Аромат черемухи

Глава 1

Чувство чужого взгляда на моей спине уже во второй раз заставило замереть. Тянуло резко развернуться, посмотреть – кто это так пристально «пасет» меня? Но старая привычка, вбитая еще в детстве дедом-охотником и закрепленная в переделках за два года «срочки» и три года контрактной службы, заставила вновь сделать вид, будто бы я внимательно рассматриваю нечто любопытное у себя под ногами. Я присел, разводя траву руками, имитируя крайнюю степень заинтересованности в «найденном», на деле же чуть развернувшись так, чтобы мог уже скосить взгляд в ту сторону, откуда ко мне тянулась невидимая паутинка чужого внимания. Неудачно. Ощущение чужих глаз исчезло за мгновение до того, как я добрался взглядом до солидной, в полтора обхвата сосны. И толком я ничего не увидел. Показалось лишь, что уловил какое-то движение. Но вот именно что – только показалось. Ладно, поиграем еще.

Ноги, обутые в легкие гражданские берцы, всей стопой тонули в старой листве и хвое. Хорошее место – светлый чистый старый лес, без подлеска и валежин. Удивляться нечему – здесь не сибирская вековая тайга. У нас тут все цивилизованно, даже вот оставшиеся лесочки – и те большей частью причесаны-ухожены и разбиты на ровные квадраты, обозначенные столбиками с номерами и прорезанные грунтовками и противопожарными полосами. Но вот этот лесок мне нравился. Старый дубовый бор, чудом уцелевший в Великую Отечественную, встречался здесь с сосняком, высаженным сразу после войны на месте вырубленного. И сосны, тоже росшие на почтительном расстоянии друг от друга, уже приобрели солидность. На границе дубравы и сосняка деревья перемешивались и под ногами лежала перина из резных дубовых листьев и строй рыжей хвои. Возьмешь правее, через дубовый бор – тут тебе крепкие боровички в невысокой травке, пойдешь левее, в сосняк – блестящие маслята и душистая, с кислинкой, лесная земляника.

Вот за этими богатствами я и выбрался сегодня с утра пораньше. Но грибов не попадалось совсем. Зато случилась эта детективная история – уже минут сорок у меня было четкое ощущение, что за мной следят. Я несколько раз менял направление движения, но каждый раз мой неведомый наблюдатель следовал за мной, очень стараясь оставаться не замеченным. Это ему почти удавалось, я не только не смог его увидеть, я даже не слышал его. Все что выдавало моего сопровождающего – это слишком внимательный взгляд, который я ощущал временами почти физически. Страшно мне совсем не было. В том, что это не человек, я был уверен, как говорится, «на все сто». Во-первых, я жил в деревне уже почти два года и с местными контакт у меня был налажен хорошо. Для них я уже был своим, и прятаться от меня никто из них точно бы не стал. Во-вторых, ни один человек не смог бы оставаться таким скрытным так долго, ну разве что специально подготовленный, обученный. Но зачем такому спецу следить за обычным деревенским парнем? Так что, скорее всего, я заинтересовал какую-то животинку. Но вот какую? Медведей у нас нет, не водятся они тут уже лет сто – сто пятьдесят. Местные охотники, вроде бы, по зиме видели волчью пару в районе Мишина лога. Но нападать волк точно не будет, не зима, жратвы и без меня полно. А человек – далеко не всегда добыча, волки это хорошо знают. Это мне еще дед говорил. Скорее опасаться нужно кабана или лося – эти у нас в достатке, особенно кабанчики. Местным жителям они регулярно устраивают набеги на огороды. Прямо беда, не хуже печенегов в древности. А может молодая лиса из любопытства за мной присматривает? Уж не моя ли Патрикевна меня навестила? Мой дом в деревне стоял самым последним, за ним были только лесополоса и поле. А за полем уже начинался лес. И вот по прошлой зиме прикормил я рыжую плутовку. Сдружились почти. С руками я к ней не лез – все-таки дикая, да и бешенство никто не отменял. Но общались мы с ней как старые знакомые. Если я давно не выносил ей ничего съестного, Патрикевна подходила к самому дому и нахально тявкала. Когда я ей, словно собаке, выносил миску с мясом, косточками или кашей, она, дождавшись, когда я отойду метров на пять, подходила и деликатно обнюхав миску, съедала подношение с манерностью особы королевских кровей. Иногда лиса навещала меня просто так. Могла присесть метрах в десяти от меня и, если я не торопился уходить, начинала мне что-то рассказывать. Лисы не лают как собаки, они именно разговаривают. В награду за то, что я ее не гонял, моя Патрикевна навела шороху среди мышиной братии, которая обосновалась у меня в сарае и бане. Наше общение не осталось не замеченным. Деревенские даже косо смотреть начали. А Михалыч, мой сосед, без обиняков сказал – за каждую пропавшую в его хозяйстве курицу он с меня спросит. Но по весне Патрикевна пропала, и я ее уже месяца три не видел. Так может это она? Встретила меня, узнала и из любопытства шпионит за мной? Нет, вряд ли. Эта рыжая оторва, на сколько я ее помнил, так прятаться от меня не стала бы.

Я отметил для себя сосну, за которой мне почудилось движение и заложил по лесу петлю так, чтобы вернутся к ней. Если я не впал внезапно в шизу с манией преследования, я рассчитывал увидеть под деревом следы моего шпиона. И я их увидел. И увиденное мне очень не понравилось. Следопыт из меня не очень хороший, но кое-что из дедовской науки я все же помнил, да и армия тоже опытом одарила, пусть и специфичным. Под деревом следов как таковых не было вообще. Были только две примятости, и походили они больше всего на отпечатки небольших человеческих ступней. Босых. По началу мне это очень не понравилось. Человек, так умело следящий за мной – это вряд ли хорошо. Потом я задумался о том, что человек был босиком – очень своеобразно. Кто сейчас будет ходить босиком по лесу? Я присел на корточки и приложил ладонь к одному из двух следов. Размер стопы был не большой – подросток, ну или девушка. А потом у меня по спине побежали муравьи – примятости в листве были на том месте, где следивший укрывался от моих глаз за сосной. Но следов, которые вели бы к сосне или от нее – не было! Вообще! И в этот момент я вновь отчетливо ощутил на себе чужой взгляд. И я был готов поклясться – он был полон любопытства, не угрозы.

- Мда… - тихо шепнул я, пытаясь прийти в себя, - Кто же ты такой, дорогой босоногий шпион? Давай, уже, покажись. Коли парень ты румяный - братец будешь нам названый. Коли красная девица - будь нам милая сестрица.

Позади меня мягко зашуршало, тихонько треснула сухая веточка. Как я удержался чтобы не подпрыгнуть я и сам не понял. Но я не подпрыгнул, а медленно повернулся, не поднимаясь, и посмотрел туда, откуда донесся шорох. В мягком ковре листвы и хвои стояли две маленькие белые босые ступни, переходящие в аккуратные лодыжки. Я начал поднимать взгляд выше. Коленки были прикрыты подолом светлого летнего платья, в тонкой талии перехваченного плетеным пояском. От талии начиналась тугая светло-пшеничная коса, перекинутая через плечо и соблазнительно приподнимавшаяся на груди. Еще выше - мягко очерченные открытые плечи, изящная шейка. И удивительно милое лицо с курносым носиком и большими, с влажным блеском, глазами глубокого василькового цвета, обрамленными длинными светлыми ресницами. Девчонка! Обычная деревенская девчонка лет восемнадцати! Ну то есть не такая уж и обычная. Она была очень красива. Такой, простой, естественной красотой, которая теперь такая большая редкость. Обычной деревенской красотке такого типа полагалось бы так же иметь золотистый загар на плечах и руках и носик, слегка шелушащийся от этого самого загара. Но у девицы, стоящей подле меня, кожа была – чистое молоко, даже родинок не было видно.

Девчонка, абсолютно не стесняясь того, как я ее разглядывал, тоже с видимым любопытством изучала меня. Игра в молчанку затянулась и первой ее нарушила моя шпионка.

- Ну раз попросил сестрицу – получай! – она лукаво улыбнулась, и в глазах блеснули веселые бесенята.

- Э… А… Здравствуйте, - я не сразу смог сказать что-то внятное.

- Тебя Владимир зовут, да? – она проигнорировала мое обращение на Вы.

- Да, - я выпрямился, и девчонка оказалась мне чуть выше плеча, - а как тебя зовут?

- Варя. Ну, Варвара, если уж совсем по форме. Но все зовут Варькой.

- Очень приятно. Я тебя раньше не видел. Ты из города приехала? На каникулы? – я решил, что девушка, скорее всего, приезжая студентка, раз уж деревенского загара у нее нет.

- А вот и нет, - Варя звонко, как мартовская синичка, рассмеялась, - тутошняя я, только не из твоего Локтева.

- Из Затишья, что ли?

Варя почему-то задумалась, но потом кивнула.

- А откуда ты меня знаешь? У меня в Затишье знакомых нет никого.

- По-моему, в магазине тебя видела… - девушка не сочла нужным развивать эту тему.

- А зачем же ты за мной подглядывала, - я подмигнул – неужто приглянулся?

- Вот еще! - моя шпионка весело фыркнула, - мне помощь нужна. Но не ко всякому за ней можно обратиться. Вот и присматривалась, решала, стоит ли тебя просить?

- Все-таки решила – что стоит?

- Ага, поможешь? – в васильковых глазках что-то напряглось, было видно девчонка все еще сомневалась.

- Да не вопрос! Что нужно -то?

- Пойдем! – Варя взяла меня за руку и потащила за собой. Ладошка у нее была прохладная, нежная, но хватка тонких пальчиков была на удивление сильной.

Мы прошли весь следующий квадрат и оказались на высоком обрывистом берегу. Под нами блестела солнечными зайчиками излучина Дона. Девчонка быстро без тропинки, прямо по круче двинулась вниз, продолжая тянуть меня за собой. По какой такой случайности мы не навернулись и не укатились прямо в реку я даже и предположить не могу. Но Варя выбирала путь удивительно удачно. Через пару минут мы были уже в зарослях осоки у самой воды.

- Вот, - указала девушка куда-то в заросли, - поможешь? У меня одной ничего не получается.

В голосе была одновременно и надежда, и настороженность, словно вместо помощи я мог сделать только хуже. Я шагнул вперед и заглянул туда, куда указывала девичья рука. В осоке лежал странный рыжий клубок приличного размера, замотанный чем-то, сильно похожим на паутину. Лишь приглядевшись я понял – это была лиса, запутавшаяся в брошенной кем-то на берегу сети-косынке, самодельной, сплетенной из обычной рыболовной лески. Похоже, пытаясь освободиться, зверь запутывался все сильнее и сильнее. И теперь из клубка торчали только одна передняя лапа да оскаленная мордашка. И лису я сразу узнал.

- Вот те на! Давно не виделись, Патрикевна! – с улыбкой я присел возле пленницы. Лиса зло заурчала, клацнула зубами в мою сторону и хрипло затявкала.

- Я подержу, а ты срежь сеть с нее, - прежде чем я успел ее перехватить, Варька смело наклонилась к лисице, взяла ее на руки и прикрыла ладошкой оскаленную пасть.

К моему удивлению, лиса не только не тяпнула свою спасительницу, но даже не сильно на нее отреагировала, сосредоточив все свое внимание и агрессию на мне. Я только покачал головой и принялся срезать с Патрикевны путы грибным ножом. Сначала рыжая плутовка несколько раз дернулась. Но как только я освободил одну лапу, до нее дошло, что происходит, и лиса притихла. Когда последний виток лески был разрезан, Варька аккуратно поставила лисицу на траву. Секунду та стояла неподвижно, а потом дала стрекоча прямо вверх по склону. И только на самом верху обернулась и тявкнула, иначе, совсем не так, как тявкала на меня, когда лежала, замотанная леской. Ни дать ни взять – сказала спасибо.

- Вот шельма рыжая! – девушка весело засмеялась и обернулась ко мне, - спасибо тебе, Володь. А то я все переживала, боялась.

- Чего боялась-то? – мне была приятна искренняя девичья благодарность.

- Боялась, что ты ее не спасать будешь, а добьешь. Местные же лис на дух не переносят, если попадется – живой не отпустят.

- Да ты что? Это ж подружка моя, Патрикевна!

И я принялся рассказывать про наши с лисой отношения, пока мы карабкались вверх по песчаному склону. Девчонка мне была симпатична, если не сказать больше. Она притягивала не только внешней красотой. Была в ней детская искренняя непосредственность. И на меня она смотрела как на диковину, словно с мужчинами до меня и не общалась никогда. Все это цепляло меня, магнитом тянуло к ней. И я вызвался проводить Варю. Девушка странно посмотрела мне в глаза и лишь кивнула.

За простыми разговорами не о чем мы прошли почти до самой окраины леса. Варя остановилась на опушке у молодой черемухи и тихо вздохнула.

- Все, дальше не нужно провожать.

- До деревни еще с пол-километра же – удивился я.

- Это не важно, дальше я уже сама.

Мне очень не хотелось расставаться насовсем, девчонка что-то тронула в моей душе. Я помялся, набираясь смелости, и спросил напрямую:

- Мы увидимся? Мне бы очень хотелось еще погулять с тобой.

Варька подняла на меня свои васильковые глазки, широко распахнутые от удивления.

- А зачем?

- Мне с тобой хорошо, легко как-то…

Девушка хитро улыбнулась, а в глазах снова запрыгали бесенята, которых я уже видел в начале нашего знакомства.

- Тогда приходи завтра на восходе сюда же. Я люблю по росе гулять.

Надо ли говорить, что утром с первым лучом солнца я был на условленном месте. Я был уверен, что приду первым, но Варя шагнула мне на встречу из-за черемухи. Как и вчера она была в том же легком светлом платье чуть ниже колен и босая. Я промок по пояс, пока добирался через лес коротким путем. У девушки платье было абсолютно сухое и босые ноги были совсем чистыми.

Глава 2

Так начался наш роман. Мы встречались почти каждый день или рано утром, с первыми лучами солнца, или, наоборот, на закате. О том что моя девушка не совсем обычный человек, а может и вообще не совсем человек, я начал догадываться почти сразу. В первый день я, очарованный ею, совсем упустил то, как мы встретились, как она шпионила за мной, как расслышала мое приглашение появиться, хотя я сказал его шепотом, и как она оказалась рядом, хотя перед этим я ее не видел, а взгляд ее чувствовал откуда-то со стороны. И то, что Патрикевна, не укусила и даже не возмутилась всерьез, когда девчонка взяла ее на руки, тоже как-то отошло тогда на второй план.

Но на второй день ее сухое платье и чистые ноги посреди укрытого густой росой луга уже не ускользнули от меня. И таких мелких деталей было очень много. Мы всегда встречались и расставались у той самой меленькой черемухи на лесной опушке. И пахла моя зазноба этой самой черемухой. Не сильный, пьянящий аромат цветущего в мае дерева, а легкий, едва уловимый отзвук этого запаха. Но, казалось, пахнет вся девушка – ее кожа, волосы, платье. И это были явно не духи, я был готов поклясться – это ее собственный, природный аромат. Девчонка ничего не рассказывала о себе или своей семье, а когда я задавал об этом вопросы, она ловко меняла тему. По лесу и лугам моя спутница ходила, почти не оставляя следов. Разве что трава оставалась немного примятой. Да и та распрямлялась достаточно быстро. Так что там, где мы проходили, вскоре оставался только мой след. Я пытался намекнуть Варе, что догадываюсь, но то ли делал это неумело, то ли она делала вид, что не понимает моих намеков. Когда я поинтересовался почему она все время босая, девчонка только пожала плечами.

- Люблю ходить так. Это же обалденно – чувствовать живую траву, землю.

- Не очень-то похоже, - съязвил я.

Девчонка вопросительно вскинула брови домиком

- Ну как же! Пяточки у тебя нежные, чистые, не похоже, что ты все лето босая.

- Привычка, - Варька лишь неопределенно пожала плечами.

Неделю мы просто гуляли, на вторую я рискнул взять Варьку за руку. А под конец третьей недели, когда мы, стоя у нашей черемухи, любовались укрытым росой лугом, словно серебряной пылью искрящимся в ярком свете полной луны, я вдохнул, словно перед прыжком в глубокий омут, развернул девушку к себе и поцеловал. Она замерла, изогнувшись тонкой упругой ветвью, но на поцелуй ответила. Лишь когда я попытался сграбастать ее в объятья и прижать к себе, Варька мягко, но уверенно высвободилась из моих рук, чуть отвернувшись от меня. Я видел, как горят пунцовым ее щеки, как она покусывает губы и заламывает пальцы.

- Зачем? Зачем ты так со мной, - голос Вари бы пропитан горечью.

- Неужели ты сама не видишь? Не понимаешь, что со мной творится? Я же серьезно к тебе… - мне было больно и обидно от ее сомнений.

- Ты же не знаешь меня совсем, - девушка со странной тоской смотрела на луну.

- Вот и расскажи мне, - я положил руки ей на плечи и спиной притянул к себе, - расскажи кто ты? Ведьма? Фея? Богиня? Я же чувствую – ты не простая деревенская девчонка!

- А ты точно это хочешь знать? Думаешь, в твоих силах принять правду, поверить?

Я только крепче стиснул ее плечи и зарылся лицом в распущенные пшеничные пряди с ароматом белых гроздей – соцветий.

Варя была духом, душой дерева, вот этой самой, молоденькой черемухи, под которой мы встречались и прощались каждый раз. Вернее, она была отражением этого дерева в нашем, человеческом мире.

- Греки звали нас дриадами, твои предки, пришедшие в эти места – древянницами. Первое название мне самой нравится больше.

- И каждое дерево – это девушка?

- Нет, не так. Почти у каждого дерева есть душа. Бывает, у вас, людей, что человек какой-то пустой, про него говорят - «без души». И деревья бывают такие – пустые, дикие. Но такое редко случается, сейчас, правда, чаще – на свалках, в заброшенных человеком местах бывает земля плохая, ядовитая. Там такие, «бездушные» деревья, чаще растут. Те, что имеют душу, не все могут обретать ваш облик, выходя из своей истинной ипостаси. Таких и раньше было не много, теперь вообще редкость. Я на весь наш лес еще только два таких дерева знаю. Дар этот у нас считается очень опасным, почти проклятьем. Потому, что часто дриады с таким даром гибнут из-за него. Люди боятся нас, и узнав правду, часто или убивают в образе девушки или сжигают само дерево.

- Тебя это не пугает? – Варька отступила на пол шага, чтобы лучше видеть мои глаза, - Ты не думаешь, что я чудовище? Или просто сумасшедшая?

Я лишь отчаянно мотнул головой, и ей моя уверенность понравилась, моя дриада словно засветилась изнутри. Почему я, прожженный материалист, не веровавший до этого момента ни во что сверхъестественное, поверил ей сразу и безоговорочно? Но вот поверил и не усомнился ни на мгновение. Но от этого самому мне стало страшно тоскливо – неужели мы не сможем быть вместе?

- И у нас с тобой нет будущего? – я сам удивился, как потерянно прозвучал мой голос.

В ответ звонкой мартовской синичкой рассыпался ее смех.

- Вы, люди, даже между собой определиться все время не можете. То женитесь, то разводитесь. А ты хочешь, что бы я предсказала что ждет человека и дриаду? Не спеши в будущее. У вас есть хорошее выражение – «Carpe Diem». Лови момент. Это не значит, что нужно пускаться сейчас же во все тяжкие, или что не нужно стремиться к лучшему впереди. Но вот этот момент, в котором ты живешь сейчас, тоже нужно ценить и принимать с благодарностью. Так давай повить эти мгновения, которые есть у нас сейчас! Carpe Diem, милый!

Она качнулась, словно деревце под ветром, прильнула всем телом и потянулась ко мне губами, обволакивая легким запахом цветущей черемухи. А у меня сердце выпрыгивало из груди – милый! Я для нее - милый!

По-настоящему моей она стала через месяц, в следующее полнолуние. Душной июльской ночью нам обоим стало мало жарких поцелуев и страстных объятий. Я стянул с девушки платье, уложил ее на шелковистую, прохладную траву и сделал своей. И узнал, что я не был первым. Она была наивна, трогательно неопытна, но не невинна. Я по началу как-то не сильно удивился сам и смог скрыть свое удивление от Варьки. Наверное, потому, что наконец-то она была по-настоящему, полностью моей. И нам действительно был удивительно хорошо вместе.

Но оставшись один, я вновь и вновь возвращался к этому факту. Ревность разгоралась во мне лесным пожаром. Кто он? Тот, кого она узнала первым? Почему оставил одну? Что она чувствовала к нему, что ощущала с ним? Что чувствует к нему сейчас? И где мое место в этом треугольнике «Варька – Тот – Я» ? Весь день меня жгло изнутри, прямо пекло в груди, словно там пылали угли от жаркого костра. Мне уже явственно казалось, что Тот, Первый, стоит между мной и моей любовью. Навязчивая мысль о том, что мне нужно отстаивать, доказывать, свое право быть с Варькой все больше поглощала меня. И я, дурак, поддался этому разрушительному порыву. Я явился на наше свидание, как обычно на закате. И сходу, не особо прислушиваясь к девушке, не обращая внимания на ее желания, начал физическим действием доказывать свои права на нее, свое превосходство над Тем, Первым, потому что слова у меня не складывались. О, каким ревнивым идиотом, эгоистичным бараном я был в тот момент! Как рьяно я проводил эту процедуру доказательства! Когда все закончилось никакого блаженства или удовольствия я не почувствовал. Только ощущение измаранности в чем-то нехорошем и чувство полной опустошенности. А самое страшное – моя дриада все поняла. Когда я затих, она осторожно вывернулась из-под меня, отвернулась и начала устало натягивать свое платьице.

- Вы, люди, бываете очень жестоки. Вы считаете, что близость и особенно первенство в ней – это нечто важное. И ради этого готовы причинять боль и себе и своим близким. Вы так печетесь о том, чтобы бы лучшими, первыми, что упускаете самое главное – для чего все это! Забываете, что это лишь способ принести в мир новую жизнь! – голос моей любимой был удивительно спокойным, ровным, но глухим, - Возможно, в вашем мире это оправдано. Не знаю, мне никогда до конца вас не понять. Но для нас, дриад, главное не из какого семени родится росток, а сам росток. И в этом мы с вами никогда, наверное, не найдем общего языка.

Она обернулась ко мне, и меня буквально приморозила отчужденность в ее взгляде. Я видел в Варькиных глазах стену, выросшую между нами. И эту стену построил я сам, своими руками, построил из своей же эгоистичности и ревности.

- Ты мог бы поговорить со мной, спросить обо всем, что тебя мучило. И я бы ответила, не смогла бы от тебя ничего скрывать. Но ты предпочел мне все объяснить действием, посчитав, что так будет убедительнее. Просто чтобы ты знал: я уже не девственница. Я цвету не пустоцветом уже третью весну и плодоношу уже третье лето. Согласись – трудно ожидать девственности от той, что уже приносила плоды. Но вот мужчины в вашем, человеческом понимании, у меня не было. Не было до тебя…

Я молчал, чувствуя, что мне начинает не хватать воздуха, что кровь, пульсирующая в висках, вот-вот разорвет мою голову как перекачанный воздушный шарик. Варька встала, я было потянулся к ней. Но она отшатнулась.

- Но твой урок не прошел даром. Я любопытная, мне нравится узнавать новое о вашем мире. Сегодня я узнала, что из-за любви вы можете убивать саму любовь.

Она ушла, какой-то не своей, тяжелой походкой. И на траве впервые остались следы ее маленьких босых ступней.

Всю следующую неделю я трупом пролежал в кровати. Даже на работу не вышел, когда подошли мои смены. Через силу позвонил мастеру, сказался больным и выпросил несколько дней за свой счет. В один из дней за окном я услышал нахальное тявканье. Явилась моя Патрикевна. Я почему-то дико ей обрадовался, схватил миску бросил туда недоеденные вчера куриные окорочка и вскочил во двор. Лиса вопреки ожиданиям не спешила лакомиться моим приношением. Она уселась в пол оборота ко мне, искоса посмотрела, поскприпела-поскулила и звонко протявкала, повернув наглую рыжую мордочку в сторону леса.

- Осуждаешь? Правильно, сам себя удавил бы! – кивнул я лисе.

Та вновь поскрипела, негромко взвизгнула

- Так не простит же она меня. Разве можно такое простить?

Лиса звонко тявкнула, отбежала метра на три в сторону леса и обернулась ко мне.

- А ведь ты права, - я хлопнул себя по колену, - надо попытаться. По крайней, мере буду наверняка знать, что уже точно все …

Я пришел к Варьке-черемухе почти в полдень. Тихо подошел, стараясь не сильно приминать траву, опустился на землю и привалился спиной к стройному стволу молодого дерева. Было тихо, лишь в синей вышине звенел жаворонок. Я молчал. Не мог подобрать слова, не знал, как и что нужно говорить. С час, наверное, я просидел так, почти не шевелясь. Варька так и не вышла ко мне. Но на душе посветлело. Не то чтобы совсем отлегло, а как-то дышать стало можно, не задыхаясь, что ли. Я решил, что пора прощаться – насильно мил не будешь. Поддавшись мгновенному порыву, я, достав из чехла на бедре нож, чиркнул им по внутренней стороне левой ладони и когда рубиновые капли побежали по коже, прижал ладонь к темной коре.

- Прости, если сможешь. И не держи зла на всех людей – они не все такие идиоты, как я…

В жарком неподвижном воздухе пахнуло цветущей черемухой. Маленькая легкая ладошка легла на мою макушку, взъерошила волосы. Я развернулся к ней, обхватил за бедра, потянул к себе и уткнулся лицом между ее восхитительных грудок, таких упругих и одновременно податливо-нежных. Я так ничего больше ей и не сказал, слова были уже лишними.

Глава 3

С наступлением осени Варька становилась все более задумчивой и меланхоличной. Она больше не ходила босиком, я привез ей аккуратные, чуть ниже колена, охотничьи сапожки из добротно выделанной кожи. Моя дриада, посмеивалась и говорила, что привыкла до первого снега ходить босая. Но я не мог этого видеть без содрогания. И пришлось Варваре и сапожки надеть и курточку, тоже привезенною мною со смены в городе. Она ничего не говорила мне. Но я догадывался, что грядет наше расставание до весны, и как-то спросил ее напрямую об этом. Вернее, о том есть ли способ нам встречаться зимой. Увы, ничего утешительного моя черемуховая душа не сказала.

- Теоретически, если дерево пересадить в теплицу, и обеспечить подходящую температуру, освещенность, влажность – да, дерево не уснет. И его душа, соответственно, тоже. Но, во-первых, это сильно сократит жизнь дереву, сожжет его гораздо быстрее. Как человека сжигает чрезмерно активная жизнь. А, во-вторых, задумайся – это же золотая клетка! Кто согласится добровольно поменять звенящий летний лес на стеклянную пробирку? А иных способов для нас нет. Я по крайней мере таких не знаю.

Я знал, что если бы дерево росло, к примеру, в моем саду, то Варька смогла бы зимовать в человеческом облике у меня в доме и бодрствовать до весны. Но от ее черемухи до моего дома было километра четыре. На таком расстоянии долго две части одного целого существовать не могли – теряли друг друга, и начинали угасать тем быстрее, чем больше было расстояние. Можно было бы пересадить черемуху. Я был готов на любые траты ради того, чтобы моя любимая была всегда рядом. Готов был оплатить выезд спецтехники. Но Варька даже слышать не хотела.

- Это жутко больно, и еще не известно, как аукнется. Да и променять мой лес, мою опушку на сад? Даже если это будет твой сад? Нет! Смирись, милый. Или мы вместе, но так, как позволяют нам наши миры. Или нам придется расстаться. Если любишь – нельзя принуждать, насиловать.

И пришел день, когда мы попрощались до весны. Это было тихим утром в начале ноября. Ночью прошел неспешный осенний дождь и в воздухе висела влажная туманная дымка, прошитая солнечными лучами. Туман оседал искрящимися бисеринками на последних желтых листьях нашего деревца, на пшеничных локонах моей дриады, на ее длинных ресницах. Она все время зевала, прикрывая рот ладошкой, и было видно, что васильковые ее глазки сами собой закрываются. Когда я на прощание целовал ее прохладные губы, я поймал себя на мысли, что почти не чувствую запах черемухи.

Всю оставшуюся осень и начало декабря я был одинок. И места себе не находил в пустом доме. Потом лег снег и по снегу ко мне снова начала наведываться рыжая Патрикевна. Мы с ней стали уже совсем близкими. Она уже без страха усаживалась у моих ног и что-то рассказывала мне забавно поскуливая и поскрипывая. Однажды я даже рискнул погладить лису. Патрикевна не убежала, но предупреждающе заскрипела и показала зубки, когда моя рука коснулась ее макушки. А когда я осторожно убрал руку, рыжая плутовка громко тявкнула.

- Понял, понял, не дурак. Дурак бы не понял, - кивнул я ей, - без рук, так без рук.

Зимой я иногда наведывался на опушку к моей черемухе. Но близко не подходил, боясь потревожить. Лишь издали смотрел на деревце, вспоминая ее человеческий облик. И чем ближе была весна, тем чаще становились мои визиты. В конце марта меня отправили на две недели в командировку. Когда я вернулся на деревьях уже наметились молодые почки. А во дворе у меня вертелась моя рыжая подружка. Увидев меня, Патрикевна, задорно тявкая, метнулась ко мне, подпрыгнула, едва не коснувшись моей руки, и в припрыжку помчалась в сторону леса, изредка останавливаясь и приглашающе оборачиваясь ко мне. Я все понял. За лисой я спешил быстрым шагом, то и дело срываясь на бег.

Она стояла под ветвями уже распускающей почки черемухи, в своем белом платьице, сапожках и курточке, подаренных мной. Еще не проснувшаяся до конца, с растрепанными золотыми локонами, щуря сонные васильковые глазки на яркое апрельское солнце. Когда я жадно накрыл ее губы своими и сжал девчонку в объятиях, я подумал – что мне зима, я саму вечность готов ждать, лишь бы знать, что там, за той вечностью меня встретит вот это мое чудо, моя жизнь, моя любовь.

Черемуха зацвела в последний день апреля.

- Ночь перед Беллетэйном, - шепнула мне та, что была отражением этой черемухи в мире людей, и потянула меня к себе, - сегодня нам многое позволено.

Она тоже расцвела. Если раньше Варька была удивительно красива, то теперь она стала еще и невероятно, животно притягательна. В ставшем томным, с поволокой, взгляде появился первобытный зов, противостоять которому было невозможно. Все движения стали по кошачьи гибкими, подчеркивающими ее стройные ноги, тонкую талию, манящие груди, нежные руки. Моя лесная нимфа стала удивительно жадной до физической близости и позволяла себе необычно много. В ту ночь перед Беллетэйном она впервые согласилась прийти ко мне домой. «Почему Беллетэйн, а не Радоница или какой-нибудь Живин день?» - спросил как-то я. «Просто мне так больше нравится» - ответила моя любовница: «Главное не название, а смысл. Истинный смысл – новое начало, праздник цветения!» В этот праздник, сказала мне Варька, ей многое дано из того, что недоступно весь остальной год. А Беллетэйн длится не одну ночь, а весь период цветения черемухи. Но самая яркая, самая важная – ночь перед самим праздником. Мы пили Хванчкару, смеялись и любили друг друга. Моя любимая была ненасытна, под утро у меня уже не было сил даже протянуть руку к бокалу, чтобы напиться. А она все еще была полна сил и желания. И умудрялась вытворять такое, что я тоже разгорался огнем снова и снова. И запах цветущей черемухи витал по всему моему дому.

Глава 4

Так продолжалось две недели, с перерывами на мои выезды на смены в город. Но постепенно дикая, неистовая страсть в моей дриаде словно осыпалась вместе с отцветшими лепестками, сменяясь привычной нежной женственностью. И все меньше времени девушка проводила вдали от черемухи. Но я был так избалован ее обществом за эти две недели, что мой эгоизм, сурово проученный прошлым летом, снова поднял голову. Я узнал, что у нас с Варькой вполне могут быть дети. Уж не помню, как мы съехали к это теме, но расслабленная, наконец-то удовлетворенная, нежащаяся в моих объятиях, моя любимая разговорилась. По ее словам выходило - это вполне нормальное явление – дети в союзах дриад и человеческих мужчин. Ну, с поправкой на то, что сами такие союзы дело весьма редкое. Вот только рождались в таких парах всегда только девочки, и вырастая могли или остаться в мире людей или стать дриадой. По общему мнению, бытовавшему у лесных дев, это был великий дар таких детей – право выбора, право определять свою судьбу.

И вот мысль, что мы могли бы быть почти полноценной семьей, и привела нас ссоре. Я, загоревшийся мечтой, начал давить на Варьку, требовать перевоза черемухи в сад у моего дома. Она категорически отказывалась. Мой эгоизм разгорался все сильней, споры становились все более яростными. И наконец, как и следовало ожидать, мы разругались. Она обвинила меня в тиранстве и нежелании слышать чужое мнение. Я обвинил Варьку в том, что она лишает нас обоих счастья и уехал в двухнедельную командировку.

Что случилось что-то нехорошее, я понял сразу, как только вошел во двор. Патрикевна, снова вроде бы пропавшая весной, вертелась у меня по дворе и беспокойно ворчала. Увидев меня, лисица тревожно залаяла и помчалась к лесу. Беспокойство передалось и мне. И я, бросив сумку с вещами на крыльце, потрусил за рыжей проводницей. Лиса, определенно, вела меня к Варькиной черемухе. И чем ближе я подходил к опушке с нашей черемухой, тем тревожнее мне становилось. Впереди все отчетливее слышалось урчание тяжелой техники. Последние несколько сотен метров я уже бежал. Вылетев на нашу опушку, я остолбенел. Лесной квадрат, уходивший к западу от опушки, был, видимо, частично отдан под лесозаготовку. И там уже во всю работали лесорубы. А сама опушка превратилась в парковку тяжелой техники. И не было больше молоденького стройного деревца. На месте, где оно раньше росло, сейчас как раз разворачивался тяжелый гусеничный погрузчик. Я рванулся, подбежал к стальному монстру, и замер. Небо с гулким грохотом рухнуло прямо на меня, земля начала уходить из-под ног, а воздуха перестало хватать для вдоха. Из перепаханной стальными гусеницами земли то там то здесь торчали обломки веток и щепки с лохмотьями ободранной коры. Они были похожи на кости, торчащие из разрытой могилы. Я прыгнул прямо на лязгающий трак, с него в кабину погрузчика. Почти выбил водителя из кресла и попытался заглушить двигатель. Водила что-то закричал и попробовал перехватить мои руки. Мне красная пелена застелила глаза. Я выволок мужика прямо на ходу из ставшего неуправляемым погрузчика, повалил на землю и, наверное, убил бы его. Но к нам уже бежали. Меня стащили с бедного водилы, зажали, двинули в лицо, потом в живот. Не сильно, просто чтобы сбить мой воинственный пыл. Мужики оказались нормальные. Когда я пришел в себя и, наступив своему горю на горло, извинился перед беднягой, попавшим мне под руку, они снизошли до разговора и отпустили меня без дальнейшего развития конфликта. Решили, что я «словил белочку» на фоне пьянства, что в наших краях у деревенских работяг не было чем-то совсем уж диковинным. Даже отогнали в сторону погрузчик, когда я их попросил. Косились, бурчали, но перегнали его на другое место. Но было уже поздно. Когда рабочий день лесорубов закончился, и их увезла служебная «буханка», я вернулся на место, на котором раньше росла моя Варька. Сначала я звал ее, потом метался, что-то искал, зачем-то разгребал землю руками, потом засыпал ее обратно. И все это уже в каком-то сосредоточенном молчании… Все напрасно. Никто не ответил мне, никто не вышел. Не дохнуло в лицо ароматом черемухи. Тишина, одиночество и запахи солярки, машинного масла и свежих древесных опилок – букет, ставший для меня запахом смерти.

На следующий день я слег. Здоровый мужик, четыре из пяти армейских лет таскавший РПК по горам, даже сейчас, спустя шесть лет после армии, державший себя в форме, после парилки зимой прыгавший в снег – я не смог утром стать с постели. Наверное, помер бы, если бы не сосед Михалыч. И не моя верная Патрикевна. Михалыч потом рассказывал – прибежала к нему во двор и ну тявкать и скрипеть. Он ее, было, вилами, а она отбежит и посмотрит на него и снова к нему. Ни дать, ни взять – зовет. Михалыч лис не жаловал, были у него из-за кур счеты ко всем рыжим. Но тут понял – неспроста. Пошел за моей Патрикевной, и она привела его ко мне. Дальше была скорая, районная больница. Сначала обычная палата, потом, когда состояние совсем ухудшилось – палата реанимации. На третий день сердце начало давать сбои. Я даже обрадовался – все, отмучаюсь теперь. А вечером ко мне зашел старый седой и безмерно уставший реаниматолог, два раза вытаскивавший меня в тот день из-за смертной грани. Он присел на угол кровати, помолчал какое-то время.

- Дело, парень, твое. Не хочешь сам жить – я тебе ничем помочь не смогу. Только измучаю напоследок. Я ведь такое видел. И точно знаю – для таких, как ты, лекарства еще нет. Но только вот напоследок подумай – она, ну та, из-за которой ты так убиваешься, как она бы на все это посмотрела? Одобрила бы тебя? Или по башке твоей дурной тебе настучала бы?

Он вздохнул, тяжело поднялся и, уже выходя из палаты, снова обернулся.

- Подумай, парень!

Через две недели меня выписали, еще через неделю я вышел на работу. Спустя еще месяц я нашел в себе силы вернуться на нашу опушку и еще раз внимательно осмотреть место, где росла моя Варька. Я надеялся, что корням хватит сил толкнуть к солнцу новый побег. Но нет, ничего такого не было. Перепаханная опушка уже потихоньку зарастала, но не мягкой луговой травой, а колючим осотом. И я устроил моей Варьке похороны. Собрал все, что как мне казалось, могло иметь отношение к когда-то стройной молоденькой черемухе и развел костерчик. Не на том месте, где должны были оставаться корни деревца, чуть в стороне. Умом понимал, что все, пролитого не соберешь, пережитого не воротишь. Но идиотская даже не надежда, а ее тень никак не хотела умирать. Прошлой осенью мы затронули с моей милой и эту тему. И тогда Варя сказала, что не хотела бы гнить мертвой валежиной, уж лучше костер, в идеале, например, на Ивана-Купалу. Так что последнюю волю любимой я исполнил. И на опушку больше не возвращался уже.

Пролетело лето, минула осень. Все это время я был как в полусне. Интерес к жизни во мне так и не разгорелся заново. Как только лег снег, ко мне снова начала наведываться моя рыжая Патрикевна. Она тоже словно осиротела. Рыжая была теперь не такая шумная и ворчливая. И стала разрешать себя гладить. Ложилась рядом со мной на ступеньках крыльца, словно дворняга, и смотрела в даль. А я тихонько почесывал ее за ушами.

По весне лиса снова пропала. Но одним майским днем прилетела шумная, взволнованная и потащила меня на ту самую опушку. А там… Там на месте моей Варьки робко тянулся к небу молодой побег черемухи, совсем маленький в три моих ладони. Я присел, робко коснулся нежного листочка и позвал. Нет… чуда, конечно, не произошло. Но и я и Патрикевна, словно тот побег, тоже с этого дня начали понемногу оживать. И маленькую черемуху я начал навещать почти каждый день. А однажды, вернувшись со смены, решился. Взял лопату, мешок и ушел в лес. Вернулся очень уставший но не с пустыми руками. Черемуху я выкопал с очень большим комом земли и еле-еле смог дотащить его до дома. Посадил я деревце в начале сада, за беседкой. Решил, что так корни у него будут в тени и не станут сильно пересыхать в летнюю жару. А беседка невысокая, деревце быстро ее перерастет и солнца ему уже будет хватать вволю. Все лето я трясся над черемухой как молодая мамаша над первенцем. Но деревце прижилось и быстро пошло в рост. На зиму я укрыл его от мороза. И весной черемуха уверенно выбросила яркие зеленые листья.

А в последний день апреля я по утру увидел две небольшие белые кисточки цветов на моем деревце. Я неуверенно подошел, рухнул на колени перед этим белым чудом, вдохнул ее едва уловимый аромат. Не позвал... Знал - чуда не будет. Тоска могильной плитой легла на плечи, и я бессильно уронил руки себе на колени. И замер… Потому, что ароматом цветущей черемухи пахнуло сильнее, а на макушку мне легла знакомая маленькая ладошка и взъерошила волосы.

- Пересадил-таки! Вот упрямый баран, как я тебя такого только люблю? – прозвучал за спиной такой родной, близкий голос, только слабый, как после сильной болезни.

Я не смог ничего ответить, лишь чувствовал, как прыгают губы и начинает щипать в глазах. А голова кружилась от легкого аромата белых цветов. Голос за спиной продолжил:

- Ну что ж… Наверное, так будет правильно. Знаешь, у меня было время подумать о нас. И я поняла - любовь это не только способность принимать любимого таким, какой он есть, не принуждая меняться под свои ожидания. Любовь – это еще и способность жертвовать своими привычками и амбициями ради любимого. И, думаю, немного этой жертвенности мне самой не помешает…