Чайки и философия с малиновым вкусом

⁕ ♥ 1 ♥ ⁕

Беловодск. Само название звучит как обещание чего-то чистого, светлого, неторопливого. Городок, притулившийся на высоком волжском берегу, жил размеренной жизнью, подчиняясь вечному ритму великой реки. Весной здесь бушевал ледоход, громоздя у пристани глыбы битого льда, похожие на хрустальные замки. Летом Волга разливалась ленивым зеркалом, отражая купола церквей, старинные особняки купцов первой гильдии и скромные домишки мещан. А осенью… осенью все утопало в золоте листвы и запахе спелых яблок из садов, спускавшихся к самой воде. Но для Анны Игнатьевны Белосветовой Беловодск в это лето 1847 года был не уютной родиной, а «местом ссылки».

Она стояла у открытого окна гостиной родового дома Белосветовых — добротного, но слегка обветшавшего особняка с колоннами в стиле ампир. В руках Анна сжимала письмо. Последнее пришедшее утром от подруги Катеньки. Строки плясали перед глазами: «Море невероятное, Аннушка! Лазурное, теплое, а вечерами — просто сказка! Балы на яхтах и столько интересных мужчин! Греческие купцы, томные итальянцы с гитарами… Как жаль, что тебя нет!»

Анна с силой смяла бумагу.

— Море, — прошипела она, — а у меня — Волга. Великая, могучая… и совершенно не то!

Ей было двадцать пять. Возраст, в котором барышни из хороших семей давно уже блистали в гостиных как замужние дамы, а не коротали дни в родительском гнезде, рискуя получить клеймо «вечной невесты». Анна знала, что она симпатична, вполне можно сказать, что красива. Овальное лицо с нежной, почти фарфоровой кожей, оттененной легкими, упрямо проявлявшимися у переносицы веснушками. Сегодня она особенно тщательно замаскировала их легкой пудрой. Лицо обрамляли темно-русые волосы с медными искорками, уложенные в сложную, но элегантную прическу — насмешка над провинциальной модой. Но главное — глаза. Большие, серо-голубые, они могли быть бездонно-мечтательными, а в следующую секунду сверкать озорством или гневом, как сейчас. Полные, мягко очерченные губы сами по себе располагали к улыбке, но сейчас были плотно сжаты. Фигура — стройная, без нарочитой хрупкости «светских львиц». Анна не морила себя голодом и с удовольствием съедала за завтраком порцию творога с вареньем и пышку. На ней было простое, но добротное платье бледно-сиреневого цвета с высоким воротничком из валансьенского кружева — летний вариант траура по ее несбывшимся морским мечтам.

Причина ее «засиделости» была притчей во языцех в уезде. Во-первых, Игнатий Петрович Белосветов, ее отец, человек добрый, но слабохарактерный и страстно любивший покер, проиграл прошлой зимой изрядную часть доходов с имения. Приданое Анны «усохло» до размеров, неприличных для столичного жениха, на которого ее папаша все еще надеялся. Во-вторых, сама Анна. Ее острый язык и независимые суждения отпугнули не одного достойного, по меркам Беловодска, кавалера. Взять хотя бы недавний эпизод с уездным предводителем дворянства Созонтом Ипполитовичем, который, томно вздыхая, величал ее «богиней» и имел привычку говорить «многая лета» вместо приветствия. Анна, не выдержав, парировала: «Многая лета, Созонт Ипполитович? С таким аппетитом, с каким вы поглощаете мамины пироги, боюсь, лет этих вам не хватит надолго!». Созонт Ипполитович покраснел как рак и больше не появлялся. А мама, Варвара Семеновна, только вздыхала: «Аннушка, твой проклятый характер! Кто же за тебя пойдет?». Был еще печальный инцидент с князем Луковкиным, пожилым вдовцом из губернского города, которого чуть не сосватали за Анну в ее двадцать два года. Смотрины закончились горячим спором о Пушкине и… опрокинутым резким жестом барышни самоваром на дорогой персидский ковер князя. С тех пор за ней прочно закрепилась слава «неуправляемой» и «слишком ученой».

«Песок здесь серый, чайки — крикливые и тощие, а волны… какие же это волны? Ленивая рябь!» — мысленно продолжала она монолог, глядя на текущую поодаль реку, по которой тянулись баржи с товарами. Голос матери вывел ее из раздумий.

— Аннушка, голубка, что ты такая печальная нынче? Съезди в город, на набережную сходи, воздухом подыши. Вечер такой дивный! — Варвара Семеновна, миловидная, слегка располневшая дама, держала в руках кружевную накидку.

— Авось, встретишь кого… Хотя бы Аркашеньку Пустякова. Мальчик приличный. Старается, цветы носит…

Анна скривилась. Аркадий Пустяков, сын богатого купца-лесопромышленника, был воплощением провинциального щеголя: галстуки немыслимых расцветок, надушенные платочки и разговоры исключительно о скачках в губернском городе и достоинствах новой упряжки его отца. Его ухаживания были навязчивы и нелепы.

«Мама, если этот «мальчик» сегодня еще раз попытается поцеловать мне руку, слюнявя, я уроню ему на ногу том «Войны и мира», который как раз дочитываю. В твердом переплете. Специально с собой возьму!», — мысленно пообещала Анна. В вслух же сказала.

— Хорошо, мама. Съезжу, пройдусь. Может, чайки вдохновят меня полюбить это лето.

Надев широкополую соломенную шляпу с длинными сиреневыми лентами и взяв изящный кружевной зонтик, абсолютно ненужный в ясный вечер, но создававший иллюзию курортного антуража, Анна вышла.

Через полчаса она уже прогуливала свою шляпку и зонтик вдоль Волги.

⁕ ※ ※ ⁕ ♥ ⁕ ※ ※ ⁕

В это же самое время по той же самой набережной Беловодска шагал человек, чьи мысли витали за тысячу верст отсюда. Григорий Петрович Зареченский, коллежский советник, прибыл в этот богоспасаемый, но до одури сонный городок неделю назад с важной и секретной миссией от самого Министерства финансов. Задание было деликатным: проверить слухи о крупных злоупотреблениях при сдаче казенных подрядов на ремонт пристани и поставку провианта для проходящих круизных судов. Санкт-Петербург, с его блестящими балами, интеллектуальными салонами на Мойке, премьерами в Мариинке, остался далеко позади. Здесь же… здесь был запах дегтя, рыбы и сырости. И бесконечная, утомляющая своим спокойствием Волга.

Григорий был высок, широкоплеч, но без малейшей грубоватости. Каждое его движение выдавало бывшего кавалергарда — отточенное, скупое и элегантное. Его строгое лицо с резкими, словно высеченными чертами, носило печать усталости и глубокой, затаенной печали. Тени под темно-карими глазами, в которых при определенном свете вспыхивали золотистые искорки. Первая легкая проседь в черных, как смоль, волосах у висков. Они были немыми свидетелями недавней трагедии. Ему было всего тридцать, но он чувствовал себя гораздо старше. Смерть жены, Елизаветы Дмитриевны, от чахотки два года назад сломала что-то внутри. Их брак, устроенный влиятельным отцом Лизы, начинался как деловой союз, но перерос в глубокое уважение, привязанность и… любовь. Григорий винил себя: бесконечные дела, командировки, попытки сделать карьеру… Он пропустил первые, слабые признаки болезни. Лиза скрывала их от него, а он оказался недостаточно наблюдателен. А когда осознал — было поздно. Лучшие доктора не смогли вылечить его жену. Теперь он носил траур в душе, внешне ограничиваясь строгими сюртуками глубоких темных тонов, как нынешний — темно-синий, почти черный в сумерках, безупречно сидящий на его фигуре. В руке он держал трость с набалдашником из карельской березы. Его взгляд, «видящий насквозь», как говорили сослуживцы, сейчас рассеянно скользил по купеческим конторам на набережной, мысленно выстраивая схемы возможных махинаций. Скука и легкое раздражение надежно скрылись под маской холодной вежливости.

«Господи, — думал он, — хоть бы что-то случилось. Хоть пьяный купец, хоть сбежавшая свинья… Все, что угодно, кроме этого вечного, убаюкивающего шороха волн».

⁕ ※ ※ ⁕ ♥ ⁕ ※ ※ ⁕

Анна вышла на самую крайнюю точку набережной, где старый деревянный причал создавал иллюзию выхода в открытое пространство. Ветер трепал ленты ее шляпы и кружево зонтика. Перед ней расстилалась Волга, окрашенная закатом в розово-золотые тона. Где-то вдали кричали те самые «неаппетитные» чайки. В душе вскипал бунт против судьбы, против провинциальной тоски, против собственного положения «перезревшей невесты». Ей захотелось драмы, страсти — всего того, чего так не хватало в Беловодске! Она распахнула зонтик, хотя солнце уже почти село, вскинула подбородок и громко, с пафосом, начала декламировать, обращаясь к реке.

«Прощай, свободная стихия!

В последний раз передо мной

Ты катишь волны голубые

И блещешь гордою красой…»

Она представляла себя на скале у бурного Черного моря, ветер рвал ее одежду, а не тихо трепал ленты. Ее голос звенел в вечерней тишине, немного театрально, но искренне.

«…Как я любил твои отзывы,

Глухие звуки, бездны глас,

И тишину в вечерний час,

И своенравные порывы!» [1]

Именно в этот момент Григорий Зареченский, погруженный в мысли о подозрительных счетах купца Таратыгина и не заметивший одиноко стоявшую фигуру на краю причала, решил резко развернуться, чтобы вернуться в гостиницу. Его трость описала широкую дугу…

Тык!

Твердое дерево набалдашника пришлось точно между лопаток Анны, декламировавшей про «своенравные порывы».

— Ай! — вскрикнула Анна больше от неожиданности, чем от боли. Ее «своенравный порыв» оказался направлен вниз. Она пошатнулась, пытаясь сохранить равновесие, но подошва ее изящного ботинка предательски скользнула по мокрому после недавнего дождя дереву причала. Зонтик, символ ее «морской» мечты, вылетел из руки и, словно насмехаясь, грациозно планировал в сторону воды. Сама же Анна Белосветова, барышня с гордым профилем и острым языком, с нелепым шлепком приземлилась в большую, холодную лужу у края причала. Шляпа съехала набок, сиреневые ленты безнадежно запачкались.

Наступила мертвая тишина. Анна, сидя в луже, чувствовала, как холодная влага мгновенно пропитывает ее сиреневое платье, а дальше и панталоны из тончайшего батиста. Щеки запылали огнем от унижения. Взгляд глаз, полных ярости и оскорбленного достоинства, поднялся на обидчика.

Григорий Зареченский замер как вкопанный. Его усталость и скука испарились в один миг, сменившись шоком и неловкостью. Перед ним сидела в луже молодая женщина, вся перепачканная, но с таким огнем в глазах, что он невольно отступил на шаг. Ее поза была нелепа, но в ней была какая-то отчаянная гордость. Он заметил необычный цвет ее глаз — серо-голубой, как небо перед грозой, и сжатые губы. Мимоходом отметил и дорогой фасон платья, и кружева — явно не мещанка.

— Сударыня! — Григорий сделал шаг вперед, его голос, обычно такой уверенный и ровный, дрогнул.

— Я… я ужасно виноват! Позвольте помочь вам подняться!

Он галантно протянул руку в безупречной тонкой лайковой перчатке.

Анна медленно подняла на него взгляд. Гнев кипел в ней, смешиваясь с диким желанием заплакать от обиды и нелепости ситуации. Но плакать она не собиралась. Она собрала всю свою гордость, весь свой сарказм, накопленный за время в статусе «неудачливой невесты», и произнесла ледяным тоном, игнорируя протянутую руку.

— Помочь? Милостивый государь, вы можете помочь разве что одним: воскресить мой зонтик, улетевший в нашу вольную стихию, и вернуть мне то крошечное самоуважение, которое я, по глупости, принесла с собой на эту злополучную набережную!

Она с усилием поднялась сама, отряхивая платье с видом королевы, вынужденной стряхнуть пыль с мантии. Вода с подола текла ручейками.

Григорий невольно улыбнулся. Нелепость ситуации, ее гневная отповедь, этот смесь достоинства и комизма — все это было так неожиданно, так живо, так… не похоже на все, что он видел в последние годы. Он снял шляпу и сделал глубокий, изящный поклон.

— Зареченский. Григорий Петрович. Из Санкт-Петербурга. И я, к сожалению, не владею искусством воскрешения зонтиков. Но предложить вам чистый платок, чтобы хоть немного спасти ваше самоуважение — в моих скромных силах.

Он достал из кармана белоснежный, идеально выглаженный платок, пахнущий мужским одеколоном.

Анна смерила его взглядом. Высокий, стройный, в безупречном, но мрачноватом сюртуке. Лицо интересное, усталое, с проседью у висков, что делало его старше своих лет. Глаза… темные, пронзительные, с какой-то затаенной болью, но сейчас в них светилась искорка почти мальчишеского смущения и… интереса? Столичный гость. Вдовец? Сразу видно. Весь этот траурный лоск и вежливая отстраненность.

Она медленно, с преувеличенной важностью приняла платок.

— Белосветова. Анна Игнатьевна. Из Беловодска. Исключительно по воле печальных обстоятельств, — добавила она с ударением.

— Благодарю за платок, господин Зареченский. Хотя, признаться, я надеялась, что из Петербурга приезжают люди, которые смотрят под ноги, а не витают в облаках над скучными провинциальными реками.

Она провела платком по юбке платья, оставляя грязные разводы.

Григорий рассмеялся. Звонко, искренне. Он не смеялся так давно, что сам удивился этому звуку.

— Витаю исключительно в облаках казенных отчетов и смет, сударыня. А скуку этой «провинциальной реки», уверяю вас, я оценил сполна за прошедшую неделю. Ваше же появление… — он сделал паузу, глядя на ее разгневанное, перепачканное, но невероятно живое лицо, — …стало самым ярким и неожиданным событием за все время моего пребывания в Беловодске. Даже ярче падения в лужу. С моей стороны, разумеется.

Анна невольно тронула съехавшую шляпу. В его словах не было насмешки, только констатация факта и… любопытство. И этот смех. Он преобразил его строгое лицо.

— Ну, что ж, — сказала она, чуть смягчив тон, но не теряя сарказма, — рада была скрасить ваши серые будни, господин петербургский мечтатель.

— Теперь, если вы извините, мне нужно идти спасать то, что осталось от моего платья и репутации. А то еще кто-нибудь увидит меня в таком виде… Например, Аркадий Пустяков. У него может случиться разрыв сердца от такого зрелища.

Она кивнула, повернулась и пошла прочь, стараясь держать спину прямо, несмотря на мокрое, грязное платье и отсутствие зонтика. Она чувствовала его взгляд на своей спине пониже лопаток.

Григорий Зареченский смотрел ей вслед. Улыбка еще играла на его губах. «Белосветова… Анна Игнатьевна… Перезревшая невеста с глазами шторма и языком, способным поцарапать самолюбие», — подумал он. И вдруг понял, что скука куда-то испарилась. Вечер в Беловодске перестал быть унылым. Он даже не заметил, как чайка, настоящая, беловодская, села на перила неподалеку и укоризненно посмотрела на него одним глазом. Он достал записную книжку, где до этого скрупулезно фиксировал подозрительные факты и записал: «Анна Игнатьевна Белосветова?!»

⁕ ※ ※ ⁕ ♥ ⁕ ※ ※ ⁕

Последствия «сырой» встречи настигли Анну Белосветову мгновенно. Едва она, мокрая, грязная, но с гордо поднятой головой, пересекла порог родительского дома, как попала в эпицентр настоящей семейной бури.

Варвара Семеновна, увидав дочь, похожую на вымокшего в луже котенка, аристократически хрупкая на людях дама издала звук, средний между воплем раненой чайки и стоном. Подобрав подол длинного платья она подбежала к дочери.

— Аннушка! Родная! Да что ж это такое?! Где твой зонтик? Платье новое! Это… это Аркашка Пустяков? Я его отцу жаловаться буду! Он тебя в пруд столкнул?!

Игнатий Петрович, сидящий в кресле у окна, отложил газету «Губернские ведомости», где с упоением перечитывал объявление о продаже породистого жеребца, и буркнул.

— Опять самовар на кого-нибудь уронила, дочка? На князя Луковкина не похоже… Он в отъезде.

Дочка как раз показалась в дверном проеме. Анна, не скрываясь, кратко доложила сварливым тоном.

— Виновник — не Аркадий. Некий столичный чиновник Зареченский. Витал в облаках казенных смет и тростью сбил меня с ног. Прямо в лужу. Зонтик уплыл к Нижнему Новгороду. Самоуважение на дне. Платок его, — она потрясла перед собой грязным лоскутом.

— Пахнет дорогим одеколоном и чувством вины.

Варвара Семеновна замерла, переведя дух. Столичный чиновник! В Беловодске! Это пахло не одеколоном, а… возможностями!

— Зареченский?! — воскликнула она, забыв о платье.

В ее голове закрутились обрывки последних городских сплетен.

— Коллежский советник?! Говорят, он важную тайную миссию исполняет! Вдова! Состояние! Аннушка, да это же шанс! Ты что же, в лужу упала и даже не пригласила его на чай?! Немедленно смой грязь и надень голубое шелковое! Авось он придет извиняться! О, Господи, только бы Аркашка не помешал!

Анна фыркнула. Материнский прагматизм был неистребим. Но мысль о том, что этот высокомерный вдовец с золотыми искорками в глазах может появиться снова, заставила сердце ёкнуть.

⁕ ※ ※ ⁕ ♥ ⁕ ※ ※ ⁕

Григорий Зареченский, между тем, переживал свою версию происшествия. Вернувшись в номер гостиницы «Волжские дали», он не мог отделаться от образа серо-голубых глаз, полных гнева и… невероятной жизненной силы. Он, привыкший к выверенной холодности столичных салонов, к томным улыбкам девиц, мечтавших заполучить его состояние и связи, был ошарашен. Эта Белосветова была как ураган в тихой заводи Беловодска. Ее падение в лужу было нелепым, но ее реакция — шедевром сарказма и гордости. И этот платок… Он вдруг представил, как она яростно вытирает им грязь.

«Нужно извиниться официально. И вернуть зонтик», — решил Григорий, чувствуя необычную для себя решимость. Проблема была в зонтике. Волга неохотно возвращала свои трофеи. Не нырять же за ним, право слово? Уже лежа в постели, он наконец составил план своих действий по искуплению вины.

Наутро он отправил своего верного и вечно недовольного провинцией камердинера Федора на поиски вдоль берега. Глянув на заросший осокой берег, Федор, человек практичный, покачал головой, развернулся и решительно направился в центр города. Он решил задачу радикально: купил в лучшем магазине Беловодска новый зонтик. Не кружевной, конечно, а солидный, дамский, с ручкой из черного дерева и темно-синим шелком — «строгий шик», по его разумению. Вещь, не то что дырчатое недоразумение. Кружевных, к слову, в магазине не продавалось, потому как лето, солнце, мода. Разобрали-с…

— Этого не будет достаточно, Федор, — вздохнул Григорий, осматривая покупку.

— Та барышня… Она оценит жест, но не выбор. Нужно что-то… более изящное.

— Изящное, барин? — Федор хмыкнул.

— Так она ж сама виноватая, зазевалась. Но, ежели вам угодно… Купите конфет. Барышни конфеты любят.

Но Григорий был непреклонен. Он отправился на поиски подходящего зонта сам.

Лавка купчихи Пелагеи Сидоровны Калякиной славилась всем: от гвоздей до павловопосадских платков. Шкафы и полки в небольшом помещении магазина ломились от всевозможных товаров. Словно хозяйка не могла решить, чем именно торговать и скупала для перепродажи все, что могла. Зонтиков было три: ярко-алый, как нос самой Пелагеи после рюмочки «белой», ярко-желтый, как ее же веселье после рюмочек, и бледно-голубой с вышитыми белыми облаками — новинка для маленьких девочек, мечтающих быть красивыми взрослыми барышнями.

— Нет ли чего… элегантнее? — вежливо поинтересовался Григорий, чувствуя, как его столичный вкус корчится в агонии.

— Элегантнее?! — фыркнула Пелагея Сидоровна, запихивая на полку выпавшую вязанную шаль глубокого сливового цвета.

Заткнув непослушный платок в щель между двумя шляпными коробками, купчиха пошла «в атаку», рекламируя свой товар.

— Милостивый государь, да это последняя мода! Вот с облаками — само изящество! Молодым барышням ндравится!

— А вам для кого? — прищурилась она.

— Для… одной очаровательной особы, — смутился Григорий, неожиданно представив Анну с зонтиком украшенным солнышком.

— Ага! Значит, зазнобе подарочек… — обрадовалась купчиха.

Она махнула рукой в сторону.

— Тогда берите алый! Страсть означает! И цена смешная — всего три рубля с полтиной! Скину полтину, коли сразу платить будете!

Григорий, никогда не торговавшийся и считавший это вульгарным, растерялся. Он попытался сослаться на качество шелка. Пелагея Сидоровна, к его ужасу, схватила зонтик и стала демонстративно тыкать им в пол, доказывая прочность. Она раскрыла его над головой и размахивая продолжила.

— Видите? И в землю, и в лужу — выдержит! Барышне вашей как раз, если она тоже… — купчиха многозначительно подмигнула, явно наслышанная о вчерашнем происшествии, которое уже облетело весь Беловодск благодаря какой-то кумушке с острым глазом.

В итоге Григорий, покрасневший как тот алый зонтик, сбежал, купив в отчаянии… ярко-желтый.

«Что может быть хуже?», — мрачно подумал он, пытаясь спрятать позорную покупку под лацкан сюртука, стоя на ступенях, ведущих в лавку.

⁕ ※ ※ ⁕ ♥ ⁕ ※ ※ ⁕

Визит к Белосветовым стал испытанием на прочность для всех участников.

Их имение располагалось совсем рядом с городом. При подъезде взору открывался белый, чуть облупившийся дом в стиле скромного классицизма. Шесть стройных, но уже не первой свежести колонн поддерживали высокий фронтон над входом, придавая зданию одновременно внушительный и слегка усталый вид. Дом был двухэтажным, с высокими, почти стрельчатыми окнами первого этажа и чуть меньшими, прямоугольными — на втором. Его окружал старый тенистый сад с липовой аллеей позади дома. Перед самым фасадом были разбиты геометрические клумбы, где цвели ирисы и розы. По бокам к стенам дома подступали заросли сирени. Все правое крыло дома цепко оплели заросли дикого винограда.

К парадной двери вела широкая лестница в несколько ступеней из сероватого, местами потрескавшегося камня. Массивная дубовая дверь, потемневшая от времени и непогоды, с тяжелой медной ручкой и такими же накладками, казалась незыблемой. Весь этот ансамбль: дом, сад, тип архитектуры, дышал тихой грустью былого величия, слегка потертого, но все еще сохраняющего остатки достоинства.

Григория встретила сияющая Варвара Семеновна в своем лучшем платье. Гостиная, куда его проводили, была просторной, с высокими окнами в обрамлении тяжелых несколько выцветших бархатных гардин. Стены украшали строгие портреты предков и пейзажи с видами Волги. В углу блестела темно-зелеными изразцами печка, а массивная мебель красного дерева: диваны с прогнувшимися сиденьями и кресла с потертой позолотой, были расставлены с чопорной правильностью. Паркет местами поскрипывал, но был тщательно натерт воском старательной Фросей. Вся комната была вылизана до блеска. В доме вкусно пахло пирогами, а в гостиной горьковато-травяным запахом одеколоном Игнатия Петровича. Анна, в том самом «голубом шелковом», сидела на диване с видом неприступной скалы, но Григорий заметил, как задрожали уголки ее губ, когда он, церемонно поклонившись, протянул ей… желтый зонтик.

— Сударыня, позвольте возместить утраченное… хоть и несовершенной заменой, — произнес он, чувствуя, как горит шея под воротничком.

Анна взяла зонтик, медленно раскрыла его. Держа за ручку, подняла над головой и покрутила. Ярко-желтый шелк принял на себя солнечный луч из окна и его цвет стал еще более «глазовыдирающим».

— Очень… жизнерадостно, господин Зареченский, — произнесла она, с трудом сохраняя серьезность.

Она продолжала крутить зонт над головой.

— Теперь я буду похожа на огромную канарейку, прогуливающуюся по набережной. Это, несомненно, отпугнет всех чаек и… Аркадия Пустякова. Благодарю.

Григорий мысленно выдохнул. Подношение было принято благосклонно, если не считать привычную дозу сарказма.

Варвара Семеновна поспешно предложила чаю. Все пересели за круглый стол. Начались светские беседы. Игнатий Петрович пытался говорить о скачках, путая имена лошадей, их владельцев и наездников, Григорий — о красотах Волги, мысленно сравнивая их с гневными глазами Анны, Анна — саркастично о преимуществах местных луж перед морскими волнами. Напряжение то и дело зависало над столом как пар, исходящий от горячего самовара.

Все спас забавный случай. Рыжий кот Белосветовых, Васька, вечно голодный и обиженный, решил, что желтый зонтик — это гигантская враждебная птица. С диким воплем он прыгнул со спинки дивана прямо на зонт, который Анна, не став сворачивать, неосторожно оставила у кресла. Раздался треск шелка, порванного когтями пушистого хулигана. Дыра в ткани стремительно разрослась. Кот, провалившийся в нее, застрял — половина наружи, половина под зонтом. Не видя ничего под целой тканью зонта, он с воем пронесся по гостиной, таща на себе, зонтик-калеку. Хаос случился отменный! Варвара Семеновна вскрикнула, Игнатий Петрович попытался поймать кота и чуть не упал со стула, Анна… Анна расхохоталась. Звонко, безудержно, закрыв лицо руками.

Григорий, сначала ошарашенный, увидев ее смех — искренний, веселый, преображающий лицо — не удержался и тоже рассмеялся. Он смеялся над абсурдом ситуации, над желтым зонтиком, над вареньем, которое опрокинул Игнатий Петрович, над собственным смущением. И в этом смехе, казалось, исчезла стена между ними.

— Кажется, Васька не оценил ваш подарок, господин Зареченский, — сквозь смех проговорила Анна, вытирая слезы.

— И, кажется, теперь мы квиты. Ваша трость — моя лужа. Мой кот — ваш зонтик.

— Признаю поражение, сударыня, — улыбнулся Григорий, ловя ее взгляд.

И добавил, в тайне боясь отказа.

— Может, в качестве перемирия вы покажите мне настоящие красоты Беловодска? Без луж и агрессивных зонтиков? Я слышал, здесь есть старая мельница с привидениями. В последнее время все в Петербурге увлекаются мистицизмом. Мистические проявления в моде, хотелось бы блеснуть рассказом по возвращении.

Варвара Семеновна, замерла с немым восторгом. Дело шло на лад!

Анна пообещала показать. И пообещала начать именно с мельницы, если уж слава об этой провинциальной достопримечательности дошла до столичного гостя.

⁕ ※ ※ ⁕ ♥ ⁕ ※ ※ ⁕

⁕ ♥ 2 ♥ ⁕

Старая мельница на окраине Беловодска действительно считалась «нечистым» местом. Она стояла в стороне от жилья, у самого берега, пересыхающего в летний зной рукава реки. Вокруг, под июньским солнцем, буйствовала жизнь: луга пестрели ромашками и клевером, воздух гудел от пчел и других летающих насекомых, листва прибрежных ив казалась изумрудной на контрасте с речной водой.

Сама мельница, почерневшая от времени и влаги, была местом запустения и разрухи. Ее каменные стены частично обрушились и покосились, окна зияли пустыми глазницами, а уцелевшие ставки висели на одной петле. Колесо, заросшее тиной и водорослями, намертво застыло в заиленном русле. Его деревянные лопасти почти превратились в труху. Узкая тропинка, ведущая к поросшему крапивой и лопухами двору, казалась единственной связью с окружающим миром.

Говорили, там внутри бродят призраки мельника и его жены. По слухам, хозяин мельницы закопал перед смертью клад, а жена, мучимая жадностью, убила мужа во сне. Григорий, человек рациональный, просил Анну привести его туда скорее для экзотики, чем из веры в легенды. Анна же, выросшая на этих страшных историях, восприняла его просьбу как вызов — совсем не страшно, и мыслей тревожных не возникает при виде этого мрачного, хоть и залитого летним солнцем, места.

— Вы верите в привидения, господин Зареченский? — спросила она, осторожно переступая через камни выпавшие из кладки стены и разбросанные по всему двору.

— Верю только в призраки нераскрытых дел и пустых казенных ящиков, — парировал он, галантно поддерживая ее за локоть.

— Скучно! — заявила Анна.

— Вот я верю! Особенно в тех, кто стучит по ночам… в бубен! Ой! Кто это там?!

Она нарочно вскрикнула, указывая в темный провал обвалившейся стены дома.

Григорий инстинктивно рванулся вперед, защищая ее, и… провалился щегольскими ботинками в грязь. Выбираясь, он уронил шляпу. Анна, покатываясь со смеху, «помогала» ему, отпуская при этом комментарии: «Видите, призрак не одобряет ваше неверие! Он требует дань в виде шляпы!».

Побродив вокруг полуразрушенной мельницы и заглянув в темные провалы окон бывших хозяйственных построек, они не нашли никаких следов призраков или иных запредельных сущностей. Перед тем как отправиться обратно в поместье Белосветовых, они присели на заросший мхом валун на берегу. Вода у мельницы стояла темная, местами покрытая зеленоватой ряской. Где-то у противоположного берега вблизи корней старых ив плескала рыба, нарушая звенящую тишину. Григорий, все еще без шляпы, чувствовал себя не коллежским советником, а мальчишкой, попавшим в переделку.

И вдруг это ощущение — ветер в непокрытых волосах, легкий стыд от испачканных ботинок, вызвали в нем давно забытую память. Яркую, как вспышка магния во время фотографирования.

Петербург. Лето. Ему лет четырнадцать. Он только что отчаянно дрался с уличными мальчишками за Охтинским перевозом, те дразнили его за чересчур «благородный» вид. В итоге он остался без картуза, с разбитой губой, в мятой и испачканной грязью куртке. Шел домой понурый, готовясь к неминуемому выговору от отца, и от стыда и злости готов был провалиться сквозь землю.

И вот он повернул с Гороховой на Малую Садовую и увидел у входа в знаменитую кофейню Бернарда группу девиц. Очевидно, воспитанниц Смольного института, гуляющих с классной дамой. Среди них он сразу заметил одну. Высокую, стройную, в простом, но изящном платье, с лицом невероятной, почти неземной одухотворенности. Она что-то смеясь говорила подружке. В этом смехе было столько жизни, что Григорий замер на месте, забыв и о разбитой губе, и о грязной одежде, и о потерянном картузе.

Их взгляды встретились на мгновение. Ее большие серые глаза скользнули по его растрепанной фигуре. В них не было ни насмешки, ни брезгливости, только легкое, мгновенное любопытство. Потом классная дама сделала замечание, и девушки, словно стайка птиц, скрылись в дверях кофейни. Он так и остался стоять на тротуаре, с бешено колотящимся сердцем, с внезапно нахлынувшим чувством, которого никогда прежде не знал. Это была первая любовь, и от того — вечная.

— Вы что, увидели призрака? — голос Анны вернул его в настоящее.

Он обернулся, глядя в ее смеющиеся, полные жизни глаза, на солнечные зайчики в ее волосах, на клочок паутины, что прилип к рукаву ее платья.

— Нет. Никаких призраков. Просто... хорошее воспоминание.

Анна посмотрела на него с улыбкой, явно понимая больше, чем он сказал.

— Пойдем уже, а то мои папенька с маменькой забеспокоятся, куда это мы пропали.

Они пошли обратно по тропинке. Григорий шел и чувствовал, как прошлое и настоящее сплетаются в нем в единую, прочную и удивительно гармоничную нить.

⁕ ※ ※ ⁕ ♥ ⁕ ※ ※ ⁕

В другой раз Анна решила научить Григория «искусству ничегонеделанья». Она провела его по узкой, петляющей между кустами сирени и жасмина тропинке в глубину тенистого сада к реке. В самом укромном уголке, между двумя особенно раскидистыми яблонями, висел старый, потертый гамак из плотного полотна.

— Вот, — торжественно объявила Анна, указывая на это ложе, — высшая форма провинциального блаженства. Гамак. Варенье. Ложка. И полное отсутствие мыслей о казенных сметах. Пробуйте!

Григорий, привыкший к жестким креслам канцелярий, скептически посмотрел на тряпичное ложе, подвешенное на веревках, врезавшихся в кору деревьев. Он осторожно снял сюртук, под которым обнаружился строгий жилет и белоснежная, безупречно накрахмаленная рубашка. С явной неуверенностью он улегся в покачивающуюся глубину гамака. Анна вручила ему банку малинового варенья, где целые ягоды плавали в густом, темно-рубиновом сиропе, и большую деревянную ложку, выточенную из березового чурбачка. Через минуту гамак, не выдержав его веса и неловкого движения при попытке зачерпнуть варенье, резко перевернулся, отправив Григория в мягкую траву, а варенье прямиком на безупречно белые рукава рубашки. Густое малиновое месиво растекалось по тонкому полотну. Анна, не в силах сдержаться, хрюкнула от смеха, прикрыв рот ладонью.

— Философия провинции, господин столичный! Главное — отдаться моменту! И варенью! Или оно воздаст вам само! — выдохнула она сквозь смех.

Григорий, сидя в траве под сенью яблонь с огромным малиновым пятном на рубашке, смотрел на ее смеющееся, залитое солнцем лицо, слушал этот самозабвенный смех, и думал, что никакая опера в «Мариинке» не доставляла ему такого чистого, безотчетного удовольствия. Он взял упавшую ложку, зачерпнул варенья прямо из банки, лежащей на траве на боку, и отправил в рот. Сладкий насыщенный вкус разлился по языку и нёбу.

— Вкусно, — заявил он просто, вытирая подбородок тыльной стороной руки.

— И… философично, — добавила Анна, все еще улыбаясь.

⁕ ※ ※ ⁕ ♥ ⁕ ※ ※ ⁕

Аркадий Пустяков не собирался сдаваться. Весть о том, что столичный чиновник ухаживает за Анной, а сплетни в Беловодске распространялись со скоростью парохода, привела его в ярость. Распалив себя еще больше мысленными образами гуляющей влюбленной парочки, он совсем потерял голову. И погожим летним днем явился к Белосветовым. Наряженным по последней моде в новый костюм невообразимого лилового цвета и с громадным букетом полевых цветов, щедро сдобренных… лопухами.

— Для натуральности, Анна Игнатьевна! Нынче в столицах это модно, — заверил он обескураженную барышню.

Одарив Анну букетом, Аркадий ринулся в атаку.

— Ангел мой! — возопил он, падая на одно колено и протягивая букет.

— Слухи о вашем столичном поклоннике терзают мое сердце! Он — мимолетный мираж! Я же — вечно ваш! Позвольте запечатлеть поцелуй на вашей божественной ручке!

Он схватил ее руку и, громко чмокнув, попытался задержаться, слюнявя пальцы и продвигаясь губами к запястью. Анна, как мысленно обещала матери, действовала молниеносно. Толстый том «Войны и мира» (подарочное издание, в кожаный переплет) очень вовремя оказался на столике рядом. Свободной рукой она аккуратно подняла его и прицельно уронила Аркадию на ногу. Точно, на лакированный носок его ботинка.

— А-А-АР-Р-РХ! — вырвалось у мужчины.

Он отпустил ее руку и запрыгал на одной ноге.

— Что вы… Ой! Толстый?! Весомо!

Анна захлопала ресницами.

— Ой, простите, Аркадий Степанович! — воскликнула она с наигранным ужасом.

— Я просто хотела предложить вам почитать для успокоения чувств! Вы так взволнованы! Не угодно ли присесть? — Она любезно подвинула стул… прямо на его больную ногу.

Аркадий, присесть не захотел. Хромая и ругаясь под нос, он ретировался. На пороге гостиной он столкнулся с Григорием, приглашенным на обед. Увидев Анну с невинным видом, том Толстого на полу, хромающего Пустякова, Григорий едва сдержал смех. Ухажер-неудачник, злобно зыркнув на соперника исподлобья, поспешил удалиться.

— Сударыня, вы ведете военные действия? — спросил он, поднимая книгу и кладя ее обратно на столик.

— Обороняюсь от провинциального Наполеона, — парировала Анна, поправляя лопух, нагло выпирающий из подаренного букета.

— Видите, даже книга вступила в бой. Эффективно, правда?

— Блестяще, — восхищенно сказал Григорий.

— Прямо как ревизия казенных сумм. Только с большим изяществом.

⁕ ※ ※ ⁕ ♥ ⁕ ※ ※ ⁕

Но как бы ни были хороши обеды и прогулки, Григорий приехал в город не отдыхать, а работать. Его настойчивые вопросы о поставках леса, ценах на гвозди, провиант и отчетности пристани не остались незамеченными. Местный исправник, человек туповатый и чересчур подозрительный, получил от купца Таратыгина увесистый кошелек и намек: «Столичный-то наш гость больно любопытен. Не шпион ли? Вроде, копает ни под кого-то конкретно, а словно вынюхивает что-то. Бумаги то официальные представил? Нет… от я чувствую, не чисто с ним». Исправник подумал, подумал, вспомнил как в соседнем уезде случилось громкое дело с «заграничным гостем», который задавал слишком много вопросов на оружейном заводе.

Григорий и Анна мирно кормили уток у пристани, мужчина шутливо объяснял Анне разницу между казенной и вольной чайкой, на что Анна весело смеялась. В этот самый момент к ним подошел исправник в сопровождении двух унылых городовых.

— Господин коллежский советник Зареченский? — бухнул исправник, выпячивая грудь с бляхой.

— Имею к вам деликатное дело. По подозрению в шпионаже в пользу… — он понизил голос до драматического шепота, — …Турции! Шпионите за нашей пристанью? За баржами? Прошу проследовать для дачи объяснений!

Анна ахнула. Григорий поднял бровь. Над ними пролетела чайка и громко, издевательски, крикнула. Разведка в пользу Турции… в захолустном Беловодске? За чем и кем тут следить? За чайками?

Вопросы повисли в воздухе, смешавшись с криком все той же чайки, которая, казалось, теперь выступала главным свидетелем обвинения. Абсурд ситуации достиг апогея.

Анна замерла, широко раскрыв серо-голубые глаза — не от страха, а от возмущения и нелепости положения. Григорий же, к удивлению исправника и городовых, не проявил ни гнева, ни испуга. Уголки его губ дрогнули в едва уловимой усмешке.

— Шпионаж? За чайками и баржами Беловодска?

Григорий медленно вынул из внутреннего кармана сюртука конверт из плотной желтоватой бумаги. Его движения были спокойными и плавными. Из конверта он достал лист с гербовой печатью. Мужчина сунул его под нос подошедшему.

— Любопытная версия, господин исправник. Особенно учитывая, что моя командировка санкционирована лично Его Превосходительством министром финансов. И касается она весьма прозаических злоупотреблений при поставках казенного леса через местную пристань для ремонта этой самой пристани. Спекуляцию на провианте. Купцом Таратыгиным, например.

Он бросил имя как незначащую деталь — наугад, но заметил, как побледнел исправник. Вид гербовой печати, имя министра и фамилия Таратыгина (который явно не поделился с исправником всей правдой) подействовали магически. Исправник начал заикаться, оправдываться, вилять, городовые неловко переминались с ноги на ногу. Григорий, сохраняя ледяную вежливость, милостиво принял извинения, намекнув, что дальнейшие помехи в его работе могут быть истолкованы… неверно.

Анна наблюдала за сценой, затаив дыхание. Происходящее пробудило в ней странную смесь эмоций: стыд за трусость жандармов, которые дрожали перед взглядом Григория, и едва сдерживаемый смех от их жалкого отступления. Но главное — она впервые увидела его настоящим. Не как галантного кавалера или неловкого гостя, а как сильного, умного человека, умеющего поставить на место. Это было… притягательно. И это восхищало. Заставляло сердце биться чаще.

Когда исправник пошатнулся на скользких досках пристани и едва не грохнулся в воду, Анна прикусила губу. Он козырнул и поспешно ретировался со своей «свитой». Анна не смогла сдержать улыбки.

— Итак, вы не турецкий шпион. А просто… гроза местных воров? — спросила она.

Григорий медленно повернулся к ней. Легкая улыбка ещё играла на его губах — привычная, светская маска. Но в глазах...

Она разглядела там усталость. Будто он годами носил на плечах невидимый груз, и сейчас на мгновение позволил ей увидеть его тяжесть.

— Просто человек, который слишком долго видел, как «ржавеет и рассыпается» честность, сударыня, — ответил он тихо.

Ветер с Волги подхватил его слова, смешал с криком чаек.

В его голосе не было прежней легкости, он звучал глухо и устало. Анна неожиданно представила, как эти руки в тонких перчатках сжимают не трость, а рукоять меча, отбиваясь от невидимых врагов.

Щемящее тепло разлилось у неё под рёбрами. Не сочувствие — нет. Внезапное понимание, что перед ней не просто «столичный красавец», а «воин», человек для которого слова «долг» и «честь» полны смысла. Впервые он позволил ей увидеть трещину в своем столичном лоске.

— Тогда, нужно стараться починить то, что ржавеет, — неожиданно тихо ответила она.

⁕ ※ ※ ⁕ ♥ ⁕ ※ ※ ⁕

После случая с исправником что-то изменилось. Их прогулки стали длиннее, спокойнее. Юмор оставался. Не обошлось без падения в цветущий куст, когда Григорий попытался сорвать для Анны цветок с верхней ветки. Попытка Анны научить его печь знаменитые беловодские пирожки, закончилась сгоревшим в духовке противнем и бегством в гостиную под тихий смех кухарки Арины.

Теперь их беседы стали мягче, а паузы между словами — значительнее.

Они говорили обо всем и ни о чем. Анна рассказывала о своей «провинциальной тоске», о желании поехать к морю, о смешных и грустных историях Беловодска, даже вскользь о своем страхе так и остаться «перезрелой невестой». Григорий слушал, как никто не слушал ее прежде. Он не перебивал, не осуждал, не предлагал банальных утешений. Его внимательные, темные глаза ловили каждую эмоцию на ее лице. А затем неожиданно он начал говорить сам. Не о делах, не о Петербурге, а о Елене.

Он говорил скупо, с большими паузами, глядя куда-то вдаль, на медленную волжскую воду. О болезни, которая так быстро сожрала его молодую жену. О своей беспомощности. О годах, прожитых в холодной пустоте, заполненной только работой. О чувстве вины, которое грызло его, как та самая ржавчина честность.

— Я думал, что чувства — это роскошь, которую я больше не заслуживаю, Анна Игнатьевна. Что сердце мое окаменело вместе с ее могильной плитой, — прозвучали его слова однажды вечером, когда они сидели на том самом старом причале, где все началось.

Луны не было, только звезды и отражение их огоньков на черной воде. Анна молчала. Ее сердце колотилось. Она чувствовала его боль как свою собственную. И впервые поняла, что ее «бунт против судьбы» — детский каприз по сравнению с его тихой скорбью. Она протянула руку и осторожно, почти не дотрагиваясь, положила ее поверх его руки, лежавшей на влажном дереве скамьи.

— Окаменелости не плачут, Григорий Петрович. И не смеются так, как смеялись вы над желтым зонтиком и вареньем на рукаве, — прошептала она.

Это был не сарказм. Это было признание. Признание в том, что она видит его боль, но видит и то живое, что пробилось сквозь камень.

Он вздрогнул от ее прикосновения. Его пальцы сжались под ее ладонью. Он повернулся к ней. В темноте его глаза казались бездонными. Он медленно поднял свободную руку и провел кончиками пальцев по ее щеке — легкое, почти невесомое прикосновение, от которого по ее коже пробежали мурашки.

— Анна… — просто произнес он ее имя.

И в этом одном слове было столько: смятения, надежды, страха, благодарности. У нее перехватило дыхание. Они смотрели друг на друга в темноте, разделенные сантиметрами и целой пропастью прошлого, нерешительности и внезапно нахлынувшего чувства, которое уже нельзя было назвать просто симпатией или интересом. Зазвонили колокола вечерней службы в далекой церкви. Звук плыл над водой, чистый и печальный. Григорий резко отдернул руку, словно обжегшись.

— Поздно… Вам пора домой, — сказал он глухо, вставая.

Стена вернулась на место. Но теперь она была тоньше и прозрачнее. Анна видела тень за ней — тень его страха перед новой болью, перед возможностью снова потерять.

⁕ ※ ※ ⁕ ♥ ⁕ ※ ※ ⁕