Деревня, которой нет на карте

Глава 1

…В пустынной веренице дней блуждаем словно в лабиринте. Казалось, найден был свой путь. Но он исчез в тумане утра

Даниил проснулся от согревающего осеннего солнца. Он не спеша потянулся в мягком солнечном свете и, посмотрев в окно, ощутил внутреннее спокойствие. Какое-то время назад он пришел к мысли, что именно природа, всегда сохраняющая порядок в своем естестве, сменяющая иногда лишь краски и оттенки, способна подарить чувство постоянства и безмятежности. Во дворе ветер раскачивал всех золотистых оттенков листья и слегка поскрипывал стволами садовых деревьев, и все было по-прежнему. Вместе с ветром в голове пронеслись воспоминания о своих завершенных делах и унесли куда-то к морским побережьям, подальше от привычной обстановки и круговерти дней.

Послышался стук в дверь, и он отдаленно вспомнил про Аглаю. Определенно, о чем-то он договорился накануне вечером с сестрой, вот только о чем?

В то время Аглая, не дождавшись брата, сама тихо открыла дверь и так же неспешно, как и не спешил отворить ей брат, прошла в гостиную.

— Уфф… Вкусно пахнет! — На пороге стоял Даниил и, внимательно вглядываясь в очертания сестры, пытался вспомнить, о чем все-таки у них вчера был разговор.

— Утро доброе, — с улыбкой произнесла Аглая. — Понимаю, пытаешься понять, зачем я к тебе пришла в столь ранний послеобеденный час. — И она почти рассмеялась.

На столе оказался фермерский, еще горячий, хлеб, пах он всегда травой и семечками, следом яблочный пирог, только что испеченный, молоко и большой сверток с грушами.

— Прямо с фермы, к завтраку или уже к обеду. Приятного аппетита!

— Ахх… — выдохнул Даниил, — ну, конечно. — Спасибо, дорогая сестра. Если бы ты не жила по соседству со своим добрыми друзьями с фермы, я бы никогда не узнал вкус здоровой и вкусной пищи!

— Если бы я столько не работала над обустройством их сада, я бы никогда с ними и не подружилась. Пожинай плоды их гостеприимства и моей доброты.

Аглая налила молока в кружку и растворила в нем горстку темного какао. Примостившись рядом, Даниил облокотился на высокий стол и снова взглянул в окно.

— Природа — лучший друг, ты не считаешь, Аглая? Все всегда на своих местах, все закономерно и предсказуемо.

— И чем же это лучше? Разве с предсказуемыми друзьями интересно?

— Ну как же, стабильность, то, что всегда мы ищем. Вот листья кружатся, летают, шумят. И никогда не будет осенью иного.

— Листья кружатся всегда по-особенному и никогда не повторяют свой танец.

Даниил, кажется, не совсем услышал, о чем сказала ему Аглая, и чуть задумчиво сдвинул брови, что заметил только он сам.

— Мне тут письмо недавно пришло, весьма странное… — Аглая сунула руку в карман и положила на стол конверт со множеством печатей и марок. — Наш родственник по имени дед Мирон приглашает нас с тобой к себе в деревню. Тебе что-то известно о нем?

— Дед Мирон… Хмм… — Даниил попытался вспомнить, но случайно задел пакет с грушами. Одна увесистая груша начала свое движение в неизвестном направлении, но Даниил вовремя ее поймал.

— Глаша… Опять ты не смотришь, как кладешь пакеты, на самый край…

И вдруг его взгляд упал на конверт, который выглянул из-под бумажного пакета с грушами. Он потянул к себе конверт и развернул письмо.

— Интересно… Вот и мне дед Мирон пишет, — произнес Даниил, бегло прочитал про себя начало и продолжил вслух: «Утром третьего дня, на восходе, от того момента, как получите письмо, явитесь с сестрицей на станцию, что в конце вашего города. Даниилу положено быть в тулупе, а Аглае в теплом, да поверх обернуться в вязаную шаль. Вскоре вас встретит возница и отвезет ко мне в гости. В деревню, которую трудно найти на карте».

Еще мгновение Даниил пытался понять все, о чем было написано, а Аглая кивнула ему и подтвердила, что именно то же самое прочитала и в своем письме.

— Да… и с родителями не связаться… последний раз, кажется, они выходили на связь еще летом, — подумал Даниил.

— А кто еще может знать этого деда Мирона? Может, коллеги их, по экспедиции? — спросила Аглая.

— Колеги… возможно… Но они уже поменяли место исследования. В горах опять теперь связи не будет до зимы.

Оба вздохнули с какой-то странной задумчивостью, будто хотели что-то понять, решить, но, скорее, это было для видимости, для внутреннего успокоения, что проявили к этому внимание. О чем никто, впрочем, не признался.

Аглая протерла груши и развернула теплый пирог. Она любила пироги и каждый раз, когда чувствовала их запах и предвкушала вкус, она вспоминала о доме. Ей становилось тепло от детских воспоминаний, моментов редкой радости при встрече с родителями, долгих вечерних разговоров, часто переходящих за полночь, и рассказов о неизведанности таинственных гор, хранящих опасности и ожидающих удивительных открытий.

Скрипнул деревянный пол, Даниил стоял рядом с кладовой, никто ее не открывал уже долгое время, скорее всего, с того самого времени, как они остались с сестрой вдвоем, и разглядывал ее содержимое. Он шагнул вперед, послышался шум, шелест старых бумаг и грохот тяжелых коробок.

— Что ты делаешь? — Заглянула к нему Аглая.

— Иди сюда и помоги, — из глубины донесся голос, и Аглая осторожно сделала несколько шагов в темноте, но, передумав, вернулась обратно.

Снова раздался грохот, скрежет чего-то тяжелого, и из кладовой вышел на свет Даниил в большом натуральном тулупе.

— А что, тулуп как тулуп. Хороший такой, теплый. Что скажешь? — Даниил окинул себя взглядом со всех сторон и взглянул на отражение в книжном шкафу. Некоторое время он ничего не говорил, а все смотрел на свое неясное отражение. В стеклянной двери книжного шкафа слились книги, фотографии, широкие плечи в тулупе, местами мягком, местами шершавом, сбившиеся волосы и недоверчивый взгляд, на самого себя. — Иди, посмотри, там, кажется, шаль для тебя была, — вскоре произнес он.

— Ты действительно к деду Мирону собрался? И даже нет мыслей о том, что, может быть, это неправда, вымысел?

— Ну… может, конечно. Но только, как мы это проверим, если не придем на встречу?

— И готов в деревню поехать? А кто говорил, что хочет отдыха, сна и покоя?

— Вот и отдохну на свежем воздухе. — Даниил сел в кресло и негромко рассмеялся. — Странные ощущения. Я себя прям боярином чувствую или купцом. Хочешь, тулуп мой примерить?

— Он не твой, а из далекой родительской молодости, полагаю. Купец ты, я думаю. Не боярин. — И Аглая вновь шагнула в темную и запыленную с годами кладовую и вскоре вышла с большой вязаной связкой. Она развернула клубок, и перед ней появился весьма теплый, шерстяной платок, узор которого заканчивался на одном из краев.

— Не довязал кто-то, — со вздохом сожаления сказала Аглая.

— Так ты довяжи, — сказал Даниил и запахнул тулуп.

— Довяжи? Может быть, ты?

— Ты женщина, у тебя руки аккуратнее, для этого приспособленные. Ты этим, как никак, способна заниматься.

— Меня не учили вязать. Меня учили ели с соснами сажать и сады обустраивать.

— Лучше бы тебя вязать учили, сейчас бы шаль была, — сказал Даниил, но во время спохватился и с осторожностью и заботливостью посмотрел на сестру. Увидев, что она не придала его словам значения, он мягко улыбнулся, обидеть ее он не хотел.

— Ну кто знает, может, и лучше… время вспять не повернешь. — Аглая снова со вздохом взглянула на шаль. — Придумаем, что здесь можно сделать.

Между тем в дом, через открытую дверь, с веранды занесло листья, а на кухне вновь зашелестела бумага. Даниил отломил пирог и выпил молока.

— Глаша, — обратился он к сестре, — а что это ты платком заинтересовалась? В деревню хочешь?

Аглая отвлеченно пожала плечами.

— Да дело такое… — начала она издалека. — Там фермер один знакомый есть. Мы разговорились как-то, когда я за покупками приезжала. Ну и подружились. Он стал в гости иногда заезжать, ко мне на работу, с подарками… с продуктами. А потом я поняла, что не просто так он вроде бы заезжает, да и не совсем мой он человек. Я и сказала, что уезжаю. Не будет меня какое-то время. Думаю, наверное, отвлечется. Там много посетительниц у него обычно на ферме. Подружится с кем-нибудь снова.

Даниил понимающе качнул головой.

— Подумал я просто… Родители, если узнают, что не поехали, скажут, опять только своими делами и занимаемся.

— Аха, — вздохнула Аглая, и взгляд ее упал на шаль. Она аккуратно ее свернула и прижала к себе, будто что-то необъяснимо важное, давно забытое и сокровенное.

Утром третьего дня, на восходе, от того момента, как получили письмо, Даниил с Аглаей явились на станцию, что располагалась в конце города, о чем и писал дед Мирон. Даниил, как и положено, был в теплом тулупе, а Аглая обернулась в вязаную шаль. Они стали ждать возницу, который должен был отвезти их в гости, к деду Мирону, в деревню, которую трудно найти на карте.

Даниил запахнул покрепче тулуп и всмотрелся в самую даль дороги, уходящей к лесу. Аглая потерла руки от еще не ушедшей ночной прохлады и подняла голову к светлеющему небу с надеждой на согревающий солнечный свет. До восхода солнца было все же еще далеко, а возница, про которого писал им дед Мирон, так и не ехал.

— Шаль довязала? — поинтересовался Даниил, увидев аккуратно завязанный бантик из шерстяной нити на том месте, где заканчивался рисунок у платка.

— Довязала, как смогла, — ответила Аглая. — Зато смотри, как я обернулась шалью. Словно по древнему обычаю! — И Аглая радостно сделала круг вокруг себя, потом остановилась, то ли вдохнула, то ли выдохнула, и снова закружилась. Она все больше и больше кружилась и смеялась, приговаривая что-то, о том, как ей становится теплее. В этой своей радости Аглая протянула руки брату, но неожиданно веселье прервал довольно слышный скрежет колес. Она остановилась и, выдохнув, увидела большую телегу, запряженную лошадью. Наверху сидел возница в тулупе и из-под большой мохнатой шапки с удивлением на них смотрел.

Настороженно Даниил оглядел телегу, подобную, как ему вспомнилось, видел еще в детстве, и, взглянув на возницу, спросил:

— Вы от Мирона? От деда? То есть от деда Мирона?! — Даниил покрутил головой, пытаясь сосредоточиться.

— От него самого. Садитесь. Восход скоро. А я работать еще не начинал.

Аглая было на мгновение подумала, как ей забраться на телегу, но брат уже подхватил ее, и она оказалась на мягком теплом сене. Следом забрался он сам, и, наконец, тронулись.

Всю дорогу они лишь наблюдали за уходящими вдаль пейзажами, стараясь запомнить местность и понять, куда именно едут, но лошадь везла их неизведанными тропами, и постепенно места в округе стали совсем незнакомыми. Телега мягко поскрипывала, иногда немного подпрыгивала, под колесами слышалось потрескивание сухих лесных веток, и вскоре Аглая с Даниилом сами не заметили, как глаза их плавно закрылись и, как и полагается, они уснули.

Глава 2

…Уют домашний — это не убранства красота. А поступь теплых и мохнатых лап по дому и по саду

Аглая сонно потянулась, и с ее ладоней слетела солома. Рядом мирно спал брат детским безмятежным сном.

— Даня… — тихо позвала она его и положила руку ему на голову. — Даня, вставай. Мы где-то находимся.

Даниил засопел и проснулся. Приподнявшись, он огляделся вокруг себя, потянулся и слез с телеги.

— Приехали, кажется. Двор здесь пустой, и никого. Выбирайся, давай осмотримся.

В небольшом опустевшем саду стоял деревянный дом с крыльцом. Цветы в клумбах давно отцвели, и сухоцвет, перемешавшись с нападавшими осенними листьями, плавно раскачивался на ветру. Возле крыльца громоздились глиняные горшки и одиноко грелась на солнце скамейка с резными ручками. Двери в доме были отворены, и в глубине слышалась тихая музыка, больше похожая на мелодию старинного патефона.

Даниил с Аглаей ступили на крыльцо и заглянули внутрь дома. Переступив через порог, они оказались в несколько темной комнате, где у окна за письменным столом сидел человек и что-то старательно писал на бумаге. Он услышал скрип половиц, поднял голову от бумаг и сразу обернулся.

— А, вот и гости пожаловали! Долго к нам добирались! Но я рад, что вы выспались.

Поднявшись из-за стола, человек прошел неспешными шагами через всю комнату и доброжелательно развел в сторону руки, показав большие и широкие ладони. Солнечный свет уже начинал заполнять дом, и на лице мужчины блеснули светлая борода с серебристым отливом и радостные глаза.

— Дед Мирон я, дорогие мои, проходите, садитесь, в ногах все равно правды нет.

Даниил оглянулся, но кроме письменного стола со стулом больше ничего не увидел. Аглая же, присмотревшись, разглядела печь, такую она видела разве что на страницах книг.

— Что? — Засмеялся дед Мирон. — Некуда сесть? Да я и сам знаю. — И он махнул рукой и выглянул через порог. — А пойдемте лучше во двор. Что в доме сидеть? Сегодня погода загляденье!

Во дворе Даниил с Аглаей разместились на деревянной резной скамейке и, спохватившись, что не поздоровались, тоже представились, хотя, конечно же, дед Мирон понимал, кто перед ним оказался.

— Вот и славно, вот и хорошо. Вы отдыхайте, а я что-нибудь к столу посмотрю, — сказал он и скрылся в доме.

— Кажется, стола здесь нет, — тихо произнесла Аглая. — И дом довольно пустой, где же мы спать будем?

Послышались шаги, и дед Мирон, с деревянным подносом в одной руке, другой рукой опустил его вниз, из-под которого мгновенно выдвинулись ножки и плотно встали на землю. На столе оказался чайник с заметным древесным паром и несколько чашек.

— Вы пейте чай, а я рассказ начну. А к тому времени, как допьете чай, так и сказ свой закончу. — Дед Мирон на мгновение отвлекся и пространственно окинул взглядом сад. — Из ягод в этом году только малина со смородиной были. Пастилу Патрикея сделала. Листья Федот обещал засушить. Засушил-то засушил, да не видел я их нигде. Ну да ладно… О чем это я? — И он повернулся вновь к своим гостям, распрямился, как бравый военный, и облокотился своей большой ладонью себе о ногу.

— Историю хотели нам рассказать, — ответил Даниил.

— На вы к начальникам будешь обращаться. А тебе я просто дед, дед Мирон и все тут, — сказал ему дед Мирон и тут же смягчился. — Так, значит, вот как. Деду вашему, по отцу, я прихожусь двоюродным братом. Стало быть наши с ним отцы родными братьями были. Да виделись все редко. Жили мы всегда бог весть где. Сначала у подножия Сибирских гор, затем Уральских, а потом обосновались близ Карелии. Но места нашего вы не найдете на карте. Дорога плутать начинает шибко после Петербурга и идет мимо озер и лесов, и когда-то там было и не разобрать, где русская граница, а где финская. Ну и бог с ней.

Дед Мирон задумался и покачал головой:

— А дом я этот отдать… то есть продать теперь хочу. — Он снова остановился и окинул взглядом свой сад. — Распродал и раздал уже почти все. Вы не смотрите, что здесь так пусто. Быт здесь когда-то знатный был, вся деревня ходила смотреть ко мне на расписные кровати с кружевами, а за горшками моими глиняными очередь выстраивалась, так что до рассвета стояли у ворот. Так вот… о чем это я. Ах, ну да. Уезжаю я скоро далеко. Мечта моя давешняя была к экспедиции ваших родителей присоединиться. И пока меня не будет, за домом надобно присмотреть. А вернусь когда, да и не знаю! — Дед Мирон снова задумался и произнес: — Чудное время было. Да, вот так вот.

— Интересно рассказываешь, дед Мирон. — Даниил почесал голову.

— А где же мы спать будем? — обеспокоено спросила Аглая.

— Ты, девица, не беспокойся, в доме опочивальни две есть и светлица. Кудесничаешь? — доброжелательно спросил дед Мирон. — Знаю, что кудесничаешь, работу твою знаю, да и дело брата твоего. Если понадобится кудесничать, то в светлице можешь или прямо в саду, здесь стол большой, как раз для твоих рисунков. Ну и в гостиной, где печь, стол мой стоит письменный.

Аглая покачала головой и улыбнулась.

— С рисунками больше брат мой кудесничает, он же архитектор.

— Да не понять мне ваших премудростей всех нынешних! В общем, сами и разберетесь.

— А скажи еще, дед Мирон, тулуп надеть и шалью обернуться для чего нам нужно было? — поинтересовался Даниил.

— Смешной ты человек! А как бы возница мой вас, да и я, узнали? Мы вас не видели никогда!

— Действительно… Многие ведь могут случайно прийти на рассвете в лес, где кончается город, — подумал вслух Даниил.

Но дед Мирон неожиданно чуть прихлопнул ладонью по столу и, пока пили чай, еще кое-что о доме рассказывал.

Даниил и Аглая уснули еще до заката солнца. На дворе стояла глубокая ночь, как Даниил стал просыпаться. Он прислушался, и ему показалось, что из гостиной, комнаты по соседству, раздаются какие-то явные звуки. Кто-то определенно шептался, и глухое перестукивание словно порывами ветра доносилось до него. Он скинул с себя тулуп и осторожно приблизился к двери. Встав около стенки, Даниил чуть заглянул в приоткрытую дверь и понял, что, кажется, он все еще спит.

В гостиной, недалеко от печи, стояло существо очень похожее на енота, пушистого и полосатого. В руках енот держал метелку и деловито о чем-то говорил. Около него находился большой рыжий хвост, определенно принадлежавший лисе. Лиса усердно натирала лапой глиняные горшки, аккуратно составленные на пол.

— Тебя зачем в дом дед привел, Прасковья? Чтобы ты девице помогла обустроиться! А ты горшки глиняные собираешь! Что, интересно, ты в них класть собралась? Шерсть свою, чтобы носки вязать? — произнес енот и деловито перехватил метелку.

— И почему это, носки, Федот? Шаль из моей шерсти вполне приличная выйдет! Ты бы шел, енот, полы мести. Привел меня дед, значит, так надо было. — И лиса развернулась к горшкам, продолжая их натирать и восторженно ими любоваться.

Даниил шагнул обратно в комнату, но было уже поздно, его тень заметили, и через мгновение мохнатые лапы спешно зашагали из гостиной в его опочивальню. Енот изумленно посмотрел снизу вверх на гостя, казалось, не ожидая, увидеть столь высокого человека, и в знак защиты тут же встал на задние лапы и расставил передние в разные стороны. Даниилу показалось, что, возможно, енот еще и зашипел, но воображение создает и не такое перед глазами, когда сердце уходит в пятки. Он неосторожно сделал шаг назад и чуть споткнулся. Ухватившись за свой тулуп, он потянул его на себя, пытаясь удержаться на ногах, но через мгновение тяжело свалился на пол и теперь уже точно улетел в мир сновидений.

— Да и славно, пусть поспит, — тихо произнес енот. — А мы пойдем, до рассвета надо успеть еще все дела доделать.

Лиса, чуть слышно ступая, пошла вслед за енотом, плавно уводя хвост то в одну сторону, то в другую.

Утром за окном комнаты, где, закутавшись в свою шерстяную шаль, спала Аглая, примостились птицы и смотрели через стекло. Кто-то из пернатых чуть запел, потом умолк, и снова все прислушались к новой гостье дома. Солнце уже поднялось настолько, что его лучи опустились на пол и добрались до Аглаи.

«Вот бы поесть чего-нибудь», — подумала Аглая, открыв глаза, и увидела, как несколько птиц, сидя за окном, удивленно ее разглядывают. Понять это было не сложно, клювы на их маленьких красивых головах уходили то в одну сторону, то в другую.

Вскоре она поднялась, обошла дом, сначала в поисках деда Мирона, затем в поисках чего-то съестного, и вдруг неожиданно для себя поняла, что дом опустел, еще больше, чем даже вчера. Спешно она направилась к комнате брата и открыла дверь.

— Даня, вставай! Дед Мирон из дома уехал!

— Он же сказал, что уезжает, — просыпаясь, ответил Даниил.

— Ну я не думала, что так скоро!

— Завтра, послезавтра, какая разница? Если все уже было решено.

Даниил сунул руки в рукава теплого тулупа и попытался привести мысли в порядок.

— А продукты где мы достанем и воду? Стирать вещи как? — Аглая снова прошла в гостиную и только сейчас заметила, что под ногами у нее захрустели листья и ветки. — И ты посмотри, что с гостиной стало. Видимо, на ночь дверь забыли закрыть.

— А я, думаю, что так холодно было?

— Ты в тулупе, какой тебе холод. — И Аглая глухо толкнула брата в плечо.

— А я говорил тебе, что вязать надо было учиться. Сейчас бы связала себе свитер и штаны.

— Как смешно! Прямо обхохочешься! …Кто же это все в дом принес, листьев, веток сколько, и желудей…

Медленно опустившись на пол, Даниил посмотрел на ворох листвы. Рядом с ним села и Аглая.

— Я думаю, это белки. И еще еноты, лисы, может быть, или суслики. Но если желуди, то тогда точно белки. Они как раз сейчас орехами запасаются, — размышляюще произнес Даниил.

— Хочешь сказать, они свои запасы в наш дом решили снести?

— Ну дом не наш. И кто знает, что тут обычно по осени бывает.

Даниил почесал голову и вдруг поодаль от печи увидел небольшую метелку. Он чуть напряженно нахмурил брови и удивленно сказал:

— Странно, мне кажется я сегодня уже ее видел, во сне. А впрочем… ладно. Ты метлу бери и подмети в гостиной, а я посмотрю, где воду можно взять.

Даниил было направился к выходу из дома, но решил ненадолго заглянуть к себе в комнату. От утреннего солнечного света потянуло в сон, он присел на кровать и через мгновение задремал. Сквозь легкую дремоту он вновь услышал голоса. И, открыв глаза, увидел через открытую дверь, что в гостиной о чем-то увлеченно разговаривают уже знакомые ему енот с лисой. Аглаи в гостиной видно не было.

— Белки груши привезут, — деловито сказал енот.

— Привезут? Им уже и телегу брать разрешено? Прав у них что-то я смотрю много образовалось, а обязанностей на горстку орехов! И листья теперь через раз убирают, и в кинотеатре деревенском на пол семечки им щелкать можно. — Лиса поставила руки в бок и недовольно, из-под рыжей шерсти, посмотрела на енота.

— Принесут! Принесут, я говорю, оговорился. Ты учительницей у нас, я смотрю, стала. Лучше чтобы оценки мне ставить, сходила бы да воды колодезной в дом принесла.

Но тут ветром дверь в комнате Даниила приоткрылась чуть больше, и он заметил в дальнем углу гостиной Аглаю. Она, крепко обхватив метлу, стояла возле печи, не шелохнувшись. По ее глазам и лицу стало понятно, что енота с лисой видит и слышит не только один Даниил.

На печи что-то зашуршало, и из-под лоскутного одеяла появилась сначала одна мохнатая лапа, потом вторая, а следом, не торопясь, выглянула морда с большими усами. Кот потянулся под одеялом и, сбросив его, спрыгнул на пол. Потом снова потянулся и ленно зевнул. Только сейчас Даниил увидел, каких огромных размеров был кот. Только цвет шерсти было не разглядеть, то ли черный, то ли серый, то ли обоих цветов сразу, смотря под каким углом и светом на него посмотреть.

— О чем спор, ребята, — медленно произнес кот и, с удивлением всех оглядев, медленно прошелся мимо нового постояльца дома.

Енот с лисой скрылись в глубине дома, быстро ступая по устланному ветками и листьями полу.

«Странно, — подумал Даниил, — сколько существ в доме говорящих».

— Что смотришь, мил человек, — мелодично произнес кот. — Голодный?

— Ну… есть такое дело, — ответил Даниил. — Но у меня сестра еще есть. Вот она, как встает, то аппетит свой знатный показывает. — И он увидел еще более непонимающий взгляд Аглаи, которая продолжала наблюдать за происходящим возле печи.

— Это девица та, светлокудрая? Хорошо… чесать меня будет за ушами. Сам скажешь, чтобы почесала? Или не скажешь?

— Скажу, — соглашаясь, произнес Даниил.

— Вот и отлично… Завтрак будет через полчаса, можете пока в саду посидеть. Белки там груши скоро должны будут принести. Хорошие — в корзинку. Не очень — в коробку, для меня положишь, я из них варенье сварю. — И кот медленно развернулся и пошел, виляя хвостом, обратно к печи. — Ах, да, Иваном меня зовут. Можно просто, Ваня.

Завтрак, как и обещал Ваня, был через полчаса, хотя разве кто засекал время. На столе в саду разместилась большая тарелка с запеченной речной рыбой, овощами и деревенским горячим хлебом. Даниил с Аглаей сидели за столом и не верили своему счастью. Удивление от говорящего кота как рукой сняло, лишь только он поставил на стол горячий завтрак.

— Интересно, а где они хлеб берут? Сами, наверное, пекут? Даже на ферме я такой никогда не покупала. Это что-то невероятное, — произнесла Аглая, отламывая себе еще один ломоть, и крошки полетели прямо ей на колени и на землю. — Мы ведь вообще за пределы двора еще и не выходили?

Даниил согласился, пододвинул себе чай и окинул взглядом сад. И вдруг понял, что сидит без тулупа, к которому за недолгое время уже успел привыкнуть. Днем стало совсем солнечно, и Аглая тоже сбросила шаль.

— А сад здесь, должно быть, и вправду был когда-то хорошим. Забор бы отремонтировать и ворота для начала, — Даниил провел рукой по садовой скамейке. — Интересная порода дерева. Тебе не знакома?

Аглая тоже провела рукой и покачала головой.

— И стол добротный. Какой массив дерева. — Даниил наклонился получше его рассмотреть. — Ничего себе стол! А дед Мирон изобретательный!

Аглая услышала радостный возглас брата и, заглянув под стол, с удивлением ахнула.

На оборотной стороне круглого стола находилось что-то похожее на дверцы шкафа с отверстием для ключа. Даниил повернул ключ, и дверцы аккуратно разъехались в стороны. Под ними оказались еще такие же двери и точно такое же устройство замка с ключом. Даниил снова повернул ключ, и вторые дверцы также плавно отъехали, издав глухой щелчок. Аглая поднялась и, взглянув на стол, снова ахнула.

Выдвинутые дверцы теперь полукругом обрамляли стол со всех сторон, сделав его еще больше. Их поверхность представляла карту с различными обозначениями и надписями. Некоторое время Даниил с Аглаей разглядывали карту, пока случайно, дотронувшись до края выдвинутых дверей, не почувствовали едва заметную сложенную ткань, а рядом большой деревянный карандаш, кажется, будто сделанный своими руками.

— Названия совсем незнакомые, — продолжая разглядывать, сказала Аглая и, взяв ткань, провела ею по столу, чтобы убрать пыль. Уголок ткани коснулся поверхности, и вдруг на глазах стали появляться очертания, изогнутые линии и на грифельном рисунке, с необычайной точностью, появился дом и сад деда Мирона.

— Аха, вот и наша деревня! — радостно произнес Даниил, обводя рукой карту на выдвинутых дверцах. — Значит, так, дом деда Мирона здесь. — И он положил руку на самый центр стола. — Стало быть, мы находимся посередине. Дом окружает деревня, название которой… — И он присмотрелся к надписи большей, чем все остальные, какими обычно обозначают названия стран или континентов. — Остров Солнца. Так мы на острове?

— Подожди… Сразу за нашим домом только лес. Значит, мы в самом конце, ну или в начале. — Аглая смогла разобрать названия улиц, написанных витиеватыми буквами. — Похоже, сам остров и есть деревня. Видимо, он совсем небольшой. Видишь, все улицы идут по окружности и образовывают в итоге круг. Побережье Ветра, Лесной Мост, Горный Воздух… Все это названия улиц, выйти к которым можно прямо от нас.

— Интересно… не припоминаю деревню с названием Остров Солнца. Может быть, мы совсем на север уехали? Если здесь есть цивилизация, значит есть и остальные средства связи. Соседи подскажут, где мы находимся.

— Даня, ты слышишь себя? У нас в доме живет говорящий енот с лисой, что горшки глиняные собирает, и кот, который сегодня для нас завтрак приготовил. Если мы не находимся во сне или каком-то особом измененном сознании, то все, что нам могут сказать соседи, может в итоге не оказаться действительностью.

Даниил покачал головой:

— Что верно, то верно, Глаша. И что же нам делать?

— Я думаю, ты знаешь, что я могу тебе ответить.

— Ты бы предпочла уехать, можешь не говорить, — сказал Даниил. — Если, конечно, с этого острова мы сможем вернуться домой. Ну дела…

Держа в руке самодельный карандаш, Даниил чуть постучал им по столу, и, вдруг, на карте, прямо от дома деда Мирона стали появляться едва заметные светящиеся грифельные линии, которые вели сначала на одну улицу, потом на другую, и вскоре вся карта стала светиться золотистым узором волнистых очертаний.

— Что это значит? — изумилась Аглая.

— Большой кудесник наш дед Мирон, как я погляжу. Хотя… помню, он тебе кудесничать сам за этим столом предлагал, помнишь?

— Кажется… — вспоминая, кивнула Аглая.

— То-то и оно. Знал, может быть, что в итоге найдем мы карту.

Даниил вздохнул и еще раз окинул взглядом сад. А еще через мгновение карта постепенно перестала мерцать и опять стала прежней.

— Идти нам надо в деревню. Посмотрим, кто здесь живет. Да и продукты где-то брать нужно.

Дорога за воротами деда Мирона ничем не отличалась от вполне обычной деревенской дороги. Мелкие камни вперемешку с песком, местами встречался асфальт, усыпанный листьями.

За воротами оказалось совсем немноголюдно. Если не сказать, что улица была почти пустая. Лишь в далеке кто-то оглянулся и скрылся в глубине деревьев.

— Смотри, прямо рядом с нами заброшенный дом, — сказал Даниил и повернулся. Слева от них оказался пустующий дом с заброшенным садом и ветхими воротами. — А следующий очень даже обжитой.

И не успели они приблизиться к этому дому, как хозяйка обернулась и, с улыбкой, опустив руки в карманы своего фартука, поприветствовала их.

Даниил с Аглаей чуть растерялись, но, увидев, как жестом их пригласили войти, переступили порог дома.

— Вот и славно. Вот и познакомимся, — сказала вежливо женщина в длинном льняном платье и надетом поверх него садовом фартуке.

— Мы деда Мирона родственники, — проговорил Даниил, оглядываясь вокруг себя. Повсюду были посажены овощи в аккуратных грядках и в идеально ровных клумбах цвели цветы.

— Знаю, знаю! Марья как раз мне о вас рассказала. Я Сефора. Очень приятно.

— А Марья — это кто? — поинтересовался Даниил и взглянул на сестру. Аглая смотрела на овощи на грядках, и по выражению ее лица он понял, что без натуральных продуктов они скоро совсем пропадут. Все-таки многолетняя дружба с фермерами не проходит даром. К хорошему привыкаешь очень быстро.

— Соседка, Марья, соседка, – сказала Сефора, наблюдая за своими новыми соседями. Она посматривала на Аглаю, то ли с удивлением, то ли с интересом, стараясь этого не показывать. — Куда же деда Мирона потянуло на старости лет! — добавила она.

— В дальние края, в экспедицию. А мы дом к продаже пока подготовим, — сказал Даниил и присоединился к Аглае вдохнуть аромат свежих овощей.

— В дальние края, да в экспедицию… Как к продаже? — с удивлением воскликнула Сефора. — Ну и насмешили вы меня, молодой человек! Сколько я здесь живу, за все время в нашей деревне еще ни один дом продан не был. Не продают у нас тут дома. Может, не поняли вы Мирона?

— Может, и не поняли. Мы, честно говоря, уже во многом здесь не уверены, — задумался Даниил. — Скажите, а деревня как называется? И улица хотя бы наша?

Сефора с изумлением посмотрела на гостей и пожала плечами.

— Ну как же, мы карту нашли, там все так подробно написано.

— Ах… карта… Давно это было. Тогда и названия у всех улиц имелись, — и Сефора чуть повела рукой, указывая в сторону леса, — дома там стояли, так многие уже и заброшены, а после все заросло. За полем еще остались жители, где пустоши. А так… одна наша улица главная, да и все.

Даниилу с Аглаей показалось, что Сефора немного смутилась, погрузившись в давние воспоминания.

Вскоре она подошла ближе к Аглае и вместе с ней посмотрела на кусты овощей:

— Засмотрелась на мои грядки, девица?

Аглая, улыбнувшись, кивнула и, подумав, спросила:

— А можно ли у вас овощи приобрести? Вот только средств у нас пока нет. Но можем сделать равноценный обмен. Услуги вам какие, например, оказать.

— Можем, что ж, не можем-то, — хозяйка призадумалась и зашагала по направлению к забору, где из открытого сундука достала плетеные сетки.

— Я вам овощи. А вы мне дрова поколите. Печь у меня знатная. Лучше всех в деревне. Ну это я, конечно, так думаю. И баню топить я люблю. Еще дед Мирон любил захаживать… — И Сефора тихо вздохнула и стала набирать с грядки овощей. Она протянула Аглае сетку, следом еще одну, весьма увесистую, и, продолжая вздыхать, пошла к своему дому.

— Куда же нам столько? Мы же съесть не успеем, испортятся, — удивилась Аглая.

— Не испортятся, — сказала Сефора, обернувшись. — Ах, да! За хлебом в пять утра приходите. Через два двора пекарня перед воротами. — Сефора посмотрела на небо и на заходящее за горизонт солнце. — Поздно уже. Спать скоро собираться. Мы все тут ранние пташки. И вам советую до темна домой идти.

Вежливо распрощавшись и поблагодарив за гостеприимство Сефору, Даниил с Аглаей вновь оказались на улице, которая тянулась вдаль, к самому лесу.

Неожиданно их снова окликнул уже знакомый голос, и они обернулись.

— Память совсем меня подводит. Держите постель пуховую. Мне столько ни к чему. А вам нужнее будет.

Сефора стояла с огромной охапкой белья, и Даниил сразу же к ней шагнул на встречу, еле успев перехватить, пока все не упало из рук.

После слов благодарности они снова оказались в доме деда Мирона. Аглая — с сеткой овощей, Даниил — с огромной кипой перины. Он опустил ее на пол гостиной, накинул тулуп и пошел в сад. Какое-то время Аглая наблюдала за ним через окно. Шагами он мерил расстояние до забора, потом долго смотрел вверх на деревья, затем снова задумался и вновь обошел сад. Аглая окинула взглядом гостиную, поискала кота возле печи и настороженно прислушалась к шороху в глубине дома. Везде было чисто, пустынно и спокойно. Она опустила сетку с овощами около печи и пошла к себе в комнату.

С усилием и радостью Аглая взвалила одеяло и подушки себе на кровать и со вздохом обвела взглядом свою комнату. Она аккуратно расстелила большое пуховое одеяло, и ей показалось, что на кровать залезать теперь нужно будет, поставив что-нибудь под ноги. На высокую перину она положила перьевые подушки, и теперь можно было выдохнуть окончательно и сходить за горячим чаем. Возвратившись обратно, Аглая услышала шорох, а потом увидела и темную шерстяную шубку, которая ленно потягивалась и переворачивалась сверху ее перины.

— Что так смотришь на меня? — тихо проговорил кот и вытянул передние лапы в разные стороны, лежа на спине. – Перины я люблю. Еще со времен нашего деда Мирона. Когда он тут все делал в доме хорошо. Хорошо, что догадалась постелить мне, Глаша.

— Вообще-то это мне, — растерявшись, произнесла Аглая.

Кот перевернулся на живот, вытянув задние лапы и положив голову на передние.

— Да шучу я, девица! В собственном доме и похулиганить нельзя? Погладь меня, хотя бы немного. От деда не дождешься. А лиса с енотом деловые больно стали последнее время. Между прочим, я бы им так не доверял. Кто постоянно горшки натирает, да что-то в них складывает… тут дело какое-то странное.

— Ну это же лиса как-никак. Она же должна куда-то свои вещи складывать, — сказала Аглая.

— А как-никак это как? — поинтересовался кот и перевернулся на бок.

Аглая пожала плечами и, взобравшись на кровать, села рядом с котом. Одной рукой она открыла книгу, что нашла в шкафу в гостиной, а другую руку мягко опустила на теплую шерсть кота.

Книга сказок была большой и увесистой, со старинной истертой обложкой. Перелистнув несколько страниц, Аглая начала читать:

— В некотором царстве, в некотором государстве жил-был…

— Кот! — произнес кот и засмеялся.

— А почему это кот? Может быть, лиса? — сказала с изумлением лиса, разместившись у подножия кровати.

— Или енот? — сказал енот, облокотившись о другую сторону кровати.

— Да, или енот? Ну все, хватит вам. Не отвлекайте девицу, пусть дальше читает, — сказала вновь лиса.

Все прислушались, но была тишина.

Лиса взглянула на Аглаю, которая, положив голову на подушку, закрыв глаза, тихо посапывала. Кот повел взглядом и отвлеченно посмотрел в сторону.

— Это все твои сказки, кот! — возмутилась лиса.

— У меня имя есть, — ответил кот и, сев на перину, медленно вытянулся.

— Кто же знал, что она эту сказку откроет. И так быстро уснет. Я на второй странице только засыпаю.

— Ну все понятно с вами! — устало произнес енот и махнул лапой. Мы когда-нибудь можем сказки нормально послушать? То кот засыпает на второй странице, то лиса танцевать начинает.

— Только если сказка жалостливая.

— Если сказка жалостливая, то ты петь начинаешь. А так ты все больше танцуешь, когда их слушаешь.

Все еще немного посидели в комнате, послушали, не проснется ли Аглая, и ушли по своим делам. Кот на свою печь, енот пошел обойти сад, а лиса отправилась проверить свои горшки, не пришла ли пора их натирать снова.

Глава 3

…Как трудно разобраться в словах тех, кто говорит тебе лишь только о добре. И преподносит видимость событий, понятной только им, с собой наедине

— В конце деревни стоит дом Марьи, о которой упомянула Сефора. Я бы к ней наведался, может, она что-то большее знает о деде Мироне. — Даниил пытался подумать о делах, но утро, наполненное плавными движениями и неторопливыми мыслями, пока не давало этого сделать.

— Пойдем, чего нам терять, — сказала Аглая и зевнула. — А ты чего так рано встал? На тебя не похоже. И подожди… чем это пахнет так? Свежий хлеб?

Даниил поставил на стол кирпич черного хлеба, и невидимая теплая шаль, сотканная из запахов сдобы и трав, окутала Аглаю.

— Даже спросить не решаюсь, ты что, встал в пять утра за хлебом?

— Именно, — довольно ответил Даниил. — Сефора поделилась. — Добавил он.

Аглая по-детски отломила ломоть хрустящего хлеба, на пол полетели крошки и, откусив его, закрыла глаза от удовольствия. Ей показалось, что даже на ферме, где еще недавно работала и получала все съестные дары природы, она никогда не пробовала ничего подобного, столь вкусного, воздушного и ароматного.

После полудня Даниил с Аглаей вышли за ворота и направились прямо, вдоль улицы, до самого последнего дома в деревне, где, по словам Сефоры, жила Марья.

Оказавшись почти в конце деревни, они услышали музыку. По мере их шагов музыка становилась все громче, и они заглянули в окно одного из домов. Девушка в легком танце кружилась в гостиной.

— Это скрипка? — спросил Даниил Аглаю.

— Кажется, — ответила она.

Девушка взяла инструмент, похожий на скрипку, и мелодия зазвучала еще громче и благозвучнее.

Сами того не замечая, Даниил с Аглаей начали двигаться в такт музыки, и, кажется, раскачиваемые ветром деревья двигались вместе с ними. Листья плавно опускались им на голову и плечи, мягко падали на землю, оставаясь шелестеть под ногами.

Они негромко рассмеялись.

— Помнишь, как в детстве мы танцевали на нашей маленькой площади? Я все кружилась в платье и хотела взять тебя за руки. А ты отмахивался от меня и танцевал сам по себе? — улыбнулась Аглая брату.

Вскоре музыка начала стихать, в окне мелькнула и исчезла тень, и рядом послышались незнакомые голоса.

— Что надобно вам, незнакомцы? — прозвучало совсем близко.

Незваные гости обернулись в сторону отворявшихся ворот. Перед ними стояли двое высоких молодых людей примерно их возраста или немного старше.

— Мы поговорить хотели, с Марьей, — произнес Даниил, сам не зная, зачем он это сказал, ведь Марья жила совсем в другой стороне.

Хозяева дома переглянулись без явного доверия. В их взгляде читалось некое нетерпение, желание поскорее проводить незнакомцев и закрыть за собой ворота.

— А ну-ка шли бы вы подобру-поздорову, — произнес молодой человек, стоявший к ним ближе. Его темно-русые и довольно густые волосы были наспех причесаны, на лице еще сохранился августовский загар, и из-под густых пепельных бровей на гостей смотрели синие глаза. Взгляд у него был уставшим и недоверчивым.

Другой молодой человек был таким же крепким, рослым и, хоть со взглядом не таким суровым, а внешностью мягче и даже интеллигентнее, ощутимая схожесть улавливалась в их облике, какая обычно бывает при близком родстве.

Даниил растерялся от такого приветствия и интуитивно сделал шаг к сестре, заслонив ее собой. Аглая же успела заметить, как во дворе дома мелькнула тень и вскоре хлопнула дверь.

Всем определенно показалось, что дальнейший диалог, по-видимому, не будет иметь смысла, и гости небрежно, но вежливо кивнули головой и ступили снова на дорогу.

Прошло несколько дней. Погода сменялась то дождем, то осенним теплым солнцем. Небо все чаще становилось голубым и прозрачным, и пока лишь только еще по утрам ощущалось прохладное дуновение ветра.

Вскоре сад Аглая с Даниилом стали между собой называть Мироновым, также говорили и о подворье, Мироново. Время в деревне шло медленно, никто не то чтобы никуда не торопился, а почти никого на улице и не было, так, лишь несколько прохожих, да лай собак вдалеке. Дни словно в дымке растворялись один за другим. Погода стояла сухая, теплая, листва с деревьев падала нескончаемо, да так все и не кончалась, иссушивалась под еще теплым солнцем ковром под ногами и редкими золотистыми кучами, которые енот каждое утро старательно поддерживал, чтобы не распадались.

Под раскидистую яблоню, чуть поодаль дома, с правой стороны от крыльца, Даниил поставил скамейку. Он смастерил ее на скорую руку, из того, что смог найти на заднем дворе. Кот стал все чаще выходить из дома и, садясь с важным видом на край скамьи, созерцал садовые угодья, ибо думал, что именно для него она и предназначалась. Аглая же садилась рядом, ставила корзинку перед собой и перебирала листья к чаю, какие можно было еще собрать по осени. В надежде что она сможет забыть об одном инциденте, произошедшем накануне вечером, она стала расспрашивать кота о каких-то совершенно незначительных для него вещах, о чем стало понятно по его невозмутимому виду и неподвижному взгляду. Он молчал, прикрыв глаза, и то ли спал, то ли о чем-то думал. И Аглая опять оставалась наедине со своими мыслями.

А дело было вот в чем. Вчера на заходе солнца она вышла из дома и направилась в другой конец деревни, точнее, цели у нее такой не было, но было желание посмотреть, как здесь люди живут, так как кроме Сефоры и нелюдимых жителей, которых они недавно встретили, никого больше вообщем-то она не знала. В самом конце деревни, в том месте, где кончалась дорога, стоял высокий дом с вытянутой крышей, и, по всей видимости, был бывшим собором, хоть и на висевшей табличке он назывался музеем. Справа от него был небольшой деревянный пристрой с простым крыльцом. И рядом, чуть правее, тот самый дом, где им не так давно вовсе не были рады. Слева же виднелся дом Марьи и сколоченный из досок открытый прилавок для утреннего хлеба. За музеем простирался лес и начинались горные возвышенности. Неожиданно по округе разлетелся вой, он был глухой и далекий, но принес озноб и беспокойство. Аглая поежилась и поднялась на крыльцо музея, она потянула на себя двери, но они были заперты. Снова раздался вой, и на этот раз ей показалось, что он стал громче, в одно мгновение она представила, как стая волков приближается к деревне, все ближе и ближе. И когда она снова с силой потянула на себя двери, то вздрогнула так, будто стая уже была рядом. Испуганно обернувшись, Аглая увидела перед собой молодого человека, одного из тех, которых они недавно с братом здесь встретили. Он взял ее за локоть и повел за собой к себе во двор. Дверь захлопнулась и молодой человек, снова не скрывая неприязни, проговорил, не оборачиваясь:

— Девицы у нас здесь не ходят по ночам.

— Так вечер же еще, — испугавшись, сказала Аглая.

Но он лишь быстро бросил на нее взгляд и ушел в дом. Потом выглянул, махнул ей рукой и крикнул:

— Ну, идемте же!

За дверью, куда вошла Аглая, был полумрак, пол был выложен широкими досками и неровные выступающие стыки их чувствовались при каждом шаге. Пахло чем-то не совсем знакомым, Аглае показалось, что запах древесины смешался с травяным отваром, но аромат был терпким, словно полынь. Она остановилась, не понимая, где находится.

— Девицы не ходят у нас тут. — В полумраке раздался голос и заскрипел пол. — А, впрочем, я уже говорил об этом. — Послышался усталый вздох, затем рука его взмахнула в воздухе, он что-то поднял со скамьи и тяжелыми шаркающими шагами прошел мимо Аглаи к выходу.

— Подождите, вы доктор? — неожиданно предположила вслух Аглая. — Я не могу вспомнить запах, что здесь стоит, кажется, совсем знакомым.

— Как доктор, я вам советую больше спать, чтобы память не подводила.

Аглая от неожиданности отшагнула назад, думая, что ответить.

— Не похожи вы на врача. Вы похожи, скорее, на… чопорного учителя!

— Учителя чего?

— Не знаю, может быть, истории или географии.

— Вы уж определитесь все-таки. Это разные науки. Ну хорошо… тогда, как учитель истории, и, возможно, географии, я вам посоветую больше работать физически, и тогда тревожность ваша со временем пройдет.

— Что вы такое говорите! — возмутилась Аглая, пытаясь уследить за ходом мыслей, то ли своих, то ли собеседника.

— Ну я все-таки учителем работаю, как-никак. Мне много что понятно. И всего вам хорошего, — вежливо сказал он и вышел за дверь.

И пока Аглая, опустившись на скамью в темной комнате, размышляла, что последует дальше, молодой человек тем временем приблизился к дому деда Мирона и настойчиво постучал в дверь.

— Хозяин, дверь открой!

Даниил услышал мужской голос за воротами, набросил тулуп и поспешил через двор, разбрасывая под ногами нападавшую листву.

— Там сестра твоя у нас дома, — сказал молодой человек. Он облокотился рукой о забор и бросил взгляд на сад. — У нас девицам не принято после заката по улице одним ходить. Сходил бы ты за ней.

Даниил нахмурился и недоверчиво поглядел на гостя. Гость же в большом потертом пальто, нараспашку, стоял в дверях, занимая все пространство прохода. Взгляд его был настолько простой и прямолинейный, что Даниил немного оторопел и, отвернувшись, сам стал смотреть на сад.

— Ну что, сходишь за своей сестрой? — вновь донесся голос.

Даниил спешно кивнул, закрыл за собой дверь и вышел на дорогу вместе с гостем.

Следующие несколько дней во двор Мироново то и дело все время кто-то заглядывал. Остановятся незаметно, бросят взгляд на сад и пойдут дальше или встанут около ворот, постоят, подумают, затем перегнутся через забор, быстро повертят головой и снова продолжат свой путь. Даниил за работой не обращал ни на кого внимания, а Аглая было замечала, но ничего не говорила, только хмурилась и занималась дальше домашними делами.

В один из таких дней, когда Аглая с корзинкой в руках неспешно обходила сад в поисках дикой мяты и лимонной травы, она увидела, что за забором кто-то стоит, нетерпеливо переступая с ноги на ногу и сминая под собой опавшие листья.

Возле ворот стоял чудаковатого вида мужик. Тулуп его съехал набок, взъерошенная мохнатая шапка была нахлобучена на голову совершенно странным образом, и всем своим видом он показывал будто сам не понимает, куда попал.

— Я фонарщик, — произнес мужик, и Аглая чуть отшагнула назад.

— Фонари, фонари, кругом фонари! А чинить мне одному все. — Фонарщик окинул взглядом улицу, где несколько высоких фонарей дожидались своего часа на закате. — Я вот что зашел, — начал было говорить он, но не договорил и вытянул голову в бок, всматриваясь в глубину дома.

Из-за печки в гостиной выглянула мохнатая морда и снова ушла в тень.

— Это наш домашний кот, — улыбнулась Аглая.

— Я нечто подобное в лесу недавно видел. А вы уверены, что он домашний? — Фонарщик переступил с ноги на ногу.

— Чаю хотите? — решила предложить Аглая.

— Лучший чай всегда был на Цейлоне. А у вас какой?

— Даже не знаю… Обычный вроде бы, — задумалась Аглая.

— Обычный? Это вы своей кошке предлагайте. Пусть котов угощает.

— Так у нас кот! Он кошек приглашает. Ох, о чем это я вообще… — смутилась Аглая.

— Каких еще кошек? Что за бред вы несете?

— Не представляю… А вы?

— Да я фонарщик. Я фонари намедни собрался зажигать.

Фонарщик походил еще немного около порога, заглянул в дом через окно и ушел обратно к воротам, а потом со двора.

Уже позже Аглая подумала, зачем он все-таки заходил, но внимание ее захватила просьба брата обсудить будущие постройки на участке — всего-то ничего — кирпичная беседка под деревянным навесом, которую, в случае найденной рабочей силы, можно будет построить.

Аглая посидела с чертежами какое-то время, потом сделала себе некоторые записи и вскоре, взяв корзинку с яблоками, вышла за ворота, по направлению к дому Сефоры.

Сефора с радостью приняла яблоки, ведь по странной случайности яблони у нее не росли, только груши, еще давно она об этом и сказала деду Мирону, вследствие чего он и стал ей приносить постоянно яблоки, а она ему отдавать груши.

Утро было прохладным, легкий ветер коснулся лица Аглаи, она чуть приподняла плечи, укрытые шалью, и шумно вздохнула. Перехватив корзинку, она всмотрелась вдаль улицы, ведущую к собору, как неожиданно за спиной послышался голос:

— Может быть, вам помочь?

Аглая сразу же оглянулась и увидела знакомое лицо, она узнала молодого человека, того самого, что они с Даниилом встретили. Молодой человек улыбался, и взгляд его был мягким и приветливым, в отличие от их прошлой встречи. Это Аглая сразу заметила.

— Мне брат рассказал, что недавно вас повстречал. Вы не смотрите так на меня испуганно, я вовсе не хотел вас смутить. — Молодой человек вновь улыбнулся. — Он работает земским доктором. У нас в деревне. И, видимо, тот самый чопорный учитель, о котором вы ему говорили, это как раз я.

Но Аглая после этих слов еще больше смутилась. Она было нахмурилась, потом улыбнулась, затем пыталась понять, что лучше ответить, и в итоге осталась стоять на дороге и ждать, что еще скажет молодой человек, а точнее учитель.

— Меня зовут Ефим. Как вам наша деревня? Да, если вы еще не успели осмотреться, то это наша главная и, можно сказать, единственная дорога.

Аглая оглянулась — в самом начале улицы, рядом со входом в лес, стоял дом деда Мирона, а в конце — собор и рядом школа, о чем рассказал ей учитель. Она сделала это из вежливости, ведь дорогу эту она уже успела изучить.

— Слева тянется лес, а с этой стороны, справа, между домами есть небольшие проулки, они ведут к пустоши и полям, там же стоят дома мастеров, фонарщика и фермеров.

Аглая повернула голову, но ничего не разглядела вдалеке. Тем временем они дошли до дома Марьи, и учитель, попрощавшись с Аглаей, ушел к себе в класс, работать. У ворот дома стояла девушка, когда Аглая вышла со двора и обратила на нее внимание.

— За хлебом? — улыбнулась она Аглае, на что та приветливо качнула головой. — Марья сегодня позднее хлеб испекла, когда печет на травах, больше времени требуется. — Меня зовут Тая. — И она протянула ей руку для приветствия. — Ефима, ты, верно, уже знаешь. А с Гришей еще познакомишься.

— Аглая, — осторожно прикоснувшись к ладони новой знакомой, Аглая обратила внимание на цвет ее глаз, такой же был и у Ефима с его братом, на солнце — прозрачно-голубые, а в тени — точно темная бирюза. И хоть они с Даниилом и сами были голубоглазыми, этот оттенок необычно менял цвет при освещении, и было в ее взгляде что-то еще, необъяснимое. Аглая вернулась мыслями к Тае. — Так это Марья хлеб печет?

— Ну, конечно, кто же еще! — чуть засмеялась Тая.

Аглая снова покачала головой, за то время, что они провели в деревне, она все еще чувствовала себя чужой и, что удивительно, это чувство будто усиливалось, чем больше она узнавала окружающих.

— Я видела тебя сегодня, то есть как фонарщик с тобой говорил. Ты бы поосторожней с ним была, а лучше вообще особняком держалась. — Тая заботливо взглянула на Аглаю, пытаясь понять ее настроение. — Фонарщик на эмоции человека падкий. Может прихватить с собой все, что есть у вас. А с ними и ваши мысли.

Аглая удивилась ее словам и чуть было не позабыла, что в руках держала свертки с хлебом, но вовремя спохватилась, чтобы их не выронить.

— Пойдем со мной, я кое-что дам тебе. — Тая повлекла за руку Аглаю к воротам. Вскоре она вынесла ей из дома маленький кулон на шнурке, в виде миниатюрной бутылочки, он был почти прозрачный, из светло-коричневого стекла, с травой внутри.

— Надень, пусть будет на тебе какое-то время. — И Тая вложила кулон Аглае в руку, отчего она немного смутилась и не вполне поняла, что означают ее слова, но спрашивать не стала и прямо там же его и надела, да и за много дней, проведенных в деревне, это было первое ее украшение.

Утром следующего дня Аглая снова пришла к Сефоре, яблоки все падали и падали, кот говорил, что ему их уже слишком много и яблочной пастилы он сделал с запасом, а для варенья совсем не осталось банок, и пора яблоки отдавать соседям.

Увесистые корзины с яблоками еле уместились в руках, и Аглая, выйдя на дорогу, решила передохнуть.

— Я мог бы вам помочь, — прозвучал за спиной знакомый голос.

Обернувшись, Аглая увидела Ефима, учителя с того самого дома на дальнем конце улицы.

— Несу яблоки Сефоре, в обмен на хлеб. Точнее, на хлеб от Марьи… В общем… Я запуталась. — Аглая устало улыбнулась и покачала головой.

— Давайте, я все сделаю. — И Ефим, подняв тяжелые корзины, скрылся за воротами дома Сефоры. Совсем скоро он уже стоял рядом с Аглаей с корзинкой овощей, со свежим хлебом и чем-то еще ароматным, что было завернуто в льняной мешок.

— Благодарю вас, вы мне очень помогли.

— А где же ваш брат? — поинтересовался Ефим.

— Строит, много идей и замыслов. Вы зайдете?

Ефим покачал головой и посмотрел на часы.

— Мне в школу. Ученики ждут, — сказал Ефим. — А вы, не хотите присоединиться?

— К кому? К ученикам? — удивилась Аглая.

— А почему бы нет, школа вечерняя, там только взрослые. Конечно, писать и читать никто не учится. Я преподаю историю, географию, астрономию. Вы подумайте и, если решите, приходите. Вы, конечно, знаете большой дом в самом конце улице? Раньше там был собор, потом музей, а сейчас кинотеатр и прямо справа от входа — школа. Ну я уже об этом говорил.

Ефим помолчал немного, потом чуть приподнял шляпу и направился по направлению к школе.

На улице уже зажигались вечерние фонари, а Даниил все трудился по дому. Аглая стояла в задумчивости у окна, мысли сменяли одна другую, ей было как-то неспокойно. Она то выходила в сад, то вглядывалась вглубь деревни, а потом, сама себя не понимая, оделась и ступила на дорогу, которая вела к собору.

Небольшое крыльцо у входа в школу было скрыто в полумраке, и только теплый золотистый свет из окна класса мягко касался террасы. Аглая тихо шагнула на крыльцо и заглянула в окно. В небольшом освещенном классе несколько человек сидели за партами. Сбоку от окна падала тень и неспешно перемещалась по дощатому полу. Вскоре тень пропала, а еще через мгновение скрипнула входная дверь. Аглая не видела, кто вышел на крыльцо, и опустила голову вниз, в надежде, что ее не заметят или в сумерках хотя бы не узнают.

— Добрый вечер. Вы пришли.

Не сразу Аглая подняла голову и встретилась глазами с Ефимом.

— Я, скорее, прогуливалась. Вечерняя прогулка. — Она вдруг почувствовала стеснение и желание уйти.

Ефим еще какое-то время смотрел на Аглаю, а потом подошел ближе к окну. Он тихо сказал:

— На передней парте, около окна, сидит дочь фермеров, они держат хозяйство на небольшой земле рядом с полями. Следом за ней, прислонившись к стене, рисует у себя в тетради часовщик, я даже не совсем знаю, как он выглядит, так как голова его в основном всегда опущена к своим зарисовкам, но сидит он тихо и, может быть, даже меня и слушает. Почти все остальные задние парты занимает семья виноделов, а на втором ряду разместились разные мастера, ходят они редко, поэтому парты на том ряду часто пустуют. Как, например, и сегодня, видите, передняя парта там не занята?

Ефим повернулся к Аглае.

— Хотите к нам присоединиться?

Аглая не решалась ответить.

— Занятия у нас идут каждый день, до пятницы, и кроме выходных. Начинаются в восемь вечера и в девять уже все расходятся. Иногда по выходным проходят курсы — так, завтра в доме Марьи будут учиться печь хлеб, а в воскресенье будет спектакль. У Сефоры домашний театр, и, пожалуй, это самое интересное, что можно увидеть у нас в деревне. Вы приходите, если надумаете. — Ефим мгновение посмотрел в глаза Аглае и скрылся за дверями школы.

Глава 4

…Когда окажешься средь нового уклада незнакомцев и ты для них окажешься чужим. Когда на театральных, незнакомых ранее, подмостках увидишь странности других. Не торопись бежать, не поднимая головы. А сделай вздох и посмотри вокруг

На утро Даниил проснулся от настойчивого стука в дверь со стороны улицы. Он бросил взгляд на часы, стрелки показывали пять утра. В тапочки пытались попасть ноги, но совершенно не слушались, они тоже еще не проснулись. Кое-как шаркающей походкой он дошел до двери, потом оказался на крыльце и по саду уже побежал, если не считать задетых корзинок и дров. За забором нетерпеливой походкой ходила Тая.

— Почему так долго? Мы уже опаздываем. Где Аглая?

Следующие несколько минут Даниил спросонья пытался понять о чем говорит ранняя гостья и выяснил, наконец-таки, что Ефим, учитель, попросил свою сестру показать Аглае, как пекут хлеб в их деревне, на субботнем уроке Марьи. Потом Даниил даже сходил к Аглае в надежде ее разбудить, что, конечно же, в пять утра, было безрезультатно. К тому моменту он почти проснулся и решил сам составить компанию Тае.

Под уже знакомое легкое поскрипывание деревянного пола проснулась Аглая, конечно, гораздо позже. Так говорил со своими обитателями дом, по утрам доски в полу скрежетали и о чем-то друг другу шептали, вечером скрежет становился совсем еле заметный, а ночью — лишь небольшой мягкий шепот, похожий на то, как укладываются и закутываются в одеяло перед сном в своей кровати.

На столе в саду Аглаю ждал теплый воздушный хлеб.

— Замечательный запах с утра! Хлебушек Марья дала?

— Ага, прямиком из печи. За этот хлеб я огонь, воду и медные трубы прошел. Так что он золотой.

— Даня, — вздохнула Аглая, — я совсем забыла! Но я бы все равно не проснулась.

— Зато я проснулся. Ладно, все хорошо. Досок только нам не хватает. К мастеру надо идти.

В кустах зашелестела листва, и рядом появился енот, деловитой походкой он зашагал по саду, то принюхиваясь, то присматриваясь.

— Патрикеевна, выходи, дело есть!

— Какое еще дело? — Из кустов поодаль сначала выглянул рыжий хвост, а потом и его обладательница. В лапах постукивал слегка треснутый горшок, который она аккуратно держала.

— Это ты горшок в кусты положил, признавайся? Треснул, а потом спрятал?

— Ты чего несешь, рыжая! Нужны мне твои горшки! У меня авоськи есть плетеные и при том свои, сам сплел, а не выискивал под забором, как некоторые!

Лиса отвернула голову и фыркнула, потом отряхнулась и пошла к дому.

— Ты подожди, Патрикеевна, не зря же я тебя искал. За досками сходить надо. Хозяину доски нужны.

Даниил приподнял брови и довольно улыбнулся.

— Во как, Глаша, приятно, когда в тебе хозяина видят. Ты не ходи, Лиса, я сам схожу. Енот, — он повернулся к Федоту, — я же больше унесу.

— У нас договор, а вы не знаете. Традиции, так сказать. Лиса через забор кувшин с молоком ему приносит, за это мастер доски деревянные дает. Он сам их притаскивает, положит и уходит. Не любит с людьми общаться.

Даниил почесал голову и согласился, традиции нарушать никак нельзя.

Аглая тем временем перенесла все корзины из сада к яблоням. Много яблок нападало за ночь. И стала собирать, Марье на пироги, Сефоре в обмен на овощи и коту для пастилы. Хорошо он готовит, особенно все, что из яблок. Несмотря на уже почти послеобеденное время работа не шла, она легла на траву, усыпанную облетевшей листвой, коса расплелась и на волосы тоже нападали листья, и по небу начали проноситься воспоминания о деревенской школе, лекциях Ефима, театре, о котором он все рассказывал.

Приблизился вечер, Аглая собралась, ничего не сказала брату и пошла по направлению к дому Сефоры, на вечер ее домашнего театра. К удивлению, людей пришло много. Показалось, что вся деревня. Свободным был лишь первый ряд, что выглядело странным, будто вокруг — сплошь лишь студенты, желающие забраться подальше, на задние ряды. Ефим махнул ей в темноте, и они разместились прямо около сцены. Мелодия разнеслась по всему залу, и к зрителям вышла Сефора.

— Сегодня наш вечер совсем необычен! Импровизация увлечет вас в мир спонтанности и воображения. Пойдемте же за мной, дорогие мои!

Аглая почувствовала прикосновение и вот уже рука Сефоры увлекла ее и Ефима на сцену. Испуганным взглядом она взглянула на него, но он лишь пожал плечами и улыбнулся. Аглая оказалась рядом с портьерами и почувствовала насыщенный запах ткани, похожий на тот, который доносится с кресел в театре.

— Наш поезд мчится, мчится… Он все ближе и ближе. О чем думает этот мужчина, встречающий свою любимую из дальней поездки? — Сефора говорила медленно и вдумчиво, делая акцент на каждом слове.

На сцене появился мужчина, он медленно зашагал, опираясь на трость, и, задумчиво всматриваясь вдаль, вздохнул.

— О чем думает этот молодой человек, который ждет поезда для того, чтобы уехать? — продолжила Сефора и рукой указала на Ефима. — А эта девушка? Кто она? Откуда она? — И Сефора провела рукой в воздухе, давая понять Аглае, чтобы она села на скамью на сцене.

Аглая услышала, как Ефим, повернувшись к ней вполоборота, тихо произнес:

— Через несколько секунд я дотронусь до вашего плеча и скажу: «Видимо, оставаться нам здесь навсегда!». После этого вы с сожалением вздохнете.

— Но поезд все не едет и не едет… Это был не стук колес, это было биение сердца… — продолжала Сефора.

Ефим встал и произнес:

— Видимо, оставаться нам здесь навсегда! Навсегда!

Аглая взглянула на Ефима, потом в темноту зала и каким-то небывалым для себя голосом громко выдохнула:

— Ах!..

Спустя мгновение появился занавес и раздались аплодисменты. Спешно сойдя со сцены, Аглая быстро зашагала к выходу, устремившись на улицу. Ефим направился вслед за ней.

— Аглая, куда вы так заторопились? — Он догнал ее и с воодушевлением сказал: — Вы не думайте ничего такого про Сефору, она любит устраивать импровизации. Здесь все свои. У нас все по-простому. — И он снова улыбнулся.

— Я не понимаю, что это было? Думала, вы меня на игру пригласили посмотреть, а в итоге играли мной?

— Играли вы! — И Ефим по-доброму рассмеялся. — И замечательно!

Аглая покачала головой, не останавливая шаг.

— Я играл в театре, когда учился. Поэтому люблю приходить сюда. По сути наш театр — это единственное место, где можно интересно провести время.

Замедлив шаг, Аглая сделала глубокий вздох.

— А как же кинотеатр, и ваш старинный музей?

— Так там… одни и те же кинокартины. И в музее все уже видел, — раздумывая произнес Ефим. — Хотите сходить? Найдем старые ленты, что я давно не смотрел, и посмотрим?

— Давайте.

— Билет я вам положу в почтовый ящик. Соблюдаем традиции.

Ефим проводил Аглаю до ворот, приподнял шляпу и пошел обратно, к своему дому.

Аглая же прошла к себе в комнату, не раздеваясь, легла на кровать и закрыла глаза. Несколько воспоминаний всплыло у нее в голове, и вскоре она уснула.

Тихо, по поскрипывающим половицам, вошли к ней в комнату енот с лисой.

— Девица… — вздохнула Патрикеевна и сняла с нее шаль.

— Актриса… — сказал Федот и укрыл ее теплым одеялом.

Вечером следующего дня Аглая сидела на крыльце кинотеатра, рассматривая свой билет. Ефим не пришел, и почему, она не знала. Сеанс, судя по билету, давно начался, но одна в зал она идти не захотела. Вдалеке послышались шаги по гравию, и от леса к ней спешно направлялся школьный учитель.

— Вы простите меня, — сказал Ефим, когда подошел совсем близко. — Я не забыл. Просто был очень занят.

Аглая подняла на него голову, потом перевела взгляд на лес и, продолжая всматриваться, растерянно спросила:

— Что вы там делали? Что вы делали в лесу?

Но Ефим лишь набрал в грудь воздуха, не успев выдохнуть, и развел руки в сторону. Рядом чуть заметно просвистел ветер от движения калитки, и на улице возле ворот появилась Тая.

— Фима, мы же договорились на выходных. Все вместе! Почему ты пошел один? — Она сделала еще несколько шагов навстречу к брату, в ее взгляде было явное недоумение.

Ефим озабоченно смотрел то ли на нее, то ли сквозь нее.

И тут Аглая не выдержала и побежала в сторону леса, к темнеющим от заката соснам. Вслед за ней побежал Ефим, просив остановиться. Аглая остановилась, но когда уже подняла большую еловую ветвь и скрылась на лесной тропе.

— Прошу вас, пойдемте обратно, — снова произнес Ефим. Голос его звучал странно, напряженно, он казался Аглае чужим и ей не хотелось его слышать.

Под ногами потрескивали сухие ветки, тени падали на лесные дороги, и макушки деревьев под самым небом раскачивались то вправо, то влево, словно покачивая головой, а потом вперед и назад, будто со всем соглашаясь.

Аглая встала возле колеи, рельсы и шпалы железной дороги уходили далеко вдаль, и совсем рядом стоял поезд, он был небольшой, паровоз и несколько вагонов. От него шел запах, как от только что остановившегося поезда.

— Скажите, что это? — тихо спросила Аглая.

— Вы сами видите, — с едва слышным выдохом ответил Ефим, незаметно всматриваясь в лицо Аглаи, желая понять ее мысли.

— Вы так молоды. И вы прекрасны, — неожиданно произнес Ефим, продолжая смотреть на Аглаю. Ее глаза устремились на него, но она ничего не понимала.

Ефим улыбнулся, тепло и грустно. В уголках его глаз россыпью потянулись легкие морщинки, и на мгновение воцарилась тишина.

— Это поезд, который увозит отсюда далеко-далеко, за тысячу верст, на тысячу лет вперед и на тысячу лет назад. Одновременно. Там, куда он едет, я становлюсь самим собой. И я оказываюсь там, где должен быть. — Он с грустью закивал и опустил голову вниз.

Сердце у Аглаи билось медленно, но слишком сильно, с каждым ударом пытаясь пробиться сквозь грудную клетку. Это не ей, это сердцу было страшно, это оно хотело узнать, что же происходит, и, если что, то уходить, а лучше бежать.

— Прошу, не бойтесь ничего, я с вами честен. Но я не знаю, как вам сказать об этом. Я сразу понял, что вы ничего не знаете о нашей деревне. Что… ты не знаешь обо мне.

Вдалеке стал доноситься шум, шаги приближались, и Ефим потянул Аглаю за руку, к выходу из леса.

За забором дома деда Мирона было оживленно. Даниил увлеченно рассказывал доктору о веранде, которую он почти заканчивал делать, Тая заваривала чай и, приподняв крышку чайника, вдыхала аромат пара — верный способ понять, чего еще нужно для лучшего вкуса.

Ефим с Аглаей медленно вошли во двор и в нерешительности остановились.

— Где ты ходишь так долго? — радостно обратился к сестре Даниил. — Гости решили ужином нас накормить. Смотри, какой пирог Тая принесла!

Тая приветливо взглянула на Аглаю, но на Ефима ее глаза посмотрели по-другому, какая-то неуместная к дружескому вечеру усталость и сожаление высвободились от нее облаком и полетели медленно по саду, закружили вместе с осенними листьями.

В чашках заструился горячий пар, и аромат малины с теплым вечерним ветром разнесся вокруг.

— Что же вы думаете о нашей деревне? — поинтересовалась Тая.

Даниил еще суетился с укладкой брусьев на веранде, но повернулся и ответил:

— Интересная вещь, поначалу вроде бы непривычно было. Весь ваш уклад, на старый лад все, не привыкли мы к этому, — он подошел к столу, — а сейчас вставать стал с рассветом, думаешь, чтобы успеть все до холодов. На остальное и внимания не обращаешь.

— Это верно. — Гриша по-дружески хлопнул его по плечу. — В деревне по-другому не получается.

— Мы сказать вам кое-что хотим, — внезапно произнес Ефим. — Для этого и пришли.

С непониманием взглянул на гостей Даниил, а Аглая, сидевшая в непонятном для себя ожидании, чуть подалась вперед и сказала:

— Мне недавно то ли сказал кто-то, то ли сон привиделся… Что это значит, унестись на тысячу лет вперед и унестись на тысячу лет назад... и стать тем, кто ты есть, в том месте, где ты должен быть?..

— Поезд отвозит нас… Отвозит в город. — Ефим посмотрел на Аглаю. — И вот мы идем по мостовой, идем медленно, мы радостно смотрим на те места, где когда-то жили. Мы останавливаемся в кафе, и официант приносит нам чайник, гладкий белый и фарфоровый, а в чайнике этом — наше отражение. — Ефим улыбнулся, и легкая паутинка морщинок вновь появилась около его глаз. — И нам много лет. Очень много. Но мы безмерно счастливы. И хотим там остаться. Хотим такими остаться, несмотря ни на что.

— Что?.. — спросила со вздохом Аглая.

— Если считать с момента Второй мировой войны, — и Ефим улыбнулся, — то самому старшему из нас, уважаемому доктору и профессору, кем он успел стать, в отличие от нас, в силу возраста, конечно, скоро столетний юбилей!

Григорий, чуть засмеявшись, покачал головой.

— Подождите, о чем вы говорите? — спросил Даниил. — Это сценарий спектакля? Для того домашнего театра?

— Это наша жизнь, которой мы живем вот уже много десятков лет, — продолжил Ефим. — И все жители этой деревни. Когда началась война, мы с Таей еще учились, в университете, Гриша стал работать, а вскоре у него появилась своя семья. Города разрушались, и надежды на то, что война не дойдет до нас, на север, уходила с каждым днем. Однажды вечером наша местная община решила пойти вглубь лесов, еще севернее Карелии, попробовать найти безопасное место. К нам присоединились все те, кто тоже искал убежище. Мы уходили вверх, пока не нашли заброшенное поселение. Казалось, что лес полностью защищал его от вторжений. Там мы и решили остаться. Следующим днем все, кто был не одинок, отправились обратно, за своими родственниками, но, вернувшись, обнаружили покинутые дома и руины. Началась блокада Ленинграда, долгое время из города было нельзя выбраться, и мы решили на время остаться в деревне.

Ефим остановился и поднес к губам чашку. Он сделал несколько медленных глотков.

— Так прошел год. За деревней, как мы говорили между собой, ничего не менялось, война не отступала. Потом прошло еще несколько лет. Мы привыкли жить все вместе, вели хозяйство, деревья приносили плоды, женщины пекли хлеб, а мужчины строили. И мы заметили. Мы заметили, что не меняемся. Наши лица не старели, волосы не седели. Мы… попали в какое-то странное состояние молодости, от чего отказаться было очень сложно, особенно, когда в городе ты видел, каким ты уже должен быть в этом возрасте. …Гриша в итоге нашел свою семью. Не так давно. В самом начале войны они сумели спастись. К радости, у нас есть внуки и даже правнуки! Мы встретились с ними… и думаем о том, чтобы уехать к ним.

— И вы готовы отказаться от молодости? — спросила тихо Аглая.

— Мы хотим обрести себя, а это главное, — сказала Тая. — Но в деревне не все разделяют наши мысли. Часть жителей боятся, что о деревне могут узнать. Вы знаете о театре Сефоры? По воскресеньям она устраивает спектакли, все жители приходят на ее вечера, и она смотрит, все ли пришли или, быть может, кого нет.

— Так вот почему мы ничего не слышали о деде Мироне, сколько же ему тогда было лет, и кем он нам приходится, прапрадедом?.. — Даниил задумался.

— Когда мы оказываемся за пределами деревни, мы меняемся, но физически остаемся все равно более молодыми, несмотря на возраст. Все-таки здесь мы живем вдали от цивилизации, свежий воздух и продукты все натуральные. Так что ваш Дед Мирон еще вполне крепок. Я бы сказала, что из его ста тридцати лет он выглядит на семьдесят, мы были с ним в городе, знаем, — улыбнулась Тая.

— Ну а ты… — несмело произнесла Аглая и взглянула на Ефима, — как выглядишь там ты?

Ефим растерянно пожал плечами и заметил улыбку брата.

— Он еще вполне ничего! — Гриша положил руку ему на плечо. – Скажем… совсем немного за пятьдесят.

— Это удивительно, — произнесла Аглая. — Что же нам теперь делать?

Тая долила воды в чайник и бросила несколько свежих листьев.

— А, знаете, у вас здесь замечательно. — И Тая окинула взглядом сад. Местами лежали сметенные листья, трава под деревьями была вновь усыпана яблоками, и где-то на сложенных досках для беседки сидели белки.

Даниил стал рассказывать о том, что они с Аглаей думают сделать, и пошел показать Тае двор и как все будет устроено.

Эта ночь была звездной и теплой. Тысячи звезд светили и мерцали на ночном небе. Забравшись на крышу, Даниил всматривался вдаль, разглядывал сверху деревенские дома и дворы, смотрел на непроходимый лес.

На скамье, в приглушенном свете фонарей и отблесках луны, Аглая перебирала чайные травы.

Спрыгнув с крыши, Даниил сел на землю, облокотившись о скамейку.

— Видишь, мерцание в том созвездии? — Показал он. — Думаешь, звезда или планета?

— Мы понимали в детстве или знали, — Аглая подняла к небу глаза. — Мерцают, кажется, только звезды. Планеты почти недвижимы, лишь только светят.

— Да, планеты недвижимы, как и наша деревня, — устало вздохнул Даниил.

— Но небо ведь настоящее, — Аглая рукой показала вверх. — Большая медведица здесь совершенно другая, как близко совсем. Созвездие Лебедя, видишь? Так далеко, а вроде бы ближе обычно.

— Ближе... — тихо отозвался Даниил.

И так они просидели далеко за полночь, разглядывая звезды и созвездия, и близкие и далекие планеты.

Глава 5

…И неизведанный узор, переплетая мысли, соцветие эмоций, шлейф воспоминаний… Окутывают неизвестностью, тревожными мечтами… И столь далекий берег, добраться до которого не в силах. Ведь в прошлом он иль настоящем, увидеть невозможно больше

Слишком тихое было утро для солнечного осеннего дня. Енот неспешно сметал в саду листья, лиса перекладывала кучи листвы в корзины. А кот с задумчивостью смотрел на сад, сворачивая яблочную пастилу.

— Что-то я совсем отошла от дел последнее время, — сказала Аглая за завтраком.

— Да уж, сестрица, тебя поглотила деревенская жизнь, — согласился Даниил, наблюдая за работой в саду.

— Не то чтобы… — подумала Аглая. — Ты считаешь, я бы могла жить в деревне? Точнее… жить другой жизнью?

— Дело, скорее, в другом. Сейчас ты увлечена тем местом, где никогда не была. Людьми, которых никогда не встречала. Но это проходит. С каждым днем будет проходить. И вскоре будут самые обычные дни, а после этого самые обычные люди.

Вечером Аглая вышла в сад, окинула взглядом все, что им еще предстояло сделать, и вздохнула. Она взяла корзинку, села на скамейку и запустила руку в ворох пряной зелени. Мята, мелисса, базилик были почти сухие и чистые после утреннего сбора. Неожиданно она вздрогнула и обернулась. В кустах что-то отчетливо зашелестело.

— Это я, Аглая! — радостный голос Ефима донесся за забором, и он, просунув руки сквозь прутья ограждения, раздвинул раскидистые кусты смородины.

Аглая покачала головой, то ли от внезапного страха, то ли от облегчения.

— Что вы там делаете? — спросила она.

— Я рад, что все разрешилось, Аглая. Прямо камень с души упал. А то думал, что же будет, если вы все узнаете.

— Да? Я за вас очень рада. Вот только что нам теперь делать?

В кустах снова послышался шелест веток.

— Всегда можно что-нибудь придумать. Не бывает безвыходных ситуаций. — Ефим присмотрелся. — А вы о чем говорите? Ну да ладно. Аглая, я хотел вас пригласить. К нам в гости. В это воскресенье мы будем топить баню. Приходите! Вы, наверное, и не знаете, что такое русская баня! — воодушевленно произнес он.

В этот момент Аглая была рада, что ночная темнота спрятала выражение ее не скрываемого удивления.

— В баню? Вы зовете меня в баню?

— Ага! Ну с братом, конечно. По традиции у нас сначала мужчины, потом женщины. Вам понравится! С можжевеловым паром топим баню только мы в деревне.

— А как же театр? Ведь представление по воскресеньям?

— Я скажу Сефоре, что не придем.

— Ого, да это настоящий бунт на корабле!

— Да нет… — Под ногами у Ефима хрустнули ветки. — Мы просто скажем, что не придем. И все. Пар с подворья пойдет. Все равно увидит. Дед Мирон сам к ней ходил париться. К бане в деревне отношение особое.

Аглая совсем повернулась к Ефиму и вгляделась в его глаза.

— Баня с можжевеловым паром? — Она чуть помолчала. — Ну хорошо. Мы приедем.

— И еще, — сказал Ефим, — завтра, приходите завтра вечером к школе. Я хотел бы вам кое-что показать.

Аглая промолчала, кивнула и попрощалась с гостем.

Дым в воскресенье виднелся еще с улицы, а как на двор ступили, то запах от дровяной печи так и окутал. К нему прибавился незнакомый аромат. Он был тоже древесным, но чуть сладковатый, с примесью сушеных или вяленых ягод.

Григорий с Ефимом махнули Даниилу рукой, позвав к себе. Около входа в предбанник они складывали дрова. Таи во дворе не было, и Аглая зашла в дом. Внутри было тепло и чисто. Большая комната соединялась с кухней. Из гостиной тянулся пар от самовара.

— Обычно они до темна там, — Тая стояла у окна и, держа в руках кухонную скатерть, смотрела во двор, — но сегодня пораньше постараются. Нам пар еще оставят. — Она улыбнулась и жестом попросила помочь Аглаю постелить скатерть на стол. — Ах, да, чуть не забыла, мы вещи вам собрали, все хорошие, у вас же, наверное, здесь и нет ничего. — И Тая показала на упакованные свертки в тени зала.

Аглая заметила, как из одного свертка выглядывал ворот осеннего пальто и чего-то кружевного, ей показалось, что платья.

— Что за невероятная красота! — восхищенно произнесла вслух Аглая и приложила к себе платье, что дала ей Тая. Мягкие кружева сплетались в нежный узор и переходили в нежную и теплую ткань.

Еще до того как стемнело, обернувшись в простыни, они уже сидели в парной. Пар от печи поднимался не слишком горячий и мягко опускался туманом. Отвар можжевельника наполнял воздух ароматами леса, засухи и дождя, живительной силой и спокойствием.

— Тая, — произнесла Аглая, — я хотела тебя кое о чем спросить, только… не знаю, удобно ли это.

— Да чего уж там, спрашивай. — Тая была расположена к разговору. Благотворный травяной пар отпустил все мысли.

— Мне интересно, а за то время, что вы здесь, в деревне, вы с кем-нибудь общались… более близко? Я имею ввиду не соседскую дружбу, а большее. Ты понимаешь меня?

— Что же не понять, понимаю. — Тая задумалась и отпила чай. Аглае показалось, она думает, что сказать, а это, как обычно бывает, означает вещи, о которых не совсем знаешь, как лучше сказать, или, может, и вовсе не хочется рассказывать. Но Тая продолжила: — Кажется, это было через год, как мы здесь освоились. С фермерских полей стала к Грише ходить одна девушка, дочь фермера, она все не могла привыкнуть к климату, и он ей советовал, что лучше делать и какие отвары пить. Вообщем, так они и подружились, а вскоре завязались и более близкие отношения, ну так нам с Фимой показалось. Все бы, может, и ничего, но однажды она пропала. Сначала Гриша ждал ее, потом стал спрашивать о ней у соседей и вскоре узнал, что она уехала из деревни, насовсем. Как он нам позже рассказывал, у них были уже об этом разговоры, она размышляла, думала, а в итоге и все решила. Больше мы ни о чем Гришу не спрашивали, да и нелюдимым он стал вовсе, работал все время до самой ночи.

Аглая понимающе кивнула и с грустью вздохнула.

— Ну а что Ефим? Тебе интересно? — сказала Тая и остановилась. Она все не могла понять, насколько Аглаю связывают мысли с ее братом.

Аглая покачала головой, но как-то странно, пространственно. Настала тишина, и они прислушались. На улице кто-то ходил, аккуратно переступая через сухие ветки и листья, было заметно, что шаги были осторожными. Выглянув через небольшое запотевшее окошко, Тая увидела своего кота, он что-то высматривал в саду или охотился. Она чуть отворила окно, и внутрь подул вечерний легкий ветер.

— Так вот… — вернулась она к разговору, — а что же Ефим… Он был вообщем-то тоже сам по себе. В то время они мало времени проводили дома. Но однажды я увидела его с дочерью часовщика. Знаешь, это дома, что начинаются возле пустошей, там раньше больше было жизни, все что-то ходили, чинили да обменивали, это было местом, где узнают местные новости или какие-нибудь небылицы друг о друге. — Тая улыбнулась.

— И что же? — спросила Аглая. — Чем же все закончилось?

— Я, вероятно, многого не знаю, поэтому не скажу тебе всего. Разве что закончилось, и это верно. — Тая встала и осмотрелась. Она думала, идти ли снова в парную и немного поддать пару или заварить еще раз чай и остаться.

— Постой. — Аглая остановила ее рукой и притянула к себе. — А ты? Расскажешь о себе?

Послышался усталый вздох, и Тая снова села на скамью.

— Это было настолько давно, что, возможно, я половину и забыла.

— Расскажи то, что осталось, другую половину.

— Как же давно это было… — Тая задумалась и прикоснулась к волосам, собранным набок. — Помнится… это было года через три после того, как мы сюда пришли. К нам в дом постучали однажды. Была ночь, и стук всех нас разбудил. На пороге стоял молодой человек, вид у него был настолько уставший и изможденный, что мы сразу провели его в дом. Он оказался затерявшимся путником, долго бродившим по лесам. Он все держался за бок, и вскоре мы увидели, что он ранен, в него кто-то стрелял. Затем постоял еще немного, да так и рухнул, и пришел в сознание только через несколько дней. Хотя мы уже и не надеялись. Гриша сделал все, что мог. Несколько ночей я не спала, сидела рядом с ним, если вдруг очнется. На удивление, как только он пришел в себя, то стал сразу идти на поправку. Он был таким странным. — Тая остановилась и помолчала. — Он все просил меня ходить вместе с ним к полям, что были близ ферм, говорил, что там он себя чувствует лучше, на просторах. И у него были такие волнистые темно-рыжие волосы, которые так быстро отрастали. ...На пустошах он действительно стал быстро поправляться и вскоре совсем окреп. Мы много говорили с ним о жизни, об обществе, он размышлял о каких-то совсем сложных вещах. Позже я не узнала, что он бежал из-за финской границы, преподавал в университете в одном финском городе и был сотрудником неких служб. Сейчас уже можно говорить, — Тая махнула рукой. — Он много писал, все делал какие-то записи, и, кажется, так и не понял, где оказался. Но однажды он ушел, сказав, что скоро вернется. И не вернулся. Вот и вся история.

Уже почти ночью Аглая с Даниилом вернулись домой. И на следующий день размышления, переплетаясь с вереницей мыслей и желанием узнать больше, чем окружает, так и не рассеялись. А лишь появлялись все больше и больше, словно облака, собираемые ветром и заполоняющие чистое осеннее небо.

Аглае было интересно, о каких пустошах говорил учитель, раньше она не замечала проулков между домами, когда шла по главной дороге. Она прошла несколько домов, потом еще несколько, и вдруг увидела небольшой проход, который закрывала густая листва деревьев. Она заглянула в него и пошла дальше, по узкой и неровной дорожке, по сторонам которой стояли ветхие заборы. Впереди раскинулось широкое поле, трава становилась все больше желтой, сухой и некошеной. За полем одиноко расположились дома, издали было непонятно, жилые они или нет, людей в округе тоже не оказалось.

Она уходила все дальше и дальше, слушая шелест под ногами и не замечая наступления вечера. Возле самого последнего дома Аглая остановилась, дальше снова продолжалось поле. Показались чьи-то шаги, и заскрежетала калитка. В сумерках она не разглядела фонарщика. На нее он даже не взглянул, ей показалось он просто ее не увидел. По обыкновению, глаза его были опущены, а на лице читалась грусть и какие-то гнетущие мысли. Но вдруг что-то заставило его обернуться и во внезапном порыве отпрянуть назад.

— Что?.. — спросил он тихо, увидев Аглаю. — Что вы наделали?! — Тут его слова прозвучали громче и во взгляде был то ли упрек, то ли страх, а может, все вместе.

Аглая попятилась назад.

— Что вы наделали! Что вы наделали! — продолжал с ужасом кричать фонарщик и его рука потянулась к Аглае. — Вы ничего не понимаете!

Аглая пятилась в испуге назад и не понимала, или он тянет к ней свои руки, или, наоборот, пытается ими закрыться от нее.

Испуг, страх и непонимание, все перемешалось, и она бросилась без оглядки бежать обратно, через поле, утопая ногами в пожухлой листве.

«Оставьте меня! Оставьте!» — повторяла она задыхаясь и оглядываясь.

Послышался лай собак, и Аглае показалось, что они совсем близко и вот-вот выбегут и помчатся следом за ней. Она влетела в густые ветвистые кусты и, пролетев сквозь них, оказалась снова на узкой тропе, которая привела ее в деревню. Аглая выбежала на дорогу и, спотыкаясь, понеслась по ней вдаль. Дыхания уже почти не хватало, несмотря на бег, руки совсем озябли и почти ничего не чувствовали. Из последних сил она сделала еще несколько шагов и упала к деревянному выступу.

На крыльце школы сидел Ефим и за мгновение до того, как у своих ног он увидел Аглаю и облако поднявшейся пыли, он был настолько погружен в свою книгу, что только сейчас поднял глаза и увидел ее, в сбившейся одежде, с порванными брюками и изодранными коленями. Волосы выбились и запутались, и ее дыхание было уже еле слышным.

Книга отлетела на ступени, быстрым движением Ефим поднял ее и понес в дом. Ногой распахнул он дверь в кабинет к брату и аккуратно положил на кушетку.

Григорий был один и с недоумением посмотрел сначала на Аглаю, а потом на Ефима.

— Что у вас произошло? — спросил он.

— У меня ничего. А вот что у Аглаи — это надо будет выяснить. — Ефим громко выдохнул и заметил, что она начала приходить в себя. Наполнив стакан водой, он осторожно поднес его к ее губам.

Григорий проверил пульс и внимательно взглянул на лицо своей гостьи.

— Что с вами случилось? Мне нужно осмотреть вас. У вас что-нибудь болит?

Аглая не отвечала и попыталась сесть.

— Фима, выйди, я осмотрю ее.

— Не оставляйте меня, Ефим, прошу вас! — громко произнесла Аглая. — Останьтесь!

— Выйди, Фима, — вновь повторил брат, — зашел сюда, как к себе на террасу. Здесь не место уличным микробам.

Григорий надел на лицо марлевую маску и включил ярче свет. Ефим растерянно посмотрел и вышел, как просил брат.

— Ну, рассказывайте, где вы так? — обратился он к Аглае и, аккуратно прикоснувшись к ее подбородку, внимательно оглядел, все ли в порядке с лицом.

— В пустоши, — произнесла неровным и хриплым голосом Аглая, и нога ее чуть дрогнула, когда рука доктора коснулась лодыжки.

— Замечательно... — тихо отозвался доктор. — Понравилось вам там?

— Мне не хотелось бы об этом говорить. Извините... — Аглая еще больше приподнялась и увидела свои колени — два истертых в кровь круга красовались на брюках, и локти были почти такого же вида.

— У вас небольшое растяжение на правой лодыжке. Я наложу вам тугую повязку, постарайтесь не снимать ее в ближайшие дни. А штанам вашим придется изменить фасон. — И он быстро стал вырезать изорванную ткань полукругом, чтобы обработать колени.

— Подлатали вас, — вскоре заключил Григорий и помог Аглае подняться. Она попробовала наступить на ногу и поняла, что все же может идти сама, почти не хромая.

В коридоре на скамейке сидел Ефим. Увидев Аглаю, он поднялся, но ничего у нее не спросил, а лишь посмотрел на нее тревожно, словно пытаясь понять, что ему делать дальше.

— Я вот думаю, как мне до дома дойти, — устало произнесла Аглая. — Спасибо вам, что помогли.

Ефим качнул головой, продолжая с тревогой смотреть на Аглаю. Неожиданно он вернулся от своих мыслей и сказал:

— Конечно, я отвезу вас домой! Лошадь еще запряжена.

Они оказалась в повозке и поехали по главной дороге прямо до дома Аглаи.

Даниил встретил их с удивлением, но расспрашивать пока ничего не стал и оставил разговор до вечера. Лиса с енотом не показывались, а кот спрыгнул с печки и, сев на крыльцо, наблюдал за каждым движением пришедших.

Позже Даниил принес чай и извинился, что не сможет составить им компанию, чтобы успеть закончить то, что начал, до полной темноты.

— Я так испугался за вас, — проговорил Ефим, ни то серьезно, ни то смутившись. — Где вы были?

— Григорию я сказала, что была в пустоши.

— А мне вы что скажете?

Аглае не хотелось снова вспоминать вечер и встречу, которая ее так напугала. Даже в какой-то момент она подумала, что, может быть, ей все показалось.

— Вы повторяли «оставьте меня». Кто вас напугал?

— Я видела фонарщика. Там, за полем. Он неожиданно стал кричать, протягивать руки и все повторял, что мы что-то наделали.

— Ах, фонарщика... — но Ефим не договорил. Взгляд его упал на кулон на шее Аглаи. Он дотронулся до него, чуть нахмурил брови и спросил: — Откуда у вас это?

— Тая дала. Сказала надеть. Послушайте... Мне сложно понять. Не так давно ваш брат посоветовал подальше держаться от фонарщика, это же мне сказала вчера и ваша сестра. Они говорили, что человек он странный, темный, заговаривая с людьми, он отнимает у них силу, часть жизненной энергии и мысли.

Ефим не дослушал и вдруг стал улыбаться, пытаясь не засмеяться, отчего Аглая опешила и вопрошающе на него взглянула.

Ефим громко выдохнул и покачал головой.

— Нет никакого похищения ни силы, ни мыслей. А этот кулон, наполненной полынью, что дала вам Тая, это только лишь оберег от того, чтобы фонарщик держался от вас подальше, чего сам бы того не хотел. У него аллергия на эту траву, и он понял это, учуял от вас ее запах. Вот и стал в расстройстве вас бранить. А переживать он стал из-за... Эх, это долгая история и не простая.

Ефим замолчал и в задумчивости почесал себе щетину на лице.

— Расскажите? — грустно произнесла Аглая. Настроение ее сплелось в запутанный клубок смешанных и не вполне приятных мыслей, чуждых и забытых чувств, одновременно ей и хотелось говорить об этом, и хотелось все быстрее позабыть.

— Вот, получается, мне и самому не очень-то все вспоминать об этом хочется. Вы меня снова на войну возвращаете. Ну... да ладно, — он едва слышно прокашлялся, чтобы голос не стал звучать хриплым. — Когда мы в эту деревню пришли, нас было много. Мы все хотели лишь переждать сложное время. Ну… это мы вам говорили, помните. Многие были с детьми, все думали о том, как бы выжить. Шли месяцы, потом и годы, мы стали думать о возвращении, но только один человек всегда держался особняком. Фонарщик. Он занял самый последний дом, за полями, жил всегда диковато и о том, чтобы вернуться обратно, никогда ни словом, ни делом не показывал. Поговаривали, что в миру его преследовали, и чтобы избежать наказания, он и оставался в деревне. Но это так… лишь домыслы. Вопросов о себе не любил, все было тайной. Через несколько лет он совсем одичал. Выходил со двора или перед рассветом, или уже в сумерках. Завел какую-то приблудившуюся собаку, которая выла по ночам, и иногда казалось, что выл вместе с ней и он сам. Так вот… Что было дальше?

Ефим будто нахмурился, пытаясь вернуться мыслями в прошлое. Отпил немного чая и продолжил.

— Все изменилось в то время, как фонари у нас стали гаснуть после сильных ветров, и пришлось к нему идти, просить о починке. Сначала он испугался, прогонял всех, а потом узнали, что рано на рассвете он стал выходить, да и чинить их потихоньку. Так и наладил нам свет весь вскоре. Но только с той поры он постепенно к людям стал подходить и общаться с ними, да так, что после разговора многие чувствовали себя усталыми, пустыми, словно без чувств. А выходило на самом деле все так, что он таким манером на разговор выводил, такие темы предлагал, запутывал человека, что получал удовольствие от его опустошения и самому силы прибавлялись. С тех пор так и пошла молва, что фонарщик силы у всех да и эмоции отбирает. Только в этом ничего сверхъестественного нету, это только слабость людская и доверчивость, кто поддается его натуре. Вот такое дело.

— Получается, он совсем расстроился, что лишился последних людей, то есть нас с Даниилом, с кем бы мог еще здесь поговорить? — с сожалением спросила Аглая.

— Получается, что так.

— Но ведь жаль его тогда. Вам нет?

Ефим пожал плечами.

— Не сердитесь на Гришу и Таю, они просто защитить хотели и не думали, что вас в пустоши одной занесет. Еще и вечером.

Ефим еще что-то было хотел сказать, по крайней мере, так показалось Аглае, но вдруг встал и, словно пытаясь скрыть смущение, произнес:

— Аглая, я давно за вами наблюдаю, точнее, смотрю на вас и понимаю, что вы девушка из совсем другого поколения. Вы смелая, вы независимая, не возражайте, ведь это чувствуется. Вы, видно, выросли, не нуждаясь в сопровождении мужчин, и даже в вечернее время. В мое время девицам просто так не пройти было одним по улице. Вы мыслите свободно, и это тоже сразу видно, думаете так, словно для вас не может быть каких-либо существенных преград, будто все возможно, стоит только захотеть сделать. А если вы и удивляетесь вещам, что не знаете сами, то с какой-то легкостью в сердце, не испытывая чувства вины, понимая, что в каждом есть и свои сильные стороны, то, в чем сам можешь разобраться лучше, чем другой. Вот вы — архитектор сада, работа и интеллектуальная, и физическая, а сколько труда нужно в это вложить, и за ходом времени не следите, и днем, и ночью можете время за занятием проводить.

— Да что вы, Ефим! Мне кажется, я не заслуживаю вашего восхищения. Хотя, не спорю, мне удивительно, что вы обо мне так думаете. Но только... вы правда искренни со мной? Или хотите сделать мне приятное?

— Конечно, хочу, то есть я искренен с вами!

Аглая обернулась в сторону дома.

— Я сейчас. Вы подождите меня здесь.

Когда она вернулась, в руках у нее был блокнот, обернутый веревочной лентой.

— Создается впечатление... что это не я независимая и трудолюбивая, как вы сказали, а вы благородный, если способны восхищаться женщиной и находить в ее жизни положительные качества. Но, зная вас, так и есть. Вы сам учитель, нужная, значимая профессия. И брат ваш доктор. Сестра во всем помогает. Вот только скажите, как давно вы стали такими?

— Спасибо вам, но о чем вы? — Ефим смутился вопросу.

— Дед Мирон дневники оставил нам, мы думаем для того, чтобы прочитать, понять больше. Можно я вам зачитаю кое-что, здесь как раз о вас написано?

— Очень интересно, давайте послушаем. — Ефим выпрямился, но волнения не показал.

Аглая раскрыла блокнот, поискала страницы, которые ей были нужны, и продолжила:

— «Вечером, того же дня, Ефим с братом пришли в музей. Собрание уже было закончено, и мы из немногих остались провести время по случаю выходных. Вошли они к нам уже о чем-то споря меж собой, то ли не поделили что, то ли выпившие были. Спор их разгорался все более и более, пока один в итоге не вдубасил другому, да так хорошо, что тот улетел прямо к окну, мужики стали их разнимать, но в итоге нарвались на грубость, да и сами под тяжелую руку попали. Столы переломали, хотя потом сами и починили все. — Аглая остановилась, провела пальцем по тексту и перелистнула страницу. — Таисия же поначалу разнимала братьев, однако потом и сама чудить начала. Вечерами, когда в домах уже гаснет свет, она ходит в музей и включает там проектор, да так и смотрит до утра фильмы. С рассветом бродит по деревне, по полям и пустошам, а к восходу солнца идет спать и выходит снова во двор только к вечеру».

Аглая снова перелистнула страницы блокнота:

— Или еще вот. «Ефим сегодня снова просил у Серафимы мешок овса для лошади. Почему именно у нее, она и сама понять не могла, лошадь она не держала, и овса тем более у нее не было. Браниться стал на нее страшно, сказал, что лошади его уже есть нечего, а лошадь начал каждую ночь без привязи оставлять, чтобы она гулять выходила и пропитание сама себе искала. Все книги, что он с собой принес, стопками в коробках лежат, запыленные, детей учить некому, без дела целыми днями шатаются по улице, вместе с его лошадью». А вот еще, послушайте.

— Достаточно, — сказал Ефим и, накрыв своей ладонью руки Аглаи, закрыл блокнот. — Не нужно больше, прошу вас.

Какое-то время он смотрел на Аглаю, но будто и не на нее, а словно она была бы невидима. Аглая же чуть опустила голову, взглянула на страницы и потом стала оглядываться на сад, ей становилось неловко, неуютно при такой долгой паузе. Ефим поднялся, пожелал скорого выздоровления и поехал к себе домой.

К столу, где сидела Аглая, подошли енот с лисой и пристроились рядом на скамейку. Лиса дотянулась до чайника и разлила всем чая.

— Ну, девица, вижу, скучно тебе стало, на приключения потянуло... — И она мечтательно покачала головой из стороны в сторону, подняла глаза к небу и вздохнула.

— Кто о чем, а рыжий о... — сказал енот.

— И о чем же я, Федот? — С недоверием взглянула лиса на енота.

— О своем, Патрикеевна, о своем, — договорил енот и тотчас будто подпрыгнул. На столе оказался кот, приземлившись с ним рядом.

— Не бранитесь, дорогие мои. Не видите, Глаша еще расстроена, у Глаши ножка болит. — И кот мягко ступил лапами ей на колени. — Погладь меня, девица, за ушами, я сегодня сам какой-то жалостливый, все за листьями опадающими наблюдаю, кружатся они, летают по саду.

— Это он зубы заговаривает тебе, Глаша, не слушай его, — неодобрительно сказала лиса.

— А как бы и так, — промурчал кот, — у лисы боли, у енота боли, а у Глаши не боли.

Енот тихо фыркнул и отвернулся ото всех, лиса прихлебнула чаю, а кот продолжал мурлыкать, медленно потягиваться, изредка заглядывая Аглае в глаза, и греть ее истертые колени.

Так и сидели в саду до самой ночи, пока Аглая не пошла спать, а кот следом за ней, улегшись ей на перевязанную лодыжку. Печь топилась почти всю ночь, о чем с вечера позаботился Даниил, и на утро, сбросив с себя одеяло, Аглая увидела повязку рядом с собой, не припомнив, что она ее вечером снимала. Она подвигала ногой, потом смелее, после ступила на пол и прошла по комнате. Нога не болела, нисколько, будто и не было ничего вчера.

Кот пушистой мордочкой выглянул из-за штор, он грелся на подоконнике под утренними солнечными лучами.

— Снял я твою повязку, не нужна уже более.

— Как так, Ваня?! — удивленно произнесла Аглая. — Как же все прошло?!

— Так всю ночь врачевал. И заметь, дипломов врачебных не имею, как некоторые.

— Спасибо тебе, Ваня! Вот и вправду хорошо! — И она теплой рукой провела по мягкой шерстке.

Даниил дожидался сестру внизу, за завтраком. И, когда услышал все от нее о вчерашнем происшествии, задумался и как-то странно покачал головой.

— Не хорошо это. Да и фонарщика жалко. Один живет, как изгой. Узнать бы, что он натворил, там, за деревней. А может, наоборот, его самого обидели, поэтому и скрывался здесь.

— Жалко фонарщика... — проговорила Аглая. — Но Ефим сказал, они нас защитить от него хотели.

— Меня так просто на эмоции не выведешь, ты меня знаешь. У меня все просто, я сразу все увижу, если что не так. — Даниил немного подумал и предложил: — Хочешь, я к нему схожу? Если он особняком держится, то у него может быть своя правда. Вдруг расскажет того, чего мы не знаем.

До вечера Даниил собирался закончить забор, вскоре предстояло приступать к беседке. Однако работу он отложил и решил до обеда отправиться в сторону пустошей. Подойдя к полю, он огляделся — издали доносились голоса, но в округе никого не было. Пожухлая на осеннем солнце листва зашуршала под ногами, и он зашагал прямо, через поле, прямо к дому фонарщика, последнему в деревне. Стучал в дверь Даниил несколько раз, но ему никто не открыл. Он осмотрелся, прогулялся вдоль деревянного забора, на удивление вполне нового, хоть сверху на нем и громоздились горшки и кувшины, березовые веники и сухоцветы, и вскоре вернулся домой. После обеда этого же дня он снова решил попробовать застать фонарщика и отправился тем же путем, вдоль проулка среди домов, через поле. На первый взгляд в доме вроде бы опять никого не было, однако в саду раздавалось что-то похожее на треск, Даниил вытянулся, заглянул через забор и встретился взглядом с фонарщиком. Со стопкой дров в руках он кивнул головой гостю, дав понять, что тот может заходить. Даниил прошел и остался там почти до самого вечера.

Аглая тем временем принялась за работу, пора было переходить к чертежу беседки — на садовом столе развернула сверток бумаги, разложила карандаши, поставила чашку чая рядом и мыслями еще была на кухне, она все думала, как бы взбодриться, чувствовалась ни то неуверенность, ни то слабость, то ли после того вечера в пустошах, то ли после разговора с Ефимом.

Вернувшись на кухню, она запустила в небольшой мешочек руку и зачерпнула горсть лесных орехов. Взглянула на сад через окно и вдруг притаилась. К воротам подъехала лошадиная повозка. Это был Ефим. Он подошел к двери и некоторое время стоял рядом. Аглая тихо отшагнула и встала за штору, так, чтобы можно было его видеть. Ефим все еще стоял на улице, потом прошелся немного и, вернувшись, негромко постучал. Но как только он дотронулся до двери, то она отворилась. Даниил ли не запер ее или она сама, Аглая не помнила. Вспомнила она и то, что дверь в дом тоже была открыта и, когда послышались шаги на крыльце, она в спешке закружилась, не зная куда ей лучше деться. Пока она быстро поднималась на второй этаж, то поймала себя на мысли, что как было бы хорошо не встречаться пока с Ефимом, наговорила она ему накануне лишнего, а вдруг те эпизоды из их жизни давно уже в прошлом и позабыты? С другой стороны, она представила его в совершенно ином виде, кто знает, хороший ли он человек на самом деле? Ей было неуютно, тревожно с этими мыслями и хотелось уединения.

— Аглая, вы дома? — Скрипнул пол внизу, и Ефим оказался на крыльце.

Аглая молчала, енота с лисой нигде не было, а кот, вероятно, спал на печке, среди покрывал.

— Есть кто-нибудь дома? — снова спросил Ефим.

Аглая вздохнула, в растерянности покачала головой и, собравшись с мыслями, спустилась к Ефиму.

— Вы дома. Я к вам приехал. Гриша просил привезти вас к нему. Сам он не может приехать. Неудобно. Да и времени днем нет. Удостовериться хочет, что у вас все в порядке.

— У меня действительно все хорошо. О ноге уже и забыла. Дела стала делать. — Аглая вежливостью старалась прикрыть смущение, которое появилось еще больше, когда она встретилась с ним взглядом.

— Григорий просил. Он врач. Ему по протоколу полагается вас еще раз осмотреть. Давайте я отвезу. И потом обратно.

Ефим смотрел на Аглаю и ждал, что она скажет. Хотя, скорее всего, ей показалось, что ответ ее ему был не нужен, и он не собирается уезжать без нее. Пришлось ехать. Дорогой она молчала, а он лишь управлял лошадью и смотрел перед собой.

В комнате перед кабинетом врача были люди. Аглая их раньше не видела, и, сев на скамейку, стала с интересом на них поглядывать. Мальчуган, лет семи, с мамой, был с перевязанной рукой, он напевал тихо песню, показалось, что на французском. Рядом сидел молодой человек постарше, но на вид еще школьник, он в ожидании отвлеченно смотрел в окно, а потом и вовсе ушел. Из кабинета вышел Григорий. Увидев Аглаю, он чуть развел руками и попросил подождать, было много пациентов.

Когда в комнате никого не осталось, с улицы зашел Ефим и сел на скамейку рядом с Аглаей.

— И вы на прием? — поинтересовалась Аглая.

— Дело небольшое, — кивнул Ефим.

Наконец в дверях появился Григорий и рукой позвал брата зайти. Аглая в непонимании снова осталась ждать. Дверь они не закрыли, и было слышно, что говорили о каких-то своих семейных делах. Постепенно терпение Аглаи подходило к концу, и она, не дождавшись приглашения, встала и направилась к выходу.

Из кабинета быстрыми шагами вышел Григорий, догнал Аглаю и взял под руку.

— Мы закончили, — торопливо сказал он и направил обратно, к себе.

— Да что вы все хотите от меня? — недоверчиво произнесла Аглая.

Ефим стоял в стороне и не уходил.

— Ну как ваша нога? Брат говорит, что совсем все замечательно? — Григорий сам осторожно снял с Аглаи сапог и приподнял с лодыжки брюки. — Интересно, — тихо проговорил он, — значит, говорите, что Ваня вылечил.

— Вы о коте? — переспросила Аглая.

— Кот раньше у нас жил, — сказал Ефим. — Гриша однажды взял себе приблудного. Но потом они что-то не поделили, сами знаете характер котов, он и ушел к Мирону.

— К деду Мирону? — спросила Аглая.

— Ну да, к деду, — ответил Ефим.

Григорий снова осмотрел ногу Аглаи, узнал о коленях и взглянул на локти.

— Скажу вам так, при ваших ушибах, которые я наблюдал на днях, восстановление заняло бы дней пять, не меньше, но это... при обычных условиях, то есть вне деревни. Ну вы понимаете. В деревне это было бы за день или два, здесь все процессы выздоровления идут быстрее. У вас же все за ночь прошло, еще и за деревней, значит, кот, действительно, говорил правду, что лечить он может.

— Подождите, — удивилась Аглая. — Что значит за деревней? Я никуда отсюда не выезжала. С того дня как мы здесь оказались.

Григорий взглянул на брата:

— Ты что, ей не сказал? Мы с тобой когда об этом говорили?

— А что это решит? Пусть все идет как идет!

— Что не сказал? О чем? — Аглая почувствовала неприятное ощущение в области спины. Появилась едва заметная дрожь и она от лопаток стала подниматься вверх, к шее.

— Дом ваш... То есть деда Мирона... Да и не дед он вовсе! — Ефим отвел голову и устало вздохнул. — Точнее, вам он, наверное, и дед. Да только нам — вполне себе молодой человек. Мирон. А вы его видели таким, каким он должен быть. Сейчас. Потому что дом ваш стоит на границе с нашей деревней, и время там течет так, как должно. В саду же, который чуть в стороне, время не меняется, как и везде у нас.

Аглая вернулась домой, пешком, когда уже начинались сумерки. Даниил стоял во дворе и осматривался по сторонам, казалось, он не мог понять, за что лучше приняться — собрать доски, сложить дрова или заварить самовар. И Аглая, решив помочь брату, сама пошла к самовару.

— Есть новости, — сказала первой Аглая.

— И у меня. Давай тогда ты сначала, Глаша. Мой рассказ может быть более содержательным.

Глаша вздохнула, набросила шаль и опустилась на скамейку. Она чуть наклонила голову вниз, думая с чего начать. Было странное ощущение постоянного присутствия Ефима, да и Григория, слышались их голоса и интонация. Верно, столь частое общение в таком закрытом месте так влияли на нее.

— В общем, Даня, удивишься, может, но, уезжая, дед Мирон не сказал нам о том, что дом его стоит на границе деревни и места, где начинается наш обычный мир. Ты помнишь, что, когда у нас были гости, мы сидели только в саду? Сад — это и есть начало деревни, и видели мы всех лишь молодыми. Когда же последний раз мы говорили с дедом Мироном, то и стол, и скамейка стояли возле самого дома, и только позже перенесли мы их к яблоням. Сами мы здесь, — и Аглая взглянула на свои руки, — не так долго, чтобы заметить на себе какие-то изменения. А кот и енот с лисой будто бы не так давно. Да по ним и не заметишь особенно. Кстати, Ваня наш раньше у Григория жил, приблудного он его взял себе.

— Дела… — задумался Даниил. — Решать нам надо, что делать дальше. Закончим забор, беседку, раз начали, и все обдумаем.

— А куда же Прасковья с Федотом пойдут? И Ваня? Да и вообще они знают, что дед дом собрался продавать? — сказала Аглая.

— Они, непременно, останутся здесь за главных. Пусть дом перейдет к ним, пока дед Мирон или, быть может, кто-нибудь не вернется обратно.

Патрикеевна медленно и как-то вкрадчиво вышла с самоваром в сад. Она аккуратно расставила чашки с блюдцами, смахнула листья со стола, но не осталась и ушла обратно в дом.

— А я с фонарщиком почти до вечера говорил. Ну как говорил, он только увидел меня, насторожился, всматривался долго, а потом стал столько всего рассказывать, что мы со двора перешли в дом, потом снова на улицу и опять в дом. Он чем-то все занимался, дрова колол, печь топил и будто бы так рад был, что наконец-то выговориться смог. Ну я его и слушал.

— Ну что же, Даня, интересного он тебе сказал? — Аглая чуть засмеялась и словно встревожилась.

— А сказал вот что. До войны играл он в театре, выходил вечерами на сцену. Вместе с ним играла в театре и Сефора. История началась с того, что в театр их стала часто приходить одна пара, молодой человек и девушка, из весьма состоятельных семей и высокого статуса. Уж не знаю как, но познакомился фонарщик с этой девушкой, и возникла между ними романтическая привязанность. Сефора же влюбилась в того молодого мужчину, однако взаимности с его стороны не появилось. Долго это продолжаться не могло, и, как в обществе стали нарастать слухи об этом общении и связи с артистами, то, чтобы не потерять статус и возможность предполагаемой свадьбы между теми молодыми людьми, для восстановления репутации и после долгих убеждений было решено, что в конце спектакля фонарщик, прямо на сцене, сделает Сефоре предложение руки и сердца. Все так и произошло, подозрения со всех были сняты, однако сразу после этого фонарщик все реже стал выходить на сцену, а вскоре и вовсе ушел из театра, Сефору, совсем опустошенную, постепенно и саму сцена перестала интересовать. …Но оставим фонарщика. Есть история и о наших с тобой соседях.

Аглая посмотрела на брата, и на лице ее снова промелькнула тревожность. Она поняла сразу о ком идет речь, но в это же мгновение пронеслись мысли о том, хочет ли она узнать больше, чем они сами рассказали о себе.

— Даня, — остановила она его и прикоснулась к руке, — мне интересно, но последнее время все очень странно, и после всех событий… Там совсем об их прошлом?

— Ты боишься что-то услышать? — Даниил улыбнулся сестре и чуть коснулся рукой ее волос. — Там о том, как они здесь оказались. Об их жизни до деревни. Ну хочешь, я о Ефиме не буду рассказывать, только о Грише с Тайей.

— Что?.. — удивилась Аглая его ответу и съежилась под шалью.

Даниил молчал и смотрел на сестру, он ждал, что она скажет.

— Ну, давай, рассказывай… — прошептала Аглая. — Может, мы и сможем лучше понять их. Сами-то они не расскажут всего.

— Как ты понимаешь, время это было довоенное. Григорий только начинал свою практику как врач, Ефим занимался наукой и собирался преподавать, а Тая обучалась игре на скрипке. Образование тогда могли получить не все, но родители их, когда-то весьма обеспеченные, были из научной среды и детей смогли выучить. Так вот однажды одна семья, имевшая раньше титул и высокий статус, поместье, но почти полностью обедневшая, попросили Григория быть их семейным доктором, а Ефима учить детей. И они согласились им помогать. Ефим проводил время вместе с ними за книгами, Тая обучала музыке. И когда дети достигли совершеннолетия, обучение еще продолжалось, но общение между всеми стало более близким, да так, что спустя недолгое время дочь хозяев поместья родила от Григория ребенка. Не знаю, связали ли они себя узами брака или нет, но Тая стала крестной матерью их дитя, и, в общем, они все равно породнились. Ефим, по словам, был тоже влюблен в одну из дочерей, что он обучал. Предполагаю, что до предложения не дошло из-за произошедших в то время военных событий. Когда началась блокада города, они жили на самой границе, лишь поэтому смогли уйти на север, в леса, потом еще дальше, и вот оказались здесь.

— Понимаю, они все оказались здесь… — тихо проговорила Аглая. — Что-то было еще?

— Было, — перевел дух Даниил. — Несколько раз еще они пробовали разыскать их, когда выходили в город, но после войны найти многих было сложно. И только не так давно Григорий узнал, где может находится его семья. С остальными же связь была потеряна. Дело в том, что многие ушли из деревни, сразу после окончания войны, я так думаю, так и не успев ничего понять про время, то есть про его остановку здесь. А те, кто остался… они, мне думается, по какой-то иной причине тут. Просто сами так решили.

Аглая покачала головой, она соглашалась с мыслями и словами брата, но в тот же момент вопросов становилось только больше. Она чувствовала растерянность, появилось какое-то смятение, еще большее непонимание во всем. Даниил хоть и молчал после своего рассказа, но подобное ощущение потерянности тоже присутствовало у него весь вечер. И лучшее, что он мог придумать, — это взять метлу и мести опавшие во дворе листья, наверное, он надеялся, что вместе с ними уложится что-то и у него в голове. С сестрой они решили больше не откладывать и на днях обговорить, что делать с домом дальше.

Глава 6

…Среди осенней пустоши полей услышь мой голос и почувствуй сердцем. Прими, возьми иль забирай все, не спросив! Тепло, защиту и надежду. Что унесут меня к тебе в безмолвии вместе с ветром

Дорога в деревне с приходом октября будто совсем опустела. Аглая направлялась в сторону музея и дома Марьи. Она сказала Аглае, что забирать хлеб можно будет после обеда, он оставался, если кто вдруг за ним не приходил. Прямо около музея она услышала, как закрылась дверь, но потом снова отворилась. Это была Тая, она выглянула и появилась на крыльце школы, направляясь, по-видимому, к брату. В субботу после обеда класс уже был пустым, но Ефим в это время обычно еще сидел за работой.

— Доброго дня, — приветливо произнесла Тая, — зайдешь в школу? Я книги из дома принесла, обратно в стеллаж. — И она перехватила стопку книг, что Аглая сразу и не приметила.

Не ожидая встречи, Аглая смутилась и растерянно взглянула на школу. С каждым днем она замечала, что в ней все больше нарастает какая-то странная, притаившаяся тревожность. Встреча с фонарщиком совсем выбила ее из колеи, и каждый раз, когда ей предстояло увидеть или заговорить с Ефимом, она незадолго до этого чувствовала дрожь и желание быть острожной. Кто бы объяснил ей самой, что происходит.

— Я сейчас… я только хлеб заберу у Марьи, — ответила она и зашагала от школы.

Со свертком в руках, спустя несколько минут, она снова стояла у крыльца, потом тихо открыла дверь и зашла в темный коридор, где обычно были книжные стеллажи, но Таи там уже не было, впрочем, как и в классе, так как сквозь приоткрытую в комнату дверь слышалось лишь перелистывание страниц. Аглая представила, как Ефим привычно сидит за своим столом возле окна, всматривается в книги и время от времени делает у себя записи.

Под ногами у нее скрипнул пол, и она встала, не шелохнувшись, будучи не совсем уверенной, что хотела бы быть замеченной. Теперь Аглая не то чтобы думала о том, заходить в класс или нет, а о том, как незаметно выйти сейчас из школы. Но сразу после этого раздался голос:

— Кто бы ты ни был, заходи. — И шаги послышались все ближе и ближе.

Распахнулась дверь, и Ефим появился на пороге.

— Почему вы здесь стоите? — он произнес это как-то радостно и даже с воодушевлением. — Вы проходите! Как себя чувствуете?

То ли от бессонной ночи, то ли от всего вместе взятого, Ефим увидел почти сразу, что Аглая вела себя потерянно и отстраненно. Он даже не стал начинать первым разговор, а сел вновь за свое рабочее место, опустил взгляд на бумаги и продолжил читать, иногда поднимая глаза на свою гостью. Она села за парту, поодаль от него, и, открыв книгу, стала в ней что-то высматривать. Стояла тишина, и только шелест страниц заполнял комнату.

Что именно тогда подтолкнуло Аглаю на разговор, она не смогла понять даже спустя время, но в тот момент, отложив книгу, и долго задержав взгляд на Ефиме, она произнесла:

— Я все думала и пыталась представить, пыталась понять, как можно было так поступить, как поступили вы?

Ефим поднял глаза и с тревожностью вгляделся в Аглаю.

— О чем-ты, Глаша?

Аглая встала и сделала несколько шагов по классу.

— Вы так долго здесь жили, вы прожили здесь жизнь, но разве вам не хотелось, не хотелось чего-то другого? — Она почувствовала, что у нее перехватывает дыхание и путаются мысли.

— Глаша?.. — Ефим поднялся из-за стола, он переменился в лице, пытаясь угадать, что происходит с ее настроением.

— Ну как же вы можете! — вдруг вскричала Аглая и протянула к нему руки.

— Что? — ответил испуганно Ефим.

— Ну как?.. — в ее голосе слышалась мольба и непонимание.

— Но что же? — проговорил вновь Ефим.

И тут Аглая устало, словно от безысходности опустила руки и выбежала из класса, а потом и из школы.

Еще мгновение Ефим стоял и смотрел перед собой, на то место, где только что была Аглая, а после этого выбежал за ней, на улицу.

Аглая бежала по дороге, быстро, от нее доносилось сбивчивое дыхание, и в какой-то момент она свернула в проулок, тот самый, между домами, который вел к пустошам. Ефим бежал вслед за ней, говоря какие-то слова, с просьбой остановиться и все объяснить, он не старался ее догнать, хотя и мог бы, словно боялся испугать ее еще больше.

Начались пустоши, и Аглая прибавила бег, Ефиму показалось, что она хочет в них затеряться. В некоторых местах еще встречались высокие и густые поросли колосьев и кустарников. Аглая то начинала идти, то вновь ускоряла шаг, пропадала и снова появлялась. Тут Ефим остановился и перевел дух, он опять прокричал ей что-то, но она не оглянулась.

Впереди уже виднелись дома фермеров и поодаль — дом фонарщика. Когда Аглая выбежала к его забору, Ефим уже почти догнал ее. Фонарщик стоял как раз у ворот, когда она подбежала к нему. Он испуганно дотронулся до ее рук и плеч, что-то непонятное она стала ему говорить, оглядывалась на Ефима и пыталась пройти за ворота, в дом.

— Учитель, забери отсюда свою девицу! Она совсем обезумела! — закричал громко фонарщик, пытаясь удержать Аглаю.

Но лишь только Ефим дотронулся до ее спины, чтобы повернуть к себе, как Аглая с силой оттолкнула, не то его, не то фонарщика, что, кажется, она сама не поняла, и побежала обратно, к полям. Ефим понимал, что, конечно, он мог бы остановить ее силой, стоило приблизиться к ней и, уже уставшую и измученную, словно бабочку, сжать и не отпускать, но он не успевал остановить свои мысли и понять, что происходит, не хотел испугать ее, чтобы она еще больше не стала отстраняться от него. И снова он приблизился к ней насколько мог, под ногами почувствовалась мокрая от дождя, пожухлая листва. Начинало темнеть, где-то вдалеке залаяли и завыли собаки, Ефим прислушался и внезапно оступился на пригорке. Большой и высокий он махиной свалился во влажную траву, собрал на себя грязь от земли и прокатился несколько метров по полю. Отряхиваясь, он приподнялся, хватая взглядом пустошь, но Аглаи рядом не было. И вдруг, впереди, донеслось хриплое и сбивчивое дыхание. Почти рядом с ним, в траве, лежала Аглая, по-видимому, споткнувшись раньше него. Он бросился к ней и на этот раз смог прикоснуться. Аглая, с блуждающим и потерянным взглядом, лежа на спине, пыталась подняться с земли, повторяя какие-то отдельные слова и фразы, что Ефим не сразу смог разобрать. Она протягивала к нему руки, дотрагиваясь до его груди и плеч.

— Почему?! — наконец громче произнесла она. — Скажите, почему, вы здесь остались?! — Голос ее звучал то хрипло, то сильнее. — Вы прожили жизнь, целую жизнь! Только из-за того, что не захотели знать правду, не захотели все забыть и идти дальше!

— Глаша, зачем ты это говоришь мне?! — Ефим был напуган ее состоянием, он пытался успокоить ее и поднять, но она продолжала то ли хвататься за него, то ли, наоборот, отталкиваться.

— Неужели страх сильнее желания жить? Почему вы здесь остались?! — Аглая остановилась и с тяжестью задышала.

— Тише, Глаша, мы обо всем поговорим с тобой. Только пойдем домой. — Ефиму удалось подложить руку под ее спину, и он повернул голову, чтобы другой рукой подхватить ее за ноги, и вдруг заметил, что через брюки сочится кровь, он приподнял ткань у стопы, нога была поранена, большой порез тянулся по ноге вверх. Он поднял ее и быстрым шагом зашагал в сторону деревни. Аглая закрыла глаза, волосы смешались от влаги и грязи, она больше ничего не говорила и лишь иногда слышалось ее то тихое, то тяжелое дыхание.

Когда Ефим с Аглаей на руках распахнул плечом дверь в кабинет, Григорий еще был у себя.

— Что происходит?! — Он с непониманием поднялся из-за стола. — Почему Аглая опять у тебя на руках?

Григорий бросил взгляд на Аглаю, увидел ее раненную ногу и, смахнув с кушетки листы бумаги, помог брату ее уложить.

— Это ты в этом замешан?! — громко и нетерпимо обратился он к Ефиму. — Что с ней случилось?!

— Потом поговорим, — серьезно сказал Ефим. — Ей помощь нужна. Просто помоги сейчас.

Григорий подошел к брату, в обвиняющем взгляде его была тревога, он стукнул его с силой в грудь.

— Ты что, не понимаешь, что этого быть не должно? С Сефорой был уговор, никто ничего не должен знать. Они с братом пришлые, и так уже многое знают.

Ефим стеной стоял напротив брата и ничего ему не отвечал.

— Выйди отсюда, — бросил Григорий и повернулся к Аглае, надевая себе маску и перчатки.

— Я останусь здесь. — Ефим сел на скамейку у входа и опустошающе выдохнул.

Григорий зажег свет и аккуратно разрезал Аглае брюки от самой стопы. Видимо, какой-то железный выступ попался у нее на пути. Она все еще хрипло дышала, но уже тише, и глаза так и не открывала. Убрав ей волосы в сторону, влажной тканью он осторожно дотронулся до ее лица. Швы на ноге наложил он быстро. Ефим все это время сидел в стороне, молча, и слушал, когда брат снимет перчатки, выключит свет и пройдет к своему столу.

— Что теперь? — Гриша сел рядом и взглянул на брата. На волосах у Ефима оставалась земля, сухая трава, на щеке и руках были ссадины. — Ей отдых нужен. Пусть спит пока. А как проснется, отвези домой.

Он устало поднялся и, больше ничего не сказав, ушел. Ефим же остался сидеть, на Аглаю он взглянул лишь раз, потом закрыл глаза и уснул.

Проснулся Ефим уже когда стемнело. Аглаи рядом не было, и он растерянно встал. На кушетке он увидел от нее записку, что она ушла домой.

Бросившись к повозке, он погнал лошадь в другой конец деревни. Фонари в тот вечер почему-то еще не зажглись, он выискивал ее взглядом возле дороги, но на пути никого не было.

Приехав, Ефим постучал в ворота, и вскоре к нему вышел Даниил.

— Не пущу тебя. Уходи отсюда. — Даниил покачал головой и с серьезным взглядом указал на повозку.

— Дома она? — встревоженно спросил Ефим. — Я узнать хотел, как она?

Даниил молчал, но когда Ефим развернулся и пошел обратно к лошади, он догнал его и остановил за плечо.

— Ты приходи через несколько дней. Пусть отдохнет. Много всего за последнее время.

Ночь в тот день была не из легких. Аглаю бросало и в жар, и в дрожь, нога нестерпимо болела. Лиса бегала заваривать чай, то с малиной, то с брусникой, но он почти не помогал. Енот всю ночь топил печь в гостиной и грел воду. Даниил несколько раз порывался идти за врачом, но Аглая его останавливала. Тогда он сказал, что если к утру не станет лучше, то он повезет ее в город, домой. После этих слов на кровать запрыгнул кот и, повернувшись к Даниилу, зашипел на него. Он тихо подкрался к самой щеке Аглаи и осторожно уперся носом, потом мордой провел по ее ладони и после, подойдя к ее ноге, лег сверху. Он тихо, почти не слышно, заурчал, чуть прижал уши и закрыл глаза. Вскоре наконец уснула и Аглая. Даниил сел на пол, подложил под спину подушку и, слушая неустанное мурчание кота, провалился в сон сам.

Наступило утро, солнце скрывалось за облаками, стараясь протянуть через них свой свет.

— Хороший, любимый мой брат, — Аглая сидела на полу рядом с Даниилом и, увидев, что он просыпается, обняла его, — мы ведь делом сюда приехали заниматься, а я столько хлопот тебе доставляю.

— Как ты? — растерявшись, спросил он и взглянул на ее ногу. Она была без бинтов, от стопы тянулся едва заметный шрам, больше похожий на легкую и давно зажившую царапину.

— Как же это возможно?

Аглая тихо подошла к Ване, он лежал на кровати обессиленный, уткнувшись мордой в одеяло и крепко закрыв глаза. Она заботливо дотронулась до него ладонью и чуть прикрыла покрывалом, чтобы не беспокоить.

Аглая уговорила идти брата спать после бессонной ночи и, чуть касаясь пола, чтобы никого не разбудить, спустилась в гостиную. Она сама затопила печь, подготовила все к обеду, потом оделась и вышла на улицу. Солнце пробилось сквозь тучи и начало мягко согревать осенний сад.

Глава 7

…Как часто в суетности проходящих дней не замечаем мы, что сердцу важно. И в шелестящем ворохе листвы не слышим искренность признаний

Прежде чем Аглая снова увидела Ефима, прошло несколько дней. Он не решился постучать в ворота, а оставил свою лошадь чуть вдалеке от ее дома и, оказавшись около забора со стороны дороги, встал поодаль, в том месте, где начинался ветвистый сад. За эти дни нападало столько листьев, что ботинки почти все утопали в золотистой листве.

Склонившись над чертежами, Аглая, услышав шорох шагов, обернулась и сразу же опустила глаза обратно на бумаги. И быстрого взгляда хватило, чтобы узнать Ефима. Он то ходил возле забора, то подходил к лошади, поправлял пальто и снова неспешно возвращался к саду. Аглая не понимала, что лучше сделать — самой подойти или дождаться его приветствия. Однако долго ждать не пришлось, и вскоре они встретились взглядами. Ефим радостно улыбнулся и сделал несколько шагов к ней навстречу.

— Как ты? Я проведать тебя приехал, и Григорий говорит, что скоро швы нужно будет снимать. Но, вижу, что тебе лучше. — Ефим положил поверх забора ладонь.

— Да, заметно лучше. Почти ничего не осталось. У нас хороший домашний доктор. Пушистый и теплый.

— Ну да, — вспомнил он о коте. — Но точно, ты уверена?

Аглая кивнула в ответ.

— Совсем забыл, а у меня подарок для вас с братом. Тая пирог испекла. Да и... тут, в общем, еще кое-что к чаю. — Ефим передал через забор Аглае сверток со сдобным ароматом и заметил, что она обрадовалась, хотя и не показала это слишком явно.

— А с домом что-то решили? Что будете делать?

— Заканчиваем все в саду, а там... еще на днях обсудим с братом.

— Понимаю, — проговорил Ефим. — Мы думаем до Рождества уехать. Вы если... тоже решите, можно и вместе?

Мысли Аглаи путались вместе со словами, что произносил Ефим. Она незаметно перебирала пальцами, странная тревога, которая и не сразу становится заметна, возникала где-то глубоко внутри и, появляясь снаружи, незаметно обволакивала. Аглая слушала, но не отвечала.

— В деревне узнали, что, кажется, что-то происходит. Мы хоть с соседями и стараемся не беспокоить друг друга, но здесь разве утаишь? Немногое... Может, о фонарщике узнали. А может, и нас с тобой видели.

Ефим снова остановился.

— Приходите к нам в гости. Мы вас давно ждем. Придете?

Аглая пространно ни то согласилась, чуть кивнув, ни то доброжелательно улыбнулась, ничего не ответив. Но Ефим как-будто и не ждал ответа, он приподнял шляпу, пожелал ей доброго дня и поехал к себе домой.

Когда ворота отворились и Ефим, поприветствовав гостей, пригласил их домой, Аглая с Даниилом оказались во дворе, но, окинув взглядом место, поняли, что это настоящее подворье. От ворот дорога тянулась до самого сада и, проникая вглубь, утопала и терялась среди осенней, но пока еще густой листвы. Сад был раскидистым, яблоневый и грушевый, насколько успела увидеть Аглая. Сбоку от него, в глубине двора, разместился дом, большой, добротный и основательный.

— Я не совсем понимаю, куда мы попали? — тихо сказала Аглая брату. — За забором виднелась лишь неприметная крыша. Разве этот дом похож на деревенский? Это же целая усадьба!

Они продолжали осматриваться вокруг, не замечая, как Ефим стоял чуть поодаль от них и, улыбаясь, не мешал им осваиваться.

Земля, усыпанная листьями, блестела на солнце и расстилалась под ногами широким природным ковром.

— Мы листву долго не убираем, — сказал Ефим. — Нам нравится по ней ходить.

— Нам тоже, — согласилась Аглая, и села на деревянный выступ крыльца. — А что за вашими воротами? Ваш дом последний в деревне. — И она взглянула на высокий забор, который тянулся вдоль дома и сада, а за ними голубое небо уходило вместе с прохладным осенним ветром вверх и вверх к солнечному свету.

Ефим помедлил и сказал:

— Там наши просторы. Но не все любят там бывать. А я люблю.

Входная дверь начала медленно открываться, и домашний, весьма ухоженный и упитанный кот, важной походкой вышел на крыльцо и сел перед гостями. Рыжая шерсть отдавала огненным отливом, он слегка прикрывал глаза от солнечных лучей и созерцал двор и сад вдали. Затем встал и неуловимым прыжком прыгнул с крыльца, а спустя мгновение исчез и растворился в осеннем ворсе золотистого ковра.

— Заходите в дом. — Подошел Ефим и открыл гостям дверь. — Гриша камин уже растопил. Да и Тая что-то готовит на кухне.

Через просторный холл они прошли в гостиную, где разносился легкий аромат свежих поленьев и чего-то печеного, довольно приятного. Послышался радостный смех Таисии из кухни, и она помахала рукой гостям.

Даниил сел в кресло, а Аглая не смогла удержаться, чтобы незаметно не дотронуться рукой до старого камина из натурального камня. Следом провела рукой по резному деревянному комоду и прикоснулась к столу. Она никак не могла понять, как за таким неприметным забором могла скрываться настоящая усадьба, с мебелью, произведениями старины. Проведя ладонью по извилистым выступам стула, Аглая поинтересовалась:

— Откуда у вас такие?

— Из музея. — Григорий подошел к гостям и подкинул дров в огонь.

— Как так? — удивилась Аглая.

— Да вот так! — И он устало опустился на стул, сев ближе к огню.

Пододвинув Аглае кресло, Ефим махнул в сторону брата.

— Отдыхайте и никого не слушайте. Мы скоро накроем на стол. Гришу ты извини, он бывает несколько прямолинейным, издержки профессии.

И он вышел из гостиной, где вскоре воцарилась тишина и лишь потрескивание полен заполняло комнату. Григорий неотрывно смотрел на огонь, погрузившись в свои мысли, а Даниил закрыл глаза и засопел, по-видимому задремав. Аглая посмотрела на руки брата, обветренные, в мозолях и царапинах, каких никогда у него и не видела, они стали похожи на руки настоящего русского мужика, как ей показалось. Она взглянула на свои — да и у нее ладони больше стали походить на шершавые осенние листья.

Неожиданно она почувствовала прикосновение к ногам, а потом легким прыжком хозяйский кот запрыгнул к ней на колени. И только она потянула к нему руки, чтобы дотронуться до рыжей шерстки, как он спрыгнул и облаком приземлился на пол. В свете огня его шерсть поблескивала, и Аглая, желая прикоснуться к нему хотя бы раз, последовала за ним из гостиной. Соседняя комната была просторной, но закатное солнце уже почти не освещало ее. У стены виднелись шкафы с книгами, а у больших окон стоял обеденный стол и кресла. Плед аккуратно лежал на кресле и выглядел несколько не по-домашнему, театрально, и Аглая подумала, что, видимо, здесь редко кто проводит время.

Рыжий кот оглянулся и побежал дальше. Комнаты были смежные, и одна дверь вела в следующую. Из пустынной комнаты она попала, как ей показалось, в кабинет — на письменном столе большой стопкой громоздились тетради и блокноты и рядом стояла кружка с недопитым чаем, — значит, кабинет был вполне себе рабочим. Она осторожно открыла тетрадь сверху стопки, где были аккуратно исправлены ошибки, однако же в конце листа стояла пятерка. Во второй тетради текст также оказался с большим количеством ошибок, и снова в конце красовалась пятерка.

Интересно, — подумала Аглая вслух, и через мгновение отпрянула от стола, так как прямо около себя услышала голос. И прежде чем она узнала в нем голос Ефима, лицо ее и движения успели принять переполошенный вид, будто застали ее за каким-то неблаговидным занятием.

— Что тебе интересно? — снова повторил растерянно Ефим.

— То, что ты очень добрый учитель, — пришла в себя Аглая.

— Ученики у меня просто все прилежные, и я это ценю.

Аглая вздохнула и кивнула, и поискала взглядом кота.

— Если не захочет дать дотронуться до себя, ни за что не поймаешь. Он убежал, скорее всего, на веранду, это в самом конце дома.

Аглая не поняла, откуда Ефим узнал, что она здесь оказалась из-за непреодолимого желания погладить кота. Но, видимо, он мог видеть ее у камина, как перебежками, то опускаясь вниз, протягивая руки, то поднимаясь, она уходила вслед за его питомцем.

Дверь, чуть приоткрытая, вела из кабинета в темный коридор.

— Значит, дальше идет веранда?

— Да, но я не взял свечу, — сказал Ефим, — а, впрочем… дай мне руку. Если хочешь.

Аглае показалось, что он не дождался ее ответа и, сам взяв ее ладонь в свою, направился в темноту коридора.

— Здесь пыльно. Это кладовка. А сейчас пригнись. — Он резко нагнулся, не останавливаясь и продвигаясь дальше, и пригнул следом голову Аглаи. Что-то полетело вниз, но грохота об пол не раздалось, лишь только Ефим как-то странно покачнулся.

Через несколько шагов они вышли на свет. На руках у Ефима сидел довольный и ласковый кот, прижимая свою пушистую морду к его груди.

— Ах, вот ты! — выдохнула Аглая и наконец поднесла руку к теплой шерстке рыжего кота. Мурлыканье вибрациями разошлось по его телу, и он поприветствовал Аглаю прикосновением мохнатой головы о ладонь гостьи.

На открытой веранде стояла деревянная скамья, и Аглае показалось она настолько изумительной, что подумала, видно и она из музея. Лучи заката падали на пол, проходили через ограждения террасы и оставляли узоры света под ногами.

— Хочешь узнать, что находится за нашим домом? — как-то тихо и неуверенно произнес Ефим. Он взглянул на Аглаю столь же осторожно, будто сомневался в своих словах.

— Я вижу лес, вершины сосен и елей. Холмами они уходят то вниз, то вверх. Там красиво?

Ефим кивнул, Аглая бросала взгляд то на лес, то на притягательного кота и мимолетно отвечала Ефиму, иначе бы заметила в его глазах какое-то особенное спокойствие, но, вместе с тем, и грусть, и опустошенность.

— Конечно, — произнесла она. — Чудесно посмотреть здешние места.

Они еще постояли какое-то время, наблюдая за заходящим солнцем, и вскоре возвратились ко всем в гостиную, обойдя дом с улицы и разбрасывая под ногами листву, которую, как говорил Ефим, они еще долго не убирают.

Когда настал вечер, дома Аглаю с Даниилом встретил кот, заспанный, мгновение до этого спрыгнувший с печки и теплыми лапами приземлившийся на пол.

— А я думал вы не придете, — он тихо фыркнул, покрутив мордой по сторонам. — Яблоки вяленые принесли?

— Яблоки? — удивленно переспросила Аглая.

— Здрасьте пожалуйста! Дед Мирон без яблок не возвращался из той стороны! — И кот громко потянул лапы вперед, прогнулся и, нахохлившись, быстро завертел головой.

Даниил проявил невиданную нежность, взяв кота на руки, отчего тот выпучил на него глаза, однако же спрыгивать с рук не стал.

Печь заново растопил енот, лиса прошла по дому, посмотреть все в порядке и готово ко сну, а Аглая, посидев еще немного у окна, потом в саду и, рассказав брату о предложении Ефима посмотреть их здешние места, где начиналась долина, отправилась к себе в комнату отдыхать.

Все становилось как-то понятно, просто с каждым днем. Беспокойные мысли покидали голову, как ветер уносит осенние листья, оставляя деревья раздетыми, почти недвижимыми, невзрачными, но, чтобы потом, весной, вновь всколыхнуть молодую, новую, зеленую листву и шелестеть ею, и танцевать вместе с нею.

На утро в доме было непривычно тихо. Даниил прислушался и постучал негромко к Аглае. Никто не ответил, и он аккуратно отворил дверь. Спали все — Аглая, кот, лиса и енот. Он сделал шаг и споткнулся, сначала о кота, следом о енота.

— Что происходит? — не сдержался Даниил. — Вы почему все здесь?

Раздалось потягивание с разных сторон, и Аглая проснулась. Кот с енотом как-то странно на него посмотрели, однако ничего не стали говорить о том, что он их потревожил.

— Ну правда, вы чего здесь все? Лиса Патрикеевна, не вскипятишь ли чаю? Мне уже работать пора.

— Все Глаша сказки сказывала. Всю ночь обо всем рассказывала. Вот мы все и собрались, — сказала лиса и пригладила выбившуюся шерстку.

— Скажешь тоже! — махнула рукой Аглая. — Я лишь рассказала о том, как в гости сходили.

Потихоньку вышла из комнаты лиса, держа в лапах горшок, кот прыжком исчез в дверях, а енота и вовсе уже не оказалось рядом.

— Глаша, — сказал Даниил, — мне в голову пришло. Ты понимаешь, зачем Ефим тебя позвал в тот лес, долину, за их домом?

Аглая оделась и прошла осторожно по комнате к окну. Солнце светило ярко, но небо становилось уже прохладно-синим.

— О чем ты говоришь? — спросила она.

— Там… там же… — он помедлил. — Там жизнь настоящая. Ты понимаешь? Деревня кончается — и начинается время, которое вновь идет там, не останавливается. Он хочет, чтобы ты увидела его, увидела, какой он есть.

— Откуда ты это знаешь? — Аглая почувствовала, что захотелось чаще дышать, и она приоткрыла окно.

— Ну как же, никто никогда за их дом не заходит. А он последний в деревне. Как и не выходят из леса, со стороны нашего дома. Как же? Ты разве не поняла?

Аглая совсем распахнула окно и выглянула во двор. Она ничего не говорила.

— Послушай, тебе решать, я просто… мне просто почему-то стало интересно спросить тебя об этом. Я подумал… а захотел бы я пойти? Вместе с ними. Увидеть всех их. Ну ты понимаешь. — Даниил как-то сбивчиво вздохнул и провел рукой по голове.

— Захотел бы? — быстро спросила Аглая, не взглянув на брата.

— Не знаю, — ответил он, еще посидел немного и ушел.

Аглая не спустилась к завтраку. Не пришла и к полуденному чаю. В саду стояли корзины для яблок, почти пустые, на которых белки опирались своими лапами, заглядывая внутрь. Лишь после обеда она спустилась вниз, повязала фартук и неторопливо стала складывать в корзины яблоки, последний урожай за осень.

За домом раздавался деревянный треск. Даниил доделывал забор и стругал доски. Было пора переходить к беседке, и он хотел успеть все к выходным.

Если бы возможно было заглянуть в мысли Аглаи, то можно было бы увидеть замечательный танец, превосходный тандем лишь двух мыслей, танцующих в паре. Почему она сразу этого не поняла? И хочет ли она увидеть Ефима? Его настоящего. Взрослого, бесповоротно взрослого, прожившего целую жизнь. Первая мысль догоняла вторую, мягко дотрагивалась до нее, отчего та оглядывалась и начинала гнаться уже за нею. И так повторялось снова и снова. По кругу, наискосок, в хаотичном порядке. Решения быть не могло. Потому что мысли здесь были не главными. И они прекрасно знали свое место в танце. Знали, что их роль — вечно танцевать. А вот ответ могут дать только чувства, а они с мыслями никогда еще не пересекались.

Аглая прямо в платье легла в ворох осенних листьев. Сколько же цветов было в округе! Рыжий, желтый, золотой, красный, оранжевый — краски осени ослепляли и завораживали.

Наполненную яблоками корзину белки лихо подхватили и унесли раскладывать по мешкам. Кажется, урожай теперь почти весь собрали.

Лиса в доме сушила яблоки, раскладывала их по сверткам, а Аглая убирала высушенные к осени листья по чайным коробкам. Ягод было тоже много, все в мешках, да с надписями, хотя по аромату ни с чем их не перепутаешь, тем более, друг с другом.

— Лиса? — вдруг произнесла Аглая. — Я не припомню, чтобы вас кто-то видел, кроме нас. Допустим, гости у нас были. Вы к ним выходили?

— Так нельзя нам! Мы домашние. Только Мирону да показывались. И вот вам теперь.

— Ага, — с пониманием отозвалась Аглая. Вскоре доделала работу и незаметно ушла к себе.

Субботним утром Аглая осторожно ступила на проселочную дорогу и направилась в конец деревни, в школу, к Ефиму.

Аглая ничего не запомнила, что говорил в то утро Ефим. Урок был то ли короткий, то ли длинный, то ли скучный, то ли интересный. Затерявшись где-то на задних партах, она сидела неподвижно, словно затаясь, и всматривалась в его глаза цвета моря, синего неба, заметила веснушки, которые не видела раньше, пшеничные волосы и все думала, неужели возраст способен забрать и живость взгляда, и искренность улыбки? У некоторых, несомненно, может, а у него? Может?

— Аглая… — Ефим чуть прикоснулся к ее плечу, и она подняла от книги глаза. В классе уже никого не было. Ефим смотрел как всегда прямо, просто и приветливо улыбался. — Хорошо, что ты пришла. Сегодня прекрасный день для прогулки. Пойдем?

— Как? Сейчас? — осторожно произнесла Аглая. — А я… Я ничего и не ела со вчерашнего дня, — добавила она.

— Как так? Тогда пойдем скорее к нам. Накормим тебя. А в поход еще успеем до заката.

Аглая кивнула, приняв предложение.

Во дворе Тая на садовом столе шила лоскутное одеяло. Большие цветные нити переплетались, соединялись с каждым бережным движением рук. Она улыбнулась гостям и снова склонила голову над полотном.

Ефим открыл Аглае дверь, и она прошла в гостиную, где еще несколько дней назад оказалась впервые. Лишь только она опустилась в кресло, вошел в дом Григорий, он, казалось, ни на что не обращал внимания и говорил вслух, то ли сам с собой, то ли с братом. Аглаю он не сразу заметил.

— Представь себе, приходит ко мне опять и говорит: «У меня, мол, колени начали болеть, будто к непогоде, раньше такого не было, старею, наверное». Я смотрю на него и не пойму, шутит ли он со мной или нет, да и зачем, я не из тех, кто эти шутки понимает, не знает он что ли? Отправил я его в баню, да почаще, да веник на березовый сменить, может в голове и просветлеет, и колени пройдут.

— Ладно тебе, Гриша, уже привык бы за все это время. Каждому хочется себя здесь иногда по-иному почувствовать.

Григорий сел в кресло, повернул голову и только сейчас заметил гостью. Он кивнул ей, почти незаметно вздохнул и закрыл глаза. Отдыхал он недолго, и когда Ефим уже подходил в гостиную с обеденным подносом, по забору кто-то постучал, и брат его, с каким-то протяжным и разочарованным вздохом, вышел из дома.

— Ну раз мы остались одни, может пообедаем на террасе? — предложил Ефим.

Аглая согласилась, ей в общем-то было не важно, где она сможет дотянуться хотя бы до куска свежего хлеба. И оказавшись на месте, за большим уличным столом, начала пробовать все, что принес Ефим — печеный картофель показался ей лучшим, овощи самыми свежими, а пирог мягким ароматным облаком. Ефим смотрел на нее будто на ребенка, по-доброму, с интересом. Она не спешила, ела медленно, он помог ей сменить блюда и подал салфетку. Сам же взял лишь небольшой кусок пирога и чай.

Прошло еще немного времени, чай почти выпили, Ефим как-то все больше молчал, изредка поглядывал на Аглаю, словно она собиралась что-то сказать и он готовился ее слушать, но она тоже ничего не говорила.

— Ты не будешь против, если я включу патефон? Музыку? Тебе непременно понравится!

Аглая заулыбалась и сама не поняла почему. Ефим подумал, что это согласие, и вскоре зазвучал бархатный духовой оркестр. Долго сдерживаться Ефим не смог, и вдруг Аглая почувствовала, что его руки обхватили ее и повлекли за собой. Ефим смеялся, ему было радостно вместе с Аглаей. Словно по волнам они начали кружится под переливы скрипки и виолончели. Музыка была похожа на ту, что звучит в театральных сказках, она не была ни старой, ни новой, она была вне времени. Завораживающей, обволакивающей, увлекающей. «Как было бы хорошо, если бы она звучала вечно», — подумала Аглая и медленно остановилась.

— Как давно я не танцевала, вот так. Что я говорю, я никогда так не танцевала!

— Я еще дольше, — сказал Ефим. — Но знаешь ли ты, музыка здесь не кончается, там, в долине, звучит совершенно иная, прекрасная музыка.

— Расскажи, — попросила Аглая.

— Там шелест цветов и древесный скрип деревьев, они гнутся от северного ветра столько лет, но становятся лишь крепче и мелодичнее. Там птицы поют на разный лад, там утопают ноги в густой траве и чистая вода спускается со склонов, и все это неповторимая музыка.

Больше до похода они ни о чем не говорили. Прямо за домом начиналась лесная долина, деревня стояла на возвышении, и вниз от нее вела небольшая тропа, которая вскоре начинала идти извилисто, поднимаясь и опускаясь, уходя то в одну, то в другую сторону. Ефим протянул Аглае руку, и они начали путь.

— Вот сейчас, ты чувствуешь? Вдохни глубоко, — сказал Ефим, продолжая идти.

Это было место хорошо знакомое Ефиму. Как только они ступили на тропу, Аглая услышала, как он выдохнул, глубоко, с облегчением, словно вырвавшись из духоты стесненных комнат. Под ногами была немного примята трава, и ветви по бокам тропы росли и пробирались к ней, заслоняя путь в долину.

Они неспешно спускались вниз, потом извилистым путем шли прямо, а потом снова дорога уходила то вниз, то вверх. Ефим крепко держал Аглаю за руку и просил ее делать вдох глубже, почувствовать аромат гор и вечернего леса. Она долго не могла на него взглянуть, но чувствовала, что голос его становился радостным. А когда взглянула, лишь только чуть бросив взгляд, то увидела его бирюзовые глаза и загорелую кожу, и легкую паутинку морщин, и счастливую улыбку. Он был несомненно тем же! Чуть старше, чуть взрослее, но тем же. Она перевела взгляд. Если только слушать, вдыхать и чувствовать, то можно понять намного больше, чем просто смотреть.

Каким большим был лес и как чудесно он пах, и хвоя мягко касалась рук, здороваясь со своими гостями. Аглая вдруг оглянулась и посмотрела на деревню. Издалека она казалась такой крошечной, уместившейся на ладони, еле различимой. Подул ветер, и все деревья одновременно что-то прошептали, слова, понятные только своим. Они остановились и прислушались. Стало тихо. Никого в этом мире. Только они одни. Ветер стих, и небо озарилось закатом из тысячу лучей и красок. Наступал вечер. Предлагая им решить, остаться или уходить.

Несколько дней спустя Аглая открыла книгу и перелистнула первую страницу. Книга, что она взяла в домашней библиотеке Ефима, долго потом лежала нераскрытой. Это был роман, история прошлого века, доподлинная или нет, никому не известно. Она листала страницы одну за другой, погружаясь вместе с героями в вереницу их мыслей и раздумий, переживаний и надежд. Страницы были ветхими, но история возрождалась, как только слова начинали звучать внутри или слетать с губ.

Даниил был в каком-то едва уловимом приподнятом настроении, только Аглае заметном. Она знала своего брата, быть может, лучше, чем себя. Забор стал вполне крепким, беседка во дворе теперь защитит от ветра и от дождя, и от солнечного летнего зноя, и сад был совсем убран и готов к зимовке и к следующей весне. И впервые за долгое время Даниил вгляделся в раскидистую крону деревьев, листья падали и кружились в осеннем танце, и вдруг он увидел, понял, что даже здесь, вне времени, в деревне, их танец никогда не повторяется и каждый раз он разный, он непременно особенный, как и говорила Аглая.

Глава 8

…Еще не понимая истинность суждений. Не зная прошлого всего и будущих намерений. Позволь свершить природе весь свой путь. И осени прийти, и наступить весне

Если бы только можно было выразить чувства, которые возникли от прочтения книги, что дал Ефим, то Аглая непременно бы их выразила. Скорее всего, в танце или в музыке, а может быть, в песне. Но всего этого она не вполне умела. Аглае же оставались слова. Близился день, который вызывал другие чувства, вызывал сомнения, размышления, опасения, и грусть, и радость.

Аглая шла по дороге, чуть оглядываясь, кто-то ни то ходил, ни то суетился возле своих дворов. В руке была книга, прижатая к груди. Почему-то она так крепко ее держала, будто сейчас, через мгновение, ей предстоит отдать что-то важное, вновь найденное и обретенное, возможно, навсегда.

«Отдать бы ее просто. Без всяких слов. Без взглядов и без мыслей», — думала Аглая и не заметила, как дошла до конца деревни.

Ефима дома не оказалось. Тая встретила ее около ворот, заканчивая собираться. Она улыбнулась, с почти незаметной усталостью положила руку на забор, а потом махнула в сторону полей, сказав, что брат ушел туда уже давно.

Аглая вышла к пустоши, она осторожно ступила на сухую траву, уже ставшей совсем золотистой, и пшеничные колосья зашелестели, мягко касаясь ладоней. Аглая шла тихо, вглядываясь и прислушиваясь, и вдруг почувствовала, что появилось непривычное и столь забытое чувство спокойствия. Солнце светило ярко и мешало видеть горизонт, она чуть сомкнула глаза и вдруг заметила отблеск волос, совсем рядом. Остановившись, Аглая подошла чуть ближе, стараясь быть незаметной, и чуть присобрав платье, опустилась в заросли пшеницы, недалеко от Ефима.

Ей не хотелось его тревожить, он о чем-то думал или вспоминал, на лице его была улыбка. Когда колосья раскачивал ветер, она могла видеть его силуэт. Вместе с колосьями ветер трогал его пшеничные волосы, и она попыталась вспомнить, каким видела его, когда они оказались за пределами деревни, в долине.

— Я принесла тебе книгу, — вскоре осторожно произнесла она. — Прочитала ее.

Мгновение была тишина, и потом прозвучал его голос, неспешный и будто бы совсем другой.

— Тебе понравилось?

— Очень, — улыбнулась Аглая.

И вновь стало тихо.

— С каждой строчкой, с каждым словом я словно оказывалась вместе с тобой, в том времени. И все хотела понять... хотела представить... — размышляя, Аглая поднялась и пошла сквозь пшеничные заросли, ей хотелось объяснить, донести что она чувствует, и не заметила, как рядом с ней оказался Ефим. Он был совсем близко. Они стояли на небольшой поляне среди переливающихся золотистых колосьев. Ефим чуть дотронулся до ее плеч, потом прикоснулся ладонями к волосам, лицу и произнес:

«Пустое вы сердечным ты

Она, обмолвясь, заменила

И все счастливые мечты

В душе влюбленной возбудила.

Пред ней задумчиво стою,

Свести очей с нее нет силы;

И говорю ей: как вы милы!

И мыслю: как тебя люблю!»[1]

Следующий день, даже спустя время, Аглая почти не помнила. Они все вместе сели на поезд и поехали через лес, местами пустынный, местами густой и непроходимый, пока не оказались рядом с небольшой городской площадью. Аглая с Даниилом сошли вслед за Таей, Григорием и Ефимом и, замедлив шаг, лишь огляделись на мгновение, а потом посмотрели перед собой. Впереди шла женщина, белоснежные волосы ее спускались до плеч, а походка была мягкой и неторопливой, рядом с ней шагали двое мужчин, один из них остановился, оглянулся, и улыбка мелькнула на его лице, а вскоре все они затерялись и исчезли среди прохожих, птиц, вороха листьев, былых сомнений и все еще оставшихся желаний и надежд.

Прошло Рождество, а потом еще несколько месяцев, пока не наступила весна. Аглая держала в руках конверт, на которым знакомым почерком и перьевой ручкой было аккуратно выведено ее имя.

Ефим рассказал о том, что он вернулся к преподаванию, ему предложили место в университете. Написал о том, что обосновался загородом и дом его стоит почти у самого леса, как и прежде. И если Аглая захотела бы встретиться с ним, то он был бы рад увидеться вновь.

Много раз Аглая садилась за письмо и все смотрела на пустые строки, думая, что написать. Одновременно ей хотелось рассказать многое, и в то же время чистый лист все оставался перед ней. Но наконец однажды она снова взяла бумагу и лишь написала «Мой милый друг».

Весна в тот год наступила ранняя, и подснежники то и дело выглядывали вдоль дороги, пока она шла по направлению к дому Ефима. Он знал, что она придет и ждал ее.

«Милый друг», — сказала она и крепко прижалась к Ефиму, а он крепко и нежно обнял ее.

И в этих словах сплелось для Аглаи все — и золотистые пустоши полей, и прозрачное голубое небо, и их первая встреча, и ее непонимание и смятение, и грусть, и радость, и его всегда прежняя улыбка и теплый взгляд.

[1] «Ты и вы», Александр Пушкин, 1828 год