Чародей и Чудовище

Глава 1. День рождения

Каждый день весны по-своему особенный: вот колючая белизна снега уступила нежной белизне подснежников, вот зазвенел первый ручей, вот затанцевали в воздухе бабочки, вот вернулись из Африки быстрокрылые ласточки...

Но для Марты Ораниен один из весенних дней был особеннее прочих — день, когда она появилась на свет.

Марта пребывала в той счастливой поре, когда каждый прибавляющийся год возраста означает радость и новые возможности. Так было и на сей раз: её ждали не только гости, поздравления, подарки, но и взаправдашний танцевальный вечер. Устроенный отцом — почтенным книгоиздателем господином Ораниеном — в честь её Дня рождения.

Впервые Марта была достаточно взрослой, чтобы танцевать наравне со всеми на вечере, предваряющем будущие балы, как весна предваряет лето!

Возможность танцевать — прекрасна. Возможность танцевать с избранным кавалером — бесценна. С замиранием сердца Марта гадала: успеет возвратиться из долгой отлучки или нет? Придёт или нет? Пригласит или?..

Господин, занимавший её помыслы, и впрямь обладал редким танцевальным талантом: к его ногам словно были приделаны невидимые крылья — так легко он ступал, так воздушно кружился. Многие господа предпочитали величавый полонез, грациозную аллеманду или степенный гросфатер, но только не он: полька, мазурка, джига, контрданс — ему по душе были прыткие, весёлые танцы. И был он в них мастером. Пусть этот кавалер не мог похвастать ни высоким чином, ни воинским мундиром, любая из дам была рада встать с ним в пару. Однако ни с одной из них он не танцевал дважды подряд.

Дамы были к нему благосклонны — а дети и вовсе души в нём не чаяли. В его карманах всегда был припасён какой-нибудь подарок: озорник паяц, или смельчак солдатик, или искусно вырезанная из бумаги балерина, или заводная пташка. А иногда он закутывался в чернильно-чёрный плащ, расшитый серебряными звёздами, надевал остроконечный колпак и полумаску, превращаясь в фокусника. И столь велико было его искусство, что детям казалось, будто перед ними не их давний знакомец, а таинственный чужеземный чародей, творивший взаправдашнее колдовство.

Да, в отличие от многих взрослых, он не глядел на детей снисходительно-свысока, не чурался их забав. Вливался в хороводы, и громко считал до трёх, и давал завязать себе глаза, чтобы стать незадачливым Якобом в «Якобе и Мари». А когда Карл — младший брат Марты — подначил других мальчишек его разыграть, господин сам первым и рассмеялся над их шалостью.

В другой раз Карл попросил его починить полученную в подарок от деда дудочку, из которой не удавалось извлечь ни единого благозвучия — наверняка она была сломана! Господин охотно взялся помочь, осмотрел дудочку, повертел в ловких пальцах, поднёс к губам — и заиграл мелодию, от которой ноги детей сами собой пустились в пляс.

— Да ты мастер на все руки, дорогой друг! — хохотнул господин Ораниен.

— Когда-то я мечтал стать музыкантом, — со смущённой улыбкой признался господин.

Музыкантом он не стал, его стезёй сделалась наука: был он естествоиспытателем и астрономом. Хотя сплетники поговаривали, что он алхимик и что прямо у него дома устроена не только мастерская, где он в часы досуга создавал удивительные игрушки, но и зловещая лаборатория, куда он никогда никого не пускал. Впрочем, никаких доказательств тому не было. Господин Ораниен называл подобные слухи о друге вздором, равно как и то ли сплетню, то ли шутку о том, что однажды тот изготовил куклу в человеческий рост, да такую искусную и прекрасную, что кто-то из городских юношей принял её за живую девушку и немедленно влюбился.

Уж господину Ораниену наверняка было виднее: он был дружен с этим господином много лет. Изначально они сошлись на почве пристрастия к грильяжу из китайских орехов — что только не сближает людей! Почти сразу, к обоюдному удовольствию, выяснили, что окончили один университет, пусть и разные курсы наук в разные годы. И что оба высоко ценили средневековое зодчество, и что оба следили за новостями музыки, и что оба когда-то пробовали силы в живописи, и что... Словом, это была дружба, благословлённая судьбой. Господин Ораниен даже попросил друга стать крёстным своего сына Карла.

Карл, едва обучившись говорить, принялся болтать без умолку — и громко звал: «Крёстный, поглядите на парад моих драгунов! Крёстный, смастерите мне дракона! Крёстный, зачем вам эти острые крючки, и что вы делаете ими в часах?! Крёстный, почините моего верного скакуна!»

Крёстный то, крёстный сё. Марта, бывшая лишь немногим старше Карла, сама не заметила, как вслед за братом стала звать этого господина крёстным — тем более что по молодости лет запиналась на его фамилии. С тех пор она выросла, но привычка осталась. Правда, теперь Марта называла его крёстным лишь в мыслях. А вслух обращалась к нему так же, как все: господин Турмерфледер.

У самой Марты был не крёстный, а крёстная — госпожа Патенфе. Однако была она далеко-далеко: за время, минувшее с крестин, успела во второй раз овдоветь и в третий раз выйти замуж. Супруг увёз её в роскошной карете, запряжённой шестёркой белых коней; с тех пор крестница и крёстная ни разу не виделись. Впрочем, после того как Марта овладела грамотой, они состояли в переписке.

Меж тем господин Турмерфледер жил на соседней улице и часто заходил проведать семейство Ораниенов. Когда не был в очередном отъезде. Он много путешествовал, и невозможно было угадать, когда он уедет и когда возвратится. Вот и сейчас он без малого год как отсутствовал, приглашённый читать курс лекций в далёком университете. Неужели он пропустит День рождения Марты? Две недели назад господин Ораниен получил от друга письмо, сообщавшее, что тот завершил все дела и готовился отбыть домой. Но успеет ли?..

Наконец день, с которым было связано столько надежд и волнений, настал.

Первым Марту поздравил Карл — любивший опережать всех везде и во всём (за исключением учёбы). Недаром он грезил о судьбе полководца: вскочить на горячего коня, громовым голосом скомандовать наступление, ринуться в бой! Многие юные господа в его возрасте убирают в шкафы и чуланы игрушечных солдатиков, деревянные сабли, лошадок-скакалок — не на ночь, а навсегда. Отдаются новым увлечениям. Посвящают время новым заботам. А затем становятся кто доктором, кто зодчим, кто поэтом, а кто и подзаборным пьяницей. Самого Карла ждала юридическая стезя, как было принято в семье: кузен, дядья, дед и многие прочие родичи изучали право, становились судьями, советниками суда, а самый выдающийся из Ораниенов дослужился до одного из высших чинов в министерстве юстиции. Как весомо это звучало, какую респектабельную жизнь обещало! И раз за разом выслушивая доводы родных, Карл покорился им. Но лишь внешне; а в душе его ещё жила мечта о ярком мундире и славных сражениях.

— С Днём рождения, сестрица! — Карл выбросил руку вперёд так резко, словно в ней был разящий меч, а не букет нежно-розовых цветов.

— Благодарю, — растроганная Марта обеими руками подхватила букет, почти ткнувшийся ей в нос.

Господин Ораниен обычно дарил дочери конфеты и книги. Любимейшими у неё были книги сказок: как увлекательно было их читать, какими красочными и волшебными были в них картинки! Однако на сей раз отец, посовещавшись с матерью, решил преподнести жемчужное ожерелье: всё-таки Марта входила в пору, вскоре ей предстояло дебютировать на балу, а там и... Какие уж тут детские сказки?

Подарком от госпожи Ораниен стало платье: мать и дочь вместе заказали его умелой портнихе, и к сегодняшнему празднику оно было готово, воздушное, голубое, будто небо, омытое первым весенним дождём.

Но ещё более ясно-голубыми были глаза Марты, своим цветом напоминавшие незабудки. Милая девочка с каждым днём всё явственнее становилась прелестной девушкой.

***

Каждый новый день был длиннее предыдущего — но ни один не мог длиться бесконечно. Солнце закатилось, город накрыла вечерняя тьма.

Зажглись свечи, и одновременно вспыхнули их зеркальные отражения, умножая сияние. Заблестели украшения, и хрусталь, и начищенные полы. Распахнулись двери зала. Праздничный вечер в доме Ораниенов начался.

Ах, сколько гостей! Все подруги Марты: Клерхен, Гретхен, Патхен, Хильда, а вместе с ними кузина Ленора. Нарядные, как куколки, и весёлые, как рассветные пташки.

Прибыли и другие родственники. А также друзья семьи.

Словом, танцевальный вечер почтили присутствием все приглашённые... Кроме одного. Кроме крёстного.

Не настолько просторным был зал в доме семьи Ораниенов, чтобы кто-либо мог в нём скрыться или затеряться. И уж тем более немыслимо было представить, чтобы крёстный прибыл — но не подошёл поприветствовать и поздравить.

Однако вопреки всем доводам рассудка взгляд Марты продолжал блуждать по залу. Искать человека, которого не было.

Поток поздравлений иссяк, украшенные лентами коробки и свёртки были вручены, гости с хозяевами закончили обмениваться новостями и слухами.

Приглашённый пианист сел за инструмент, рядом с ним приготовились играть два скрипача. Пришло время танцевать.

Вдруг в дверях показался ещё один гость. Тот, которого Марта почти отчаялась дождаться. Крёстный!..

Как всегда, невзирая на праздник, во всём чёрном, словно дрозд или падре. Лишь сорочка с шейным платком да парик были белыми.

Да, по сей день, не обращая внимания на новые веяния, крёстный носил старомодный парик с косичкой. Он не был в этом одинок, ту же верность традициям хранил, к примеру, дед Марты и Карла, бывший уже в преклонных летах, тяжело опиравшийся на трость и трубно чихавший от нюхательного табака, который всегда держал при себе в золочёной табакерке. Но в том-то и дело, что парики сделались уделом пожилых господ; отец Марты и Карла ничего подобного не носил, хоть и превосходил крёстного летами.

Отставал от времени и неизменный редингот крёстного. Да и манеры, цветисто-вычурные, были словно из прошлого века. Карл пару раз за спиной у крёстного передразнивал его поклоны и расшаркивания. Лучше бы всерьёз поучился у него учтивости!

Чем старше становился Карл, тем больше отдалялся от своего крёстного: фокусы стал называть шарлатанством (что, впрочем, не мешало ему заворожённо за ними наблюдать), изготовление игрушек — ребячеством. Последнюю подаренную игрушку — крохотного смешного тролля, выпрыгивавшего из коробочки, — Карл и вовсе почти сразу сломал, да так и бросил.

Марта, напротив, чем дальше, тем больше тянулась к крёстному: его доброта согревала её, его причуды казались милыми и выделявшими среди всех. Его никто не назвал бы изысканным красавцем: был он невысок, худощав, начисто лишён аристократической надменности. Зато лицо его было удивительно живым, взгляд — ласковым, а широкий рот — всегда готовым к улыбке.

И нрав его был тёплым и жизнерадостным, крёстный ничуть не казался погружённым в неизбывную скорбь, а потому почти никто не верил слухам о том, что его угольно-чёрные одежды — знак траура по умершей возлюбленной. Наверное, никакой возлюбленной вовсе не было. Уж наверняка не было ни жены, ни детей — по крайней мере, он ни разу о них не упоминал, как и о прочих родственниках; лишь однажды обмолвился, что у него подрастает племянник, который скоро переедет к нему.

Ни о чём из этого Марта не вспоминала, завидев долгожданного гостя. Она вообще затруднилась бы сказать, о чём думала: её мысли запрыгали и сумбурно перемешались, как рассыпанные на пол бусины.

Меж тем крёстный широкими шагами прошествовал к хозяину и хозяйке дома, экспрессивно поприветствовал их и — по его размашистым жестам это было понятно даже со стороны — расписался в своих сожалениях касаемо опоздания.

А затем его взор обратился к Марте.

И свечи будто засияли ярче, а камин — разгорелся жарче.

Однако крёстный не поспешил к ней, не улыбнулся ей. Он замер, и на его лице отразилось изумление. Причём не радостное.

Но он быстро опомнился и отдал должное этикету:

— Драгоценная Марта, счастлив нашей встрече! Позволь поздравить тебя...

На свет показался ларчик, красивейший из всех, какие она когда-либо видела. Тонкие завитки серебра складывались в причудливые ветви и листья; эмаль распускалась цветками, каких не бывает на свете; цветные стёклышки пропитывались светом и словно сами испускали свет.

Крёстный протянул Марте ключик столь миниатюрный и ажурный, что он сам по себе мог бы стать подарком, чудным украшением. Затаив дыхание, Марта вставила ключик в замок, провернула... и ларчик оказался не просто ларчиком. Это была музыкальная шкатулка! Заиграла серебристо-хрустальная мелодия, крышка сама собой отворилась, и глазам предстала фея, прекрасная как принцесса и искусная как балерина. Она не вращалась на одном месте в бесконечном фуэте — она скользила по поверхности стеклянного пруда между белоснежных фарфоровых кувшинок. Из чего были сделаны её платье, как бы собранное из сливовых лепестков, и прозрачные крылья, даже предположить было нельзя, столь тонко они были сработаны.

Казалось, подобное чудо невозможно сотворить руками — можно лишь увидеть в волшебных грёзах.

Марта никак не могла отвести взгляд от феи-плясуньи. Гости, заинтересованные подарком, подошли, разглядели и на все лады стали восхищаться мастерством крёстного.

А сам он смотрел только на Марту. Смотрел не весело и не польщённо, а почему-то печально, будто был недоволен подарком или собой:

— Нет, нет... — пробормотал он.

А затем на что-то решился. И потянулся рукой за пазуху... нет, к кармашку для часов. И снял с цепочки один из брелоков — выглядевший точь-в-точь как корона, однако столь маленькая, что даже не всякой кукле пришлась бы впору.

Крёстный протянул корону Марте:

— Прими и эту безделушку в память обо мне. Надеюсь, тебе она подойдёт и принесёт счастье.

Трудно было представить, как крохотная корона может Марте подойти. Не брошь, не подвеска... Разве что попробовать надеть её как колечко?

Но иной вопрос был гораздо важнее:

— В память о вас? Как, неужто вы, едва возвратившись, намереваетесь вновь нас покинуть?

— Ах, нет! — замахал руками крёстный. — По крайней мере, не в ближайшее время. Надеюсь. Дело вот в чём: я наконец нашёл то, что искал. Хоть и вовсе не там, где вёл поиски.

Порой слова крёстного трудно было разгадать. Непочтительный Карл и вовсе за глаза называл их белибердой. Однако Марта слишком уважала крёстного для того, чтобы заподозрить в его речах отсутствие смысла, а потому решила думать, что смысл там есть, просто она пока не может его постичь.

Но даже если бы она захотела расспросить подробнее, то не смогла бы:

— Позвольте мне иметь удовольствие пригласить вас на танец, очаровательная кузина, — склонился в поклоне подошедший кузен Николас.

Крёстный тоже поклонился Марте — принося извинения за то, что покидает её. И направился приглашать её кузину Ленору.

Подавая руку Николасу, Марта тепло улыбнулась ему, ничем не показывая, что предпочла бы встать в пару с другим кавалером. Ну ничего, уж на следующий-то танец!..

Однако когда музыка стихла и Николас проводил Марту к тому месту, откуда её пригласил, крёстный по досадной случайности оказался на противоположной стороне зала. И вдобавок склонился перед госпожой Ораниен.

— Не подаришь ли танец своему отцу? — господин Ораниен решил станцевать с дочерью.

Крёстный танцевал легко, ловко, охотно — но не с ней. Раз за разом Марта ожидала приглашения от него. Раз за разом её ожиданиям не суждено было сбыться.

Вот музыка стихла. Настало время всем отдохнуть, подкрепить силы ветчиной, холодными цыплятами и прочими закусками, а также абрикосовым мармеладом, вялеными вишнями, марципановыми конфетами, орехами и шоколадом.

Марта была увлечена беседой с подругами и не позволяла себе глядеть в сторону крёстного слишком часто. Оттого едва не упустила миг, когда он стал затейливо кланяться её родителям. Кланяться на прощание.

— Как, вы уже уходите? — Марта протянула к нему руки, когда он подошёл проститься и с ней.

— Увы, я вынужден. Если бы я мог... — он не докончил фразы.

Чтобы не выдать своего огорчения — или хотя бы не сделать его явным для всех, Марта опустила взгляд.

И удивлённо моргнула. Здесь, в светлом праздничном зале, тени сжимались, бледнели, испуганно бежали от сияния свечей. Но только не тень крёстного — она была чернее всех. Длиннее всех. И словно тянулась к Марте, ползла по полу к ней.

Крёстный взмахнул рукой, отгоняя невесёлые мысли или нечто иное. Тень, повторяя его движение, тоже махнула — но из-за темноты ли тени, из-за быстроты ли движения, вместо руки у неё почудилось крыло.

Крёстный, всегда ласковый и весёлый, теперь выглядел совсем потерянным. И торопящимся — словно если он не покинет дом семьи Ораниенов как можно скорее, случится что-то дурное.

Ничего не оставалось Марте, кроме как проститься с человеком, которого она долго ждала, но так и не дождалась.

Глава 2. Тень и фея

После танцевального вечера Марте могли бы сниться танцы. Пригожие кавалеры. Приятные подарки. Да хоть белые лебеди из книги, которую она любила с детства и решила полистать перед сном!

Но вместо всего этого Марте снилась она сама. В её собственной спальне. Где всё было точь-в-точь как когда она погружалась в дрёму...

Или нет. В дальнем углу, у самого пола — или под полом? — послышались незнакомые звуки: ш-ш-ш, с-с-с. Словно сильный сквозняк влёк по полу шуршащую ленту. Или что-то ползло само. Подползало всё ближе к постели.

Ночь темна. Но то, что выросло у изножья кровати, было ещё темнее. Чёрная-чёрная тень стояла недвижно, глядела на Марту несуществующими глазами. А затем потянулась к ней — длинным, неровным... крылом?

Впору было закричать от страха! Или швырнуть в тень хоть чем-нибудь. Однако Марта онемела и лежала ни жива ни мертва. Будто зловещая тяжесть навалилась на неё, пригвоздила своим весом.

Тёмное крыло дотянулось до её щеки. Касание оказалось лёгким, почти невесомым. И холодным. Может, это всё же был обман зрения либо причуды сквозняка?

Тень подошла — подползла — ближе.

Тень... Такая была у крёстного минувшим вечером! Что если это не сквозняк и не монстр, а господин Турмерфледер?

Сердце Марты забилось быстро-быстро. Не от страха.

А тень была уже у изголовья. Протянула к Марте вторую руку-крыло. И стала наклоняться.

Ни глаз, ни носа, ни рта — мрачное нечто, у которого были лишь очертания да темнота. Однако Марта каким-то чутьём угадала, что теперь тень хочет не смотреть на неё, а...

Если бы у тени были губы, то они замерли бы на расстоянии вздоха от шеи Марты. А затем быстрым отчаянным движением приникли бы к белой коже, под которой пульсировала горячая кровь.

***

Наутро Марта проснулась так поздно, что госпожа Ораниен, обеспокоившись, пришла в комнату дочери.

— Вставай, милая! Вчерашний день тебя утомил, я понимаю. Однако скоро пробьют часы, вот-вот будет подан завтрак, и отец с братом голодны; не будем же заставлять их ждать!

— Ах, матушка... — пролепетала Марта сквозь окутывавший её кокон дрёмы.

И вдруг, резко вспомнив, схватилась за шею.

Но под её ищущими пальцами не оказалось ни ран, ни запёкшейся крови, ни каких-либо иных следов.

Следующим движением Марта схватилась за живот. Не в поисках, а от боли. Той боли, которая сопровождает каждую превратившуюся из девочки в девушку.

— Вероятно, оно и к лучшему, что господин Турмерфледер не придёт сегодня, — покачала головой госпожа Ораниен, когда мать и дочь, управившись со всем необходимым, спускались к завтраку.

— О чём вы, матушка? — мысли Марты витали далеко, но имя крёстного привлекло её внимание.

— Неужели ты забыла или он не сказал тебе? Вчера господин Турмерфледер, принося извинения за то, что столь рано нас покидает, обещался зайти наутро. Однако настал новый день — и что же? Прибыл не господин Турмерфледер, а покаянная записка от него: он-де вынужден срочно уехать и потому, к своему глубочайшему сожалению, не имеет возможности нанести нам визит. Что за человек... — госпожа Ораниен вновь качнула головой, без малейшего осуждения, а с умилённым удивлением.

Господин Турмерфледер был не только крёстным её сына и почти-крёстным её дочери, но и верным другом её мужа, а впоследствии и её самой. Пусть ему недоставало лоска и светскости, зато он был добр и честен, неистощим на выдумки и обаятелен на свой особый чудаковатый лад.

***

Стоило ли удивляться тому, что за завтраком Марте кусок в горло не лез? А если совсем начистоту, у неё на весь день пропал аппетит.

Зато возникли вопросы, обилие вопросов, множившихся как мыши в увешанной колбасами кухне.

Куда уехал крёстный? И отчего так внезапно? Да и вчера почему ушёл раньше прочих гостей? Почему так странно глядел на Марту при встрече, будто впервые её увидев? Откуда эта затаённая печаль в его добрых зелёных глазах? Отчего он, когда-то запросто подхватывавший Марту на руки, теперь вовсе её не касался, словно боясь, что она стеклянная и разобьётся в его руках? Может быть, потому что она уже не маленькая Марта, а молодая госпожа Ораниен, почти сравнявшаяся в росте и стати со старшей госпожой Ораниен? Но матери он целовал руку, а ей — нет. И мать он пригласил на танец, а её — нет!

Марта огорчённо прикусила губу, борясь с сама не зная каким чувством. И постаралась вернуться к вопросам.

Что означал неожиданный для него самого подарок — маленькая золотая корона? А его странная тень в танцевальном зале — Марте почудилось, или тень правда тянулась к ней? А тень ночью — сон или?..

А главное — когда крёстный вернётся, чтобы все эти вопросы можно было ему задать?!

***

Ночью Марта готовилась ко сну со смутным предвкушением. Томление наполняло грудь. Кто-нибудь другой мог бы страшиться новой встречи с тенью — но Марта почти надеялась на оную.

И в то же время чувствовала, что тень несёт в себе угрозу и тайну. Что лучше бы с ней не встречаться.

Дабы успокоиться, Марта поставила на прикроватный столик музыкальную шкатулку — драгоценный подарок крёстного. Вновь зазвенела хрустальная мелодия. Вновь затанцевала чудесная фея. Движения её были теми же самыми — да и как они могли быть иными? На семнадцатом круге Марта выучила их наизусть.

Но вдруг музыка зазвучала звонче. И её мотив изменился. Изменился и танец феи: не только темп — вращения стали иными! Да и сама фея... С каждым мигом она становилась всё больше и больше.

Что будет, если фея вырастет совсем большой, ударится головой о потолок или, чего доброго, проломит крышу и перепугает добропорядочных горожан?

Этого не случилось. Фея выпорхнула из шкатулки на пол. Рост её замедлился, а затем вовсе прекратился. Теперь фея была ровней Марты.

— Приветствую вас, госпожа фея, — поздоровалась Марта как хорошо воспитанная девушка.

Фея, точь-в-точь как прима-балерина городского театра во время оваций, грациозно опустилась в реверансе на одно колено:

— Счастлива встрече с вами, принцесса!

— Что? Здесь какая-то ошибка...

— Нет-нет, никакой ошибки! Не ваша ли это корона?

Корона? Ах, и впрямь! Рядом с музыкальной шкатулкой лежала корона, такая золотая и такая блестящая, что сияла даже в темноте. Та самая, которую подарил Марте крёстный. Только теперь она не была крохотным брелоком, а увеличилась так же, как выросла фея.

Или это Марта уменьшилась?

Как бы то ни было, корона очевидно пришлась бы ей впору. Вот только...

— Это корона крёс... господина Турмерфледера, — развела руками Марта. — Он подарил мне её позавчера.

— Раз подарил — значит, теперь она ваша! Пойдёмте же, очаровательная принцесса, принц Зигфрид ждёт во дворце, мечтая познакомиться с вами.

Насколько Марте было известно, принцами её милой родины в то время были Его Высочество Фридрих Вильгельм, Его Высочество Вильгельм и Его Высочество Карл. А никакого Его Высочества Зигфрида в королевской семье не было.

Но помилуйте, вряд ли волшебная фея звала её в Берлинский дворец! К тому же фея вышла из музыкальной шкатулки, подаренной крёстным, — значит, следовало довериться ей и отправиться навстречу неведомому принцу.

И всё же Марта ощутила смутное беспокойство:

— Успеем ли мы возвратиться до утра?

— Не извольте сомневаться! Путь не близкий, однако и дороги не обыкновенные. Ежели вы торопитесь, принцесса, мы отправимся в волшебную страну самой короткой дорогой — хоть и, возможно, не самой изысканной.

Сказав так, фея нежно взяла Марту за руку и повлекла за собой. Налево и вниз. Не ко входной двери дома семьи Ораниенов, как сперва подумала Марта, а в гостиную. К старинным напольным часам, увенчанным резной фигуркой, изображавшей сову.

Ох и нагнала страху эта сова как-то раз! Марта, тогда ещё совсем малышка, заинтересовалась, что крёстный чинил в часах. Стоило ему уйти, она подбежала к ним, потянулась к стеклянной дверце, за которой висели гири и качался маятник... И вдруг сова — деревянная, неживая! — распахнула кошачье-жёлтые глаза и зашипела-захрипела-заухала: «Ух-трик! Ух-трак! Придёт срок — получишь знак! А пока — такой ответ: тебе сюда дороги нет!»

Марта никому не рассказывала о том случае. Да и сама забыла о нём — почему-то воспоминание выветрилось из головы. А теперь вернулось. Подстёгнутое всеми творившимися в последние дни — точнее, ночи — странностями.

Дороги нет...

Фея ступала бесшумно, звуки её шагов где-то потерялись. Её крылья и глаза мягко светились в темноте.

На голове Марты сияла корона. А в душе расцветало незнакомое, чудное чувство.

Дорога открылась.

Две стрелки соединились, указывая ввысь. Полночь. Однако часы не начали бить. Размеренное покачивание маятника стало замедляться.

— Пора! — шепнула фея, когда маятник вновь отклонился в сторону — и замер.

Марта не поместилась бы в часах, даже когда была ребёнком. Она знала это наверняка: её брат, когда ему было четыре года, попробовал залезть внутрь. Кончилось это тем, что он оцарапался и набил себе шишку, а к пострадавшим часам понадобилось опять призывать крёстного, под руками которого не только возникало небывалое, но и исцелялось сломанное.

Однако фея ловко юркнула в распахнутый шкафчик, обогнула замерший маятник, обернулась, маня за собой.

И Марта, зажмурившись, шагнула внутрь часов.

...лишь для того чтобы открыть глаза на залитой солнечным светом благоуханной лужайке, где цвели одновременно нарциссы, фиалки, анемоны, гиацинты, крокусы, маки, тюльпаны и — уж совсем неожиданно для весны! — левкои, хризантемы, георгины. Были там и розы, совсем без шипов; были и шипы, совсем без роз. А какие там порхали бабочки! Таких Марта не видела ни разу в жизни, даже на самых красивых и волшебных картинках.

Фея тоже глядела на бабочек, но не восхищённо, а задумчиво:

— Пусть наша волшебная страна невелика, всё-таки ни самый лёгкий из запряжённых бабочками корабликов, ни самый быстроногий из оленей не доставят нас ко дворцу так быстро, как вам надобно... Ах, я знаю, знаю! — фея захлопала в ладоши и засмеялась. — Драгоценная принцесса, мы не поплывём, не поедем и уж конечно не пойдём — мы полетим! Прошу вас, следуйте за мной и ни в коем случае не отставайте!

Легко сказать. Фея даже не бежала — она подпрыгивала и взлетала. Марта едва поспевала за ней.

Но и в такой спешке Марта изыскивала возможности глядеть по сторонам. Смотреть, обонять, осязать — и бесконечно удивляться.

Когда они перепрыгнули ручей, такой прозрачный, что могло показаться, будто воды в нём вовсе нет — кабы она не журчала звонкой песнью, Марту овеяло прохладой, веселившей душу и придававшей сил.

Когда вбежали в рощу диковинных деревьев с ещё более диковинными плодами (может, они были родом из Африки? Или аж из самого Китая?), Марта ощутила аромат, похожий одновременно на апельсиновый, земляничный, ревеневый и какой-то совсем незнакомый, сладкий с освежающей кислинкой.

Когда огибали исполинский дуб, она услышала целый хор, словно в древесной кроне собрались все птицы, какие только есть на свете, и все они свистели, чирикали, рокотали, пищали, журчали, щёлкали, трещали одновременно — причём ничуть не мешая друг другу, а сплетая свои разнообразные голоса в одну прекрасную песнь.

Когда миновали древний камень на распутье, от которого разбегались во все стороны прямые дороги и витиеватые тропки, Марте и вовсе почудился запах, какой исходил порой от крёстного... то есть от игрушек, которые он мастерил. Тёпло-терпкий запах древесной стружки, ярких красок, глянцевого лака, нагретого металла. Это было уж совсем необъяснимо.

Преодолев перелесок, фея остановилась. И Марта лишилась дара речи.

Представшие их взору растения можно было бы сравнить с отцветшими одуванчиками: гладкие стебли, увенчанные светлыми шарами. Только здешние одуванчики были в сотни раз больше обычных. И их шапки были не общностью пушинок, а пузырями — наподобие тех, какие возникают, когда тщательно намываешься душистым мылом.

Фея оценивающе осмотрела чудные растения — если это были растения — и подала Марте руку:

— Вон тот кажется достаточно созревшим. Поспешим же, принцесса, пока он не улетел без нас!

Не успела Марта и глазом моргнуть, как затрепетали прозрачные крылышки феи, и та вспрыгнула-взлетела вместе с Мартой к одному из пузырей. Внутрь пузыря. Прозрачные стенки пропустили их и сомкнулись вновь.

Пузырь задрожал, запульсировал — и оторвался от стебля. Начал набирать высоту.

— Южный ветер обещал нам подсобить, так что мы скоро долетим до королевского дворца, — фея лучилась довольством. — И вы наконец встретитесь с принцем, несравненная принцесса.

Марта отвлекалась от разглядывания стенок пузыря, которые переливались всеми оттенками, какие она только знала. И даже теми, какие не знала. Отвлеклась и от размышлений о том, насколько прочны эти стенки. И уж тем более постановила не смотреть вниз, под ноги, туда, где проплывали то пышные, то острые кроны деревьев. Проплывали далеко-далеко и быстро-быстро.

— С принцем... Но зачем Его Высочество желает меня видеть?

— Как издавна заведено, — фея усмехнулась, — прекрасный принц должен встретить прекрасную принцессу. Иначе как ему сражаться в её честь, становиться королём, да и вообще жить на свете? Ах, поглядите, уже виднеются башни королевского дворца!

Марта посмотрела туда, куда указывала фея, и аж заморгала от блеска: башни казались сделанными то ли из драгоценных каменьев, то ли из разноцветных стёклышек, то ли из чего-то ещё столь же яркого, блестящего и красивого.

— К востоку, поглядите, владения хозяина гор, — бодро продолжала фея. — К западу — обитель морского царя...

Но внимание Марты привлекли не горы и не море, а тёмная-тёмная и густая-густая зелень неподалёку от дворца. Лес. Древний и мрачный, а не те светлые рощицы, которые Марта с феей миновали ранее.

— А что это за лес? Там кто-нибудь живёт?

Фея сделалась похожа на лампу, в которой задули свечу:

— Это… просто лес. Нет, там никто не живёт — слишком уж он неприветливый, сплошь буреломы да топи. Туда и не ходит никто — и правильно... Ой, принцесса, дозвольте мне поправить оборки вашего платья, они самую чуточку смялись!

Платья? Марта так увлечённо глазела по сторонам, что совсем не обращала внимания на себя. И лишь теперь увидела, что на ней белела не ночная сорочка, а великолепное платье, в сравнении с которым её славный деньрожденный наряд показался бы лохмотьями нищенки. А на ногах вместо домашних туфель блестели дамастом и бриллиантовыми пряжками изумительные туфельки, какими не побрезговала бы сама королева.

Ах, видел бы её сейчас крёстный!

Марта вспыхнула от этой мысли и торопливо заговорила об ином:

— Уважаемая госпожа фея, я крайне вам признательна. И прошу простить мне невольную бестактность: за всеми неожиданностями и чудесами этой ночи я позабыла справиться о вас.

— Да и рассказывать-то почти нечего, — улыбнулась фея, по-прежнему не спеша называть своего имени. — Я уроженка этих мест, имею честь служить фрейлиной Её Высочества. Меня попросили проводить вас — и я в меру своих скромных сил выполняю поручение.

— Кто попросил?

— Его Высочество.

— Тот самый принц?

— Нет-нет, не он, а... О, вот мы и прилетели!

Добрый южный ветер и впрямь расстарался на славу: пузырь, в котором они путешествовали, стал замедляться, снижаться — и в итоге опустился перед королевским дворцом. Едва коснувшись земли, тут же лопнул, оставив в воздухе аромат сладости и свежести, напоминавший сразу о сочных грушах, озорных карамельках и свежевыстиранных белоснежных простынях.

Весь дворец был таким же многоцветным и блестящим, как увиденные издалека башни. Даже ещё красивее: высокий, нарядный, расписанный золотом, увитый цветами.

И фея повела Марту прямо к нему.

Глава 3. Прекрасный принц

— Сейчас вы увидите принца... Ах! — фея оборвала саму себя и присела в глубоком реверансе.

Марта, ещё не понимая причин, последовала её примеру.

Сквозь лучи солнца проступила тёмная фигура. Навстречу фее и Марте вышел господин в изумрудно-зелёном плаще. И с длинными кудрями цвета пепла или мышиной шёрстки. Марта подумала было, что на голове у него старомодный парик, но когда господин приблизился, поняла, что ошиблась: волосы были его собственными. И в волосах этих не запутался солнечный свет, а сияла корона, сделанная из чистейших бриллиантов. А ещё этот господин был...

— Господин Турмерфледер?.. — неверяще прошептала Марта.

Но нет, глаза обманули её лишь на мгновение. Сходство меж коронованным господином и крёстным было несомненным, прямо-таки поразительным. Однако взгляд зелёных глаз господина был строже, его движения были величественнее. И от него вовсе не ощущалось того тепла, которое наполняло грудь Марты каждый раз при виде крёстного. Напротив, от господина веяло холодом.

— Так-тик-так, неужели та самая принцесса? — он пристально глядел на неё.

Марта замешкалась с ответом: да разве ж она принцесса? Вдобавок неведомая «та самая».

— Истинно так, Ваше Величество! — воскликнула фея. — По указанию Его Высочества мне выпала честь стать её проводником — и вот она здесь.

«Ваше Величество»? Ах, значит, это был король. Не принц. Марта неожиданно ощутила огромное облегчение.

Но всё-таки, откуда принц узнал о ней, почему пригласил её?

— Рад видеть вас здесь, принцесса, — король одарил её едва заметной улыбкой. — Жаль только, на моём месте не стоит сейчас мой непослушный сын, с которым вам и надобно встретиться. Эй, рыцарь! Куда опять запропал принц Зигфрид, чем он занят?

Тот, кого он назвал рыцарем, почтительно приблизился. И оказался юношей едва ли намного старше Марты. Однако он ничем не походил на знакомых ей молодых людей: наряд его, пусть без доспехов, был взрослым и воинским, кожа была оливковой, а волосы — такими чёрными и блестящими, что отливали синеватой зеленью. К тому же выражение лица было суровым не по годам, чему особо способствовали нахмуренные густые брови.

— В последний раз, когда я видел Его Высочество, он сидел с Её Высочеством в беседке розария и был занят тем, что держал на вытянутых руках пряжу, которую Её Высочество сматывала в клубок. Однако навряд ли он до сих пор там: на мой призыв возобновить упражнения Его Высочество отговорился тем, что ему срочно нужно наведаться к Утиному пруду, — ответил рыцарь после поклона.

Король тяжко вздохнул:

— Что ж, проводи нашу гостью-принцессу к принцу — где бы тот ни находился.

Рыцарь поклонился и протянул руку, чтобы Марта могла опереться. Кабы он этого не сделал, Марта почти наверняка отстала бы от него в пути: столь быстрыми и широкими были его шаги. На неё он при этом не обращал внимания, будто её тут вовсе не было.

Общество феи было несравнимо приятнее: она была чарующей, как музыка, волшебной, как сказка, сладкой, как сахарная куколка. Однако фея в первую очередь была фрейлиной принцессы, а потому, лукаво улыбнувшись на прощанье, удалилась — видимо, направилась к своей госпоже.

Принц и впрямь обнаружился близ пруда — судя по плававшим там белым уткам и жёлтым утятам, несомненно Утиного. Белокурый юноша бегал взапуски с прелестной златовласой девушкой и заливался смехом.

— Его Высочество принц Зигфрид, Её Высочество принцесса Эрика, — сухо сообщил рыцарь.

А Их Высочества, заметив, что их беззаботное уединение нарушено, остановились, переглянулись и, придя к молчаливому согласию, чинно направились навстречу рыцарю и Марте.

Оба ясноглазые, с нежным румянцем и со светлыми волосами, завивавшимися блестящими колечками. Удивительно похожие меж собой. Брат и сестра.

Однако принц был, пожалуй, на пару лет старше принцессы. И на год-другой старше Марты.

— Ваше Высочество! — голос рыцаря звучал не с мягкой куртуазностью и не с робкой почтительностью, а с отрывистой сердитостью. — Вновь вы манкируете обучением мастерству меча, вместо того предаваясь легкомысленным увеселениям!

Ничуть не гневаясь на непочтительность рыцаря, не досадуя и не удивляясь, принц ласково ему улыбнулся:

— Мой друг, я высоко ценю твоё рвение — и благодаря тебе достиг вполне сносных результатов в воинском искусстве. Однако не каждый же день должен полниться звоном клинков — порой нужнее звон смеха, и воды, и птичьего пения... Особенно когда день столь прекрасен, как нынче.

— Как раз нынче вы воистину превзошли себя, — не утихомиривался рыцарь. — Пропустили не только урок фехтования, но и церемонию встречи принцессы!

Вот теперь принц удивился. Его взгляд перепрыгнул на Марту. Взгляд не радостный или хотя бы благожелательный, а озадаченный и... испуганный?

Но принц не был бы принцем, если бы не умел вести себя с принцессами:

— Тысяча извинений, принцесса! Возможность встречи с вами была столь похожа на несбыточный сон, что я и сейчас не вполне верю в её реальность. Вы прекрасны, как волшебнейшая из грёз! — и он склонился в изысканном поклоне.

Марта присела в таком же глубоком реверансе, как перед королём, — самом глубоком из всех, какие она только знала. В конце концов, при встрече с особами королевской крови невозможно перестараться с учтивостью; а вот недостараться — возможно, и этого бы ничуть не хотелось.

— Когда вы изволите приступить к упражнениям, Ваше Высочество? — нетерпеливо осведомился рыцарь.

— Постой, дух воздуха, остановись, кудесница!

Принц, принцесса, Марта и даже хмурый рыцарь обернулись в ту сторону, откуда донёсся голос, исполненный надежды, отчаяния и любовного томления. А там... Там бежал второй принц Зигфрид. Точное отражение первого, стоявшего перед Мартой (она на всякий случай быстро глянула: да, он не исчез, по-прежнему был рядом). «Кудесницей» же оказалась фея, не просто убегавшая от него, а улетавшая. Её прозрачные крылышки быстро-быстро трепетали, озаряя её опаловым сиянием. Впрочем, она не поднималась достаточно высоко и не улетала достаточно далеко для того, чтобы сделаться абсолютно недосягаемой для своего преследователя.

— Дантмелис! Айринена... — укоризненно воскликнула принцесса Эрика.

Второй принц, столь увлечённый феей, что не видел никого, кроме неё, запоздало заметил собравшееся на берегу пруда общество. И явственно смутился.

А фея, как ни в чём ни бывало, опустилась с небес в поклон перед своей госпожой:

— Ваше Высочество, наконец-то я вас нашла!

Марта почувствовала, что у неё уже в глазах рябит от беготни и двойников.

Однако спустя ещё пару минут упражнений в куртуазности ситуация прояснилась: принц Дантмелис оказался младшим братом-близнецом принца Зигфрида. И будущим чародеем! Пусть он не наследовал трон, зато наследовал титул главного звездочёта, гадателя и мага. Но не от отца-короля, а от дядюшки, который, в свою очередь, был младшим братом-близнецом Его Величества.

Да сколько же здесь близнецов?!

— Но зачем вы послали за мной, Ваше Высочество? — обратилась Марта к принцу Зигфриду, продолжая попытки уложить в голове происходящее.

В его взгляде вновь промелькнула растерянность. Впрочем, сразу сменившаяся доброжелательностью. Жемчужные зубы принца блеснули в улыбке, которая сделала его светлые черты ещё мягче, у него появилась милая ямочка на щеке:

— Боюсь, произошла некая путаница, принцесса. Я не посылал за вами — к моему глубокому сожалению, до сего дня я вовсе ничего о вас не знал! Нашим знакомством я всецело обязан Его Высочеству...

Тут Марта окончательно запуталась в Их Высочествах и ощутила, что её накрывает пелена тумана. Ничего не ясно... ничего не слышно... ничего не видно...

Глава 4. История о чудовище

...луч света!

Марта заморгала, заслонилась рукой. И не сразу поняла, что одета не в роскошное платье, а в самую что ни есть заурядную ночную сорочку. Да и находится не в парке волшебного дворца, а дома. В своей постели.

Выходит, чудеса минувшей ночи были всего-навсего сном?

Марта потянулась к прикроватному столику, схватила музыкальную шкатулку, провернула ключик. Открылась крышка, заиграла серебристая музыка, затанцевала крохотная фея. Игрушечная. Не живая.

Марта мотнула головой, дивясь причудам сновидений.

Но стоило ей это сделать, как донёсся — или почудился? — вплётшийся в волосы призрачный запах цветов, фруктов и леденцов...

Да к тому же в теле ощущалась усталость, будто ночью Марта оббежала весь город по крепостной стене, а не мирно спала. Может, на самом деле и не спала?

— О чём задумалась, маленькая мечтательница? — добродушно поинтересовался господин Ораниен за завтраком.

— Если о Фридрихе, то выкинь из головы: не забывай, он помолвлен, — фыркнул Карл.

Фридрих? Какой ещё Фридрих?

Ах да, так звали одного из сыновей друзей семьи, и он дважды приглашал её на танец позавчера вечером.

Подумать только, всего-навсего позавчера! А казалось, это было так давно.

— Я задумалась, куда столь внезапно уехал господин Турмерфледер, — ответила Марта, стараясь сохранить в тайне свои странные сны.

И слегка покраснела.

— Да с ним вечно так, — отмахнулся Карл. — И на одном месте ему не сидится, и со временем он не дружит, и появляется-исчезает как ему заблагорассудится. Словно с луны свалился...

— Поуважительнее к своему крёстному, молодой человек, — одёрнула сына госпожа Ораниен. И участливо обернулась к дочери:

— Наш дорогой господин Турмерфледер — человек науки, а таковым порой присуща некоторая, эм-м-м, непредсказуемость. Понимаю, досадно, что он так неожиданно ушёл с твоего праздника и вынужден был отменить утренний визит. Но не волнуйся, он вскорости возвратится или, по крайней мере, пришлёт нам весточку, я уверена.

Трудно поверить во что-нибудь плохое. Зато во что-нибудь хорошее — несравнимо легче. И отраднее. Марта со всем пылом своей души поверила словам матери.

***

Прошло несколько дней. Ожидание не ослабевало. Ничто не менялось.

Разве что Марта стала меньше времени проводить в гостиной, а если и оказывалась там, то держалась подальше от напольных часов. Особенно после наступления темноты.

Ночами она подолгу ворочалась без сна. Что если вернётся зловещая тень? Этого следовало бы бояться, но Марта почти жаждала её увидеть. А что если вернётся чудесная фея? На это следовало бы надеяться, но Марта не могла. И ни разу больше не открывала музыкальную шкатулку.

Разумеется, фея — не то же самое, что жуткое подкрадывающееся нечто. Кто вообще боится фей? Марта и не боялась. Однако где фея — там и волшебная страна, а возвращаться туда пока не хотелось: отчего-то не покидало ощущение чуждости, неправильности, совершающейся ошибки. Разве могла Марта быть той самой принцессой, которую ждал принц? Вовсе она не принцесса. Да и он никого не ждал — по крайней мере, не ждал её.

Но крёстный подарил ей музыкальную шкатулку с плясуньей феей, крёстный отдал ей золотую корону...

Перед мысленным взором Марты соткался образ крёстного, тепло улыбавшегося, протягивавшего ей руку.

Милый образ дрогнул и изменился. Похолодели глаза, потемнели-удлинились волосы, взметнулся за спиной изумрудно-зелёный плащ.

Ах! Могло ли такое быть? Король волшебной страны был так похож на крёстного. Принц Дантмелис говорил, что у них есть дядюшка-чародей. А фея сообщила, что проводить Марту её попросил Его Высочество, но не принц Зигфрид. Что если... Да нет, даже подумать смешно. Но всё же: что если крёстный — брат короля, принц волшебной страны?

Сердце Марты забилось так, как не билось при виде юного прекрасного принца Зигфрида. Руки сами собой прижались к высоко вздымавшейся груди.

Теперь она захотела — нет, не вернуться в волшебную страну. Она захотела увидеть крёстного. Захотела ещё сильнее, чем прежде. Увидеть его, поговорить с ним — скорее!

Желание Марты сбылось на следующий же день. Услышав из передней знакомый голос, она сперва не поверила своим ушам, а затем поспешила навстречу визитёру, преисполненная радостного изумления.

Воистину было чему радоваться! Крёстный возвратился так скоро — а ведь порой его путешествия затягивались на многие месяцы. Господин и госпожа Ораниены сами отбыли с визитом к друзьям буквально полчаса назад; а Карл с учителем пока не возвратились из библиотеки. Можно ли было представить случай удачнее?

Крёстный сердечно поприветствовал Марту, нежно пожал протянутые к нему руки.

Но не склонился к её руке, нет.

Был он, как и всегда, одет во всё чёрное. Его голову венчал неизменный светлый парик. Но сейчас, глядя на тёмные брови крёстного, Марта впервые задумалась, были ли у него такие же мягкие серые кудри, как у короля...

Постойте-постойте, она собиралась спросить совсем не это!

А он, ожидая чего-то, всё глядел на неё добрыми усталыми глазами. Такими усталыми, словно он давно не спал.

— Ваше Высочество... — решилась Марта.

Крёстный покачал головой:

— Время, когда я был принцем, давно прошло.

— Так значит, вы и впрямь брат короля волшебной страны! И... — она вспомнила о судьбе, уготованной принцу Дантмелису, младшему из принцев-близнецов, — ...чародей?

Казалось, на крёстного ещё сильнее навалилась усталость, придавила невидимой невыносимой тяжестью:

— Нельзя оставаться принцем вечно. Старший принц в один прекрасный день становится королём; младший — становится чародеем. Так заведено.

Его голос пропитала печаль. Марта никак не могла взять в толк, почему:

— Отчего вы грустны? Разве не чудесно это — творить волшебство?

— Видишь ли, милая Марта, чародеи королевства из поколения в поколение бьются над неразрешимой магической проблемой. Не имея возможности оставаться в волшебной стране, мы странствуем по свету, ищем ответа у чужестранных мудрецов, у небесных светил, у вездесущих ветров, у древних растений... Без особого успеха, увы!

— Что же это за проблема? Могу я хоть как-нибудь вам помочь?

Крёстный посмотрел на Марту так, словно ему хотелось сказать «нет». Однако вместо этого он проникновенно ответил:

— Да! Лучшее, что ты можешь сделать, — вернуться в волшебное королевство!

Марта вздрогнула. Крёстный заметил её смятение — и настал его черёд удивляться:

— Ты побледнела... Неужто тебе не пришлись по душе тамошние чудеса и красоты? В волшебном королевстве ты могла бы жить счастливой жизнью принцессы, там тебя ждут безмятежное благополучие, добрая магия, верные друзья, прекрасный принц — это ли не воплощённая мечта?

Про отчизну крёстного Марта не могла и не хотела сказать ничего дурного. Зовя её туда, он желал ей добра, дарил невероятнейшую возможность.

Но...

— Вы тоже переедете в волшебную страну?

На ясное лицо крёстного набежала тень:

— Рад бы, да не могу: мои изыскания в этом мире крайне далеки от завершения. Вдобавок мне нужно встретить и обучить Дантмелиса, дабы он освоился здесь и продолжил то, что не окончу я. Но пусть тебя это не огорчает! Ты чудесная девушка, и все в королевстве полюбят тебя! Мой брат Вильгельм устроит пышный бал в твою честь и подарит тебе одного из речных коней, которых пригнал морской царь, они умеют галопом мчать по волнам, а в их зелёных гривах цветут водяные лилии. Моя племянница Эрика будет вместе с тобой ткать северные сияния — она редкая искусница и, хоть слегка застенчива, всегда мила и нежна. А уж мой племянник Зигфрид!..

Наверное, что-то в лице Марты переменилось, потому что крёстный осёкся. Его брови выгнулись дугой, а затем опустились:

— Марта...

— Вы во всём правы, — быстро проговорила она. — Знакомство с вашими уважаемыми родственниками — огромная честь, невероятное счастье; и хоть мне довелось пробыть в их обществе совсем недолго, я прониклась к ним самыми светлыми чувствами. И красоты волшебной страны не оставили бы равнодушным даже черствейшего из людей. Но... но... я не готова связать с волшебной страной свою судьбу.

Тиканье старинных часов сделалось оглушительно громким, оно прямо-таки стучало по слуху. Потому что осталось единственным звуком в гостиной.

— Прошу тебя, — голос крёстного, когда наконец раздался, был глухим и смутным, — дай Зигфриду шанс. Верно, слишком короткой, слишком случайной выдалась ваша встреча! Если бы он, как подобает, явился в этот мир и достойно показал себя при более возвышенных обстоятельствах, то произвёл бы на тебя несравнимо лучшее впечатление. К прискорбию, по молодости лет он не осознаёт всех обязательств, накладываемых его положением.

Тут крёстный запнулся и продолжил совсем иным тоном:

— ...однако его поведение можно извинить мягкостью натуры и вполне естественной робостью юноши перед прелестной девушкой. Пусть Зигфрид не столь решителен, как его отец в своё время, он несомненно добр, честен и благороден. А также хорош собой. Настоящий сказочный принц. Если кто под светом солнца и луны достоин тебя, ненаглядная Марта, то только он!

В пылу страстных уверений никто из них двоих не заметил мига, когда их руки соединились, пальцы переплелись. Крёстный спохватился первым и отдёрнул руки, будто обжёгшись.

— Здесь какая-то ошибка, — прошептала Марта. — В волшебной стране меня звали принцессой — а я никакая не принцесса. И принц Зигфрид не питает ко мне нежных чувств.

— Уверяю тебя, никакой ошибки нет! Любой мужчина из королевской семьи способен узнать истинную принцессу, когда увидит её пред собой. Ту, которая сможет войти в волшебную страну — и сможет там остаться. Ту, которая сможет составить счастье принца. Ту, которая сможет стать прекрасной дамой, во имя которой принц сразится с чудовищем. Мои предшественники угадали по звёздам, прочли по знамениям, что прекрасной дамой не сумеет стать ни одна уроженка волшебной страны — лишь чужестранка. Причём отнюдь не любая — лишь та, при виде которой пронзит грудь обжигающая вспышка, пронесётся перед глазами чудесное видение, послышится издалека чарующая музыка. Такую девушку нельзя будет не заметить, нельзя будет забыть, все порывы и помыслы обратятся к ней. Много я путешествовал, ища её везде и всюду; а оказалось, мне вовсе не нужно было уезжать. Эта девушка — ты, Марта.

Слова крёстного были прекрасны. И ужасны. Теперь Марта уж совсем не могла представить себя рядом с принцем Зигфридом. Но именно этого крёстный от неё и ждал...

— Если и так, ничто из вами сказанного не произошло с принцем Зигфридом. Я очутилась в волшебной стране, когда он и не знал обо мне.

— Дядьям не впервой устраивать судьбу племянников. Хотя обычно племянники проявляли больше деятельного участия, — не удержался он от заочного укора принцу.

Судьбу племянника. Не свою судьбу. Неужто крёстный и впрямь был скорбящим вдовцом, не желавшим более сближаться ни с одной женщиной?!

Не могла же Марта спросить такое о нём. Тогда она сказала о себе:

— Мне очень жаль, господин Турмерфледер, но я не смею принять оказываемую мне честь. Принц Зигфрид воистину средоточие добродетелей, однако я не питаю к нему сердечной склонности, а потому недостойна стать его прекрасной дамой.

— Марта!.. — крёстный вновь порывисто подался ей навстречу. Но почти сразу совладал с собой. Помолчал. И продолжил заверения:

— Нет никого достойнее тебя. А без прекрасной дамы принц не может сразиться с чудовищем.

Марта вспомнила принца Зигфрида. Его невинную весёлость, его мягкое миролюбие. Его смятение, когда он узнал, что она — явившаяся к нему принцесса.

— Но что если принцу не по душе оружие, турниры, сражения? Насколько мне показалось, ему по нраву пасторальные забавы, а не мастерство меча.

Глаза крёстного сверкнули зелёным огнём. Чуть ли не впервые в жизни Марта увидела его сердитым. И догадалась, что дядюшка крепко недоволен племянником.

— Зигфрид обязан знать: это не турнир ради славы, золота, развлечения — это смертный бой, долг будущего короля! Если принц не сразится с чудовищем, когда придёт срок, — кто знает, какими будут последствия, какую силу оно наберёт?..

Марта ахнула и прижала ладонь ко рту.

Крёстный замолчал. На мгновение смежил веки. Когда он вновь открыл глаза, зелёный огонь в них угас — осталась лишь усталость. И горечь.

— Прости, я не хотел тебя напугать. Не бойся: ни тебе, ни Зигфриду, ни королевству не грозит беда. Если всё будет сделано как должно. Даже если ты пока не готова обратить свой взор на Зигфрида, молю, выслушай меня: я расскажу тебе о нашей судьбе. О нашем проклятии.

Как она могла отказать крёстному в такой просьбе?!

Он, ободрённый её молчанием, продолжил:

— Издавна заведено: когда приходит срок, старший принц во имя прекрасной дамы выходит на бой против чудовища. Явление чудовища неизбежно. Но и победа над ним предначертана! Так всегда было. Так будет и на сей раз. Представь, какой пир после этого закатит король, сколько радости будет повсюду! В небе огненными цветами распустятся фейерверки — и продолжат цвести всю ночь; на центральной площади раскинутся цветные шатры, в одном будут все возможные и невозможные сладости, в другом — напитки из Лимонадной реки, Апельсинового озера, Шипучего колодца, а в третьем, самом чудесном, будут выступать циркачи — творить танцующий вихрь нетающих снежинок, и плясать с саблями, и показывать дрессированных барашков, и...

— Но сперва принц должен убить чудовище? В одиночку? — обещания чудес пропали впустую, их полностью заслонило сочувствие к принцу Зигфриду.

Мальчишески весёлая улыбка, озарившая лицо крёстного во время рассказа о радостях и чудесах, угасла:

— Против чудовища всегда выходят двое: принц и чародей. Но именно принц должен нанести решающий удар фамильным мечом. Моя задача — сделать всё, чтобы ему это удалось.

Сердце Марты пропустило удар.

— Так вы тоже будете сражаться?! Чудовище — проклятье? Можно ли снять, отменить, развеять это колдовство? Или обойтись без битвы? Или?..

Крёстный вздохнул:

— Каждый раз принц побеждает чудовище. И каждый раз, когда следующий принц входит в пору и встречает принцессу, чудовище появляется вновь. Оно полно злобной тьмы, оно не услышит просьб — а если бы даже услышало... Никто не волен изменить судьбу. Все мои предшественники пытались — безуспешно. Я знаю наверняка: чудовище уже пробудилось. Если его не остановить...

Крёстный умолк, совершенно опустошённый. Поникла голова, бессильно повисли руки. Он стал похож на паяца, чьи нити перерезал невидимый кукловод.

То, что Марта сделала далее, она не делала с детства. И нипочём не сделала бы сейчас, если бы полностью, или наполовину, или хотя бы на малую толику владела собой. Но она не владела вовсе.

Букли его парика защекотали ей лицо, а пуговицы его одежд вдавились ей в грудь, когда она обняла крёстного так крепко и так нежно, какими были её чувства к нему.

Худощавый и резвый, он не был высоким — и всё же был выше неё. Но когда она встала на цыпочки, они почти сравнялись в росте.

На краткий миг он порывисто прижал её к себе. И тут же отпустил. Шагнул назад:

— Не расточай на меня свои милости, принцесса, прибереги их для более достойного...

«Нет никого достойнее вас!» — хотела запальчиво воскликнуть Марта. Но не воскликнула.

— Я сделаю всё, что в моих силах, ради победы принца Зигфрида и благополучия вашей страны, — сказала она вместо того. — А пока не могли бы вы рассказать подробнее о чудовище? Каково оно, когда появилось впервые?

— Как пожелаешь. Я расскажу тебе правдивую историю о красавице, принце и чудовище. А эти маленькие друзья мне помогут!

Марта глянула в направлении, куда указывал крёстный, и с удивлением поняла, что он имел в виду игрушки. Те игрушки, которые сам когда-то смастерил и подарил Карлу с Мартой; те, которые родители сочли слишком ценными для детских игр и убрали на верхнюю полку застеклённого шкафа, где хранились фарфоровые статуэтки, стеклянные букетики, эмали тонкой работы и прочие дивные вещицы, которыми дозволено было лишь любоваться.

Крёстный запросто открыл дверцу и выбрал себе трёх помощников: премиленькую пастушку, парного ей пастушка — и летучую мышь.

Марта глядела на игрушки, словно впервые их увидав: наверное, крёстный подарил их, когда она была ещё совсем малышкой, и она привыкла воспринимать их как часть интерьера, не замечать — ведь их всё равно нельзя было взять в руки и рассмотреть поближе.

— О чём я только думал, мастеря этого мышонка? — понурился крёстный, вертя в руках чёрно-серого зверька, угрожающе блестевшего красными бусинками глаз.

Благодаря искусному заводному механизму зверёк мог вращать головой, распахивать пасть, махать крыльями — словом, вести себя как настоящее порождение ночи. Однако Марте, не боявшейся мышей, будь они хоть обычными, хоть летучими, игрушка показалась славной, а не страшной. Тем более что её создал крёстный...

А крёстный, легко войдя в роль сказочника, затеял кукольное представление. Марта неотрывно смотрела на игрушки, оживавшие в его ловких пальцах. И не видела его лица.

***

Итак, давным-давно жила на свете девушка, прекрасная как первый луч солнца, как нежный аромат розы, как лучшая песнь соловья. Едва родившись, она сразу стала невестой принца: её матушка и королева были лучшими подругами и загодя условились поженить своих детей. Да и во всём остальном она была любимицей судьбы: порхала по жизни, смеясь и танцуя. И всяк был бы счастлив станцевать с ней.

Когда пришёл срок, в королевском дворце устроили пышное торжество в честь официальной помолвки молодого принца с предназначенной ему в жёны красавицей. Приглашены были все правители окрестных земель и вод — прибыл даже морской царь в хрустальной карете, более напоминавшей аквариум: была она полностью прозрачна, как льдинка, вместо шторок в ней мягко колыхались водоросли, а под потолком плавали золотые рыбки.

По подземной дороге прикатил на грохочущих валунах хозяин гор.

Явился и лесной король, которого уж много лет никто не видел: был он нелюдим, избегал общества. А ещё он был редкостно хорош собой — по крайней мере, на взгляд ценительниц подобной наружности. Его кожа была бледна как лунный свет, его волосы были черны как ночь, его глаза блестели как изумруды.

Кровь лесного короля была холодна — но сердце было горячо. Едва взглянув на красавицу невесту, он задумал похитить её. И злодейски увёз той же ночью.

Все королевские рыцари бросились в погоню. Но не смогли его настигнуть. Он скрылся в своих лесных владениях, чёрной магией стёр дороги и тропы, заставил разрастись деревья и колючки, натравил на преследователей диких зверей.

Единственным, кто не повернул вспять, был принц-жених. Вопреки враждебным чарам, вопреки мольбам друзей и слуг, он ринулся прямо в лесную чащу, прорываясь сквозь шипы и коряги. И живая стена сразу сомкнулась за его спиной.

Минул день. Минула неделя. Минули месяц, и другой, и третий. Даже самые верные, самые любящие люди почти потеряли надежду. Как вдруг над заколдованным лесом разнёсся рёв, закрутилась тёмная воронка урагана. И всё стихло. А спустя короткий срок из чащи показался принц рука об руку со своей невестой. Он спас её! И сразил короля-колдуна.

Но... Пусть лесной король был повержен, перед смертью он обрушил на соперника страшное проклятье. Принц вновь обрёл невесту — зато потерял отца: не успел принц вернуться во дворец, как старый король исчез неведомо куда, пропал из собственных покоев, будто его ветром развеяло или землёй поглотило. Тяжкий удар для королевства! Все оплакивали утрату. Винили проклятье. И думали, что на этом оно иссякло.

Юноша уехал принцем — а возвратился королём. Он взял в жёны красавицу — и она в тот же миг сделалась королевой. Спустя положенное время у них родились два премилых сына-близнеца. И будущее обещало быть прекрасным и безоблачным... Увы, оказалось, что проклятье лесного короля всё ещё довлело над ними! Когда принцы вошли в пору, из леса выползло чудовище и направилось ко дворцу, суля смерти и разрушения.

Старший принц был не только прекрасен, но и, подобно отцу, отважен, добр, благороден. Схватил легендарный отцовский меч, облачился в крепкий доспех, оседлал быстрейшего скакуна и бросился наперерез чудовищу. И сошлись они в битве один на один. И принц вышел из битвы победителем. Разве что отрубить чудовищу голову не сумел — однако изранил его настолько, что враг обратился в позорное бегство, выжигая всё вокруг себя едкой чёрной кровью.

Чудовище скрылось в лесу и не показывалось более. Юный принц покрыл себя славой, защитил королевство и спустя время стал прекрасным королём. А младший принц, чтобы помогать королевству на свой лад, сделался чародеем.

И у нового короля тоже родились два сына-близнеца. Помня о проклятье и о чудовище, он старшего сына с детства обучал мастерству меча, а младшего отдал своему брату для обучения чародейству.

Прозорливым был новый король! Когда принцы подросли, чудовище объявилось вновь. Но теперь к битве с ним были готовы. Старший принц вышел сражаться, старший чародей вышел вместе с ним: племянник разил мечом, а дядюшка — волшебством. И вместе они одолели чудовище, принц отрубил ему голову, а чародей сжёг останки колдовским огнём на том самом месте, с тех пор прозванном Змеиным полем.

Опасность миновала! Чудовище было повержено, королевство вновь зажило счастливой жизнью.

Однако когда старший принц взял её в жёны свою возлюбленную, вновь у молодой четы родились сыновья-близнецы. Конечно же, к старшему приставили лучших рыцарей для обучения, а младшего усадили за колдовские манускрипты, реторты, телескоп. И не ошиблись. Стоило новому наследнику престола возмужать, как из леса показалось чудовище — будто его и не убивали вовсе...

И всё повторилось. И повторяется до сих пор. Сколько бы дочерей ни рождалось у венценосной четы, сыновей всегда двое, всегда близнецы. Один становится отважным воином и королём; другой — чародеем. И каждому в свой черёд суждено выйти на бой против извечного чудовища.

***

Долго молчала Марта, неотрывно глядя на игрушечного летучего мышонка, в котором ей ещё мерещилось жуткое чудовище.

Молчал и крёстный. Его проворные руки опустились, более не наполняя жизнью неодушевлённые фигурки.

Марта кончиками пальцев коснулась его обшлага — а затем, решившись, накрыла его ладонь своей:

— Я сделаю всё, что вы скажете! Хотя пока, похоже, лишь навлекла беду, — горько прибавила она.

— Нет! — крёстный схватил её руку. — Какую беду могла бы навлечь ты, невинная душа? Немыслимо! Это я и никто иной попросил фею проводить тебя в волшебное королевство, чтобы свершилась встреча принца и принцессы; я делаю и буду делать всё возможное, чтобы предначертанное сбылось, чтобы чудовище вновь было повержено!

— Почему вы говорите о чудовище так, будто оно всегда одно и то же, а не множество разных?

— Потому что некоторым образом так и есть. Они все — порождения тьмы, ненависти, чёрной магии, предсмертного проклятья. Чудовище едино во многих лицах. И неуничтожимо.

— Неужели совсем нет надежды?

— Надежда есть... Но слабая, как огонёк свечи в ураганном ветре. Как ни бились чародеи над этим заклятьем, не так уж много сумели узнать. Что ключ к избавлению нужно искать в этом мире. Что нужна принцесса-чужестранка. И что сильнее ненависти — любовь. Банально и бесполезно, не правда ли? — он невесело усмехнулся. — Уверяю тебя, мы перепробовали всё, что могли. Увы, даже самая горячая любовь принцесс не сумела даровать принцам достаточно силы для того, чтобы победить чудовище раз и навсегда. Одна из найденных в этом мире девушек сама спасла принца — и не единожды! Но и тот принц, пусть победил чудовище, не уничтожил его окончательно.

В передней послышались голоса. Крёстный и Марта одновременно вздрогнули, будто застигнутые за чем-то неподобающим.

— Если ты согласна, если ты готова, о милая Марта, то не спи этой ночью, и я приду за тобой, — быстро прошептал крёстный, глядя ей прямо в глаза. — Чудовище близко, я знаю, я чувствую. Сегодня всё должно решиться.

Во рту у Марты пересохло, и вместо ответа она лишь кивнула.

Крёстный ещё на мгновенье задержал её руку в своей — и отпустил. Его печаль скрылась за широкой улыбкой, с которой он направился приветствовать господина и госпожу Ораниенов.

А Марта так и осталась в гостиной, силясь успокоить неистово бьющееся сердце и глядя на игрушки перед собой. Пастушку, пастушка и летучего мышонка. Красавицу, принца и чудовище.

Глава 5. История чудовища

Всполох молнии, грохот грома! Бушевала стихия — чёрная, лютая гроза, которой ничто не предвещало в минувшем ясном дне.

Во вспышке небесного огня Далия увидела, что за высоким окном не только ярилась природа. Там кто-то был.

Новая молния! И её свет выхватил из тьмы высокую чёрную фигуру. Приникшую к оконному стеклу. А затем прошедшую сквозь, словно вместо стекла была вода.

Далия не закричала от ужаса или гнева. Потому что узнала зловещего гостя. Белое лицо, чёрные волосы, яркие глаза — светившиеся во тьме изумрудным огнём. Ликорис, лесной король.

Они впервые встретились нынешним вечером, на балу в честь помолвки Далии и принца Амаранта. Один взгляд — и искра разгорелась пожаром. Один танец — и всё между ними было решено.

Теперь, ночью, Ликорис чёрным изваянием опустился на колено перед Далией. Припал к её руке, обжёг дыханием и поцелуем.

Ещё жарче были его слова:

— Прогонишь меня — и я уйду. Никогда более не покажусь тебе на глаза, ничем тебя не потревожу. Но если пойдёшь со мной... Эта призванная мною гроза — небесный концерт в твою честь! Гром напугает коней преследователей, ливень сотрёт наши следы — нас никто не сумеет догнать!

И был он так порочен. Так красив.

Вскоре дворец покинули две тёмные фигуры.

Ликорис был не только владыкой леса, но и могучим колдуном. Ураганный ветер он превратил в скакуна, молнией пришпорил его.

И принц Амарант лишился своей невесты.

Конец весны и начало лета стали временем счастья: всё в лесу цвело, пело, благоухало! Всё и все были покорны воле короля Ликориса. А сам Ликорис был покорен Далии.

Однако время шло, и Далия всё чаще задумывалась о том, что вместо золота и драгоценных каменьев у неё теперь серебро паутин, хрусталь ручьёв да бусины ягод; вместо пуховых перин — мхи да листья; вместо друзей и приятелей — дикие звери да птицы. Да Ликорис. Сам, впрочем, подобный не то зверю, не то птице.

Среди колонн древесных стволов, под зелёным сводом их крон Далия скучала по простору и солнцу. День ото дня она становилась бледнее — хоть и не была пока так белолица, как вечно скрывавшийся в тени лесной король.

Тихо шепча и шурша, подкралась осень. Начали опадать листья, потянулись в тёплые края птицы, потемнели короткие дождливые дни. И Далия с тревогой спросила:

— А как же мы? Что нам делать, когда холода подступят вплотную?

— О, не тревожься, сердце моё, — по тонким губам Ликориса скользнула улыбка. — Зима — время сна. Ветви сплетут нам опочивальню, снег опустит на неё полог мягкой белой тишины, и до самой весны мы будем спать, укрытые от стужи и от всего мира.

Сон от первого снега до первых подснежников? Да это почти смерть! Так подумала Далия. Но вслух не сказала.

Она, прежде говорливая и смешливая, в лесу сделалась молчаливой. Заглушила, спрятала звонкий голос. После того как на её печальные слова о том, что она соскучилась по родным, Ликорис небрежно отмахнулся: «Хватит вздор болтать!» И после того как на её вопрос о том, что за дивное дерево цветёт за рекой, Ликорис с неожиданным гневом закричал: «Не смей приближаться к реке!» А уж когда она однажды случайно упомянула принца...

В необъятном лесу ей сделалось тесно, как в клетке.

Волшебная страна полна чудес. Иногда магии и обучаться не нужно — она получается как-то сама собой. Далия была одной из тех чудесных красавиц, которых любят все. Причём не только люди. Каждая лесная птаха была счастлива спеть ей лучшую из своих песен или, ничуть не дичась, сесть ей на плечо. Далия понимала птиц, а птицы понимали её.

Более всех она выделяла среди них скворцов, соек и сорок. Даже сама пела им песни. Вернее, одну короткую тихую песенку:

К югу от реки студёной,

К северу от ели старой,

Обожжённой огнём молний,

В самом сердце злого леса

Ждёт несчастная невеста.

В заточении томится

И надеется на принца.

— Ну же, летите! — Далия махала руками на пернатых друзей, окончив пение и отсылая их от себя. Надеясь, что они найдут принца, который ищет её.

И что её песню не услышит лесной король.

Давно Далия и Ликорис не беседовали по душам. Может, и вовсе никогда. Но в один прекрасный день Далия заговорила. И вновь упомянула жениха — на сей раз не случайно, а с умыслом.

— Он всего-навсего глупый принц, — фыркнул Ликорис; презрение и ревность исказили его красивые черты. — Что он против меня, короля-чародея? Забудь о нём.

— Но он однажды станет королём. Ровней тебе.

— Никогда ему не бывать мне ровней!

— А что если он бросит тебе вызов?

— Тогда он быстро, но не безболезненно умрёт, — сейчас ничто в облике лесного короля не напоминало того загадочного холёного красавца, каким он был прежде: его глаза полыхали ненавистью, его зубы оскалились, его пальцы скрючились, как когти.

Страшно сделалось Далии. Но остаться навек с лесным королём было ещё страшнее. И она продолжила:

— Амарант не только наследник престола, но и воин. Сколько раз он побеждал на турнирах!

— Со мной его ждёт не турнир, и меня ему не победить! Даже если этот щенок неведомым чудом сумеет нанести удар — ни одна рана не будет для меня гибельной.

— Неужто ни одна? — округлила глаза Далия, изображая восторг, но вместе с тем сомнение.

— Ни одна! Пока моя голова крепко сидит на плечах, мне всё нипочём! — горделиво приосанился Ликорис, небрежно откинув со лба струившиеся чёрным шёлком пряди волос.

Конечно, Далия восхищённо захлопала в ладоши и принялась расточать похвалы лесному королю, успокаивая его ревность, усыпляя подозрительность.

Конечно, она не забыла его слов.

Может, принц Амарант и не был достаточно силён, входя в лес. Однако долгие недели скитаний и борьбы за жизнь закалили его тело и дух. А уж когда он сквозь трескотню сороки расслышал песенку, короткую, незатейливую, но так много значившую для него...

Рык ярости разнёсся по лесу, когда лесной король понял, что его слуги не справились, не сумели убить или хотя бы смертельно ранить принца. Что принц пришёл забрать то, что лесной король считал своим.

Они сошлись в бою. И всё, буквально всё было на стороне Ликориса: он был владыкой этих мест, он был колдуном, он был больше чем человеком. И как ни силён был Амарант, Ликорис легко теснил его. Ближе и ближе к бездонной пасти земного провала, разверзшегося по колдовскому приказу. Готового поглотить принца, раздробить камнями его кости, перемолоть землёй его плоть, навеки похоронить.

Однако принц Амарант был отважным воином. И его вели вперёд любовь к невесте, стремление спасти её от злодея.

Ловкий замах, удар меча!

И Ликорис с недоверчивым удивлением воззрился на собственную кровь, закапавшую с раненой руки.

Однако как Ликорис и предсказывал, его рана исцелилась. Почти мгновенно.

А сам Ликорис зашипел, ощетинился чёрными перьями, заблестел чешуёй, совсем уже не похожий на пригожего короля. Не похожий на человека. Готовый покончить с принцем.

— Голова! Снеси ему голову! — исступлённо закричала Далия, выбравшаяся наконец из кокона ветвей, куда закутал её Ликорис, и с мольбой простёршая руки к Амаранту.

Ликорис остолбенел, не веря в предательство возлюбленной.

А Амарант воспрянул духом, всю свою силу вложил в удар меча — и одним махом снёс Ликорису голову.

Тяжело рухнуло обезглавленное тело. Покатилась-закрутилась, оставляя за собой змеящийся след чёрной крови, отрубленная голова. Отрубленная — но не мёртвая. Завращались дикие глаза, защёлкали острые зубы, вспенились на губах кровавые пузыри. И из самых глубин чёрной души исторглось проклятье: «Будь проклят весь ваш род!»

Раздался кошмарный рёв, поднялся над лесом тёмный ураган — и то, что осталось от лесного короля, обратилось в змей. Чёрными ручейками заструились змеи к ногам Далии и Амаранта — но принц их всех задавил-зарубил.

Почти всех.

Когда счастливый принц вместе со спасённой невестой возвратился во дворец, он сделался несчастным королём: вскорости после буйства лесного урагана отец-король бесследно исчез. И кто-то из слуг обмолвился, что, кажется, видел, как в монаршие покои тёмной лентой вползала змея...

Везде и всюду искали старого короля. Нигде не нашли.

Но спустя семнадцать лет он вернулся. Если ещё можно было назвать королём то проклятое чудовище, которым он стал.

Глава 6. Полёт

Кабы Марта и хотела уснуть — не смогла бы: волнение распирало грудь, ожидание горячило кровь. Правда ли сегодня ночью крёстный придёт за ней?

Но когда она думала о причинах его прихода, по спине полз холодок. Пусть крёстный сказал, что принцы с чародеями выходили на бой против чудовища много раз — и всегда побеждали, Марте становилось больно от одной только мысли о том, что он вынужден это делать. Что он, весёлый и добрый, должен участвовать в древнем смертоубийстве. Что ему угрожает опасность.

Карл на её месте наверняка обрадовался бы: приключения! Сражения! Колдовство! Отважные герои, дающие отпор коварному злодею!

Однако на месте Марты была лишь она сама. И ей было совсем не радостно.

Налетевший порыв ветра ударил в окно.

Затем удар повторился — мельче, звонче. Будто стукнули в стекло брошенные камешки. Или...

Марта вскочила с постели, забыв не только про шлафрок, но и про домашние туфли, бросилась к окну, распахнула его.

За окном сидел крёстный. Как он там очутился?!

При виде Марты его глаза зажглись радостью — но почти сразу их заволокла неясная печаль.

— Ты не передумала?

— Нет, что вы, как можно?!

— Что ж, тогда... Иди ко мне, — крёстный раскрыл ей объятья.

И она подалась ему навстречу.

Крёстный спрыгнул вниз. Со второго этажа. Увлекая Марту за собой.

Она зажмурилась от неожиданности. А затем ахнула от изумления.

Они не упали. И не приземлились. Они... взлетели. Плотные вихри воздуха влекли их вверх, как в безумном вальсе.

Но вот невидимая поддержка исчезла — ветер более не поднимал их. Они застыли между небом и землёй.

Марта всегда знала, что их город обнесён по окружности крепостной стеной. Но лишь теперь разглядела въяве, с высоты птичьего полёта, какой же город круглый, как похож на циферблат. А в самом его центре прокалывал небо купол часовни.

— Пойдём, — выдохнул крёстный.

Его рука крепко обвивала тонкий стан Марты. До тех пока он держал её так, она ощущала в себе готовность и силы совершить что угодно. Даже пройти там, где не по чему идти.

Шаг в пустоте. Другой, третий. Всё быстрее, всё шире. Не шаги — прыжки.

Это тоже было похоже на танец, но уже не вальс — балет. Без сцены, без музыки, без зрителей. Только для них двоих.

Очередной прыжок стал последним. Они достигли колокольни, коснулись острого шпиля. И всё завертелось-закружилось перед глазами Марты, послышались звуки вращавшихся шестерёнок и тиканье часов, налетел вихрь, который был чернее окружающей ночи...

И всё закончилось. Всё переменилось. Когда Марта вновь распахнула глаза, внизу был не ночной родной город, залитый призрачным светом луны, а королевский дворец волшебной страны, сиявший и переливавшийся многоцветьем в лучах солнца.

Всё так же крепко обнимая Марту, крёстный вместе с ней словно на воздушных салазках соскользнул на площадку высочайшей башни.

— Как... быстро... — только и смогла сказать Марта в попытках отдышаться.

Действительно, весь их стремительный полёт занял считаные минуты. От спальни до дворца. Фея вела её через волшебную страну гораздо более длинным и заковыристым путём, хоть и говорила, что он кратчайший.

— Отчего вы сами не привели меня сюда в прошлый раз? — не утерпела Марта.

— Взрослый мужчина, вваливающийся ночью в спальню юной девушки, — как бы это выглядело, а? — насмешливо фыркнул крёстный. Но сразу посерьёзнел: — Мастеря для тебя в подарок музыкальную шкатулку, я и не подозревал, что именно ты окажешься принцессой. Однако по счастливому стечению обстоятельств, размышляя над образом куколки-плясуньи, вдохновился нашей доброй знакомой — феей; в твоём распоряжении оказался её кукольный двойник, и она смогла прийти к тебе.

— Но почему она?

— Хм? Лучшей танцовщицы не сыскать во всём королевстве, я ещё ребёнком обожал смотреть на её танцы — она тогда была фрейлиной моей матери и, кажется, до сих пор по привычке считает меня маленьким принцем... Да и разве не хорошо получилась её фигурка в шкатулке? Если же ты имеешь в виду ваш путь, то проводник из феи ничуть не хуже, чем танцовщица: её магия мягче моей, и тебя ждало чудесное путешествие, апофеозом которого должна была стать встреча с прекрасным принцем.

— Медленное путешествие и встреча с принцем в конце были удивительны. Но куда больше мне понравились быстрое путешествие и встреча с чародеем в начале, — пробормотала Марта, смущённо отведя взгляд.

Шлепок!

Вскинувшись на звук, Марта удивлённо увидела, что крёстный то ли отвесил самому себе оплеуху, то ли слишком резко закрыл глаза ладонью. В любом случае он выглядел как человек, у которого земля уходит из-под ног.

— Господин Турмерфледер...

— Люди непредсказуемы; судьба непреклонна... Но довольно о неслучившемся и невозможном! Ты уже оправилась от полёта? — он обеспокоенно оглядел её. — Моя магия и впрямь чересчур груба для тебя...

— Со мной всё в полном порядке, ваша магия ни капельки мне не повредила!

— Что ж, тогда не будем далее заставлять брата и племянников томиться в ожидании — они уже наверняка знают о нашем прибытии. Пойдём!

И крёстный устремился к дверце, за которой скрывалась лестница, закрученная, как тугой локон.

Марта замешкалась, переступила с ноги на ногу: камни дворца своим видом напоминали леденцы или разноцветные стёклышки, но всё-таки были по-каменному холодными. Особенно если стоять на них босяком.

Никаких шелков, дамастов и бриллиантов, никаких лент и кружев. На Марте была её обычная ночная сорочка. И более ничего.

— Не нанесу ли я оскорбления Его Величеству и Их Высочествам, показавшись перед ними в таком виде? — с сомнением спросила она.

Крёстный развернулся в дверном проёме так резко, что взмыли полы распахнутого редингота. Вопросительно глянул на Марту. И изменился в лице.

Шурх!

Крёстный сорвал с себя редингот и поднёс его Марте на вытянутой руке, сам старательно глядя в противоположную сторону.

— О, тысяча извинений! Прошу, не побрезгуй моим скромным одеянием.

Марта обрадовалась его рединготу стократ сильнее, чем роскошному платью, сотворённому феей. И немедленно в него закуталась.

Крёстный по-прежнему стоял отвернувшись. Сделал глубокий вдох, дирижёрски взмахнул руками — и просторный редингот сжался, туго обхватил девичий стан, превратился в платье. А на ногах Марты оказались туфли — почти такие же, какие она носила дома. Или вообще те самые.

— Нужно ли что-нибудь исправить? — спросил крёстный башенную дверь.

— Нет-нет, всё превосходно! — откликнулась Марта и подошла к нему. — Можете сами удостовериться.

Крёстный наконец вновь посмотрел на Марту. И от его взгляда она зарделась так, как не краснела, когда на ней из всей одежды была лишь сорочка.

Вдруг лицо крёстного исказилось мукой, а на камнях под его ногами что-то шевельнулось. Ах, нет, это была всего лишь его тень.

— Что с вами?!

— Ничего... Ничего. Чудовище близко. Я чувствую его тьму. Пойдём же скорее, нельзя терять время!

И они помчались вниз по головокружительной лестнице.

Глава 7. Битва на Змеином поле

Увидав короля, Марта мимолётно поразилась самой себе: как она могла хоть на мгновенье перепутать его с крёстным? Пусть даже они были близнецами, господин Турмерфледер был гораздо милее Его Величества.

Крёстный коротко поклонился, Марта присела в реверансе. Король шагнул им навстречу:

— Людвиг, возлюбленный брат мой! Принцесса! Я сказал бы, что счастлив встрече с вами; но в таких обстоятельствах... Молю, поспешите к Северным воротам, сыновья и рыцари ждут вас.

Король, невзирая на свой высочайший статус правителя волшебной страны, лично проводил их и долго, долго махал вслед. Он сам был победителем чудовища, как его отец, его дед, его прадед... И он знал, что кронпринцы всегда побеждают. Что сын с детства готовился к предначертанному сражению.

И всё же будь его воля, он не желал бы того, что должно было произойти.

Осёдланы и запряжены были лучшие кони, белые как жемчуг и золотистые как рассвет, они били копытами, мотали головами с искусно заплетёнными гривами, нетерпеливо ржали, призывая отправиться в путь. Доспехи рыцарей были так отполированы, что в них можно было бы посмотреться как в зеркало, если только на глазах не выступят слёзы от их ослепительного блеска. Багряно-золотые знамёна танцевали на ветру как языки пламени.

Нарядным — но нерадостным был отряд, направившийся от блистательного королевского дворца к мёртвому Змеиному полю.

Во главе отряда был принц Зигфрид. Гордо восседал он на своём скакуне, бесстрашно глядел вперёд. А в его ножнах ждал своего часа меч, которым предок принца когда-то отрубил голову злобного лесного короля. Меч, сразивший всех чудовищ. Меч, обречённый убивать вновь и вновь.

Остался позади дворец, истончилась ведшая от него дорога. Вот последние дома города, вот последний трактир. На его дворе и остались дожидаться рыцарские скакуны и королевская карета.

Остаток пути нужно было не проехать, а пройти.

Невозможно было не заметить, как менялся покров под ногами: сначала нежные цветы и сочные луговые травы, затем колючки и иссохшие искривлённые стебли, затем — вовсе ничего. Ничто не росло на земле, отравленной кровью и тьмой.

Одиноким клыком белела на краю Змеиного поля башня. Не подспорье для принца и чародея, а укрытие для их близких: для прекрасной дамы, во имя которой принц выходил на бой, и для младшего брата, которого схлестнувшаяся на поле боя магия должна была посвятить в чародеи.

Впрочем, на сей раз в башне намеревались дожидаться не двое, а трое: по велению своей госпожи принцессы Эрики, чей голос срывался от волнения и чьи глаза были красны от слёз, фея отправилась вместе с отрядом. А может быть, она поступила бы так и без веления.

Подобно башне, королевские рыцари были не подмогой для сражавшихся, а лишь защитой для ждавших. Выйти на бой должны были трое: принц, чародей, чудовище — никого больше. Так всегда было.

Над лесной чащей поднялась растревоженная стая птиц. А затем ещё одна — ближе. Панически гомоня, громко хлопая крыльями, не зная, в какую сторону лететь.

Принц Зигфрид поклонился Марте, прижал руку к сердцу и звонко объявил:

— Принцесса! Ваше присутствие наполняет мою душу отвагой, ваше благоволение — наивысшая награда для меня! Сегодня я выйду на бой против чудовища во имя блага моей страны и в вашу честь, о прекрасная дама!

Он во всём был прекрасным принцем, шагнувшим со страниц старых сказок. Он сказал именно то, что полагалось говорить в подобных случаях. Сделал то, что должен был, и так, как должен был. Как безупречно отлаженный механизм.

Отвечая на его куртуазность, Марта отколола одну из лент своего платья и повязала принцу на руку. Произнесла слова восхищения и ободрения. Тоже поступила правильно.

Механически.

Они все были словно фигуры, расставленные на игровой доске чьей-то невидимой рукой. Или куколки в мудрёном механизме, которые могли прогуливаться, могли танцевать, могли кланяться друг другу — но сугубо так, как определил им мастер. Навеки прикованные к своим местам, вписанные в одну роль.

Непонятное ощущение охватило Марту. Не находя слов для того, чтобы его выразить, она с немой тоской, с невысказанной мольбой глянула на крёстного… Нет. На чародея. На брата короля, соратника старшего принца и наставника младшего. Он, искусный мастер, теперь сам стал такой же чужой игрушкой, как все они.

Он заметил её взгляд, её смятение. Маска мрачной решимости истаяла, на его живом лице отразились удивление, стремление и что-то ещё. Он снова стал не сказочным чародеем, а привычным милым крёстным.

Казалось, он заколебался, захотел подойти к ней. Но не успел.

Застонала земля, зашумели деревья. Мрачный занавес леса был готов расступиться и выпустить нечто огромное, тяжёлое, страшное. Чудовище.

Принц Зигфрид и его дядюшка-чародей вышли в центр Змеиного поля.

Принц Дантмелис, фея и Марта вышли на балкон башни.

Рыцари выстроились полукругом у подножия башни, готовые защищать её от опасных случайностей.

Потемнело небо. Послышались шелест, треск, грохот. Лес исторг из себя тень. И мгновением позже — её обладателя. При виде которого захотелось отвернуться. Был он змеем, и был он птицей. Но не имел лёгкости ни одного их них: тяжело ползла исполинская туша, опираясь на сложенные крылья как на костыли.

Тяжело, но неотвратимо.

Чудовище видело их — и направлялось к ним, ведомое ненавистью, жаждой мести, злым роком.

Отрывисто выдохнул принц Дантмелис. Для него гибель чудовища значила обретение недоступных ранее колдовских сил. Для него явление чудовища значило кровопролитный бой, который должны были принять брат и дядюшка. Готов ли он был стать чародеем такой ценой?

Тревожно замерцала фея. Впервые она сложила чудесные крылья, прижала их к спине. Как зверь при виде опасности прижимает уши.

Марта неотрывно глядела на крёстного-чародея. При нём не было ни меча, ни колдовского посоха, ни хотя бы волшебной палочки — наподобие той, которой он весело чертил в воздухе неведомые знаки, когда показывал детям фокусы. В том, другом мире, где жила Марта, где сам он был учёным и игрушечных дел мастером, а не братом короля и придворным чародеем. Где не было никакого чудовища.

У крёстного не было оружия — только он сам. И... его тень? С высоты и расстояния невозможно было разглядеть толком — однако тень как будто удлинилась. И продолжала расти.

Ах, крёстный ведь уже видел битву против чудовища, когда сам был юным принцем! Когда стоял на балконе башни, как принц Дантмелис сейчас. А значит, мог научиться на примере своего дядюшки, мог подготовиться, мог придумать нечто, что поможет ему и принцу Зигфриду в этот страшный день. Только бы у них всё получилось!

Вспыхнуло фиолетово-чёрное пламя, вихрем пронеслось от чародея к чудовищу, ударило в жуткую морду, ослепляя, отвлекая, давая принцу шанс.

Но чудовище отмахнулось крылом — и колдовского огня как не бывало. А принц ещё не успел замахнулся мечом, не успел даже подобраться к чудовищу достаточно близко, чтобы нанести удар. Зато оказался достаточно близко для того, чтобы попасть под удар самому.

Крыло раскрылось сильнее, хлестнуло — и принц отлетел в сторону, упал с высоты, покатился кубарем. Однако меч из рук не выпустил. И проворно вскочил на ноги.

Новая попытка! На сей раз чародей вытянул перед собой обе руки, он и атаковал чудовище, и защищал принца. А принц, гибкий и ловкий, с поразительной лёгкостью одним невероятным прыжком взлетел чудовищу на спину. Замахнулся мечом, чтобы вонзить его в змеиную шею.

Но слишком медленно. Слишком слабо. Меч лишь чиркнул по чешуе — а чудовище уже опрокинулось наземь, но не потому что было сражено, а потому что хотело избавиться от принца. Раздавить его своей монструозной тяжестью.

Чародей более не стоял в отдалении от схватки, он со всех ног бросился к племяннику, на бегу выкрикивая заклинания.

В чудовище что-то изменилось. Его движения становились всё плавнее, всё натужнее, будто его сковывали невидимые цепи.

Страшный крик разнёсся над полем. Чародей пошатнулся, упал на колени, вцепился в собственное лицо. А за его спиной распахнулись чёрные крылья…

Нет. Не крылья, а тень. Которая была гораздо больше чародея. И совсем не похожа на него. Не похожа на человека. Она поднялась за чародеем, нависла над ним. И стала чёрным маревом наползать, накрывать. Но не чтобы защитить.

Чтобы поглотить.

Чары, замедлявшие чудовище, разрушились. Оперённая голова завертелась на длинной шее, высматривая врага.

Марта так вытянулась вперёд на балконе башни, что едва не перевалилась через перила. С усилием отвела взгляд от крёстного — лишь чтобы воззвать к фее и принцу Дантмелису:

— Нужно помочь им! Чудовище слишком сильно!

Дантмелис стоял как громом поражённый. Не Его Высочество и будущий придворный чародей, а потерянный мальчишка, бледный, испуганный, не знающий, что делать. Сделалось трагически очевидно, как же он был юн.

Оба принца были ещё совсем юны.

— С чудовищем сражаются всегда двое: кронпринц и чародей. И всегда побеждают!.. — воскликнул Дантмелис с таким отчаянием, словно старался убедить сам себя.

— Мы лишь свидетели, — незнакомым голосом откликнулась фея.

Лицо её было бледно как снег, а глаза мерцали нездешним светом. Теперь стало заметно, что она гораздо старше них всех. Древнее.

— А рыцари?! — Марта взмахнула рукой, указывая на отряд, ничем не вмешивавшийся в ход битвы.

— Они здесь, чтобы оберегать младшего принца и принцессу, — голос феи звучал как эхо.

Но один рыцарь, похоже, так не считал. Самый удалой, самый непокорный из них бросил свой пост и ринулся туда, где чудовище било по земле змеиным хвостом и птичьими крыльями, силясь раздавить принца и чародея.

Марта узнала его по эмблеме на щите — это был тот самый рыцарь, который когда-то провожал её к принцу Зигфриду и принцессе Эрике. Хмурый мастер меча. Человек, которого принц звал «мой друг».

Чародей всё никак не вставал в полный рост, не двигался с места — он держал над собой колдовской прозрачный купол. Чудовище било и било по укрытию; каждый удар высекал снопы пурпурных искр — но не проламывал купол. Пока.

Принц — дело иное, его защитой были скорость и ловкость: он перебегал, перекатывался, уклонялся, отпрыгивал в сторону. Однако ни разу не парировал удар — не говоря уж о том, чтобы пойти в контрнаступление.

Занятое двумя заклятыми врагами, чудовище не сразу заметило, как к ним присоединился третий. И нанёс удар.

Самого удара Марта не разглядела — не из-за расстояния, а из-за быстроты и силы, с какими он был нанесён. Меч прочертил в воздухе сияющую дугу и рубанул тёмную плоть.

Чудовище взревело.

Увы, это был рёв не боли, а ярости. Обрушившейся на человека, который дерзнул вмешаться не в свою битву, попытаться помочь тому, кто был ему дорог.

Вспорот доспех, пролита кровь, повержен храбрый рыцарь.

— Факардин!.. — заорал принц Зигфрид.

И такая боль была в голосе принца, словно чудовище сразило его самого.

Он не остался прежним. Ловкий акробат превратился в гневного воина. Принц не ждал удачного момента, не выбирал особую точку — разил мечом всюду, куда дотягивался, чтобы ранить чудовище. Отвлечь его на себя.

И забыл о собственной уязвимости. Очередная атака едва не обернулась сокрушительным поражением...

Чародей сломал свой защитный купол. Сжал, скрутил в шар — и метнул в племянника. Едва достигнув принца, сгусток магии развернулся вновь. Принял на себя удар чудовища. Окружил невредимого принца и отлетел с ним в сторону, на самый край Змеиного поля.

Чародей остался без защиты. Остался один на один с чудовищем.

Или двое против одного?

Тень чародея накинулась на своего хозяина. Обволокла его, сокрушила, целиком накрыла тьмой. Ноги не удержали его, руки подломились. Он упал навзничь.

Что было дальше, Марта не видела. Перепрыгивая через ступени и отбивая ноги, она неслась вниз по лестнице, отделённая от происходящего стенами башни. И молилась, чтобы пока она бежала, всё не было кончено.

Это ужасно! Это неправильно!..

По счастью, остальные рыцари неукоснительно следовали приказу, сколь бы тяжело им это ни давалось. Никто из них не двигался с места. И никто не остановил Марту.

Душа её стремилась к крёстному. И сама она мчалась к нему так быстро, как только могла.

Но чем она могла ему помочь, как могла защитить?

Надо раздобыть меч!

Поверженный Факардин был совсем рядом. Лежал бездвижно и, похоже, бездыханно. Теперь мёртвую землю Змеиного поля напитывала не только кровь чудовищ, но и кровь вернейшего из рыцарей.

А может, и не только его. То, что принц и чародей всегда побеждали, не значило, что оба оставались целы. Не значило, что оба оставались живы...

Даже пав, рыцарь не выпустил из рук оружие. С трудом удалось разжать его мёртвую хватку. Марта рывком подняла меч, направив острие ввысь, — и едва не пошатнулась: меч был тяжёлым, никак не держался ровно, качался из стороны в сторону, норовил вывернуться из захвата, будто живой.

Как рыцарь обращался с мечом так легко, словно тот был продолжением его руки?

…Неважно. Всё было неважно. Кроме одного.

Марта отыскала взглядом крёстного. И, пусть затруднённее из-за тяжести оружия, продолжила путь к нему.

Принц, наверное, до сих пор не выбрался из спасительного окружения магии.

А чудовище? Что если оно вспорет грудь Марты, прежде чем Марта достигнет крёстного? Одним взмахом, так же легко и небрежно, как сразило рыцаря. Даже ещё легче. Она не имела ни боевых умений, ни доспеха.

Но мгновение сгорало за мгновением, а удара всё не было. Чудовище отчего-то медлило. Может быть, удивлённо или насмешливо разглядывало её, как хищник разглядывает нелепую мышку, по собственной глупости забравшуюся прямиком в его логово?

Некогда было выяснять. Марта не глядела на чудовище. Не глядела по сторонам. Она глядела только вперёд — на крёстного.

Под покровом тьмы, разметав руки и ноги, он лежал на земле и не шевелился. Как сломанный. Как...

— Господин Турмерфледер! Чародей! Крёстный! Людвиг!.. — в отчаянии вскричала Марта, называя все его имена, какие она только знала.

Накрывавшая его тень дрогнула. Стала бледнее, прозрачнее. Меньше.

Он глухо застонал. С усилием опёрся на одну руку, приподнялся, повернул голову, мутным взглядом нашёл Марту.

Его взгляд молниеносно прояснился — и наполнился ужасом:

— Нет! Прочь!..

Марту окутало согревающее сияние. Магия его защиты. Тепло его жизни. Последнее, что он сумел сделать.

Сквозь лиловое мерцание она разглядела, что он рухнул вновь.

Съехавший набок парик окончательно слетел с его головы, открывая взору короткие пепельные кудри. В которые зачем-то были вплетены чёрные перья.

Ох, нет. Не вплетены.

— Теперь ты поняла? — раздалось в её голове холодное шипение.

Чудовище не открывало рта — да и вряд ли оно смогло бы говорить, со змеиным-то языком. Но Марта была уверена, что голос принадлежал ему.

Гнев и горе придали сил. Марта покрепче обхватила рукоять и резко подняла меч, нацелив в светящийся глаз чудовища.

Небо исчезло. Над ней пронеслось что-то большое и тёмное.

Хруст! И обжигающая боль.

Чудовище крылом выбило меч из рук Марты. Сломав или вывихнув ей запястье — но как будто и не нарочно даже, не из намерения причинить вред, а лишь пренебрежительно отмахиваясь от меча, как человек отмахивается от назойливого комара.

— Ты не мой враг. Уходи, — снова раздалось в голове ледяное шипение.

Верно. Чудовища сражаются только с принцами и чародеями... Сражаются насмерть.

Не обращая более внимания на Марту, чудовище изготовилось нанести новый удар. Теперь — по крёстному. Теперь — всерьёз. На поражение.

Марта метнулась наперерез и заслонила крёстного собой.

Жуткая голова наклонилась к ней, чёрной короной вздыбив птичьи перья, по-змеиному покачиваясь перед её лицом.

— Сказано: отойди.

— Нет!

— Для него всё кончено. Не сейчас — так потом. Он станет таким же, как я. Станет мной.

— Нет!

— Да. Ты уже знаешь это в сердце своём.

— Не смей так говорить о нём!

— Глупая... Не боишься его?

— Не боюсь!

— А стоило бы. Его тень на диво голодна и сильна. Значит, он сам хочет уйти. Умереть сейчас, со мной, а не от руки твоего будущего сына. Не мешай нам обоим. И возможно, следующий чародей...

— Я никогда, ни за что его не покину!!!

Глаза чудовища вспыхнули, расширились, страшные, огромные, занявшие собой всё. Марта не видела ничего, кроме них. Они были последним, что она видела.

Рёв чудовища, крик чародея, свист ветра, гром небес слились в один ужасающий, оглушающий звук.

...и Марта очнулась в своей постели.

Глава 8. Исчезновения и возвращения

Бим-бом, бим-бом! — раздался бой часов где-то внизу.

Окно было закрыто.

На Марте была её обычная ночная сорочка, а не наколдованное из редингота платье.

Она лежала в своей постели, а не на Змеином поле или в покоях волшебного замка.

Но произошедшее не было сном, нет! Никак не могло быть.

Марта резко села — и охнула. Запястье пронзила боль. То самое запястье, вывихнутое крылом чудовища, когда оно выбивало из её рук рыцарский меч.

Она так и знала, что всё было на самом деле!

Краешек неба заалел.

Быть может, кухарка уже встала и растопила плиту. Скоро поднимутся и остальные слуги. А затем — члены семьи Ораниенов; они, как обычно, неторопливо совершат утренний туалет, спустятся к завтраку, спокойно примутся за трапезу.

Пока же дом утопал в тишине. Тиха была и улица — оттуда не доносилось ни людских голосов, ни грохота башмаков по мостовой, ни скрипа колёс, ни хотя бы пения птиц. Раннее утро. Слишком ранее даже для того, чтобы просыпаться, не говоря уж обо всём прочем.

Но Марта не могла ждать!

Она заметалась по комнате, самостоятельно одеваясь и собирая волосы в причёску. Тихонько отворила дверь, мышкой шмыгнула к чёрной лестнице. Выскользнула за порог.

Путь её лежал совсем недалеко — на соседнюю улицу. К дому, где жил крёстный.

Жил. Он наверняка был ещё жив! Не мог не быть! Иначе...

Сглотнув ком в горле и плотнее закутавшись в шаль, она поспешила, почти побежала туда, куда звало её сердце.

На нетерпеливый стук дверного молоточка долго никто не шёл. Наконец входная дверь отворилась, и слуга в полном облачении, но с заспанным лицом удивлённо воззрился на рассветную гостью.

— Госпожа?..

— У себя ли крёс... господин Турмерфледер? Мне срочно нужно с ним переговорить! — перебила Марта.

— Хозяин отбыл минувшим вечером по срочному делу, — покачал головой слуга, глядя на Марту так, будто до сих пор не верил, что перед ним посетительница из плоти и крови, а не сновидение. — Что прикажете ему передать?

— Когда он вернётся? — пересохшие губы отказывались повиноваться, голос превратился в едва слышный шёпот.

— Не могу знать, госпожа. Хозяин не сообщил нам и не оставил никаких распоряжений на сей счёт.

Как Марта добралась до дома, она сама не помнила. Слова слуги до сих пор эхом звучали в ушах. Спокойные, размеренные слова — если в его тоне и была толика удивления, то из-за до неприличия раннего визита гостьи, а не из-за внезапного отъезда хозяина. Крёстный часто уезжал, и не впервой ему было срываться в путь неожиданно для всех и чуть ли не для себя самого.

Она не смогла его найти. Что если его не было в этом мире? Что если его не было?..

Дыхание перехватило, в сердце впились ледяные когти страха.

Но ещё не всё было потеряно! Марта с отчаянием утопающего ухватилась за новую идею. Пусть крёстный покинул свой дом — зато куколка-танцовщица никуда не могла подеваться из своей музыкальной шкатулки!

Озарённая надеждой, Марта поспешила туда, откуда совсем недавно бежала прочь. Не взошла, а прямо-таки взлетела по лестнице. Плотно притворила дверь комнаты.

Подаренная крёстным музыкальная шкатулка не исчезла. С замиранием сердца Марта вставила ключик в замочек, впилась взглядом в открывавшуюся крышку — и едва не рассмеялась от облегчения: да, куколка-плясунья была на месте!

— Дражайшая госпожа фея, — со страстной мольбой зашептала Марта, — откройте мне вновь путь в волшебную страну! Мне необходимо увидеть господина чародея, узнать, что он... что с ним... Помогите, заклинаю вас!

Кап. Кап. Единственным звуком в комнате остались падавшие на пол слёзы. И единственным движением.

Сама Марта их не замечала: она окаменела, не шевелясь и не дыша, всматриваясь в крохотную куколку и силясь отыскать в ней хоть малейшую перемену.

Тщетно.

Как ни умоляла Марта, куколка не росла. Не оживала. Игрушка оставалась всего лишь игрушкой.

Дзынь! Жалобно тренькнул тонкий механизм, когда Марта, потеряв голову от терзавших её чувств, встряхнула шкатулку.

Ох. От неожиданности руки сами собой разжались. Шкатулка упала на пол. И раскололась.

В тот же миг Марта упала замертво.

В горячечном забытьи она не ощущала течения времени, не слышала испуганного вскрика матери, не замечала, как была перенесена в постель. Не слышала мудрёных слов доктора, которого к ней спешно призвали и который объяснял встревоженным родителям, что подобная горячка бывает от сильнейшего нервного потрясения. Не открывала глаз, не откликалась ни на что, не могла очнуться. Единственное, что она могла...

Крёстный... Крёстный!..

И вдруг сквозь душное тяжёлое марево донёсся тихий голос:

— Я здесь, Марта.

Этот голос был как свет, затеплившийся в темноте. Она устремилась к нему, черпая силы в надежде, высвобождаясь из пут болезненного забытья. И распахнула глаза.

Крёстный был здесь. Измождённый, бледный, с повязкой на лбу и пластырем под глазом. Но живой, живой!..

Не до конца осмеливаясь поверить, она с трудом подняла непослушную тяжёлую руку и потянулась к нему.

Он бережно подхватил её ладонь, прижал к своей щеке, к сухим горячим губам.

Рядом были ещё какие-то люди, мелькали силуэты, слышались голоса. Но она смотрела только на него.

По телу разлилось уютное тепло, и Марту накрыл мирный здоровый сон.

Казалось, всего-навсего моргнула. Однако когда она вновь разомкнула веки, вокруг был уже не полумрак, разгоняемый тёплым огоньком свечи, а ясный день.

Крёстного рядом не было.

Неужели он ей приснился?!

Тело было мягко-неуклюжим, словно она превратилась в тряпичную куклу, и одновременно тяжёлым, словно отлитое из олова. Потребовалось недюжинное усилие, чтобы сесть в постели.

Марта уже примеривалась, как бы свесить ноги и, главное, встать на них, но дверь комнаты отворилась, впуская госпожу Ораниен.

— Милая!.. — всплеснула руками та. — Ты пока слишком слаба, доктор говорил, тебе нужен полный покой!

— Мне нужен... мне нужно увидеть господина Турмерфледера!

Невзирая на протест дочери, мать вновь уложила её в постель, накрыла пышным одеялом.

Марта пыталась сопротивляться — но замерла, услыхав заветные слова:

— Он обещал зайти вечером. Ох, Марта... — мать глядела на дочь со сложной смесью сочувствия и удивления.

Лишь сейчас на Марту навалилось осознание, как её поведение, должно быть, выглядело в глазах родственников. Горячка благополучно миновала — однако щёки опять обдало жаром.

Меж тем госпожа Ораниен позвонила и велела служанке принести бульон с гренками.

— Я ничуточки не голодна, матушка, — попыталась возразить Марта.

— Тебе нужно подкрепить силы, — госпожа Ораниен была непреклонна. — Иначе сама подумай, как ты в таком состоянии будешь встречать господина Турмерфледера?

Это был неоспоримый довод. И Марта послушно под заботливым взором матери принялась за обед.

Время до вечера тянулось бессовестно долго — будто вдруг настал вечный день. Марта попробовала скоротать ожидание за книгой о далёких удивительных странах, но вскоре строчки заплясали перед глазами, голова закружилась. Пришлось ограничиться разглядыванием картинок, на которых то томно изгибались женщины в полупрозрачных шароварах, то подбоченивались мужчины в ярко-красных сапогах.

Зашёл проведать её господин Ораниен. С напускной строгостью, которая никак не могла скрыть его облегчения при виде улучшившегося самочувствия дочери, пожурил за скоропалительность.

Что он имел в виду?

Забежал Карл. С любопытством уставился на сестру, разглядывая её так, будто они давно не виделись. Затем цокнул языком и в своей неподражаемой манере отвесил комплимент, более похожий на поддразнивание:

— Выглядишь как героиня баллады — какой-нибудь из тех, которые про призрачных невест. Если ты хотела погрустнеть и исхудать, могла бы просто отдать мне все свои конфеты.

— Не ты ли говорил, что сладкоежками могут быть только дети, девчонки да баловни? Кто ты из этих трёх? — хмыкнула Марта.

— Кто сказал, что я собирался сам съесть все сласти? — насупился Карл. Затем озорно улыбнулся: — Зато теперь я убедился, что ты — это ты, моя вредина сестрица, а не потусторонний подменыш.

И прибавил совсем уж некстати:

— Ну и сюрпризец ты нам устроила...

Но госпожа Ораниен строго шикнула на сына, и он оборвал свои разглагольствования.

Последним из всех пришёл тот, кого Марта ждала больше всех. Как всегда весь в чёрном, как всегда резвый, изящный, легконогий до бесшумности, в комнату шагнул крёстный.

Сразу нашёл глазами Марту. И лицо его просветлело, смягчилось, будто вплоть до этого момента он не был уверен, что увидит её.

Их взгляды встретились, и время замерло. Секунда безмолвного единения всё длилась, и длилась, и длилась...

Но вот крёстный отвёл взгляд, обратился со словами приветствия к хозяйке дома. Речь его была привычно ажурной, и он привычно отвесил витиеватый поклон, припал к руке госпожи Ораниен.

А та приветствовала его ещё сердечнее, чем прежде. Когда он целовал ей руку, она даже легонько погладила его по голове.

Едва все полагавшиеся при встрече слова были сказаны, госпожа Ораниен многозначительно посмотрела на дочь и вдруг куда-то засобиралась, намереваясь оставить её с крёстным наедине.

Марта проводила мать благодарным, хоть и слегка удивлённым взглядом.

И вдвойне удивлённо воззрилась на крёстного, который, против ожиданий, не поспешил к ней, а отошёл к окну, заложив руки за спину и глядя куда-то вдаль.

Куда угодно, только не на Марту.

— Господин Турмерфледер... Я так рада, что вы пришли, — тихо сказала она его спине.

Он резко повернулся к ней:

— Мог ли я не прийти? О, Марта...

Его голос звучал так, словно ему было больно. Его черты утратили обычную дружелюбную оживлённость, с какой он только что обращался к госпоже Ораниен. И когда он шагнул к Марте, стало видно, что он хромает на левую ногу.

— Вы ранены?! Ох, прошу вас, присядьте скорее, — взмолилась она, указывая на кресло, покинутое её матерью.

Крёстный с благодарностью опустился в кресло. И оказался совсем близко.

— Не стоит тревожиться, всё не так плохо. Всё очень даже замечательно! — улыбка согрела его лицо. И сердце Марты.

— Но что произошло тогда на Змеином поле? Чудовище не напало на вас? Этот гром, и крик, и я ничего не поняла, и думала, что... — при одном только воспоминании перехватило дыхание.

— Тш-ш-ш, всё хорошо, я всё тебе расскажу, — его ладонь накрыла её руку, согревая и успокаивая. — То, что там произошло, я и сам не вполне уяснил, но всё выглядело так... Да и расчёты с гаданиями единогласно твердят о том же!.. Словом, всё свидетельствует о том, что проклятье, много поколений довлевшее над нашим родом, наконец снято. Чудовище должно было пасть от меча принца — но вместо этого взмыло в раскатах грома и растворилось в лучах солнца. И тьма его развеялась.

— Оно... умерло? — Марта не смела поверить услышанному. — Но ведь оно было... он был...

— Моим дядей-чародеем, принцем Серапионом. Да, оно было им. Когда-то.

«Теперь ты поняла? — раздалось в памяти призрачное эхо. — Он станет таким же, как я. Станет мной».

Яд слов чудовища — чудовищных слов — отравил кровь, сковал холодом сердце.

— Марта?.. Марта! Воды, скорее! — крёстный обхватил её за плечи, неистово зазвонил в колокольчик, продолжая во весь голос призывать помощь.

Минута-другая, всего ничего. Но когда по прошествии этого короткого срока Марта очнулась от обморока, окружённая заботой госпожи Ораниен и горничной, крёстного в комнате уже не было.

***

Не один день минул, прежде чем госпожа Ораниен сочла Марту достаточно оправившейся, чтобы вставать с постели. И пару дней сверх того пришлось подождать, прежде чем она уступила горячим мольбам вновь послать за господином Турмерфледером.

Материнское сердце госпожи Ораниен разрывалось надвое: этот человек был причиной несчастий её дорогой дочери, её нежной малышки. Но и он же по всем приметам был главным счастьем. Тем мужчиной, которого её дочь — уже не малышка, уже расцветшая очаровательная девушка — выбрала однажды и навсегда...

Увы, то его разъезды, то её смятение чувств, то его таинственные увечья, то её горячка — словом, двое всё никак не могли объясниться. Впрочем, госпожа Ораниен была уверена, что объяснение между ними произойдёт при первой же благоприятной возможности.

Когда господин Турмерфледер явился с визитом и прошёл в гостиную, мать и дочь поднялись ему навстречу. Пара любезностей, несколько общих фраз — и госпожа Ораниен вновь под благовидным предлогом удалилась, предоставляя свершиться тому, что все ждали. Уж она-то точно ждала!

— Вы должны превратиться в чудовище? — вот что сказала Марта первым делом, когда они остались наедине.

Она помнила чёрные перья, проросшие среди дымчато-серых кудрей. Помнила тёмную магию, разившую врага и питавшуюся жизненной силой хозяина. Помнила кровожадную тень, поднимавшуюся за спиной крёстного, тянувшуюся то к Марте, то к нему самому, грозя пожрать его. Превратить в монстра.

Что если бы гигантская птице-змеиная голова, раскачивавшаяся перед ней, была его головой?

Это бы ничего не изменило, поняла Марта. Она бы по-прежнему...

Но она не желала ему такой судьбы!

Крёстный замотал головой, замахал руками:

— Нет, не бойся! Теперь — нет. Посмотри, — он развёл руки в стороны и легко крутанулся на левой ноге, — тень мне больше не грозит, у меня её вообще не осталось!

На полу под его ногами ничто не шевельнулось, не заплясало вместе с ним. Там и правда не было тени — ни колдовской, ни обычной. Никакой.

— Как же вы без неё? — удивилась Марта.

И впрямь, каково это — остаться без тени? Словно обронить перчатки — или словно потерять зуб?

— Уж по крайней мере, лучше, чем с ней, — бодро откликнулся крёстный. — Ты, вероятно, заметила, что у нас с моей тенью имелись некоторые, м-м-м, разногласия.

— Вплоть до танцевального вечера ни разу не замечала, даже не подозревала... — она прерывисто вдохнула. — Я бы хотела заметить раньше и помочь вам!

Крёстный шагнул к ней:

— Марта... — но он оборвал сам себя. — Не огорчайся, раньше и нечего было замечать! Я прилагал к тому все усилия. Вдобавок чародеи отнюдь не сразу становились... такими.

Она непонимающе моргнула. Вспомнила битву на Змеином поле. Вспомнила принца Дантмелиса, который в битве не участвовал — но почему-то должен был присутствовать. И после этого стать учеником чародея.

— Дантмелис, Змеиное поле!..

Крёстный, внимательно глядевший на Марту, кивнул, подтверждая недосказанную догадку:

— Да. Из раза в раз гибель чудовища не только покрывала старшего принца славой, но и наполняла младшего принца высвободившейся магией. Чуждой, тёмной. И он начинал постепенно меняться. Хоть и не сразу это осознавал. А после того как в свою очередь становился дядюшкой-чародеем, выходил на битву против чудовища и сам прикладывал руку к убийству — оказывался полностью во власти проклятья.

— Но почему никто не сказал вам, не предупредил, не предотвратил?!

— Никто не знал. Кроме дядюшки Серапиона. А он... — крёстный вздохнул, без малейшего гнева, лишь с бесконечной грустью, — ...думаю, он не мог сказать. Когда я стал его учеником, он уже помог моему брату убить чудовище.

Вновь перед мысленным взором Марты предстал ужасный исполин, блестевший чешуёй и щетинившийся перьями, полуптица-полузмей, порождение тьмы. Чудовище. Которое когда-то было человеком.

— А когда вы догадались?

— О, к стыду своему, всего пару лет назад! Поначалу я был юн и глуп, полнился восторгом от открывшихся мне магических возможностей и не знал, как должна — и как не должна — выглядеть тень чародея. Для меня дядюшка Серапион был наставником, был образцом, он был мудр и искусен в колдовской науке. А мелкие причуды... Да кто из нас без таковых? Я понял всё слишком поздно. Только после того, как он пропал. Дядюшка сказал, что чувствует, срок его близок, а потому без промедления и без страха за свою и так угасающую жизнь отправится в небывалое путешествие, попытается отыскать ключ к избавлению от чудовища за тридевять земель, в джунглях Индии, в горах Китая... Ни одной весточки не дождался я от него. Он умер в пути, думал я. Но всё оказалось гораздо хуже: слишком сильна стала его тьма, слишком громок стал зов леса — и дядюшка, сколь бы рьяно ни сопротивлялся, в конце концов поддался им. Как и все чародеи до него. Он не утонул в море, не иссох в пустыне, не замёрз в горах — он всё это время был там, где мне и в голову не пришло бы его искать: вблизи родного дома, неподалёку от королевского дворца. В лесной чаще. На многие годы лес стал его домом и его тюрьмой. И превратил в чудовище.

Во всей полноте открылось Марте зло проклятья, давным-давно обрушенного на принца и красавицу поверженным, захлёбывавшимся кровью и ненавистью лесным королём. Он не удовольствовался бы гибелью соперника и неверной возлюбленной, о нет. Проклиная весь их род, он накрепко связал их потомков со смертью: младшие сыновья отравлялись его тьмой, старшие — убивали их, не подозревая о том, кем им приходились поверженные чудовища. Легендарный меч, воронёный кровью лесного короля, терзал и уничтожал потомков его победителя. Ни один чародей не сумел избегнуть своей судьбы. Ни один кронпринц и не подозревал, что мечтал бы её избегнуть.

До тех пор пока...

— Но почему на сей раз всё произошло иначе? — голос Марты дрогнул.

— Помнишь, я говорил, что люди — непредсказуемые создания? — отчего-то на этих словах крёстный с нежностью поглядел на неё. — Судьба непреклонна, планы непогрешимы — или кажутся таковыми. А затем происходит что-то незапланированное, неожиданное, невозможное — и!.. Мои племянники, к изрядному огорчению своего венценосного отца и моему собственному, отнюдь не стремились играть уготованные им роли. Зигфрид не то чтобы хотел стать могучим воином — и ещё меньше он хотел навещать этот мир, сводить знакомство со здешними красавицами и отыскивать среди них свою принцессу. Дантмелис не проявлял рвения в астрономической науке и тоже не торопился в этот мир, не предвкушал день, когда переедет ко мне и станет взаправдашним учеником чародея, — слишком многое привязывало его к волшебному королевству. Доблестный рыцарь Факардин, не простив себе, что не сумел должным образом обучить Зигфрида мастерству меча, сам ринулся в бой, за что жестоко поплатился — фее насилу удалось его исцелить, и на всю жизнь ему жуткой наградной лентой остался шрам наискось от плеча до бедра. И наконец, ты...

Сердце Марты забилось чаще. А крёстный помрачнел и воскликнул:

— О чём ты только думала? Что если бы ты погибла?!

Она поперхнулась надеждами. И в свою очередь сердито воззрилась на крёстного:

— Что если бы ВЫ погибли?! Вы были едва живы… Вам, а не мне грозила смертельная опасность, — она вспомнила шипящий голос чудовища, вспомнила, как оно снова и снова убеждало её отойти. — Чуд... принц Серапион вовсе не хотел меня убивать! Зато сказал, что убьёт... что вы... что ваша тень... что вы с ним погибнете вместе. Я не могла оставаться в стороне!

Крёстный ошарашенно оцепенел. А затем даже не сел — рухнул в кресло. Сгорбился, спрятал лицо в ладонях.

Марта растерялась. Не так она представляла себе их долгожданную беседу. Не это стремилась ему сказать. И вовсе не хотела его ранить...

Несмело она подошла к нему. Положила руку ему на плечо.

Крёстный обернулся. Глаза его были пронзительно зелёными.

— Я не слышал из уст чудовища ничего, кроме шипения. Никогда не слыхал о том, чтобы чудовища говорили. Но если они могли... Значит, он до самого конца сохранял часть себя прежнего, — крёстный рассказывал не только Марте, но и самому себе, превращая догадку в уверенность. — Вот почему чудовища, превосходившие противников и величиной, и мощью, и колдовской силой, всегда быстро терпели поражение: они не хотели побеждать.

Одним пружинистым движением крёстный снова вскочил на ноги:

— Так вот что на самом деле показывали причудливые танцы небесных светил, вот о чём пели речные волны, вот на что намекали тайные знаки! Прошлое нельзя стереть подчистую. Даже злокозненный лесной король не всегда был чудовищем, когда-то он любил красавицу. А затем возненавидел её. Однако сколь бы яростно ненависть ни отрицала любовь, как бы ни боролась с ней — она не в силах её забыть. Она способна ей проиграть. Порой втайне желает быть поверженной, желает прекратить терзать и терзаться. Любовь — антипод ненависти, противоядие от неё, ключ к победе над ней, как и было предсказано! Но это значит...

Вдохновенное озарение крёстного осветило чересчур многое. Он догадался — и не поверил в собственную догадку. Не готов был поверить, не смел принять:

— Марта... Зигфрид — грёза, воплотившаяся наяву, он всё то, что мы представляем себе, говоря «прекрасный принц». Он благороден, и добр, и молод, и красив — и будущий король волшебной страны, в конце концов! И он признал тебя своей прекрасной дамой. Быть может, не прямо сейчас, но чуть погодя, узнав друг друга получше, вы можете быть очень счастливы. Вы заслуживаете всего самого счастливого, самого чудесного! Когда ты увидела Зигфрида во всём его блеске, неужели твоё сердце не склонилось к нему?

— Это было никак не возможно. Оно давно отдано другому, — Марта прерывисто вдохнула, запнулась, не сумела договорить.

Тогда она без слов скользнула пальцами вниз по руке крёстного, обхватила его ладонь, поднесла к своей груди, прижала туда, где билось, и горело, и пело её сердце.

Секунду не происходило ничего. А затем Марта оказалась в крепких объятиях, ощутила жар чужого дыхания, тепло губ...

И как будто только того и дожидавшись, принялись отбивать время старинные часы.

Крёстный недовольно зыркнул на них, а затем спохватился и отстранился:

— Кстати, о звоне колоколов...

Марта замерла, не смея поверить своему счастью.

А её возлюбленный плавно опустился перед ней на колено:

— О несравненная госпожа Ораниен, благодаря вам я обрёл свободу от мрачной судьбы, и уста мои более не сковывает печать молчания. Знайте же, что я вами бесконечно очарован и всем сердцем вас люблю! Молю, осчастливьте меня вашей достойной рукой!

Естественно, она поспешила поднять его с колен. И вновь встав рядом с ней, он был уже её женихом.

А дождавшись наконец того, что оба считали несбыточной мечтой, они не нашли в себе сил ждать далее.

— Надобно сообщить твоим родителям, — выдохнул он ей на ухо, ненадолго отвлёкшись от зацеловывания её шеи.

Она вздрогнула в его руках:

— Что скажет отец?..

Марта не могла вообразить для себя никакого другого жениха, один-единственный был ей милее всех. Но как воспримет господин Ораниен известие о том, что его юная дочь, не начав даже выезжать, уже помолвлена — да с кем, с его давним другом!

Она не видела его лица, но каким-то неведомым чутьём угадала, что он улыбается.

— Тебя не удивили счастливые совпадения, снова и снова позволявшие нам остаться наедине? Или, — тут он вздохнул, — что мне вообще дозволили показаться тебе на глаза, после того как по общему мнению я стал виновником сразившего тебя потрясения, не на шутку перепугавшего всех твоих близких?

Теперь уже Марта отстранилась — лишь затем, чтобы заглянуть ему в лицо, найти в нём подтверждение своей абсурдной догадке:

— Погоди... Не хочешь ли ты сказать, что отцу с матерью всё известно?

— Им известно изрядно больше того, что было на самом деле, — он весело хмыкнул. — Когда я, возвратившись в этот мир и прознав о твоём недуге, бросился к тебе, твой отец едва не спустил меня с лестницы. Довольно-таки заслуженно, следует признать. Я поклялся, что между тобой и мной ничего не было, однако до сих пор сомневаюсь, что он вполне мне поверил. Так или иначе, наша помолвка — неожиданность лишь для тебя и меня.

Тишина была ему ответом. Но продлилась недолго.

— И всё это время ты молчал?! — воскликнула Марта, поняв, что её свыше недели держали в абсолютном неведении касаемо того, как близка, как возможна была её мечта.

— Сначала ты была слишком слаба — я не хотел доставить тебе новые огорчения, пока ты была прикована к постели, — он мягко поцеловал её в лоб. — Затем мы говорили об ином. Затем... О, моя милая Марта, смел ли я надеяться, что ты, оставшаяся недосягаемой даже для очарования прекрасного принца, склонишься ко мне, во всём ему уступающему?! И в придачу запятнанному тьмой.

Его живое лицо омрачилось. Опустились уголки губ, сошлись к переносице брови, померкло жизнерадостное сияние глаз.

Марта обвила его шею руками со всей нежностью, которая цвела в её груди.

— Нет принца прекраснее тебя. С тенью или без, с перьями или...

— Вынужден тебя разочаровать: никаких перьев, — он по-мальчишески озорно сорвал с головы извечный парик. — Исчезли вместе с тенью, увы!

И впрямь, ни единого чёрного пёрышка. Лишь пепельные кудри. Которые сделали облик своего хозяина ещё милее, чем прежде. И в которые оказалось так приятно и чуть-чуть щекотно запустить пальцы. И...

***

— Это же крёстный, — Карл был обескуражен, сконфужен, прямо-таки фраппирован. — Ну, ты понимаешь. Крё-ё-ёстный!

— Крёстный он для тебя, — возразила Марта столь невозмутимо, будто вовсе и не имела обыкновения в мыслях звать означенного господина крёстным; впрочем, теперь ей открывался небывалый простор для новых привычек и возможностей, — А для меня — нет, и ничто не препятствует нам...

— Да дело не в этом! — досадливо перебил её Карл. — Если уж ты решила всенепременно выйти замуж, то почему не за какого-нибудь прославленного генерала или орденоносного полковника, на худой конец?

По счастью, младший брат оказался единственным, у кого известие о помолвке вызвало хоть какое-то неудовольствие. Родители восприняли случившееся гораздо благосклоннее: господин Турмерфледер — давний друг семьи и человек во всех отношениях достойный. К тому же так трепетно влюблён в их дочь... Вот только сама она не слишком ли молода для замужества? Госпожа Ораниен только-только начала присматривать женихов, а господин Ораниен и вовсе не начинал, постановив сперва дождаться сезона. Однако видя, как дочь глядит на своего избранника и тем паче как он глядит на неё, чета Ораниенов не нашла в себе ни решимости, ни желания сказать хоть слово против их союза.

Всё получилось не как ожидалось, не как было заведено, не как в сказках, которые в детстве читала Марта. И даже не как в правдивой истории, которую рассказал ей чародей. Не как у красавицы, принца и чудовища, а шиворот-навыворот. В этом-то и оказалось спасение...

Следующей весной он взял её в жёны и увёз. Пусть не в волшебную страну, а на соседнюю улицу, в почти обычный дом, а не в королевский дворец — они всё равно были сказочно счастливы.