Босоногая невеста

Глава 1

Под бескрайним звездным шатром раскинулся наш табор. Воздух напоен ароматом дымка от костра, смешанным с терпким запахом луговых трав. Я сижу, упершись спиной в колесо кибитки, и наблюдаю за теми, кто стал для меня семьей. Единственной семьей, которую я знаю и помню. Прислушиваюсь к веселому гомону и вдыхаю пьянящий воздух свободы. Великаны-деревья стоят на страже нашего покоя. Мне кажется, они не просто молчат — они присматривают за нами. Встречают и провожают путников, оберегая тех, кто предпочитает жить под открытым небом, а не в тесных домах. Я закрываю глаза и растворяюсь в звуках природы, что окружает нас своей дикой силой и щедрой красотой. Вот легкий шелест осоки — это озорной ветер промчался по огромному полю. А вот зашептались листья на деревьях. Наверное, обсуждают, кого сегодня привела дорога к их могучим стволам, кому дарят тень в зной, а в дождь укроют под своими широкими кронами. К ним присоединяются голоса ночных птиц, а их песню подхватывает многоголосый хор сверчков. А лиса, чьи глаза-бусинки я совсем недавно видела в кустах терновника, вероятно, пришла разузнать, нет ли у нас для нее чего-нибудь вкусненького. Нет, милая. И лучше не попадайся на глаза нашим охотникам, иначе уже завтра твоя рыжая шкурка будет сушиться на одной из повозок, а затем пойдет на продажу. Ведь мы, цыгане, тоже ведем торговлю. И иногда — даже честно! Костёр мерцает, окруженный фигурами в ярких нарядах. Такая привычная и такая любимая картина. Гитарист — кажется, сегодня это Ило — прикрыл глаза, и его пальцы заскользили по струнам, рассказывая нам свою историю. О любви и верности. Об ожиданиях и разочарованиях. О надеждах и страсти к приключениям. О страхах и печали. Историю, понятную каждому в таборе. Мелодия, словно нить, связывает прошлое и настоящее, унося в мир фантазий и грёз. Я улыбаюсь, вспоминая, как в детстве заслушивалась этими же песнями и чувствовала себя частью чего-то огромного и вечного. В этой музыке — история целого народа. И я чувствую, как она объединяет всех вокруг костра. Кто-то подпевает, кто-то танцует, кто-то просто наслаждается моментом. А я смотрю на силуэты гор вдали, что словно стерегут это место от посторонних глаз. Ветер шепчет древние легенды, а звёзды наблюдают за нами, будто улыбаясь свысока. И в этот миг мне кажется, будто время остановилось, и я перенеслась в иной мир, где музыка и природа сливаются воедино, создавая ощущение старой сказки, которую я так любила слушать в детстве. Ило заиграл особенно зажигательно, а я рассмеялась, вспомнив, как когда-то, будучи ребенком, пыталась повторить его движения, неуклюже дёргая струны воображаемой гитары. Смеюсь, хотя легкая грусть сжимает сердце. В таборе я чужачка. Несмотря на то что другой жизни не помню и с детства росла среди этих людей, они так и не приняли меня до конца. Да и я, нет-нет, да и задумаюсь о большем. О чем? Сама не знаю. Цыгане в такие спокойные вечера, наполненные уютом и теплом костра, радуются. Говорят, сама мать-природа благоволит кочевникам. А я… А я снова наблюдаю за весельем со стороны и думаю: где же мое место? Но сейчас я решительно тряхнула головой, отгоняя печальные мысли. Еще чего! Не буду я грустить в такую ночь! И спасибо музыке за то, что позволяет на мгновение забыть обо всём и просто быть здесь и сейчас. Сердце наполняется теплом и благодарностью. Я счастлива и свободна. И мне чудится, что в этот миг в моей жизни что-то меняется. Может, в ней появилось место для чуда? Такое бывает. Когда чувствуешь гармонию, кажется, будто в течение твоей судьбы вмешиваются сами создатели. И пусть кто-то скажет, что это просто табор под звёздами. Для меня это — целый мир, полный чудес и загадок. Мир, в котором я могу быть собой и чувствовать себя по-настоящему живой. Мир, в котором каждый миг — это история, достойная того, чтобы её рассказали. Снова позволив себе веселый смех, я подскочила на ноги, готовая присоединиться к танцам, но заметила на колченогом стульчике старую Эйш. Она была старейшиной нашего табора. К её словам прислушивался даже барон. И лишь в порыве гнева мог недовольно обозвать её ведьмой. И то — шёпотом и так, чтобы старуха точно не услышала. Я не боялась Эйш, хотя не могу сказать, что она меня как-то особенно выделяла. Мы могли и поспорить, и посмеяться вместе. А еще я помнила, насколько ласковыми бывают её руки и какими крепкими — её подзатыльники. Эйш я не боялась, но глубоко уважала. Вот и сейчас, полная почтения, приблизилась к старой цыганке и присела на землю у её ног. Эйш сидела чуть в стороне от костра, словно сливаясь с природой. Её босые ноги касались земли. И хотя сейчас было тепло, и большинство из нас ходили босыми, у Эйш в этом был свой, особый смысл. В обуви я видела её лишь однажды, когда мы задержались в Славии и ударили морозы. Мы, привыкшие кочевать из края в край, всегда выбирали лёгкие дороги и тёплую погоду. Следовали за солнцем и не любили холода. Хотя и не прочь были покрасоваться в нарядных шубках. Но морозы и снега Славии… Ни за что не хотела бы снова застрять там зимой! Тогда болели все в таборе. А Эйш… Она лишь натянула подбитые мехом сапоги да сменила свою старую, молью проеденную шаль на полушубок. И всех называла слабаками, отпаивая своими целебными отварами. Так что босые ноги старой цыганки были чем-то незыблемым. Они будто соединяли её с матерью-землёй и давали силы. Как и её любимая одежда — видимо, она тоже таила в себе какую-то магию. Многослойная юбка, подобно вихрю, развевалась вокруг ног, отбрасывая причудливые тени в свете пламени. Седые косы Эйш, как всегда, были аккуратно уложены и обрамляли лицо, придавая ей благородство и мудрость. Цветастая косынка, слегка сдвинутая набок, подчёркивала её независимый нрав. В руке старейшина держала трубку, из которой вилась тонкая струйка дыма, поднимаясь к небу, соединяясь с дымом костра и растворяясь в чистом ночном воздухе. Взгляд её был строг, но в нём читались внимание и готовность выслушать. В её глазах смешались усталость от прожитых лет и глубочайшее понимание жизни. Казалось, она не просто видела мир — она проникала в его суть, прозревая то, что сокрыто от глаз других. Её слова, подобно ветру, порой были резки и нелегки для восприятия, но несли в себе истину, которую нельзя было игнорировать. И сейчас я жаждала услышать эту истину о себе и своей судьбе. — Прибежала, стрекоза, — вынув трубку изо рта, Эйш скривила губы в подобии улыбки. — Ну, говори, чего хотела, дай старухе отдохнуть. — Эйш, послушай меня, — стараюсь говорить спокойно, но сердце колотится, как бешеное. — Ты же знаешь, слышала, как все шепчутся, будто на мне проклятие, что я никогда не выйду замуж. Что я проклятая невеста. Это правда? Старая гадалка подняла на меня взгляд, в котором смешались усталость и мудрость. В свете пламени её лицо казалось ещё более древним и загадочным, чем обычно. Испещрённое морщинами, оно при этом оставалось благородным. Красивым. — Проклятие, говоришь? — её голос прозвучал низко и глухо. — Талэйла, неразумное дитя, а ты уверена, что хочешь знать правду? Может, лучше жить в неведении и радоваться жизни? Я нервно сглотнула. Конечно, я хочу знать правду! Иначе зачем бы я снова завела этот разговор? После стольких её резких отказов? Конечно, нет! Но сегодня что-то изменилось. Эйш отвечает мне — пусть и не то, что я хотела услышать, — но не гонит прочь, как бывало раньше. И я продолжила: — Но ведь это же важно для меня, бабушка! — в голосе зазвенела мольба. Давно я не называла её так. Услышав это, взгляд Эйш смягчился. — Я хочу любить и быть любимой, как все. Почему у меня не получается? Эйш вздохнула и отвела взгляд, словно решая, стоит ли говорить то, что знает. А я чувствовала, как внутри нарастает напряжение. Воздух вокруг нас словно сгустился, и даже шумная музыка у костра отдалилась, превратившись в приглушенный фон. Казалось, сама ночь затаила дыхание в ожидании ее слов. — Ты думаешь, что это проклятие, но, может, дело в другом? — наконец произнесла она. — Может, ты просто не встретила своего человека? Или не готова к этому? Может, твой путь к счастью — длиннее? Я фыркнула. Не встретила своего человека? Да я всю жизнь только и делаю, что ищу его! И находила. И не раз! Не зря же пошли слухи о проклятии. Но я сказала о другом: — Эйш, милая, ты же знаешь, что это не так. Я столько раз видела, как другие девушки выходят замуж, и я хочу того же. Не понимаю, почему у меня не получается? Гадалка улыбнулась, и в её глазах мелькнул огонёк понимания. — А ты не думала, что, может, ты слишком серьёзно ко всему относишься? — сказала она. — Может, ты просто боишься потерять свою свободу? Я замерла. Неужели это так? Разве можно потерять неотъемлемую часть себя? Словно эхо, в памяти отозвались слова, сказанные мне много лет назад другим стариком, давно ушедшим в мир иной: «Твоя душа, дитя, как этот костер – яркая, горячая, но слишком независимая, чтобы гореть в чужом очаге». Тогда я не поняла смысла, а сейчас они обожгли с новой силой. — Свобода? — переспросила я. — Но разве не в свободе моя сила? И разве не все мы — её дети? Как это можно потерять? — В свободе — да, — согласилась гадалка. — Но иногда свобода становится тюрьмой, если мы боимся открыть своё сердце. А ты всё ещё боишься. Хотя и не замечаешь этого, Талэйла. Оттого и множество ошибок. И глупостей в твоей голове. Я почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Неужели я и вправду боюсь? Боюсь потерять свою независимость, возможность быть там, где хочу, и делать то, что хочу? Нет. Всё это глупости! Я уже столько раз была готова выйти замуж. Разделить путь с мужчиной. И каждый раз всё срывалось. Волей случая или по воле судьбы. Как это назвать? Проклятие? Я уже готова была в это поверить. — Но что же мне делать? — спросила я, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Как мне найти свою любовь? Гадалка улыбнулась и положила свою руку на мою щёку. Ее ладонь была шершавой, как кора старого дуба, но прикосновение оказалось на удивление мягким и теплым. От него по моей коже разлилось странное спокойствие, смешанное с тревогой. — Слушай своё сердце, девочка, — сказала она. — И не бойся открыться миру. Может, твоё проклятие — это просто испытание, которое нужно пройти, чтобы стать счастливой. А испытания бывают разными, детка. Вспомни всё, что я тебе когда-то рассказывала. Я кивнула, чувствуя, как внутри меня что-то переворачивается. Может, она и права. Может, моё время ещё не пришло. Может, я выбирала не тех мужчин, и поэтому свадьбы не состоялись. Может, всё дело во мне. Но теперь я готова рискнуть. Готова открыть сердце и позволить жизни вести себя туда, куда она захочет. «Слушай сердце», — повторила я про себя. Но что оно мне скажет, если годами я приучала его молчать, заглушая страхом и стыдом? Пожелав старой гадалке доброй ночи, я, игнорируя крики у костра, направилась в женскую кибитку. Лучше лечь поспать. Возможно, утром ответы сами меня найдут. Этому Эйш тоже когда-то меня учила.

***

Я бежала, задыхалась, пыталась звать на помощь и снова бежала. Ноги обжигало раскалённым камнем пола, вокруг полыхал огонь, едкий дым мешал дышать и разглядеть дорогу. Коридор, ещё один, поворот, дверь. Повернуть ручку, обжигающе горячую, и… А дальше всегда была стена огня, и сон обрывался. Только в это утро меня разбудили чуть раньше, до того как я начала плакать. — Вставай, слышишь? — Лила? Со стоном перевернувшись на спину, я гибко потянулась на своём топчане и улыбнулась голубому небу, видневшемуся из-за откинутого полога кибитки. — Я-я, а ты опять стонала во сне. Кошмар? — Да, снова этот дурацкий сон. Я села и, широко зевнув, потянулась за тёплой шалью. По утрам было довольно зябко. — Я думала, ты перестала его видеть. Лила поморщилась — она, как никто, знала, как часто я кричала и плакала во сне. — Тоже так думала. Но вот уже неделя, как кошмар вернулся и не даёт покоя. Спасибо, что разбудила. — Да ладно, пустяки. Иванко пока спит, мой ангелочек. Так что я по старой памяти заглянула к тебе. Поможешь с завтраком? — Ах ты, хитрая лиса! Я вчера готовила на весь табор! — Да, зато я спасла тебя от дурного сна. — Лила со смехом увернулась от уголка шали, которым я в неё махнула. — Давай, просыпайся, жду у костра! Махнув рукой, она ушла, покачивая пышными бёдрами. Молодая, яркая хохотушка с чёрными волосами и крупными чертами лица, Лила была всеобщей любимицей. Наверное, поэтому её когда-то не отдали замуж за рома из другого табора. Петшо был всем хорош, и Лила вроде бы засматривалась на него, но он был чужак. Баро, поговорив с её родителями, сосватал её за младшего сына барона. Тот был всего на год младше Лилы, так что брак считался удачным. Да и сын барона — разве не удача? Теперь, три года спустя, у подруги подрастает славный сынок, муж хоть и важничает, но души в ней не чает. А она, пользуясь этим, иногда позволяет себе капризничать. Замечательная пара. А ещё Лила была хорошей подругой, поэтому, поворчав для виду, я выбралась из общей кибитки, где спали ещё три женщины, и направилась к ручью умываться. Лёгкий ветерок подхватил мои светлые, выгоревшие почти до белизны волосы и кинул их на лицо. Привычно, но с лёгким раздражением, откинула их назад. Утренний туалет и одевание заняли не больше четверти часа. Вскоре я уже подошла к костру и уперла руки в боки. — И с чем тебе нужна помощь? — сделала вид, что удивлена. — Вода для чая уже кипит, похлёбка варится. Признавайся, Лила, ты меня разбудила из вредности! — Мне скучно, — довольно улыбнулась цыганка, подставляя лицо рассветному солнцу. — Кстати, я тут подумала, может, тебе поговорить про твой кошмар с Эйш? — Ой, да брось! — Я поправила с десяток тонких браслетов на запястье и опустилась на брёвнышко рядом с подругой. — Ты же знаешь, старая ведьма терпеть не может пустой болтовни и глупых вопросов. А я ночью уже испытывала её терпение. Она ещё долго будет меня сторониться. В такие моменты мне кажется, что Эйш меня и вовсе ненавидит. — Да что ты! Она просто отказывается тебе гадать. Разве это ненависть? — Да-да, только мне одной она отказывается предсказать судьбу и ответить, почему я всё ещё в невестах. Знаешь, как это раздражает? Вчера вот мы с ней поговорили. Но то не было гаданием. Просто слова. — А ты у неё спрашивала, почему так? — Лила, да ты издеваешься! — Ну, вдруг старуха передумала? А то её любимый ответ: «Я не вижу твоего будущего, его скрывает прошлое». Чушь же, ну! — Чушь — не чушь. Бог с ним, с гаданием. Но вот на вопрос, нет ли на мне проклятий, Эйш мне тоже не отвечает. И вот это уже не злит, а расстраивает. Все знают, как старуха не любит сообщать плохие новости своим. Вот я и думаю… — Зря, голова у тебя явно не для этого, — расхохоталась брюнетка. И тут случилось то, что часто бывало, когда я злилась или нервничала: от костра взметнулись в воздух искры — яркие, живые, не гаснущие сразу. — Тихо ты, огненная девочка, — заворчала Лила. — Ну-ка, возьми себя в руки, я всего лишь пошутила. Ты же сама с собой споришь! — Когда это я спорила? Глубоко вздохнув, я постаралась успокоиться. Но упрямые искры разгорелись ещё сильнее. Они плясали в воздухе, словно крошечные огненные феи, подпитываемые моим смятением. Мне стоило огромных усилий не дать им слиться в единый вихрь, который мог бы опалить край Лилиной юбки. С детства я училась сдерживать это – странное свое свойство, но в минуты сильных волнений контроль ослабевал. — Ну, например, тогда, когда говорила, что для Эйш ты своя, а ещё десять минут назад утверждала, что она тебя не выносит. — Не выносит. Ещё скажи, что я не права! Сколько раз она предлагала мне остаться в дальних странах? Или уйти в другой табор? Сколько раз говорила баро, что я навлеку беду и что мне не место среди цыган? — Да, но тогда какая же ты «своя»? — Такая! — Поднявшись, я упрямо топнула ногой, высекая из костра новый сноп искр. — Пока я живу с вами и выполняю свою работу, я своя. Но как только уйду, Эйш будет первая, кто плюнет на землю мне вслед. И тебе это, негодяйка, прекрасно известно! Следи за костром, а мне нужно пройтись, пока я не спалила всё вокруг! Развернувшись на каблуках так, что юбки закрутились вокруг ног, а на щиколотке запел браслет с колокольчиками, я поторопилась уйти подальше от стоянки. Мне нужно было побыть одной, успокоиться и погасить то пламя раздражения, что разожгла своими глупыми разговорами Лила! Конечно, легко ей говорить: счастлива замужем, растит сына, имеет свою кибитку, и ей не приходится бояться, что в любой момент баро со старой Эйш могут изгнать из табора. Тогда как я… Упрямо тряхнула головой, и тугие косы упали на грудь. — Проклята. Как есть, проклята. Где это видано, чтобы приличная цыганка в двадцать три года всё ещё в девках ходила?! Позор! Ещё пару лет — и переселят меня во вдовью кибитку, и буду я доживать свой век среди старух и обезумевших от горя женщин. Пф, не о таком счастье я мечтала! Хотя, как бы я ни храбрилась, больше, чем оказаться среди вдов, я боялась быть изгнанной. Это пятно на всю жизнь. Ни один уважаемый рома не возьмёт потом в жены! Ни один цыган не поздоровается при встрече. Другой табор? Даже не мечтай! И как выжить одинокой девушке в огромном мире? Вздохнув, я с удовольствием ступила на ковёр из луговой травы босой ногой, чувствуя и прохладу утренней росы, и каждую травинку, щекочущую ступню. Дойдя до ближайших деревьев, я устроилась в лёгкой тени и, глядя на небо, принялась вспоминать все свои сорванные свадьбы. Мне это было нужно. Напомнить себе, что шанс на счастье был, и не один. И попытаться убедить себя, что не я виновата в том, что так и не вышла замуж. Ведь была готова! Ещё как! Но… Судьба-насмешница, не иначе, она припасла для меня что-то особенное, а старая Эйш молчит, чтобы не спугнуть. Только загадками говорит, путает. Так мне было легче думать, чем признавать, что проклятие безбрачия — вовсе не выдумка, а самая что ни на есть страшная реальность для одной белокурой цыганки… Я закрыла глаза, подставив лицо ласковому утреннему солнцу, и попыталась представить себя не проклятой, а избранной. Избранной для чего-то большего, чем роль жены и матери. Но воображение упрямо рисовало лишь пустоту, холодную и безмолвную, как глубины неба над головой. И в этой пустоте эхом отзывался все тот же вопрос: «Кто я?»

Глава 2

Перед глазами замелькали картинки из детства. Мне было лет девять, наверное. Непоседливая, светловолосая, с вечно чумазыми щеками и чуть щербатой улыбкой. И он — мой принц из детских грёз. Мануш. Он был старше на два или три года. Я помню, как бегала за ним хвостом, вечно крутясь под ногами, чем бы он ни занимался. Улыбчивый, с тёмными глазами и непослушными вихрами чёрных волос. Мануш был тем, кто учил меня пользоваться пращой. Правда, после нескольких случаев, когда камень летел совсем не туда, куда был нацелен, уроки прекратили. Кто бы продолжил, если последний мой снаряд угодил в мягкое место самому барону, когда тот был на уединении с природой? В общем, на память о моём детстве у баро остался примечательный шрам. Иногда он так и говорит, что я — заноза в его заднице, в прямом смысле слова. А я что? Ну, кто учит маленьких девочек таким странным премудростям? Мануш тоже счёл, что не стоит, и смастерил bolas. С этим видом метательного оружия у меня пошло куда лучше. Так я научилась ловить кур. И что с того, что своих мы не держали? Какой табор станет держать кур? Пф! Зато мне не приходилось подкрадываться к квочкам, стараясь не спугнуть. Раскрутишь кожаный ремешок с камушками на концах, кинешь рябухе под ноги — и уноси связанную добычу. Мануш, между прочим, был настоящим рыцарем — он всегда вместо меня сворачивал шеи тем самым курицам. И лесным глухарям. И перепелам. И даже кроликам. Мне было жалко зверушек, а Мануш не любил, когда я плакала. Это была настоящая, чистая детская любовь. Он обещал, что дождётся, когда я заневестусь, и сразу возьмёт в жены. А я только тихонько вздыхала и торопила время — мне не терпелось стать женой любимого парня. К несчастью, Мануш умер. Горячка унесла его жизнь, оставив меня безутешной. В ту ночь, когда я рыдала над потерей самого близкого друга, у меня впервые пошли регулы. Я официально стала взрослой и могла уже не просто мечтать о замужестве, а составить кому-то пару. Из уважения к моему горю меня не тревожили разговорами о женихах целый год. А после я познакомилась с Мишей. Статный, красивый вдовец из другого табора. Ему было всего восемнадцать. Его жена умерла в родах, и он один растил дочь. Ну, как один — в таборе никто никогда не остаётся один. Мы все — семья и помогаем друг другу. Вот и Мише помогали, но девочке нужна была мать, а не куча нянек, и он искал жену. Мы нравились друг другу. Конечно, нравились. Миша был в восторге от моих ловких пальцев. Именно благодаря ему я научилась такому тонкому ремеслу, как карманные кражи. Не любила их, но в тринадцать лет я привлекала куда меньше внимания, чем сейчас, — чем и пользовалась, снуя среди толпы на рынках. За четыре месяца знакомства мы успели полюбить друг друга. Я искренне привязалась к черноглазой Сюзанне с кривыми косичками и ямочками на пухлых щёчках. А она начала называть меня «ма». Подготовка к свадьбе шла стремительно. Миша с дочерью должны были перейти в наш табор. Для меня сшили свадебное платье. Я с нетерпением ждала, когда начнётся моя взрослая жизнь, и тайком мечтала, когда же муж сможет меня не только украдкой поцеловать, но и… Ладно, об этом и вспоминать не стоит. Сколько их было, тех несбывшихся мечт? Миша умер в ночь перед нашей свадьбой. В какой-то нелепой драке, из-за совершеннейшей ерунды. Тьфу! Следующий мой жених был тоже из чужого табора. Договаривался о свадьбе наш барон. Я к этому была совершенно равнодушна. Ведь мне было уже шестнадцать, и я отлично знала, что время убегает, стыдно в таком возрасте оставаться без мужа. Поэтому лишь молча кивала и соглашалась на всё. Жених был старше меня всего на год. Сильный, гибкий, рябой, с некрасивыми залысинами на высоком лбу. Один глаз у него немного косил, а между зубами была щель, через которую он смачно плевался. Но при этом Жан был добрым. Вроде бы. Он меня ничему не учил. Только смотрел всегда с улыбкой и, когда нам удавалось побыть вдвоём, рассказывал о своей мечте — покинуть табор и путешествовать не по привычным маршрутам, а открывать новые дороги, познавать другие народы. Звучало интересно, но я не представляла, как мы вдвоём выживем в огромном мире без поддержки сородичей. Но поскольку он не собирался совершать эту глупость сразу после свадьбы, я лишь внимательно слушала, отводя взгляд, как полагается скромной девушке, и не перечила. Хотя и хотелось. Но я что, дура? Время-то уходит, кому нужна стареющая дева?! Жан, видимо, что-то почувствовал. То ли моё равнодушие, то ли нежелание сбегать и выживать самостоятельно. Я тогда не чувствовала в себе сил на такое. И, откровенно говоря, была только рада, когда в одно утро мне сообщили, что Жан пропал. Сделал он это очень удачно: прихватил двух скакунов, запас продуктов, которого хватило бы на несколько месяцев, да ещё и казну. Цыгане народ незлобивый, но предателей не прощают. Жана настигла смерть от ножа, брошенного в спину. Нож мог бы и не вонзиться, конечно, но нечего было убегать! Его я не оплакивала. Потому что предателей никто не любит. А обманщиков — тем более. Следующие несколько лет я могла только мечтать о хоть каком-то женихе, потому что слава несчастливой невесты опережала меня на много вёрст. Это злило, расстраивало, гасило надежду на счастливое будущее. Но жизнь продолжалась. Я взрослела, моя фигура менялась. Я научилась танцевать и теперь помогала табору не мелкими кражами, а своим талантом. Танцевала на всех площадях, где только можно было собрать народ. Люди засматривались на мои движения и кидали монетки под ноги, а в это время младшие, незаметные проныры ловко облегчали их кошельки. Ну, кто им виноват? Разве можно настолько засматриваться на голые женские ножки, то и дело мелькающие из-под юбки, или на плавные движения бёдрами? Вот, между прочим, у женщин воровать было гораздо сложнее, чем у мужчин! На этот счёт у нас в таборе даже водилась уйма пошленьких шуток. А куда деваться? Например: «Нет надёжнее схрона, чем между сиськами у толстой бабы». Неприятная, но ведь правда? Кто полезет в чужой корсаж, если он не вызывает ни малейшего интереса? Да и как незаметно туда проникнуть? А вот никак! А раздевать такую женщину — ещё и смельчака нужно найти. Последним моим женихом должен был стать Нику. Но стоило ему узнать о разговорах про нашу свадьбу, как дурачок (на три года младше меня!) пошёл и убился. Нет, конечно, всё было не так трагично. Он рассорился с родителями, потому что не хотел становиться мужем проклятой Талэйлы. Сгоряча схватил за повод необъезженного чистокровного арлийца. Тот взвился на дыбы, перебирая тяжёлыми копытами… Дальше, в общем-то, никто и не удивился. Конь был с норовом, Нику — нервным. Они не сошлись характерами. Зато копыта и голова молодого парнишки сошлись — очень даже. Жаль, Нику всего лишь потерял сознание и отделался огромной шишкой на лбу. Дураки, как известно, плохо уживаются с жизнью, так что арлиец пытался сделать всем нам одолжение. Увы, не удалось. Пф! Зато родители Нику быстренько свернули все переговоры с бароном и пожелали ему искать дураков в другом таборе. Расстроилась ли я? Исключительно из-за того, что после того случая шёпот о проклятии превратился в громкие обвинения. Поэтому вчера я и подошла к Эйш. Поэтому искала ответы на свои, возможно, глупые вопросы. На самом деле я никогда не мечтала о муже младше себя. Мне казалось это неправильным. Рядом должен быть тот, кто сможет взять на себя ответственность. Кто сможет защитить. Кто будет не только любимым мужчиной и добрым другом, но и наставником. Нянчиться с горделивым Нику мне бы не хотелось. Скорее всего, наша семейная жизнь рано или поздно закончилась бы его побегом, и кто знает, вмешался бы тогда какой-нибудь гордый конь? А ещё вероятнее, что всё кончилось бы тем, что меня бы судили за убийство бестолкового мужа. Барон был прав, называя меня занозой. Характер у меня был слишком сложный даже для свободных цыган. Что-то, сама не знаю что, зачастую противилось правилам табора. Эйш говорила, что это потому, что я чужачка. Я же склонна была думать, что виноваты дурацкие правила. Мне ведь так никто и не смог объяснить многие из них. «Так принято» было для меня недостаточным объяснением, а другого не давали. А как я могу следовать тому, чего не понимаю? Глупость это! Баро, посмеиваясь, сказал, что мы скоро приедем на мою родину. Я никогда не интересовалась, где появилась на свет. А оказывается, Арлия — эта удивительная страна строгих правил — мой родной дом. Наверное, поэтому в последнее время ко мне вернулся ночной кошмар. И, вероятно, именно поэтому в сердце подняла голову упрямая надежда. Я хочу быть счастливой. Хочу любить и быть любимой. И возможно, именно там, во время очередной стоянки, я всё же найду свой путь к этому самому счастью. Как знать? Чем не повод повеселить дьявола? Поднявшись с мягкой травы, на которую присела во время своего путешествия в прошлое, я отряхнула юбку и направилась к стоянке. Гомон голосов был слышен даже отсюда. Властные, короткие распоряжения барона. Смех женщин. Визги детишек. Привычная жизнь, которая неожиданно стала казаться чужой. Мне захотелось большего. И чем чаще я об этом думала, тем взволнованнее отзывалось сердце. Нет, всё же вчера не показалось. Судьба уже заготовила для меня сюрприз. Осталось понять, хороший или нет. Жаль, я не умею гадать. А Эйш не хочет этого делать для меня.

***

Жизнь в таборе шла своим чередом. Этот день мы провели на стоянке, давая и себе, и животным заслуженный отдых, а на следующее утро снялись с места. Дорога звала. А ещё — предстоящая ярмарка в одном из городков. Куда именно мы ехали, я не знала. Поэтому, когда выдалась возможность, пристроилась к телеге, в которой отдыхал наш барон. — Дядя Янко, — позвала я тихонько, почти лёжа на спине коня. — Можно спросить? Барон наш был мужчиной крепким, с характером. Но своих без надобности не обижал. Поэтому его и любили, и не боялись подойти с вопросом. Но и не проверяли его терпение на прочность — попасть под горячую руку цыгана не хотелось никому. Янко, прикрыв лицо сгибом локтя, лишь сверкнул широкой улыбкой. К счастью, зубы у него были все на месте, а то нашему улыбчивому баро пришлось бы туго. — Меня нет. — Я же тебя вижу! — хмыкнула я, радуясь его хорошему настроению. — Заноза ты моя душевная, что тебе опять нужно от старого мужчины? Баро чуть сдвинул руку и посмотрел на меня одним глазом с хитрым прищуром. Шутку про то, что душа у него расположена в очень странном месте, пришлось проглотить. Провокация ведь очевидная! — Хочу знать, куда мы едем и что нас там ждёт. — Говорил же, в Арлию едем. — Да, но страна большая. Где именно будет наша стоянка? — Тц, твоё любопытство не знает границ, Талэйла. — Баро снова спрятался за локтем. — Конечно, я любопытна, дядя Янко, а кто из нас нет? Барон на это только рассмеялся. Против правды не поспоришь. — Ладно, твоя правда. Мы едем в славный городок Иствор. Там живут добрые, отзывчивые люди. Трудяги и торговцы. Каждый год у них проходит большая шумная ярмарка на главной площади, куда стекаются люди из соседних городов и деревень. Иствор — место хорошее, богатое, вот там-то мы и будем торговать. А стоять будем неподалёку. — Ты как будто хорошо знаешь те места, а? — Неплохо. — Хитрая улыбка тронула его губы. — Да и ты те места раньше знала, Талэйла. — Я?! — Удивление даже разыгрывать не пришлось. — Конечно, я же говорил, мы едем на твою родину, девочка. Разве я когда-нибудь тебе врал? — Ну, дядя Янко! У меня появилось желание хорошенько хлопнуть ладонью по его широкой груди. Хорошо, что сдержалась. Но нетерпение и любопытство заставили меня сжать бока лошади, отчего та всхрапнула — весьма недовольно. — Не мучай Ночную, Талэйла! — Янко, видимо поняв, что я не отстану, сел в телеге и, протянув руку, провёл вдоль бока моей лошадки, едва касаясь. — Животные не виноваты в человеческой глупости. Ладно. — Мотнул головой. — Спрашивай уж. — Я и правда родом из Иствора? — Да, непоседа, твой родной город. Место, где ты родилась, — Иствор. Ты же знаешь, что к нам в табор ты попала шестилетним ребёнком, всё случилось именно там. — Расскажи, дядя Янко! Пожалуйста, расскажи больше, я же ничего не помню из своего детства! — Знаю. И, с одной стороны, скорблю о твоей потере. А с другой — рад, что ты не помнишь того кошмара. Ладно уж, слушай. Иствор, как и несколько ближайших деревень, раньше были частью герцогства. Эвергат. Так называлась та земля. Но прошлый король сильно обиделся на старшее поколение Эвергардов за попытку захвата трона и лишил их многого. Иствор перешёл во власть короны, как и несколько деревушек. А у семьи Эвергард в этой местности остались лишь поместье и обширный кусок земли, но он ни в какое сравнение не идёт с тем, чем они владели раньше. Монарх сменился, старый Эвергард давно в земле, а земли так и не вернули. Новый король Арлийский — молод и горяч, но и он ничего не стал менять. Слишком лакомый кусок. Плодородная, щедрая земля приносит немало дохода. Ею всегда можно наградить кого-то из приближённых. А можно и продать часть, чтобы аристократы не грызлись за право владения. Удобно. — А мне кажется — глупо. У этой земли был хозяин, и вот так наказывать — несправедливо. — Это политика, Талэйла, и ничего больше. Не забивай себе голову. Нам никогда не понять их грызню за клочок земли, ведь для нас все дороги открыты. А аристократы — народ тёмный. Они думают, что чем больше у них земель, выше дома, наряднее платья, тем они ближе к правящей династии. — А на самом деле? — А на самом деле — как были Эвергарды второй линией наследования престола, так и остались, сколько бы у них ни было земли: хоть полстраны, хоть клочок травы под домом. И это ничем не изменить. Ну, разве что в одном редком случае. — В каком? — Если ветвь иссохнет. — Что это значит? — Нет детей. Дети для аристократов — это не просто радость, а способ сохранить свою власть. Если не будет наследников, фамилия просто исчезнет. И вот уже нет у какой-нибудь важной, знатной семьи не то что права наследования, а вообще ничего. Их самих — считай, что и не было. — Подожди, дядя Янко, но ведь почти все аристократы — сильные маги. А они живут дольше. Намного дольше простых людей. — Про магию — это не ко мне вопрос. Я и так знаю больше, чем доступно обычным смертным. Но про родовую магию… кто ж мне такое расскажет? — А откуда ты это всё знаешь? Цыгане ведь всегда вне политики, ты сам меня учил. — Вне политики — верно. Но это не значит, что я не интересуюсь происходящим. Каким бы я был бароном, если бы заранее не знал, безопасно ли место, куда я веду табор? Талэйла, девочка, мы — свободный народ, спору нет, но осторожность необходима всем. Знакомых аристократов у меня в разных странах много — тут пошептаться, там вместе вина выпить. Сплетни, слухи. А может, и передать весточку от одного старого знакомого другому. Они думают, что пользуются мной, а я уверен, что пользуюсь ими. Это нормально. — Но, дядя Янко, разве это не политика? — Да, егоза ты такая, это тоже политика. Но несколько другая. — Ничего не поняла. — И хорошо. — Янко расхохотался. — Главное, что ты должна понять: ты родилась и первые годы жизни провела в Исторе. Так что ты не просто едешь на родину. Ты едешь домой, Талэйла. И кто знает, может, тебе удастся найти то, что ты так долго ищешь? — О чём ты? — Думаю, ты скоро сама поймёшь. А теперь поезжай, дай мне всё-таки отдохнуть. Барон, потянувшись через борт телеги, шлёпнул Ночную по крупу, отчего та, недовольно фыркнув, рванула вперёд, оставляя позади и барона, и его загадочные намёки. Я пришпорила лошадь, и ветер свистел в ушах, пытаясь сдуть тревожные мысли. «Домой», — прошептала я, и от этого слова стало одновременно страшно и сладко. Что ждёт меня в Исторе? Новое разочарование или, наконец, ответы? Впереди, за поворотом дороги, уже виднелись очертания незнакомых, но почему-то до боли знакомых холмов.

Глава 3

До места нашей стоянки мы ехали ещё пару дней — не торопились, но и не задерживались попусту. Заехали в пару деревень: где-то закупились продуктами, где-то обратились к местной лекарке. Мази, примочки — всё это нам тоже было нужно. Деревенские детишки всегда сбегались к нашему табору. А как иначе? Тут тебе и лошади — да не простые рабочие, а породистые скакуны, и музыка, и смех. Мамки да бабки, конечно, ворчали, но в нашем таборе никогда не обижали ребёнка — неважно, чьего. Янко был строг в этом. Дети — это продолжение жизни, и обижать их немыслимо. Закон, который нельзя было нарушить! На окраину города мы прибыли уже в сумерках. Баро точно знал, где нам можно встать, поэтому, разбив лагерь на скорую руку, мы поужинали и завалились спать: кто в кибитках, кто под ними, а кто прямо у костра, накрывшись походными одеялами. Утром в таборе закипела работа. Стоянка обещала быть долгой, поэтому мы разворачивали шатры, строили временное стойло для лошадей, обустраивали кострище и место для отдыха. Все в таборе прекрасно знали свою работу, даже дети были при деле. Когда живёшь в ладу со своей семьёй, любое дело спорится. Поэтому к середине дня всё вокруг выглядело так, будто табор прибыл сюда никак не меньше недели назад. Обед уже булькал в котлах, под открытым небом то и дело звучал смех, а скрипка завела свою залихватскую песню. Работа — это хорошо, но и про отдых забывать не стоит. А кто умеет отдыхать лучше, чем кочевой народ? Впереди предстояло сделать ещё многое. И в первую очередь нужно было познакомиться с местностью. Прогуляться по городу, осмотреть окраины, доехать до соседней деревушк**и — не до той, где мы уже были, а до той, что располагалась поблизости от стоянки. Янко всегда выбирал место с умом. Город и ярмарка — для заработка. А деревня… Деревня — совсем другое. Тут можно и свежими продуктами разжиться, и последние сплетни узнать, да и полезные знакомства никогда лишними не бывают. Пока старшие отправились в город, я с ватагой ребятни под присмотром ещё двух девушек — замужних — поехала в деревню. Телегой, старой и скрипучей, правил Кам — мальчишка лет двенадцати, который вот-вот должен был стать мужчиной. Он был старшим среди нашей компании. Малышня его обожала и слушалась, а мы с Шанитой и Фризой лишь снисходительно посматривали. Но уважение, конечно, соблюдали. Шанита, дородная черноглазая девушка лет двадцати, была матерью троих детей. Глазами умела сверкать так, что даже Янко рядом с ней порой становилось не по себе. Он сам говорил. Смеясь, конечно, вроде как в шутку. Но ни одна шутка не появляется на пустом месте. А Фриза только четыре месяца как вышла замуж. Вроде бы уже затяжелела, но пока не заметно. Добрая она, спокойная, скромная. И руки у неё — золотые. Мы трое натянули на себя по нескольку юбок с кучей карманов. Ребятня же, все как один, выглядели настоящими оборванцами. Лиша и Франк и вовсе походили на тех, кто голодает не первый месяц. Даже их огромные глаза не спасали ситуацию — потому что, кроме этих глаз, смотреть было не на что: одни кости, острые колени и локти. Я спрятала свои волосы под цветастую косынку, завязав её узлом на собранном в пучок волосах. Массивные золотые серьги должны были отвлекать внимание от моего лица, как и пёстрая рубаха, и разводы пыли на щеках. Что ни говори, а блондинка с тонкими чертами лица среди цыган смотрелась странно. За это меня в таборе, кстати, многие и недолюбливали. Слишком уж заметна была разница. Но разве я в этом виновата? Деревня встретила нас вечерней суетой. По улицам деловито сновали куры, кричали гуси, у дворов паслись козы. Коров мы видели на выпасе неподалёку. На нас смотрели. Кто с любопытством, кто с подозрением. Оставив телегу на окраине, мы отправились гулять. С одной бабкой обсудили погоду, с другой — здоровье, с третьей — детей. Всё это — с улыбками и смехом, даже не пытаясь ничего стащить, как того опасались деревенские. С Шанитой и Фризой нам пришлось разделиться. Мне достались самые «голодные» и неожиданно сопливые Лиша с Франком да Кам. Отличные ребята, надёжные, работают слаженно. Благодаря несчастному взгляду Лишы у меня в руках оказался кувшин молока, а в одном из многочисленных карманов пристроился кулёк со свежим капустным пирогом. У следующего двора в другом кармане уже лежали наливные, хоть и прошлогодние, яблоки. Кам помог какому-то мужику с починкой забора. Ну, как помог — подержал, постучал, сыпал шутками, задавал вопросы — и вот уже бежит ко мне со смехом, ведя на верёвке щенка. Собака? Боги, да зачем она нам? Но, как выяснилось, очень даже полезная. На одной из улиц Кам «случайно» упустил верёвку, и пёс на радостях разогнал стайку кур. Те с квохтаньем и хлопаньем крыльев разбежались кто куда. Хозяйка заохала и заругалась. Мы с Камом кинулись ей помогать, не забывая, что в таборе нас ждут с добычей. Одну курицу я подхватила незаметно, Кам быстренько свернул ей шею — да, я всё ещё не любила убивать животных сама — и тушка исчезла в складках моих юбок. Я долго извинялась перед расстроенной женщиной за собаку. Ругала Кама, а тот виновато кивал. Но, увы, одну курицу мы так и не нашли. У меня в руках по-прежнему был кувшин с молоком, рубаха не могла спрятать ничего крупного, а юбки… Кто обращает внимание на цыганские юбки? Тряпка и тряпка. Длинная. Яркая. Позорище в таких ходить! А то, что в ней есть аккуратные разрезы, дающие доступ к нижней, с карманами, — кто ж об этом знает, кроме нас? Решив, что на сегодня достаточно, мы бодро зашагали к телеге. Главное — мы выяснили. Ярмарка начнётся через два дня, хотя уже и сейчас на городской площади шла бойкая торговля, а по вечерам народ устраивал гулянья. Как же иначе? Многие торговцы приезжали издалека и не могли позволить товару простаивать. Конечно, всё самое лучшее будет на ярмарке, но и сейчас можно было «прикормить» покупателя, познакомиться с местными, зарекомендовать себя. К стоянке мы возвращались, весело жуя капустный пирог, запивая его молоком и перебивая друг друга шутками. С нами ехали три куриные тушки, один живой кролик и гусь. Последний был неживым. Его ловко сбила камнем Фриза — тихо и скромно, как только она умеет. Дети покатывались со смеху, наперебой рассказывая о своих проделках и без устали тиская щенка, которого после недолгих раздумий решили назвать Ловчим. В табор мы вернулись уже в сумерках. Сдали добычу на кухню и разошлись кто куда. Лично мне, как всегда после таких вылазок, очень хотелось уединения. Поэтому, прихватив чистые вещи, я отправилась к речке. Тихая, со слабым течением, она уже достаточно прогрелась, чтобы можно было с удовольствием не просто помыться, но и поплавать. Не любила я воровать. Не любила обманывать честных деревенских работяг. Другое дело — торговцы или, тем более, городские дельцы. То были жулики похуже нас. Мы воровали, чтобы выжить и не остаться голодными. А они — только чтобы набить карманы. Глупость. Сегодня мы украли несколько птиц — и нам хватит на два дня готовить еду на весь табор. Лишнего мы не берём. А они? Чтобы сидеть на мешке с золотом и хвастаться друг перед другом, у кого он больше? Тц, глупцы! Но даже ради табора я не любила такие дни. И за это меня тоже недолюбливали. Чистоплюйка — так иногда называли меня за спиной. Я не спорила. Может, и белоручка. Но цыгане — свободный народ. И если мне было нехорошо от наглого обмана простых деревенских, я не видела смысла это скрывать. Янко относился к этому ровно. Пока я делаю, что должно, ему было всё равно, насколько я довольна. Если начинала артачиться и отказываться от таких походов, баро либо придумывал наказание, либо, если был не в духе, мог и хлыстом по мягкому месту съездить. Ну, если я, конечно, не успевала сбежать от скорой расправы. Скинув пыльную одежду, я зашла в реку. Пусть вода смоет с меня этот день. Унесёт грустные мысли и позволит отпустить печали. Негоже молодой цыганке ходить с грустными глазами. Мне выступать через два дня на площади. А кто станет платить танцовщице, у которой глаза не горят? Вода была прохладной, почти холодной, и от этого мурашки побежали по коже. Я нырнула с головой, стараясь смыть с себя не только пыль, но и ощущение грязи, липкое чувство вины перед теми деревенскими женщинами. Их лица, добрые и уставшие, стояли перед глазами. Я вынырнула, откинула мокрые волосы и поплыла против слабого течения, работая руками и ногами, пока мышцы не заныли приятной усталостью. Воздух пах мокрой травой и ивой, а над водой кружили стрекозы. На какое-то время я забыла обо всем: о проклятии, о ярмарке, о своем неопределенном месте в таборе. Была только я, вода и небо, медленно темневшее на западе. «Может, Эйш права, — подумала я, перевернувшись на спину. — Может, мое счастье не в том, чтобы быть как все?» Но тогда в чем? Ответа не было, только тихий шепот воды вокруг.

***

Следующие дни прошли спокойнее. По крайней мере, для меня. По уже сложившемуся правилу, мне запретили показываться в городе до самой ярмарки. Только в день её открытия я должна была появиться на площади — танцевать перед толпой, увлекать их движениями, улыбками, блеском глаз. Шутить с прохожими, привлекать внимание к цыганским лавкам. Янко считал, что я, будучи внешне необычной, привлекаю много внимания, и люди охотнее платят, видя мою искреннюю реакцию. А мне не жалко. Нужно побыть наивной девушкой с распахнутыми глазами? Без проблем. Сделать вид загадочной и скромно улыбаться? Могу и это. Закружить в танце незнакомца, чтобы отвлечь его? Легко! Устроить скандал на пустом месте, чтобы собрать толпу? И это я умею. Вот только с моей внешностью лучше не привлекать лишнего внимания до главного выступления. Так что на ярмарке я буду развлекать публику всего несколько дней. Только два или три дня смогу быть яркой, запоминающейся красавицей, которая оставляет после себя лишь красочное воспоминание и лёгкий флёр заманчивой свободной жизни. Всё остальное время в городе мне придётся скрываться. Прятать волосы. Вести себя тише воды, ниже травы. Сдерживаться и не выдать себя. Потому что это всегда приводит к проблемам. Всегда! Чего только стоят воспоминания о прошлом разе, когда какой-то мужчина так впечатлился моим танцем, что попытался выкрасть меня с улицы маленького городка, чтобы — подумать только! — продать на корабль, идущий на восток. Мол, там высоко ценятся девы со светлыми волосами. Тьфу! Я себе все ноги сбила, пока убегала от него по городским улочкам. Босиком, между прочим! А бегать босыми ногами по камням — это вам не по траве! И это был не единственный случай! В детстве постоянно находились «добрые люди», желавшие счастья «милой девочке» и пытавшиеся отнять меня у единственной семьи, которую я знала, чтобы «вернуть родителям». Они думали, меня украли и держат против воли. Были и завистливые женщины, обзывавшие ведьмой, обвинявшие в колдовстве и в попытках увести мужей. Были и мужчины, считавшие, что раз я цыганка, значит — доступная, и пытавшиеся воспользоваться моим телом, суля за это щедрую оплату. Были и те, кто признавался в любви и предлагал сбежать. А ещё — те, кто ненавидел цыган и считал слабую девушку лёгкой мишенью для вымещения злобы. Я любила свою семью, каждого в таборе, но не имела возможности затеряться среди них. Какой бы смуглой ни была моя кожа — она слишком светла для цыганки. Какими бы длинными и густыми ни были волосы — цвет не тот. Черты лица слишком утончённые. Фигура — иная. Ладони — слишком узкие. Ступни — маленькие. И только душа у меня была цыганской. Свободолюбивой. А ещё — страсть к жизни и способности к языкам. Но разве это доказывает, что я своя в таборе? Особенно если и там меня не все считают за свою? Да, мы живём вместе, знаем, что свои не предадут, всегда защищаем друг друга перед чужаками, но это не значит, что меня все любят. Ну и пусть! Главное — не гонят и дают самой искать свой путь. А это пока для меня самое важное. Поэтому, проводив утром тех, кто уехал в город, я занялась своими делами. Ватага ребятни сама себя не накормит, да и новая юбка не дошита. Ещё нужно закончить вышивку на рубахе. Всё откладываю, а сделать надо. И если выдастся свободная минутка, я бы с удовольствием поплавала в реке. Пусть вода там и не очень тёплая, но что может быть приятнее, чем ощущать на влажной коже дуновение ветерка и то, как солнце согревает своими лучами? Чувствовать, как вода мягко поддерживает, качая, будто любящая мать младенца? Или сохнуть, вытянувшись на покрывале, подставляя спину и живот взору бесстыдных камышей и наглых рыб? В лагере не осталось молодых парней, а значит, подглядывать украдкой никто не станет. Кто постарше — уже научены Янко и жизнью. А малышей я и не стесняюсь. Какой смысл? Они ведь наготу воспринимают как нечто естественное и сами бегают голыми попами по лагерю и вокруг. Расстроилась ли я, что меня не взяли в город? Нет! Я с радостью окунулась в тихий быт и провела два чудесных спокойных дня, наполненных не только хлопотами, но и заливистым смехом детей, тихими разговорами с молодыми мамами, беседами со стариками. Вечерами я садилась у костра с вышивкой, слушая, как старики играют на скрипках и мандолинах, и чувствовала странное умиротворение. Казалось, сама земля под нами дышала медленно и глубоко, накапливая силы для предстоящего праздника. Дети приносили мне полевые цветы, а Шанита, забыв свою суровость, учила меня старинным колыбельным, которые пела своим малышам. В эти моменты табор действительно становился для меня домом, а не просто временным пристанищем. И всё же меня не покидало ощущение надвигающихся перемен. Будто мир в эти дни тоже взял паузу, затаился вместе со мной, чтобы совсем скоро преподнести мне огромный сюрприз. Права я или нет — не знаю. Но в утро начала ярмарки я проснулась с уверенностью: сегодня что-то случится. Нечто неотвратимое. Судьбоносное… Осталось только выяснить, что именно, и не пропустить этот момент. Я надела свое самое яркое платье, вплела в волосы звенящие монетки и, поймав свое отражение в воде ведра, увидела в глазах не тревогу, а решимость. Что бы ни готовил сегодняшний день, я была готова встретить это лицом к лицу.