы о скатерть так медленно и тщательно, что все вскочившие постепенно сели.
— Прошу за мной, крон, — произнес, наконец Роул. Голос был сух и чужд. — Нам есть что обсудить.
Я вскинулась.
— Ари — нет, — не оборачиваясь произнес Роул.
Эл поднялся медленно, плавно. Мотнул мне головой — «не дергайся», и торжественно пошел-поплыл в темные недра дома. Что делать, я не знала.
— Не смей его трогать! — отчаянно крикнула я вслед.
Дядя укоризненно пригрозил мне окровавленным ножом.
— Не надо тут командовать…
Рассмотрев потеки крови на лезвии, он откинул нож на разбитую тарелку.
∞
Музыка и голоса остались за спиной, затем и совсем затихли. Подсвечивая дорогу свечой, Роул шел вперед, не оглядываясь. Шаги крона за собой он чувствовал, но не слышал. Тот двигался по-звериному неслышно, плавно. Раздражающе.
— Не отставай, — процедил Роул.
Почти дойдя до лестницы, он все же спохватился. Одному, с сильным кроном идти в лабораторию было бы неосмотрительно. Роул свистнул, подзывая Льва. Мантикор догнал быстро. Мягко крадучись на широких лапах, он пошел рядом с ногой хозяина.
Вот так хорошо, спокойнее.
Роулу не надо было оборачиваться, чтобы знать, что Олень ухмыляется.
Ничего… Скоро перестанет.
С каждым шагом становилось холоднее. Узкий коридор вел вниз. Море дышало под островом, издавая низкий гул, напоминающий дыхание спящего зверя. Свеча отбрасывала на стены длинные дрожащие тени.
Роул толкнул тяжелую дверь и вошел в лабораторию первым. В клетках зашевелились кролики. Роул прошел вперед, остановился у ящика с ростком и обернулся.
— Ты хотел его видеть.
Он пошевелил палку деревца. Крон уже не улыбался. Испещренное морщинами уродливое лицо стало окончательно похоже на щербатый камень, отломанный от скалы. Роул злорадно улыбнулся.
Так-то.
— Ближе подходить не надо, — предупредил он, держа руку у ростка. — Лев, сторожи.
Мантикор демонстративно рыкнул, задумчиво понюхал росток, фыркнул и вальяжно развалился перед ящиком.
— Дай ему хотя бы воды, — сквозь зубы проговорил крон.
— Вчера давал.
— Мало.
— Переживет, — Роулу надоело говорить о старом дереве. Он прошелся, зажигая светильники от свечи. — Рассказывай, как убрать связь. Если она есть.
Он все еще надеялся, что никакой связи нет. Что гримаса боли на лице сестры — очередной спектакль, уловка.
— Как убрать? — Олень наклонил голову, с трудом оторвав взгляд от ростка и перевел взгляд на Роула. — Убей.
Роул оценивающе оглядел длинную худую фигуру. Крон зажимал рану на руке, но все еще выглядел опасным противником. Хотя, мантикор должен справиться…
— Тебя?
— Можно меня. Можно сестру. Один умрет, умрет и другой — тогда связь исчезнет.
Тьфу ты!
Верить крону Роул не собирался.
— Ложись, — однозначно приказал он, намереваясь лично посмотреть на связь.
Крон посмотрел на массивный стол, на ремни, на раскрытую исписанную тетрадь и усмехнулся.
— Привяжешь? — поинтересовался он. — Будешь пытать?
— Обязательно.
Как Роул и предполагал, сопротивляться крон не стал — слишком дорожил своим драгоценным ростком. Бросив еще один взгляд на ящик за спиной мантикоры, он равнодушно опустился на стол, затем лег. Роул прошелся вокруг, тщательно затягивая ремнями руки и ноги. Крон только остро смотрел из-под ресниц. По виду, не боялся. Внимательно приглядевшись к ране на руке, Роул кивнул мыслям. Осматривать надо с раны. Возможно, связь только в руке, не глубже…
Он закрыл глаза, потер ладони и снова увидел перед собой конструктор. Изведя несколько дюжин кроликов и проверив знания на нескольких добровольцах, Роул уже неплохо разбирался, где какие линии и за что они отвечают.
Ага, рука… И, собственно место ранения. Он отодвинул рукав туники. Конструктор кривился, моргал, сигнализируя о проблеме. Роул пригляделся, раздвинул призрачной рукой кровеносные сосуды, и действительно увидел связь. Не тонкая нить, а толстый жгут из тысяч волокон, выходил из руки крона, уходя вверх — в сторону зала, где сидела сестра.
— Ты такой же как твой отец, — донесся из конструктора голос. — Изменяешь то, что дышит.
— Помолчи, а то остановлю дыхание раньше времени.
Роул протянул руку и осторожно коснулся жгута. Тот отозвался вибрацией — и где-то далеко, в глубине жгута, он почувствовал второе сердцебиение. Ари.
Не соврал рогатый… К сожалению.
— Если умрем мы, не будет и вас. Вы захлебнетесь в Хаосе. Ты это понимаешь, глава рода?
— Вряд ли мы в нем захлебнемся, — бросил Роул, озабоченно разглядывая жгут.
Плохо. Жгут оплетал все тело крона — сердце, легкие, основание мозга. Срезать? Роул сжал жгут, и тот тревожно запульсировал. Нельзя… Если разрезать, крон умрет, а значит умрет и Ариока.
Роул все еще думал, что делать. Был вариант попробовать разобрать связь по волокнам. Медленно, может занять недели… Но может сработать.
Роул помотал головой, возвращая обычное зрение.
Лучше утром, на свежую голову.
Конструктор исчез. Перед Роулом снова серело малоприятное лицо крона. И что сестра в нем нашла?
Он положил руки по бокам от головы пленника.
— С чего ты взял, что мы хотим вашей смерти? — прямо спросил он, глядя свысока.
— Вмешательство твоего отца изменило тринейры, — ответил крон. — Они убивают нас.
— Так не надо лезть в деревья, и они не будут убивать, — парировал Роул. — В чем проблема?
— Я крон.
Роул фыркнул.
— Думаешь, это все объясняет?
— Да.
— Значит, придется подождать, когда вырастет новое поколение кронов, которые привыкнут к новым условиям и смогут примириться с реальностью, — философски заметил Роул. — Внешнюю силу у вас никто не отбирал. Конкретно у тебя ее предостаточно. Живите, управляйте своими корнями и ветками… Что вам не живется-то?
На это крон промолчал.
— Ты полежи тут до утра, подумай, — Роул сменил тон. — Не сбежишь один? Лев!
Усмехнувшись, Роул прихватил под руку ящик и топнул ногой, призывая питомца. Зевая во всю пасть, мантикор лениво поднялся.
Роул открыл дверь, уже мечтая вернуться к молодой жене.
— А почему не живется твоей сестре? — донеслось до него со стола. — Почему она не примирится с реальностью? Не привыкнет к условиям существования?
— Этого не знаю, — честно сказал Роул. — Но она не Олень, а Скорпион.
— Думаешь, это все объясняет?
Получив свой же вопрос обратно, Роул скривился.
— Заткнись, — просто посоветовал он и подтолкнул под зад мантикора, которому вздумалось обнюхивать порог. — Выходи, черепаха!
— Задай себе еще раз вопрос, почему нам не живется, — на прощание произнес крон. — И задай тот же вопрос о своей сестре. Не все способны жить в неволе, Скорпион.
Ехидный тон вдруг так разозлил, что Роулу немедленно захотелось вытащить из ублюдка сердце.
Помедлив на пороге — отвечать или нет? — Роул все же решил промолчать. Он захлопнул дверь лаборатории и задвинул наружный засов.
Порой искра силы тухла - так появились бессильные.
Я гипнотизировала взглядом дверь, за которой скрылся Эл, хотя знала, что дверь не откроется. Чуда не произойдет, не может произойти, Роул не подобреет, какие бы аргументы ни привел Эл, как бы убедителен и логичен ни был. Нет… Брат пожелает отомстить за унижение и продолжит добиваться своего… Мы похожи в этом упрямстве. Он не сдастся.
Слово за слово — примолкшая родня постепенно оживала. Пир продолжался без Роула, без крона, без того напряжения, которое только что искрило. Кто-то снова запел низко, протяжно. Кто-то потянулся за добавкой и уронил бокал. Кто-то устроил из-за этого маленькую суматоху. Мужчины вернулись к разговорам, женщины — к перешептываниям, как будто и не было ничего. Я сидела, все еще сжимая в пальцах вилку, и чувствовала, как внутри медленно, неотвратимо оседает жуткая тишина.
Соседний стул закряхтел — рядом подсел дядя.
— Ох, не знаю… Теперь похожа… Да?
— Не знаю, — ответили ему. — Та вроде побольше была, не?
Я медленно повернула голову. Дядя сидел, подперев щеку большим кулаком, так что кожа собралась у глаз, и смотрел на меня пристально, без злости — только с отеческой снисходительностью, как на нашкодившего ребенка.
— Похожа, — качнул головой дядя.
— О чем ты? — устало спросила я.
Дядя улыбнулся.
— На мать, — бросил он. — Ты нарушила правила, понимаешь, ты или нет, Ари? Понимаешь или нет?
— Подчиняться главе рода? — хмыкнула я. — Знаю…
— Это да, но я о другом. Уйдя, ты нарушила неписаные правила. По которым уходить нельзя!
— Точно, — поддакнул Дарий. Он повернул соседний с дядей стул и тоже сел. — Неписаные. Нельзя так уходить.
— Как — так? — вяло спросила я, царапая вилкой стол.
— Без разрешения нельзя. Ты должна была спросить разрешения.
— Кто бы мне его дал? Роул? — я не удержалась от смешка. — Он бы не разрешил.
— Эт точно, — согласился Дарий.
— Так зачем спрашивать? — собственный голос звучал как неживой. — Если бы тебе бы не дали разрешения, ты бы тоже ушел. И никто бы за тобой не гонялся.
— О-х-х… — дядя покачал головой. — Я, Дарий — мы мужчины. Ты — женщина. Еще и незамужняя.
— А женщина не может решать за себя! — поддакнул Дарий.
— Именно. Женщина не уходит сама, ее отдают, — поддержал дядя. — Она может быть выдана замуж, может быть передана в другой род по договору. Но она не принимает это решение самостоятельно. Знаешь, что бывает с такими, как ты?
Стол хороший крепкий, из каменного дерева. Чтобы оставить на нем хоть какую-то зазубрину, нужен хотя бы раскаленный нож. Я бросила бесполезную вилку и прямо посмотрела на дядю.
— Ее можно запереть, — предложила я. — Или забрать все возможности! Запретить почти все. А еще отдать в жены! Самому тупому и противному! Годится?
Последнее я сказала, прямо глядя в глаза Дария. Он сузил глаза и медленно замахнулся.
— А за это…
— Ну, ударь! — весело проговорила я. — Ударь.
Не двигаясь, дядя покачал головой.
— А иди-ка остынь, Дар.
— Да иди ты! — бросил тот, и, резко поднявшись ушел на другой конец стола.
Я секунду сидела, сжимая кулаки. Потом поднялась так резко, что стул с грохотом рухнул на спину. С отвращением отодвинув его ногой, я вышла. Никто меня не останавливал.
Сложно сказать, как сильно я ненавидела в тот момент. Всех их.
Ветер с моря ударил в лицо — соленый, холодный, отрезвляющий. Чайки молчали, море отчаянно толкало скалы. Не разбирая дороги, просто потому что ноги сами несли меня прочь, я двинулась по тропинке к мантикорату.
Никто за мной не пошел. Может Роул и сказал кому-то приглядеть за мной, да только исполнитель до крайности плохо делал свое дело. С другой стороны, ничего не изменилось — куда я денусь с острова? Крон меня больше не вытащит…
— Ночка… Ночка! — тихо крикнула я в черную расселину.
Ждать пришлось недолго. Тьма в расселине заворчала, завозилась, а затем оттуда выскочила черная тень, толкнул, уронила меня на спину. Ночка… Я почти ничего не видела, только зеленые огоньки глаз над собой. Зацеловывая, Ночка завозила по лицу мокрым языком.
— Тьфу ты, дурочка черная… — я отплевывалась. — Привет…
Я обняла мощную теплую шею, затем всхлипнула и залезла мантикоре на спину. Обняла ее руками, ногами и, ткнувшись в шерсть, позорно заскулила, завыла зверем. Ночка обеспокоенно заворчала, повернув ко мне морду. Я отпихнула от себя мокрый нос.
— Гулять… — обняв еще сильнее, я толкнула ее пятками.
Мягко переступая лапами по камням, мантикора пошла вперед.
Небо все больше темнело, море бесконечно толкало воду на берег. В голове такими же толчками всплывали воспоминания, которые я давно затолкала куда поглубже. Не яркие, не вспышки, а ровный мутный гул.
Мне лет семь. Я нашла нового паука, он забавный и странный — у него только голова и ноги. Я долго рассматриваю его, а затем бегу делиться открытием с папой. Папа в лаборатории, он работает, но у меня же открытие. Вприпрыжку бегу вниз по лестнице, и слышу, как в папином кабинете кто-то кричит. Крик тонкий, высокий, он захлебывается. Я почему-то думаю, что это папа, и врываюсь внутрь. Сразу вижу спину отца, а на столе — кто-то… Я не помню — кто, да и не разглядываю толком, потому что отец оборачивается. Лицо у него сосредоточенное. Он предлагает немного подождать снаружи. Мне говорят, что папа — лекарь, и он — лечит.
Я стала старше и меня перестали пускать в нижние коридоры совсем. Но иногда я все равно слышу странные звуки. Я спрашиваю об этом одну из теть. Она говорит не беспокоиться, ведь лечить — больно. Я помню, как из пальца вытаскивали занозу, как я сама выла от боли. Я понимаю.
Я снова старше. Я уже знаю, что отец может изменять живое. Он дарит мне серую крысу с шестью лапами и говорит, что крысу можно изменить, как угодно, если создатель захочет. Я прошу немного изменить меня, чтобы уши не были такими оттопыренными, но отец запрещает. Он говорит, что своих менять нельзя, нехорошо. А крыса смешная, я люблю ее, потому что люблю пауков. Я зову крысу Паучей. Мы с ней гуляем по всему острову. Я показываю ей камни, море, гроты, самые тайные места. У нее усатая мордочка с подвижным розовым носом, который все нюхает. Мы добредаем до мантикората. Дядя как раз кормит мантикор. Это весело — он вытаскивает из ведра рыбу и кидает в воздух, а мантикоры ловят на лету. Я подхожу ближе, заглядываю в ведро и вдруг вижу, что это не рыбы. В ведре тушки серых крыс. Много голов, много лап, розовых носов… Я прикрываю Пауче глаза и медленно отхожу подальше. Я больше не захожу в лабораторию отца, не хочу. И не хочу думать об этом.
Крысу можно изменить, как угодно, если создатель захочет. А если создатель захочет сделать что-то с оленем…
Спина мантикоры накренилась. Не удержавшись, я сползла на песок. Это Ночка остановилась в своем любимом гроте. Пользуясь положением, она повернулась ко мне, накрыла лапой и принялась вылизывать мне руки. Широкий шершавый язык проходил по коже, отвлекая от жуткого, и я ее не останавливала. Пусть уж… Тем более, слюна мантикоры за считанные минуты затягивает любые раны, а у меня столько царапин после пути корней…
Я споткнулась на мысли.
Затягивает любые раны…
Пальцы нащупали бугорок цепочки, вытянутый наружу после утреннего сеанса.
А если…
Грохот воды оглушал.
— Ночка… — прошептала я, не слыша саму себя. — Давай его вытащим, а? Сейчас.
Ночка — послушная девочка. Сказано дернуть — дернет. Аккуратно зацепив острыми зубами край цепочки, Ночка несколько секунд мокро дышала мне в грудь, а потом рванула.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
