Ветерок

Часть I

Среди живых ходит старое поверье, будто мёртвые любят музыку больше них. Я никогда не понимала, кто это придумал. Мёртвые любят не музыку, а то, что она заставляет их вспоминать.

Потому в ночь Памяти на площадях не смолкают гитары, вино льётся щедрее обычного, а женщины вплетают в волосы алые цветы и танцуют до тех пор, пока не просыпается новый день. Живые называют имена ушедших, смеются над их старыми проделками, спорят о том, кто кого любил, и оставляют на краю стола лишнюю кружку с терпким напитком.

Им кажется, что так они приглашают мёртвых вернуться.

Это тоже неправда, но обычай мне нравится. Развлекает. В мире есть вещи, о которых людям совсем не обязательно знать правду.

Правду я знаю достаточно давно, чтобы избавиться от желания ею делиться. Я знаю, почему иногда свеча гаснет в закрытой комнате, почему собаки смотрят на пустой дверной проём и тихо машут хвостом, почему человек просыпается среди ночи с чужим именем на губах, хотя не произносил его много лет.

И я знаю, что происходит с теми, кто однажды оказывается между двумя дорогами и так и не выбирает ни одну.

Но эта история началась не с мёртвых. Она началась с мальчика, который слишком любил шум.

Впервые я услышала его, когда ему было шесть. Он жил в белом доме с красной черепичной крышей, где за низкой оградой росло апельсиновое дерево. По утрам там пахло свежим хлебом и морской солью, а к полудню камни двора раскалялись так, что даже ящерицы искали тень.

Мальчик, разумеется, бегал босиком, словно пренебрегая попытками природы сделать жизнь этого края чуть более невыносимой. Он разговаривал с кошками, спорил с птицами, стучал ложками по столу и однажды разбил любимый материнский кувшин лишь потому, что хотел узнать, какой звук тот издаст, если упадёт на камень.

Он мне понравился. Не сразу, конечно. Вечным существам положено проявлять некоторую осмотрительность.

Однажды мне стало скучно, и я превратилась в ветер. Пробежала по черепице, скользнула между ветвями апельсина и толкнула старую калитку.

Тук.

Мальчик замер.

Я толкнула снова.

Тук-тук.

Он медленно повернул голову, улыбнулся и ответил ладонью по собственному колену.

Тук.

Тук-тук.

Так началась наша первая игра.

Мальчик быстро понял: ветер охотно играет по его правилам. Он хлопал в ладоши, я отвечала ставнями. Он отбивал ногой дробь, я пускала по двору вихрь сухих листьев. Иногда нарочно путал ритм и хохотал, когда я ошибалась.

Я, разумеется, не ошибалась. Но вечность учит многому, в том числе тому, что иногда стоит проиграть шестилетнему ребёнку.

Наши игры редко оставались незамеченными. Однажды дверь дома распахнулась, и на пороге появилась его мать. Она была босая, с мукой на щеке и деревянной ложкой в руке. Распущенные волосы падали ей почти до пояса и были странного для этих мест цвета: светлые, почти белые, с холодным серебристым отливом. Под здешним солнцем такие волосы должны были казаться золотыми, но свет словно терялся в них.

В городе к её внешности давно привыкли. Люди вообще удивительно быстро перестают замечать чужие странности, если человек печёт хороший хлеб, смеётся на праздниках и приходит на помощь соседям.

Я же обратила внимание на другое.

— Опять? — спросила она.

Мальчик мгновенно спрятал руки за спину.

— Я ничего не делал.

— Именно поэтому во дворе кружатся листья?

Он посмотрел на листья, потом на мать.

— Это ветер.

Я тронула ветку апельсина, и несколько белых лепестков упали ей на волосы. Женщина подняла глаза. Прямо на меня.

Такого не случалось уже очень давно.

Она не могла меня видеть. Разумеется, не могла. Но несколько мгновений смотрела именно туда, где я находилась, а потом в её серых глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание.

И она улыбнулась.

Я не ответила. Иногда осторожность полезна даже бессмертным.

— Ну раз ветер, — сказала женщина, вновь обращаясь к сыну, — пусть тогда держит ритм.

Она отбросила ложку на стол у двери и хлопнула в ладони. Раз. Мальчик просиял. Второй хлопок прозвучал громче, и он ударил пяткой о камень. На третьем мать шагнула вперёд.

Она танцевала совсем не так, как танцуют на площадях в ночь Памяти. Не для зрителей и не для красоты. Её движения рождались где-то глубоко. В них было что-то древнее и вместе с тем совершенно земное: жар полудня, терпкость вина, женский смех и обещание грозы над морем.

— Без меня начали?

Отец мальчика стоял в дверях. Засмотревшись, я не заметила, когда он подошёл. Она, кажется, тоже. Но улыбка, просиявшая на её лице, предназначалась только ему.

— Ты слишком медленный.

— Ты слишком нетерпеливая.

— Поэтому ты на мне и женился.

Он рассмеялся и вышел во двор. Мальчик завопил от восторга. Отец поймал жену за руку в тот самый миг, когда она проходила мимо, развернул её к себе, и на несколько ударов сердца их танец перестал принадлежать окружающим.

Между ними было что-то своё, давно выученное и всё ещё способное удивлять обоих. Я подхватила с земли лепестки и закружила вокруг их ног. Мальчик хлопал, сбивался, снова находил ритм и смеялся так громко, словно собирался перекричать само море.

Потом попытался повторить движение отца, но, оступившись, едва не полетел головой вперёд. Отец поймал его за ворот рубахи.

— Второй раз за неделю.

— Я почти сделал!

— В первый раз ты тоже «почти сделал».

Мальчик вывернулся из его рук и снова приготовился прыгнуть.

— Ещё раз.

Мать перехватила сына за запястье. На этот раз она не смеялась.

— Не сегодня.

— Почему?

Она провела большим пальцем по его ладони и вдруг посмотрела куда-то мимо него. Туда, где всё ещё была я.

— Потому что мёртвые не дают третьего шанса.

Мальчик скорчил гримасу.

— Мам, это просто ступенька.

— Сегодня ступенька.

Она легко щёлкнула его по носу.

— Завтра придумаешь что-нибудь интереснее.

Он тут же рассмеялся, вырвался и убежал к отцу. Я не засмеялась. Ветер на несколько мгновений стих.

Женщина подняла руку и коснулась собственных волос, словно проверяя, всё ли ещё они на месте. Я посмотрела на неё внимательнее и тогда поняла, что уже видела её раньше.

Но в тот день не стала искать её нить среди миллионов других.

Это был счастливый дом. Я таким его и запомнила.

У вечных существ есть одна дурная привычка: особенно хорошо мы запоминаем то, чему суждено закончиться.

Но стоило мне оказаться неподалёку, я заглядывала в белый дом у моря. В восемь лет он уже узнавал меня. Не просто ветер, а именно меня.

Я могла прийти с побережья, пропитанная солью, или спуститься с гор, холодная и пахнущая травами. Могла едва коснуться занавески в открытом окне или ворваться во двор так, что мать мальчика бросалась спасать сохнущее бельё.

Он всегда поднимал голову.

— Пришла.

И принимался стучать.

Вскоре наши игры превратились в соревнование. Он выдумывал ритмы всё сложнее, сбивал их нарочно, прятал удар в паузе и торжествующе вскидывал руки, если я не отвечала сразу.

Я позволяла ему думать, что он победил. Иногда. А потом он научился слышать паузы. Это умение встречается гораздо реже, чем хороший слух. Люди вообще не любят пустоты. Они спешат заполнить её словами, музыкой, молитвами, обещаниями.

А мальчик однажды просто сел под апельсиновым деревом и стал ждать моего ответа. В тот вечер я не пришла.

На другом конце города старик умирал, крепко сжимая руку женщины, которую любил шестьдесят два года. Его нить была тонкой, почти прозрачной, но он никак не хотел её отпускать.

Такие вещи требуют внимания. Когда на следующий день я скользнула во двор и привычно коснулась калитки, мальчик даже не повернул головы.

Тук.

Он продолжал строгать палку маленьким ножом, который отец запрещал ему брать без спроса.

Тук-тук.

Тишина. Я качнула ветку апельсина, но не дождалась ни единого движения. Тогда сорвала один лист и бросила ему прямо на макушку.

Он поднял голову.

— Ты вчера не пришла.

Я замерла. Не потому, что меня можно было пристыдить. Я существовала задолго до того, как люди придумали вину, и пережила достаточно человеческих обвинений, чтобы приобрести к ним некоторый иммунитет.

Но он не сердился на ветер, а на меня.

— Я ждал, — добавил мальчик и снова опустил глаза к своей палке.

Я долго смотрела на его тёмную макушку, потом осторожно тронула волосы. Он улыбнулся. Совсем легко. И простил меня. Дети иногда делают это с пугающей лёгкостью.

К десяти годам он начал мне проигрывать.

Поначалу я решила, что мальчик наконец смирился с очевидным превосходством вечного существа. Это было бы разумно, хотя и совершенно на него не похоже.

Потом заметила: он просто перестал слушать. Я ударяла ставней. Тук. Он отвечал. Тук. Я добавляла ещё два быстрых удара.

Тук-тук.

Он запаздывал. Иногда и вовсе забывал ответить, глядя куда-то поверх моего ветра, за низкую ограду, отделявшую двор от дороги.

Признаюсь, это меня слегка оскорбило.

Несколько дней я терпела. На четвёртый решила выяснить, что в мире смертных оказалось интереснее меня.

За оградой сидела девочка. На мой взгляд, ничего особенного.

Тонкие колени в пыли, тёмная коса, перекинутая через плечо, выгоревшее синее платье и сандалии, которые явно достались ей от кого-то старшего. Она устроилась на нагретом солнцем камне и ела маленькие жёлтые сливы, складывая косточки ровной кучкой рядом с собой.

Мальчик отбивал ладонями ритм по краю деревянного ящика. Она смотрела. Вот и всё. Я тряхнула ветвями апельсина сильнее, чем требовалось.

Он даже не заметил.

Когда я распахнула калитку, девочка вздрогнула. Мальчик же наконец посмотрел в мою сторону.

— Не мешай.

Это было уже возмутительно.

Я могла бы напомнить ему, что знакома с ним дольше, чем эта девчонка умеет застёгивать собственные сандалии. Но объяснять это смертному ребёнку показалось мне ниже моего достоинства.

Поэтому я осталась. Из принципа.

Мальчик снова ударил ладонями по дереву. Быстро, звонко, вызывающе. Потом ещё раз, меняя ритм на ходу. Девочка улыбнулась, и он вдруг замолчал.

Просто остановился посреди движения.

Я знала этого ребёнка четыре года. Видела, как он пытался перекричать грозу, спорил с отцом через закрытую дверь и однажды пел одну и ту же песню три часа подряд, пока мать не пригрозила отдать его бродячим музыкантам.

Мне крайне редко удавалось заставить его замолчать, и для этого требовались все силы стихии.

Девочке хватило одной улыбки.

— Почему ты всё время там сидишь? — спросил он.

Она пожала плечами.

— Мне нравится смотреть.

— На что?

Девочка задумалась, будто вопрос был сложнее, чем казался.

— На тебя.

Он покраснел… До самых ушей.

Я же тактично отвернулась. Именно поэтому первой заметила его мать. Она несла блюдо с ещё тёплыми лепёшками и сначала посмотрела на сына. Потом на девочку. Потом на открытую калитку.

На её лице появилась улыбка.

— Ты ведь не первый день здесь сидишь.

Девочка насторожилась.

— Нет.

— Тогда, может, сегодня зайдёшь? Я как раз напекла слишком много лепёшек.

Девочка посмотрела на блюдо. Потом на мальчика.

— Я лучше здесь.

— Почему?

Она пожала плечами.

— Отсюда всё видно.

Мать мальчика улыбнулась, подошла к девочке и протянула ей лепёшку.

— Тогда сегодня здесь.

Девочка взяла её обеими руками и улыбнулась в ответ.

В тот же миг всё стихло, но не по моей воле.

Всего на одно короткое мгновение мир вокруг нас замер: не шелохнулся ни один лист, не дрогнула занавеска, даже море за домами будто перестало дышать.

А потом ветер вернулся и я с ним. Только играть мне больше не хотелось.

На следующий день девочка снова сидела за оградой. На третий тоже. На четвёртый мать мальчика поставила блюдо с лепёшками прямо посреди двора и больше ничего не сказала.

Девочка продержалась примерно четверть часа.

Через неделю она уже сидела под апельсиновым деревом, спорила с мальчиком о правилах какой-то игры, которую они сами придумали и оба меняли всякий раз, когда начинали проигрывать. А к концу лета её сандалии стояли у двери рядом с его, и мать без всяких вопросов ставила на стол ещё одну тарелку.

Так некоторые люди входят в чужие дома, не спрашивая, можно ли им стать частью чужой жизни.

Её звали Сайя. За оградой она умела сидеть часами. Оказавшись внутри, не могла усидеть и минуты. Сайя была непослушной.

Не злой и не избалованной. С этим было бы проще. Она обладала куда более утомительным свойством: любой запрет воспринимала как вопрос, на который непременно следовало найти ответ.

Если ей говорили не ходить к морю после заката, она хотела узнать, что меняется с наступлением темноты. Если запрещали забираться на колокольню, ей немедленно требовалось увидеть город сверху. А всё, что взрослые убирали повыше, приобретало в её глазах совершенно исключительную ценность.

Я наблюдала за ней с возрастающим неодобрением. Мальчик — с восхищением. Пожалуй, это раздражало ещё сильнее.

Но хуже было другое. Он постепенно переставал слышать меня. Сначала пропускал один удар. Потом два. Я трепала ему волосы — он отмахивался. Распахивала калитку — закрывал. Однажды закружила вокруг него целую горсть апельсиновых лепестков, а он даже не поднял головы.

Сайя сидела рядом и что-то шептала ему на ухо. Он рассмеялся. Я подняла ветер сильнее. Никакой реакции. Это было уже невежливо.

Я ушла.

Не навсегда, разумеется.

Богини не уходят навсегда только потому, что какой-то мальчишка предпочёл им девочку с вечно разбитыми коленями. Я собиралась вернуться через несколько дней. Потом решила, что через месяц будет достаточно.

Но появились другие нити, другие города, рождения, войны и смерти. Люди с завидным постоянством усложняли собственные судьбы, а разбираться с последствиями почему-то приходилось мне.

Часть II

Прошли годы. Я почти перестала о нём думать, пока однажды ночью, случайно оказавшись в том же городе, не услышала знакомый ритм.

Тук.

Тук-тук.

Я узнала его сразу. Только теперь его отбивал не мальчик.

На площади танцевал мужчина. Он стоял в круге света, окружённый людьми, огнём и музыкой. Ночь была тёплой, почти душной. Над головами зрителей покачивались фонари, на балконах горели свечи, пахло вином, горячим камнем и апельсиновой кожурой.

Музыканты сидели полукругом у фонтана. Гитара рвала ночную тишину быстрыми аккордами, кто-то отбивал ритм ладонями, и толпа подхватывала его, будто у площади вдруг появилось одно огромное сердце. А в самом центре был он: высокий, тёмноволосый, в чёрной рубашке с закатанными до локтей рукавами. В одной руке он держал маску, другую отвёл в сторону и замер, чуть опустив голову. Площадь будто замерла вместе с ним.

А потом он начал танцевать.

Я видела тысячи танцоров. Танцевали для богов и любовников, перед битвами и после побед. Танцевали за деньги, вызывая дождь или выпрашивая хороший урожай. Я видела, как женщины танцевали на могилах мужей и как приговорённые к смерти плясали перед палачами, потому что это была последняя вещь, которую у них ещё нельзя было отнять.

Но он танцевал иначе. В нём не было просьбы. Он словно спорил с чем-то, чего остальные не могли видеть. Каждый удар каблука приходился точно в ритм, каждый поворот обрывался на полувдохе, чтобы через мгновение продолжиться ещё яростнее. Он то бросал вызов музыке, то позволял ей вести его, и временами мне казалось, что я снова вижу босого мальчишку, пытающегося придумать ритм, который не сумеет повторить ветер.

Я невольно улыбнулась. Значит, кое-что он всё-таки помнит.

А потом произошло странное. Женщина в первом ряду заплакала. Беззвучно, просто прижала пальцы к губам, будто имя, которое она слишком долго не произносила, вдруг само вернулось на язык. Чуть дальше старик закрыл глаза и рассмеялся. Молодой мужчина опустил бокал и так и не поднял его снова. Один за другим люди переставали смотреть на танцора. Они словно заглядывали куда-то внутрь себя.

Я перестала улыбаться. Теперь я слышала то, чего они не слышали, но чувствовали. Под музыкой шёл другой ритм: тихий, глубокий и очень знакомый. Он касался человеческих нитей. Не тянул их, не рвал — словно будил.

Я посмотрела на мужчину в центре площади внимательнее. Он вырос и потерял кого-то. Потери вообще плохо прячутся от меня. Они остаются в человеке не пустотой, как любят говорить живые, а новым узором: меняют натяжение нитей, заставляют одни связи оборваться, другие затянуться слишком туго. В нём такой узор был — старый и глубокий. Среди знакомых нитей не оказалось одной.

Его матери.

На мгновение мне стало не по себе. Я ведь собиралась вернуться через несколько дней. Потом через месяц. Смертные почему-то обладают неприятной привычкой проживать целые жизни, пока вечные существа считают, что ненадолго отвернулись.

Ветер вокруг площади стал чуть резче. Я рассердилась, преимущественно на себя. Когда-то, в те годы, когда меня не было рядом, он научился делать то, чему я его никогда не учила: звать память.

Музыка ускорилась. Он развернулся, чёрная ткань рубашки натянулась на спине, маска мелькнула в руке. Толпа снова начала хлопать, уже нестройно, будто каждый слышал теперь собственную мелодию.

И тогда он поднял руки. Первый хлопок прокатился над площадью. Второй отозвался в воздухе чем-то, чего музыка не могла объяснить.

Я ждала третьего.

Но он не прозвучал.

Музыка оборвалась резко, будто кто-то перерезал нить. Люди зааплодировали, слишком громко и слишком дружно для тех, кто просто пришёл развлечься на празднике. Танцор остановился. Не поклонился, не улыбнулся.

И посмотрел прямо на меня.

Я не сразу это поняла. Вокруг кричали, хлопали, поднимали бокалы. Кто-то бросил к его ногам алый цветок. Я стояла среди всего этого невидимая, как стояла тысячи раз до этого, наблюдая за подопечными. Но он смотрел именно туда, где была я. На его лице ничего не изменилось, только уголок рта едва заметно дрогнул.

Тук.

Каблук негромко коснулся камня.

Тук-тук.

Я замерла. Наглец. Он меня помнил.

Я скользнула ветром через площадь, тронула его волосы, как когда-то под апельсиновым деревом, подхватила край чёрной рубашки и закружила у его ног несколько алых лепестков. Он чуть опустил голову — не поклонился, а принял приветствие. И, признаюсь, в тот момент я почти простила ему все эти годы.

Почти.

Потому что в следующее мгновение его взгляд скользнул мне за плечо. Я почувствовала, как внутри поднимается старое, совершенно недостойное вечного существа раздражение.

Неужели.

Я обернулась. За моей спиной, наполовину скрытая каменной колонной, стояла женщина. Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы узнать в ней худенькую девочку с тёмной косой и вечно разбитыми коленями.

Сайя. Ну разумеется.

Я не видела её много лет и, признаюсь, не скучала. Судя по тому, как смотрел на неё мой танцор, он придерживался совершенно другого мнения. Некоторые человеческие привычки с возрастом не проходят. Например, выбирать совершенно неподходящих женщин.

Я собиралась рассмотреть её внимательнее исключительно для того, чтобы подтвердить собственную правоту, и тут ветер стих. Снова не по моей воле.

Раздражение исчезло.

Я посмотрела на Сайю, потом на тысячи нитей, протянувшихся через площадь, и снова на неё. Её нити среди них не было.

Я шагнула ближе. Сайя стояла у колонны, обхватив себя руками, и смотрела на Дарена. Вокруг неё толкались люди, кто-то прошёл совсем рядом, задев плечом, но она даже не повернула головы.

Нити были повсюду. Они тянулись от людей тончайшими линиями, пересекались, расходились, сплетались на мгновение и снова разбегались каждая своей дорогой. Одни светились ровно и ясно. Другие путались так безнадёжно, что мне хотелось вмешаться хотя бы из чувства порядка.

У Сайи всё было иначе. Нить начиналась у её ног, как у любого смертного, но дальше никуда не вела. Свободный конец лежал прямо на камне.

Так не бывает.

У живых нить всегда ведёт вперёд, даже если дорога закончится через час. У мёртвых она тянется к Порогу. Иногда назад, если им ещё позволено вернуться. Но нить не может просто лежать без направления.

Я снова посмотрела на Сайю. Она была бледнее, чем я помнила. Волосы теперь свободно падали на плечи, в лице исчезла детская округлость. Только выражение осталось прежним: то самое упрямое внимание, с которым она когда-то смотрела через ограду на всё, чего ещё не понимала. Вот только теперь она смотрела на Дарена так, словно ответ был у него.

А он уже убрал маску за пояс, коротко кивнул музыкантам и направился прочь через расступающуюся толпу. Сайя подалась вперёд, но остановилась в нерешительности. Потом всё-таки пошла за ним.

Я перевела взгляд с неё на него, потом на оборванную нить, скользнувшую следом по камням. Несколько мгновений размышляла, стоит ли вмешиваться. Вообще-то я давно решила не интересоваться этой девчонкой. Решение было разумным и до сих пор казалось мне безупречным.

Но теперь она разгуливала по площади с нитью, которая никуда не вела. Подобное трудно игнорировать.

Я пошла за ними.

Часть III

Сайя держалась в нескольких шагах позади. Сначала осторожно, почти скрываясь среди расходившихся с площади людей, потом быстрее, когда он свернул в узкую улицу между домами.

Я следовала за ней. Исключительно из интереса к оборванной нити. На всякий случай уточняю.

Здесь фонари висели ниже, музыка осталась далеко позади, и только редкие голоса доносились из открытых окон. Нагретый за день камень медленно отдавал тепло. Где-то наверху женщина снимала с верёвки бельё, в тёмном дворе звякнула посуда.

Дарен шёл спокойно. Слишком спокойно для человека, за которым следовали женщина без нити и богиня с некоторыми вопросами.

Сайя ускорилась.

— Подожди.

Слово прозвучало тише, чем ей, наверное, хотелось. Он остановился не резко, просто сделал последний шаг и замер, словно всё это время точно знал, где именно остановится.

— Зачем ты снова здесь? — спросил он, не оборачиваясь.

Признаюсь, я тоже не сразу поняла, к кому он обращается. Сайя остановилась в нескольких шагах от него.

— Я…

Он повернулся. На площади я видела танцора. Теперь передо мной стоял человек. Усталый.

Вот чего я не заметила среди огня и музыки. Впрочем, у меня было оправдание: мальчишка вырос неожиданно красивым мужчиной, и некоторое время это отвлекало. Но сейчас было видно другое. Он не выглядел ни сломленным, ни измученным — просто усталым так, как устают не за ночь и даже не за год.

И снова смотрел на Сайю.

Разумеется. Я предпочла не придавать этому значения.

— Дарен…

Он едва заметно поморщился, и только тогда я вспомнила, что у того мальчика из сада вообще-то было имя.

— Я почти вспомнила, — сказала она.

Что-то изменилось в его лице.

— Что?

— Не знаю.

Я ожидала раздражения, но он лишь на мгновение прикрыл глаза, будто слышал этот ответ уже слишком много раз. И тогда я поняла: они уже стояли так раньше. Возможно, не на этой улице и не после этой музыки, но этот разговор был не первым.

— Когда ты танцуешь… — Сайя запнулась. — Каждый раз мне кажется, что ещё немного — и я вспомню.

Каждый раз. Вот оно.

Дарен медленно провёл ладонью по лицу.

— А потом?

— Потом ничего.

— Неправда.

Она вздрогнула. В его голосе впервые появилась жёсткость.

— Потом ты пугаешься. И уходишь.

Сайя отвернулась. Дарен сделал шаг к ней.

— Я не знаю, чего ты от меня хочешь.

— Ничего.

Ответ прозвучал слишком быстро. Она посмотрела на него. Я тоже.

Лжец.

Он хотел. Чего именно, я пока не знала. Сайя обхватила себя руками.

— Тогда почему ты каждый раз останавливаешься?

Вот теперь он замер по-настоящему.

— После второго удара, — продолжила она. — Почему никогда нет третьего?

На этот раз молчание длилось долго. Потом он посмотрел на неё так, что даже мне расхотелось шутить.

— Потому что после третьего тебе придётся решить.

Сайя побледнела.

— Что решить?

Он не ответил, и это начало меня раздражать. Не его молчание. С ним как раз всё было понятно: он знал правила и, судя по всему, соблюдал их куда добросовестнее большинства смертных.

Меня раздражало другое.

Нить у ног Сайи лежала на камне совершенно неподвижно, будто происходящее её не касалось. Я подошла ближе, протянула руку и коснулась её.

Сначала пришёл холод. Не ночная прохлада и не ветер с моря. Такой холод бывает только там, где заканчивается власть живых. Потом я услышала дыхание — частое, срывающееся.

Кто-то бежал.

Босые ноги скользили по мокрому камню. Вокруг не было ни города, ни моря, ни неба. Только серый свет и тени, которые двигались там, где двигаться было нечему.

Я не сразу поняла, что смотрю чужими глазами. Впереди мелькнули длинные светлые волосы. Женщина резко обернулась, и я её узнала.

Мать Дарена.

Только теперь от прежнего серебристого оттенка волос не осталось и следа. Она что-то крикнула, но звук исчез, будто пространство проглотило его раньше, чем он успел родиться. Потом метнулась назад. Прямо ко мне.

Нет. Не ко мне.

К Сайе.

Ей было лет пятнадцать, может, шестнадцать. Я увидела её всего на мгновение: мокрые волосы прилипли к лицу, губы посинели, в глазах стоял тот настоящий животный ужас, который не оставляет места ни любопытству, ни упрямству.

Мать Дарена схватила её за плечи. За их спинами что-то приближалось. Я не видела, что именно, но Порог дрогнул. Женщина это тоже почувствовала.

И тогда произошло то, чего я не ожидала.

Она рассмеялась. Тихо, почти беззвучно. Провела ладонью по щеке Сайи и сказала:

— Ну вот. А я надеялась, что в третий раз будет не так страшно.

Третий.

Сайя мотнула головой.

— Нет.

Женщина улыбнулась. Так же, как когда-то во дворе, с мукой на щеке и деревянной ложкой в руке.

— Мёртвые не дают третьего шанса.

— Нет. Нет, пожалуйста…

— Беги.

Она развернула Сайю и толкнула.

Серый свет раскололся. На мгновение я увидела её протянутую руку и лицо женщины, которая уже знала то, чего девочка ещё не понимала.

И я поняла.

Обратно вернётся только одна.

А потом меня вышвырнуло из воспоминания. Я снова стояла в узкой тёплой улице. Сайя всё ещё смотрела на Дарена, он всё ещё молчал. Для них не прошло и секунды.

Я медленно убрала руку от её нити. Значит, вот как ушла его мать. Не болезнь, не случайность и не обычная человеческая смерть.

Порог. Ради Сайи.

Я посмотрела на девчонку иначе. Раздражение никуда не делось. Но теперь рядом с ним появилось кое-что гораздо хуже.

Вопрос: что заставило женщину, прекрасно знавшую цену третьего перехода, пойти за девчонкой?

— Что решить? — повторила Сайя.

Дарен долго смотрел на неё.

— Остаться или уйти.

Она нахмурилась.

— Куда?

— Ты знаешь.

— Если бы знала, не спрашивала бы.

Дарен отвёл взгляд. Я всё ещё смотрела на оборванную нить у её ног. Она не вела ни к живым, ни к Порогу. Кажется, моё давнее решение не интересоваться этой девчонкой окончательно утратило силу.

Впрочем, принято оно было много лет назад. Никто не вправе требовать от вечного существа такой последовательности.

— А ты знаешь? — спросила Сайя.

— Что?

— Куда мне нужно.

Дарен посмотрел на неё долго и тяжело.

— Знаю только, что обе дороги твои.

— А если я не хочу ни одну?

— Поэтому ты всё ещё здесь.

Сайя замолчала.

— Я устала, — наконец сказала она.

Впервые за весь разговор в её голосе не было ни упрямства, ни раздражения. Только усталость.

— Я прихожу. Ты танцуешь. И каждый раз что-то возвращается. Не воспоминание целиком, а обрывки. Дом, которого я не узнаю. Чей-то смех. Иногда мне кажется, что кто-то зовёт меня по имени.

Она помолчала.

— Сегодня я увидела женщину с белыми волосами.

Дарен вздрогнул едва заметно, но я уловила. Сайя тоже.

— Кто она?

Он молчал.

— Дарен.

— Ты должна вспомнить сама, — сказал он.

— Почему?

— Потому что чужая правда ничего тебе не вернёт.

Она нахмурилась.

— А если я не вспомню?

На этот вопрос он не ответил.

Сайя смотрела на него ещё несколько мгновений, потом развернулась и пошла прочь. Дарен не остановил её.

Вот этого я не поняла.

Мой мальчик, который когда-то мог полчаса спорить с ветром из-за одного пропущенного удара, позволил ей просто уйти. Он смотрел ей вслед, пока она не исчезла за поворотом, потом опустился на каменную ступень у стены и долго сидел неподвижно.

Наконец тихо произнёс:

— Опять.

Всего одно слово, но мне его хватило.

Между тем летом под апельсиновым деревом и этой ночью существовала ещё одна история. И я её пропустила.

Я посмотрела туда, где исчезла Сайя, потом на Дарена. Любопытство, как известно, считается человеческим недостатком. Люди вообще любят присваивать себе всё интересное.

Я решила выяснить, что произошло. Прошлое ведь никуда не исчезает, люди просто теряют к нему дорогу.

Я — нет.

Нужная ночь нашлась быстро.

Дом у моря встретил меня таким, каким я его помнила: белые стены, красная черепица, апельсиновое дерево во дворе. Только ветви стали толще, а мальчик, сидевший на низкой стене, успел вытянуться и теперь всё больше напоминал отца.

Дарену было пятнадцать. Сайя сидела рядом, болтая босой ногой. Некоторые вещи, по-видимому, не менялись вовсе.

Дверь дома открылась, и на крыльцо вышла мать Дарена. Она была одета для дороги: тёмный плащ поверх светлого платья, волосы собраны на затылке. В руке она несла небольшой фонарь.

Дарен поднял голову.

— Ты опять уходишь?

— Ненадолго.

— Куда?

Мать посмотрела на него.

— Туда, куда тебе пока не нужно.

Ответ ему не понравился, но он кивнул.

Сайя тоже услышала, и это её заинтересовало. Я уже достаточно хорошо знала эту девчонку, чтобы понять выражение её лица.

Запрет. Тайна. И женщина, уходящая ночью с фонарём.

Можно было даже не гадать.

— Даже не думай, — сказал Дарен, не глядя на неё.

Сайя изобразила оскорблённую невинность.

— О чём?

— Вот именно об этом.

Мать Дарена скрылась за калиткой. Сайя подождала целых пять ударов сердца. Я считала. На шестом она поднялась.

— Сайя.

— Я только посмотрю.

— Не ходи за ней.

— Она запретила тебе.

Дарен повернулся к ней.

— Она посмотрела на нас обоих.

— На тебя дольше.

Я начинала вспоминать, почему эта девчонка меня раздражала.

Дарен поймал её за запястье.

— Не ходи.

На мгновение Сайя перестала улыбаться, потом мягко высвободила руку.

— Я вернусь раньше неё.

И убежала.

Мать Дарена шла к морю. Не к гавани и не к пляжам, где днём кричали дети. Дорога уводила всё дальше от города, пока последние дома не остались позади. Сайя держалась на расстоянии. Фонарь впереди то появлялся между скалами, то исчезал.

Наконец женщина спустилась по старым каменным ступеням к воде. Последняя ступень была мокрой, хотя море до неё не доставало. Она поставила фонарь на камень и стала ждать.

Я знала это место.

И теперь начинала понимать, откуда мне была знакома она сама.

Порог редко имеет одну форму. Людям почему-то нравится представлять двери. Иногда это действительно дверь. Иногда мост, тропа, окно или линия прибоя.

Здесь он предпочитал воду.

Через несколько мгновений рядом с фонарём появилась девочка. Маленькая, лет семи, почти прозрачная. Платье прилипло к тонким ногам, с волос капала вода.

Мать Дарена опустилась перед ней на колени.

— Как тебя зовут?

Девочка молчала.

— Ничего. Мы не торопимся.

Женщина сняла плащ и набросила его на детские плечи. Бесполезный жест. Мёртвые не мёрзнут, но люди иногда продолжают заботиться даже тогда, когда забота больше ничего не меняет. Возможно, именно поэтому я до сих пор их терплю.

Девочка что-то прошептала. Женщина наклонилась ближе, потом повторила её имя вслух. Вода у последней ступени стала совершенно гладкой. Девочка сделала шаг. Потом ещё один.

Сайя наблюдала из-за скалы. Я увидела момент, когда любопытство на её лице сменилось тревогой. Маленькая девочка дошла до последней ступени, но вдруг остановилась и обернулась.

Не к женщине.

К Сайе.

— А ты со мной?

Сайя побледнела.

Мать Дарена резко повернула голову и увидела её. От прежнего спокойствия на лице не осталось и следа.

— Сайя, не двигайся, — сказала она тихо, и голос едва заметно дрогнул.

Впервые на моей памяти эта девчонка послушалась сразу.

Но мёртвая девочка уже протягивала к ней руку.

— Назад!

Мать Дарена бросилась к ним. Сайя отшатнулась, и её пятка попала на мокрый камень.

Вода поднялась навстречу.

Женщина успела схватить Сайю за запястье и рванула к себе. Вернее, почти успела. Серый свет хлынул между ними, но она не отпустила её руку.

И обе исчезли. На камне остался гореть фонарь.

Сначала Сайя дрожала от холода, потом дрожь прекратилась. Она посмотрела вниз, на собственные ноги, словно не сразу поняла, почему больше их не чувствует, и сделала ещё один шаг. А потом с её лица исчез страх. Вот это было опаснее всего.

Я знала, что делает Порог. Он не держит силой, не зовёт и не уговаривает остаться. Он просто понемногу забирает причины возвращаться, пока однажды человек не перестаёт понимать, зачем вообще пытался.

Море исчезло. Вокруг был серый свет без источника, и в нём двигались тени. Они проходили мимо Сайи, не замечая её. Каждая знала, куда идёт. Сайя смотрела им вслед, потом попыталась шагнуть следом, но чья-то рука крепко удержала её.

— Посмотри на меня.

Мать Дарена смотрела на неё с тревогой, но взгляд Сайи проходил сквозь неё.

— Посмотри на меня!

Она встряхнула девочку за плечи. Сайя моргнула, потом ещё раз, и наконец её взгляд остановился на лице женщины.

— Я хочу домой.

— Тогда вспомни его.

Сайя нахмурилась.

— Кого?

Вот теперь мать Дарена испугалась по-настоящему.

— Дарена. Дарен, — повторила она, когда Сайя продолжила смотреть непонимающе. — Белый дом. Апельсиновое дерево. Красная крыша. Вспоминай.

Что-то изменилось в лице Сайи. Она закрыла глаза.

— Он будет сердиться.

Женщина коротко, почти отчаянно рассмеялась.

— Будет.

— Я сказала ему, что вернусь раньше тебя.

— Значит, возвращайся. Ты обещала.

Сайя открыла глаза и теперь действительно видела женщину перед собой. В тот же миг серый свет вокруг дрогнул, и где-то далеко проступил берег: каменные ступени, тёмная вода и крошечный огонёк оставленного фонаря.

Мать Дарена схватила Сайю за руку.

— Бежим.

Они побежали. Тени вокруг повернулись им вслед, но не бросились следом и не протянули рук. Порогу не нужно было никого удерживать: берег и без того становился всё дальше. Они бежали к огоньку, а он отступал. Уже можно было различить каменные ступени и воду у нижней, но расстояние между ними продолжало расти.

Мать Дарена остановилась. Сайя нетерпеливо дёрнула её за руку.

— Что?

Женщина не ответила. Она смотрела на далёкий огонёк, потом на их сцепленные пальцы, снова на берег. И я увидела момент, когда она поняла. Я тоже поняла.

Порог уже принял переход. Назад он отдаст только одну.

Мать Дарена медленно выдохнула. Страх никуда не исчез, и это я запомнила особенно хорошо. Она не стала вдруг спокойной оттого, что всё поняла, не перестала бояться. Просто решение оказалось сильнее страха.

Она провела ладонью по щеке Сайи.

— Ну вот, — сказала она. — А я надеялась, что в третий раз будет не так страшно.

Сайя застыла.

— Что?

Женщина улыбнулась.

— Когда увидишь Дарена, скажи ему…

Она замолчала. На мгновение мне показалось, что сейчас прозвучат те самые последние слова, которые люди почему-то считают обязательными перед смертью. Но мать Дарена только покачала головой.

— Нет. Ничего не говори.

Почему-то это оказалось гораздо хуже.

Сайя крепче вцепилась в её руку.

— Я не уйду без тебя.

— Уйдёшь.

— Нет.

В её голос вернулось упрямство, и в другое время я бы даже порадовалась. Мать Дарена крепче сжала её пальцы.

— Сайя.

— Нет!

— Мёртвые не дают третьего шанса.

Сайя мотнула головой.

— Нет. Нет, пожалуйста…

Женщина притянула её к себе. Сайя вцепилась в неё обеими руками, и несколько мгновений они просто стояли посреди серого света, прижавшись друг к другу. Мать Дарена закрыла глаза, потом осторожно освободилась из объятий и развернула Сайю к далёкому огоньку.

— Беги.

— Я не могу.

— Можешь.

Сайя обернулась.

— Мне страшно.

Мать Дарена посмотрела на неё.

— Мне тоже.

И толкнула её вперёд.

На рассвете Дарен нашёл Сайю. Она сидела на последней сухой ступени, обхватив колени руками. Рядом всё ещё горел фонарь.

Одного взгляда ему хватило, чтобы понять: что-то случилось. Он посмотрел на Сайю, на фонарь, потом туда, где должна была быть его мать.

— Где мама?

Девочка подняла голову. Лицо у неё было мокрым, и я не сразу поняла, от моря или от слёз.

— Дарен…

— Где она?

Несколько мгновений он просто стоял перед ней, потом спустился на ступень ниже.

— Она пошла за тобой?

Сайя кивнула.

— Я не знала. Я думала, что та девочка…

Голос сорвался. Она попыталась ещё раз.

— Твоя мама… вытолкнула меня.

Дарен закрыл глаза. Я ждала вопроса, обвинения, чего-нибудь. Наверное, Сайя тоже.

Но он спросил только:

— Она боялась?

Сайя заплакала.

— Да.

Дарен кивнул, будто именно это ему и было необходимо знать.

Они долго молчали. Солнце поднималось над морем, камни понемногу нагревались. Сайя несколько раз пыталась заговорить, но каждый раз останавливалась. Наконец она поднялась.

— Дарен…

Он не посмотрел на неё. Сайя постояла ещё немного и ушла.

Дарен остался у воды. Через некоторое время он взял фонарь матери и поставил рядом с собой, потом ударил ладонью по камню.

Тук.

Подождал.

Тук-тук.

Я знала этот ритм. Так он звал меня. Я смотрела на мальчика, которого когда-то оставила во дворе под апельсиновым деревом, и мне отчаянно захотелось ответить.

Но тогда меня здесь не было.

Ветер не пришёл. Никто не ответил.

Дарен ждал ещё долго, потом поднялся, взял фонарь и пошёл домой. А я осталась у воды.

Кажется, любопытство уже перестало быть единственной причиной, по которой я искала продолжение этой истории.

Я могла вернуться в ту ночь ещё раз, снова пройти за Сайей через Порог, снова увидеть женщину с почти белыми волосами и мальчика, который утром будет ждать ветра на берегу. Но увидеть — не значит изменить.

Прошлое не любит, когда его пытаются исправить. Слишком многое успевает вырасти из одного уже случившегося мгновения: встречи, смерти, дети, целые жизни. Потянешь за одну нить — и никогда не знаешь, сколько других дрогнет следом.

Я не знала ни одного случая, когда это закончилось хорошо. Но «не знала» и «такого не бывает» — всё-таки разные вещи. Неприятная мысль, поэтому я оставила её на потом.

Сейчас мне хотелось понять другое: когда мальчик, звавший ветер, научился звать мёртвых.

Ответ нашёлся через три года.

Дарену было восемнадцать. За это время он научился бриться, отрастил волосы чуть длиннее, чем нравилось отцу, и почти перестал смеяться так, чтобы его было слышно с другого конца улицы.

Сайя всё ещё была рядом, и это почему-то меня удивило. После той ночи я ожидала увидеть между ними трещину. Вместо этого обнаружила нечто гораздо более человеческое: они научились обходить её так осторожно, словно боялись однажды посмотреть вниз.

О смерти его матери они не говорили. По крайней мере, друг с другом.

В ту ночь город праздновал окончание лета. На площади играли музыканты, столы вынесли прямо на улицу, вино разливали из больших глиняных кувшинов, а к полуночи половина жителей уже танцевала достаточно хорошо, чтобы нравиться себе, и достаточно плохо, чтобы развлекать остальных.

Дарен тоже танцевал. Не так, как теперь. Ещё без чёрной рубашки, маски и той опасной точности, от которой люди забывают дышать. Он был молод и сердит, не знаю уж на кого именно. В восемнадцать лет это обычно не имеет большого значения. Он отбивал каблуками такой ритм, будто камни площади были ему что-то должны.

Сайя сидела на краю фонтана и смотрела. Иногда улыбалась. Он делал вид, что не замечает. Разумеется, замечал.

Я почти пропустила женщину. Она стояла между двумя праздничными столами: пожилая, в тёмном платье, с распущенными седыми волосами. Никто на неё не смотрел. Мне хватило одного взгляда на её нить, чтобы понять почему. Жизнь уже закончилась, но дороги дальше не было. Что-то удерживало женщину здесь, среди людей, которые больше не могли её заметить.

Официант прошёл сквозь её плечо, даже не обернувшись.

Дарен сбился всего на один удар, но ему это было не свойственно. Женщина не мигая смотрела прямо на него. Он перестал танцевать, хотя музыка продолжалась, и замер, словно к чему-то прислушиваясь. Она шагнула ближе, и Дарен отступил. Сайя насторожилась, пытаясь понять, что привлекло его внимание.

Женщина приблизилась снова. Дарен оглянулся, будто искал источник звука, который слышал только он, потом медленно поднял руку и хлопнул.

Тук.

Нет. Не так.

Он нахмурился, опустил руку и ударил каблуком о камень.

Женщина остановилась. Дарен тоже. Несколько мгновений они словно прислушивались друг к другу, хотя ни один ещё не понимал, что именно слышит.

Тогда Дарен сделал шаг, потом ещё один. Музыка продолжала играть, и он снова поймал её ритм, но теперь танцевал иначе: не для площади, не для Сайи и даже не для себя. Он словно нащупывал что-то движением, проверяя каждый шаг.

Первый удар каблука заставил женщину поднять голову. После второго её лицо изменилось. Она прижала ладонь к груди и оглянулась, словно только сейчас поняла, что оказалась посреди шумной площади.

— Что случилось? — спросил Дарен.

Он смотрел чуть в сторону от неё, но теперь я уже не сомневалась: каким-то образом он чувствовал её присутствие.

Женщина открыла рот, но не ответила сразу. На её лице появилось растерянное, почти испуганное выражение.

— Я… не знаю. Здесь был кто-то.

Она сказала это неуверенно, будто сама не понимала, откуда взялась эта мысль.

— Кто? — спросил Дарен.

Женщина покачала головой.

— Не помню.

Вот теперь я поняла, что удерживало её здесь. Не человек, а память о нём. Вернее, то пустое место, где эта память когда-то была.

Дарен не мог слышать её так, как слышала я. По крайней мере, мне так казалось. Но что-то до него всё-таки доходило, потому что он снова посмотрел на музыкантов, потом на свои ноги и продолжил танцевать без приглашения, без понимания, просто потому, что другого языка у него не было.

Сначала ничего не происходило. Дарен двигался медленно, будто нащупывал дорогу, которой сам не видел, а женщина следила за ним всё внимательнее. Потом её пальцы дрогнули.

— Руки, — прошептала она. — Я помню его руки.

Она подняла собственные ладони и посмотрела на них так, словно когда-то в них лежали другие.

Дарен сделал ещё несколько шагов. Музыка стала быстрее, каблук скользнул по камню, и женщина вдруг улыбнулась сквозь слёзы.

— Он всегда оставлял мне последний кусок хлеба.

Я почувствовала, как её нить дрогнула. Дарен тоже что-то почувствовал: не остановился, только движения стали увереннее.

Женщина закрыла глаза.

— Он смеялся громко. Ужасно громко. Я всё время говорила ему, что соседи слышат.

Теперь она плакала и улыбалась одновременно, а память возвращалась кусочками: руки, смех, привычка оставлять ей последний кусок хлеба. Всё то, из чего люди почему-то и состоят гораздо больше, чем из великих событий своей жизни.

Но чего-то всё ещё не хватало. Женщина открыла глаза и долго смотрела перед собой.

— Лицо, — наконец прошептала она. — Я не помню его лица.

Дарен сделал последний поворот и остановился.

Несколько мгновений женщина не двигалась. Потом её лицо вдруг стало совсем другим. Она выдохнула и улыбнулась, но уже не Дарену — кому-то, кого на этой площади очень давно не было.

— Вот ты где.

Её нить натянулась, и там, где ещё недавно не было дороги, появилась тонкая светлая линия.

Дарен остановился на втором ударе. Третьего не было.

Он ещё не знал, что именно сделал, не знал правил и едва ли вообще понимал, почему начал танцевать. Но остановился именно там. Женщина посмотрела на него, улыбнулась и ушла сама.

После её ухода Дарен долго стоял неподвижно.

— Дарен?

Сайя подошла ближе. Он посмотрел на неё так, словно только сейчас вспомнил, что площадь существует.

Я могла бы объяснить ему, что произошло и почему память вернула женщине дорогу. Но после предыдущей попытки быть отсутствующим божеством мне почему-то расхотелось вмешиваться с опозданием.

Дарен посмотрел на камни у своих ног и снова отбил знакомый мне ритм:

Тук.

Тук-тук.

На этот раз никто не ответил, хоть он и попробовал ещё раз. Тогда Дарен улыбнулся, совсем немного, будто только что понял нечто, чего пока не мог назвать.

Я поняла раньше. Он не научился звать мёртвых. Он просто наконец обнаружил, что всё это время умел их слышать.

И всё же меня беспокоило другое. Пока женщина возвращала утраченную память, Сайя стояла совсем рядом, и её нить дрогнула тоже. Тогда я не придала этому значения. В конце концов, Сайя уже однажды переходила Порог. Некоторые дороги помнят тех, кто по ним ходил.

Гораздо больше меня занимал Дарен. После той ночи он начал танцевать чаще: сначала на праздниках, потом просто по вечерам во дворе. Иногда уходил один к морю и возвращался далеко за полночь. Он искал ответ, пытался понять, что именно произошло между первым ударом и вторым и почему после них у женщины появилась дорога.

Долго не находил. Мёртвые вообще не отличаются особой пунктуальностью.

Сайя над ним посмеивалась.

— Ты опять разговаривал с камнями?

— Они внимательнее тебя.

— У камней просто нет возможности уйти.

— Завидую им.

Она бросила в него апельсином. Дарен поймал. Я решила, что это вполне справедливо.

Они выросли как-то незаметно. С чужими детьми это вообще происходит неприлично быстро: однажды они спорят из-за запретов и бросаются друг в друга фруктами, а потом ты вдруг замечаешь, что один из них смотрит на другого совсем не так, как раньше.

К своему неудовольствию, я заметила это первой. Я пошла дальше по нити и окончательно убедилась чуть позже, в разгар лета.

Жара весь день стояла такая, что к вечеру город будто устал от самого себя. Люди распахнули окна, вынесли стулья к дверям и ждали ветра. Я не торопилась.

Во дворе старого белого дома почти ничего не изменилось. Апельсиновое дерево разрослось, камни всё так же хранили дневное тепло, и на низкой стене снова сидели двое. Только детьми они больше не были.

Сайя устроилась босиком, подобрав под себя одну ногу. Дарен сидел рядом. Они молчали, и вот это удивило меня больше всего. В детстве рядом друг с другом они не умели молчать вообще. Теперь умели, и молчание между ними не требовало спасения.

Сайя положила голову ему на плечо. Дарен не пошевелился, только чуть повернул голову к ней. Всё было так просто, что я не сразу узнала в них тех двоих, которых видела на площади.

Я поняла одну неприятную вещь. Все эти годы я считала, что девчонка когда-то отняла его у меня. Какая глупость. Она просто стала местом, куда он возвращался.

Мне не понравилось это открытие, но я всё же решила считать его мудрым. Так гораздо удобнее.

— Ты всё ещё видишь их? — тихо спросила Сайя.

Дарен не переспросил.

— Иногда.

Она немного помолчала.

— А её?

Теперь замолчал он.

— Нет.

Сайя опустила глаза.

— Никогда?

— Ни разу.

Она не сказала «прости», и за это я была ей благодарна. Некоторые сожаления становятся почти жестокостью, если повторять их человеку слишком часто. Вместо этого Сайя нашла его руку, Дарен переплёл свои пальцы с её, а я отвела взгляд.

Вечным существам совершенно необязательно присутствовать при каждом человеческом мгновении. По крайней мере, именно это я себе сказала, прежде чем пустить по двору лёгкий прохладный ветер.

Сайя первой подняла лицо, и Дарен улыбнулся ей в ответ. Я задержалась возле этого мгновения чуть дольше, чем собиралась, а потом пошла дальше.

Прошлое устроено странно. Люди представляют его дорогой, по которой события чинно следуют одно за другим. На самом деле оно больше похоже на старый дом: одни двери распахнуты настежь, другие заклинило, третьи ведут совсем не туда, куда ожидаешь.

Следующая дверь встретила меня смехом.

Прошло ещё несколько лет. На верёвке во дворе сушилось бельё, у двери стояли две пары сандалий, а на подоконнике теснились две чашки, одна с отколотым краем. Этого оказалось достаточно, чтобы понять: пока я занималась прошлым, они не теряли времени.

К вечеру Дарен собирался на площадь. Сайя перехватила его руки и затянула пояс заново.

— Криво.

— Какая честь — иметь тебя рядом.

— Ты даже не представляешь.

Он поймал её за талию, когда она попыталась отойти, но Сайя вдруг перестала улыбаться.

— Они всегда приходят сами?

Дарен сразу понял, о ком она.

— Почти.

— А если кто-то не может выбрать?

— Остаётся между.

— И долго может так?

— Может.

— Что с ним происходит?

Дарен немного помолчал.

— Забывает. Сначала то, что держит его здесь: людей, места. Потом всё остальное. В конце концов даже себя.

Сайя опустила руки с его пояса.

— А специально можно?

Дарен посмотрел на неё внимательнее.

— Забыть?

Она пожала плечами, слишком небрежно.

— Если помнить слишком больно.

Улыбка исчезла с его лица.

— Наверное, можно. Я встречал тех, кто переставал держаться сам. Только память и без того непрочная вещь. Если начать отпускать её намеренно, вряд ли получится выбрать, что именно останется.

— А что ещё можно потерять?

— Причину вернуться.

Сайя ненадолго задумалась, потом снова подтянула его к себе за пояс.

— Тогда сегодня не забудь вернуться.

— Вернусь.

— Вот и договорились.

Он поцеловал её, и на этот раз я отвела взгляд действительно из деликатности.

Сайя знала. Задолго до того, как сама оказалась между двумя дорогами, она знала, что память там можно отпустить.

Следующее воспоминание отыскалось не сразу. Нить Сайи уводила меня через месяцы и годы, цепляясь за сотни маленьких событий, которые смертные обычно считают незначительными: завтраки на залитом солнцем крыльце, ссоры из-за распахнутого окна, прикосновения мимоходом, долгие вечера, когда двоим достаточно просто находиться в одной комнате.

В тот вечер Дарен сидел во дворе, склонившись над куском дерева. Сайя несколько раз прошла мимо, а он так и не поднял головы. На третий я начала подозревать, что она делает это нарочно.

— Дарен.

— Мм?

Сайя нахмурилась, подошла и забрала нож из его руки. Только тогда он посмотрел на неё.

— Что случилось?

— Ничего.

Дарен перевёл взгляд на собственный нож в её руке.

— Убедительно.

Сайя улыбнулась, но непривычно робко. Я насторожилась. Робость шла этой девчонке примерно так же, как мне смирение.

Она села рядом, сорвала с нижней ветки маленький белый цветок и положила Дарену на ладонь.

Я увидела перемену в его лице раньше, чем поняла причину. А потом заметила нить. Тончайшая, почти бесцветная, она начиналась внутри нити Сайи, но уже была отдельной. Едва возникшей, ещё почти ничего не удерживающей в этом мире.

Но живой.

Новая жизнь.

Дарен всё ещё смотрел на цветок.

— Ну? — не выдержала Сайя.

Он поднял глаза.

— Ты уверена?

Она кивнула.

И тогда он рассмеялся.

Я не слышала этого смеха много лет: громкого, счастливого, совершенно неприличного для взрослого мужчины. Так смеялся шестилетний мальчик, когда ветер ошибался в ритме и он был уверен, что сумел перехитрить саму вечность.

Дарен вскочил, подхватил Сайю и закружил по двору.

— Поставь меня!

— Зачем?

— Потому что я просила!

— Недостаточная причина.

Она ударила его ладонью по плечу, смеясь.

— Дарен!

Он всё-таки поставил её на землю, но не отпустил. Посмотрел на Сайю, потом осторожно положил ладонь ей на живот.

Там ещё нечего было почувствовать. Даже я видела только тончайшую нить, едва начавшую вплетаться в мир. Но Дарен ждал.

И мне вдруг вспомнился этот же двор много лет назад: его мать босиком на горячих камнях, отец, ловящий её за руку, и маленький мальчик, смеющийся так громко, словно собирался перекричать море.

У богинь, разумеется, нет сердца в том примитивном смысле, который вкладывают в это слово люди. Но иногда смертные чрезвычайно убедительно заставляют нас сожалеть об этом.

Я могла идти дальше по нити Сайи, но почему-то задержалась.

Часть IV

Мне уже были известны площадь, так и не прозвучавший третий удар и женщина, которая не помнила самого важного. Я знала, что где-то впереди эта тонкая новая нить исчезнет, хотя ещё не знала ни когда, ни почему.

Но в тот вечер они были счастливы, и иногда прошлому стоит позволить побыть прошлым хотя бы ещё несколько мгновений.

Я пошла дальше по нити.

Следующее воспоминание оказалось тише. Дарен собирался уходить, а Сайя стояла рядом и поправляла ему ворот рубашки. Её рука задержалась на его плече.

— Как ты думаешь, ребёнок тоже сможет их слышать?

Дарен посмотрел на неё.

— Не знаю.

— А если сможет, это опасно?

На этот раз он ответил не сразу.

— Не знаю.

Сайя кивнула, и по тому, как спокойно она это сделала, мне всё стало ясно. Я уже достаточно хорошо знала эту девчонку. Некоторые люди слышат «не знаю» и успокаиваются. Сайя воспринимала это как приглашение выяснить самой.

Следующее воспоминание привело меня к старым ступеням.

Сайя пришла одна. Я даже не удивилась. Ночь была тихой. Море едва касалось камней, а фонарь она оставила наверху, словно свет живых не следовало приносить слишком близко. Дарен рассказал ей достаточно: подойти можно, смотреть и слушать — тоже. Нельзя отвечать. Особенно ей: Порог однажды уже запомнил Сайю.

Она остановилась перед последней сухой ступенью и положила ладонь на живот.

— Только посмотрю, — прошептала она.

Я могла бы напомнить, что в пятнадцать лет всё начиналось примерно с тех же слов, но прошлое, к сожалению, лишено чувства юмора.

Сайя закрыла глаза. Долгое время ничего не происходило, а потом море стихло совсем. Вода перестала набегать на камни, исчез ветер, и мир будто задержал дыхание.

Когда Сайя открыла глаза, перед ней больше не было обычного моря. В сером свете проступали дороги: одни уходили прочь от берега, другие возвращались к городу. По некоторым двигались тени. Сайя стояла неподвижно, прижав ладонь к животу.

И тогда я увидела нить ребёнка. Тончайшая, светлая, она начиналась внутри Сайи и тянулась прочь от серого света. К живым.

Не знаю, что из этого видела сама Сайя. Возможно, Порог просто показал ей достаточно. Она выдохнула, и на её лице появилось такое облегчение, что я почти простила ей всё это предприятие. Почти.

Сайя отступила на шаг, потом ещё на один. Можно было уходить.

— Сайя?

Она замерла. Детский голос пришёл со стороны воды, но Сайя не обернулась.

— Сайя, ты меня помнишь?

Её пальцы сжались на ткани платья. Не отвечай. Дарен предупреждал её. Она знала. Несколько мгновений мне казалось, что здравый смысл всё-таки одержит свою редкую и потому особенно прекрасную победу.

Потом девочка спросила:

— Она из-за меня не вернулась?

Сайя закрыла глаза, и я поняла: вот и всё. Она медленно повернулась. У самой воды стояла девочка в мокром платье. Та же. Ни на день старше. С волос всё ещё капала вода.

Сайя долго смотрела на неё, а потом сказала:

— Нет.

Всего одно слово. Но я знала, кому ещё предназначалось это «нет». Пятнадцатилетней девчонке, которая однажды вернулась с Порога одна. Жаль, что Порог не интересовался, кому предназначался ответ.

Вода у последней ступени дрогнула. Сайя резко прижала ладонь к животу и отступила. Ещё шаг, но берег не приблизился.

Я поняла. Порог вспомнил её.

— Нет, — сказала я уже не Сайе. Порогу.

Он, разумеется, не впечатлился.

Серый свет пополз вверх по ступеням. Сайя развернулась и пошла быстрее, потом почти побежала, но расстояние до оставленного наверху фонаря не менялось.

Я уже видела это однажды. Тогда рядом с ней была женщина с почти белыми волосами, которая знала цену третьего перехода и всё равно пошла следом. Теперь рядом не было никого.

Сайя оглянулась, и я увидела её нить — живую, натянутую до звона. Рядом тянулась другая, тончайшая, светлая. Та самая, ради которой она сюда пришла.

Я рванулась к ней и попыталась схватить, но мои пальцы прошли сквозь её запястье. Это уже произошло. Я знала. И всё равно протянула руку.

На одно невозможное мгновение между нами осталось только это: Сайя, отчаянно пытающаяся вернуться в мир, где её ждали, и я — из времени, в котором всё давно закончилось.

Вот, значит, как.

Столько лет я не могла понять женщину, которая знала цену третьего перехода и всё равно пошла за этой невозможной девчонкой.

Теперь поняла.

Серый свет сомкнулся вокруг Сайи, скрывая её из виду. Её нить дёрнулась и ушла в серое.

А детская осталась.

Я замерла. Тонкая светлая нить всё ещё тянулась к живым, и несколько мгновений мне казалось, что этого достаточно. Что Порог забрал Сайю, но не сможет дотянуться до жизни, которая сама никогда не переступала его границы.

Потом нить натянулась.

— Нет.

Серый свет коснулся её.

И она оборвалась.

Я долго смотрела на место, где она только что была. Наверное, слишком долго для существа, которое видело, как обрываются миллионы человеческих нитей. Но эта была другой.

Ещё мгновение назад у этой жизни не было ни имени, ни голоса, ни лица. Только обещание будущего.

Море снова двигалось. Волна набежала на нижнюю ступень и отступила, будто ничего не произошло. Я медленно опустила руку.

— Ненавижу эту девчонку, — сказала я.

Это было неправдой и оттого разозлило меня ещё сильнее.

Море исчезло, и я снова стояла в переулке. Мне всё ещё казалось, что вода касается моих ног, хотя под ними был сухой камень. Ночь успела стать тише: музыка на площади смолкла, погасла половина фонарей, и только издалека доносились голоса тех, кому одного праздника всегда мало.

Дарена не было. Сайи тоже. В её прошлом я прожила годы, здесь прошло совсем немного времени.

Оборванную нить Сайи я нашла почти сразу. Она уходила куда-то в ночной город, а неподалёку тянулась другая, знакомая.

— Ну разумеется.

Я пошла за ней.

Дарен оказался у моря, на старой каменной набережной вдали от Порога и праздничных огней. Он сидел на парапете, положив маску рядом. Один.

— Ты мог выбрать место поприятнее.

Дарен поднял голову и посмотрел прямо на меня. Не сквозь, не приблизительно в мою сторону — прямо на меня.

Я остановилась.

— Значит, теперь видишь.

— Теперь да.

Когда-то мне казалось, что мальчик просто перестал замечать ветер. Теперь я знала: ветер первым перестал приходить.

Некоторое время мы вместе слушали море.

— Где Сайя?

— Ушла.

— Это я заметила.

— Она всегда уходит после танца. Иногда возвращается к утру, иногда исчезает на несколько дней.

— И ты позволяешь?

Дарен повернул голову.

— Попробуй ей запретить.

Я фыркнула. Здесь возразить было нечего.

— Почему она до сих пор между?

— Почти ничего не помнит. Иногда узнаёт улицы, дом. После танца может назвать моё имя, а на следующий день смотрит на меня так, будто мы никогда не встречались.

Он говорил спокойно, но теперь я слышала, чего ему стоило это спокойствие.

— А ты всё равно продолжаешь.

— Конечно.

Это «конечно» прозвучало так просто, что я не сразу нашлась с ответом.

— Танец возвращает ей память?

— Не совсем. Я только показываю дорогу.

— И каждый раз собираешь её заново?

Дарен чуть улыбнулся.

— Нет. Она собирает себя сама. Я помогаю вспомнить, где искать.

— Сколько раз?

Дарен задумался.

— Не знаю.

— Ты не считал?

— Сначала считал. Потом перестал.

Он сказал это без всякой жалости к себе. Иногда люди обладают совершенно отвратительной способностью произносить самые страшные вещи так, будто сообщают, что закончился хлеб.

— А ребёнка она вспоминает?

Дарен очень медленно опустил взгляд на свои руки, и я сразу пожалела о вопросе.

— Нет. До него мы ещё ни разу не дошли.

Мы.

Будто они всё ещё делали это вместе.

Я села рядом. Некоторое время мы молчали, а потом я вспомнила площадь.

— Сегодня ты остановился на втором ударе.

— Всегда останавливаюсь.

— Потому что третий — её выбор?

Дарен кивнул.

— Ты мог бы сделать его за неё.

— Мог бы.

— Но не сделаешь.

— Нет.

Дарен посмотрел прямо на меня.

— Не имею права.

— Значит, ты ждёшь.

— Что однажды она вспомнит достаточно, чтобы продолжить сама.

— А она уходит.

В его улыбке не было веселья.

— Обычно ещё раньше.

В этом тоже была вся Сайя. Она могла забыть собственный дом, половину жизни и самого Дарена, но если где-нибудь существовала дверь, которую ей не следовало открывать, непременно её находила.

— И завтра ты снова будешь танцевать.

— Если она придёт.

— Придёт.

Дарен вопросительно посмотрел на меня.

— Я уже достаточно хорошо её знаю.

Он рассмеялся, и только тогда я поняла, как давно хотела снова услышать этот смех.

— Я буду там, — сказала я.

Улыбка исчезла с его лица.

— Зачем?

Хороший вопрос. Ещё недавно я ответила бы, что мне любопытно. Теперь это казалось довольно жалким.

— В прошлый раз, когда она подошла к Порогу, меня рядом не было.

Дарен ничего не сказал, и я была ему за это благодарна. Некоторые обещания лучше не произносить вслух. Особенно если ты Богиня Судьбы и прекрасно знаешь, насколько опасно обещать человеку, что на этот раз всё закончится иначе.

Я поднялась. Ветер скользнул над водой, коснулся волос Дарена и пошёл дальше, к ночному городу.

— Я всё-таки звал тебя, — сказал он.

Я остановилась.

Вот ведь мальчишка. Столько лет молчал и выбрал именно этот момент.

Я не обернулась.

— В следующий раз старайся громче.

За спиной тихо рассмеялись.

И на этот раз я ушла не потому, что обиделась.

Часть V

Я оставила Дарена у моря и пошла через ночной город.

Праздник давно закончился. Улицы опустели, ветер гонял между домами обрывки лент и прочий праздничный мусор, переживший ночь значительно лучше своих хозяев.

Сайю я заметила случайно. Она сидела на ступенях закрытой лавки, прислонившись спиной к двери. Я уже собиралась пройти мимо, когда она подняла голову.

— Ты опять здесь.

Я остановилась. Сайя смотрела куда-то в темноту улицы.

— Я тебя не слышу. И не вижу. Но когда ты приходишь, ветер меняется.

Я подошла ближе.

— Я иногда думаю, что должна уйти и больше не приходить, — сказала Сайя. — А потом он начинает танцевать, и мне кажется, что я что-то забыла.

— Ты забыла почти всё, девочка.

Она, конечно, не услышала.

— Что-то важное, — тихо добавила Сайя.

Ощущение, что кто-то однажды выбрал её и продолжает выбирать, оказалось упрямее памяти. Сайя поднялась и отряхнула платье.

— Завтра он снова будет танцевать.

По улице прошёл лёгкий ветер. Она подняла лицо и улыбнулась.

— Наверное, я снова приду.

К вечеру город разгорячился. День никак не хотел уходить. Камни ещё хранили солнце, стены отдавали накопленный жар, и даже после заката воздух оставался густым, тяжёлым, пропитанным солью, вином и сладкой горечью раздавленной апельсиновой кожуры.

А потом с моря ударил ветер. Не прохладный, какого ждали после душного дня. Горячий.

Он ворвался в улицы, хлопнул ставнями, сорвал с чьего-то стола салфетку, подхватил алую ленту с балкона и понёс её между домами. Я остановилась. Ветер налетел на меня, прошёл сквозь волосы и умчался дальше.

Я его не звала.

Вот это было уже интересно.

К площади стекались люди. Кто-то нёс кувшины с вином, кто-то цветы, кто-то собственное дурное настроение, которое рассчитывал исправить первым же бокалом. У фонтана спорили музыканты, на балконах зажигали свечи.

Ветер явно собирался веселиться вместе со всеми. Он путался в юбках, забирался под навесы и с таким удовольствием рассыпал по мостовой корзину апельсинов, что я начала подозревать в нём характер. Один из плодов докатился до моих ног.

— Очень смешно.

Апельсин покатился дальше.

Это начинало становиться личным.

Чуть дальше женщина отламывала кусочки горячей лепёшки и складывала лучшие на тарелку мужчины напротив. Тот делал вид, что не замечает, а потом подвинул к ней свой бокал.

На краю фонтана сидела пожилая пара. Они почти не разговаривали. Женщина положила голову мужчине на плечо, а он машинально поглаживал большим пальцем её ладонь.

Ничего особенного. Именно это почему-то заставило меня задержаться.

Я видела любовь во всех её проявлениях: как ради неё начинали войны, отказывались от корон, давали клятвы, которые не могли выполнить, и совершали глупости, способные пережить целые государства. Но чаще всего она, оказывается, выглядела вот так.

Кусок лепёшки. Чужой бокал, придвинутый поближе. Ладонь, которую гладят, даже не замечая этого.

Странные существа эти люди. Им отпущено до смешного мало времени, и значительную его часть они тратят на поиски того, рядом с кем потом можно просто молчать. Раньше мне это казалось расточительством. Сегодня я почему-то не была так уверена.

У фонтана зажгли фонари. Один никак не хотел загораться: мужчина прикрывал фитиль ладонью, ругался, снова подносил огонь, а ветер всякий раз задувал его раньше, чем пламя успевало схватиться. На четвёртой попытке фонарь вспыхнул так резко, что мужчина отшатнулся. Я тоже. Совсем чуть-чуть. И немедленно сделала вид, что собиралась именно это.

Что-то сегодня было не так.

Обычно мне не требовались дурные предчувствия. Я знала, когда начинается война, задолго до того, как первый человек вытаскивал меч. Чувствовала зарождение любви раньше, чем двое несчастных успевали понять, почему вдруг стали особенно тщательно выбирать одежду. Смерть тоже редко отличалась оригинальностью.

Сегодня я не знала ничего. И всё же мне хотелось оглядываться.

На площади я сразу увидела Сайю. Она стояла у той самой колонны, но сегодня не пряталась. Ветер бил ей в лицо, бросал волосы на губы, тянул платье назад. Сайя раздражённо убрала прядь, и ветер тут же вернул её обратно.

Я улыбнулась.

— Бесполезно. Эта девчонка не понимает намёков.

Сайя вдруг повернула голову прямо в мою сторону.

— Ты здесь? — спросила она тихо.

Вот это было неожиданно.

— Допустим.

Она, конечно, не услышала, но ветер коснулся её щеки, и Сайя закрыла глаза.

— Я всё-таки пришла.

— Я заметила.

Она помолчала.

— Зря.

На этот раз я не стала с ней спорить.

Сайя посмотрела на свободное место перед музыкантами.

— Мне страшно.

Без дрожи в голосе, без попытки убедить себя в обратном.

Я посмотрела на её оборванную нить. Она была такой же, как вчера. Ничего в ней не изменилось. Никакого нового знака близкой смерти. Порог тоже молчал, но дальше всё словно терялось.

Я привыкла видеть человеческие дороги иначе. Они расходились, сталкивались, обрывались, иногда самым нелепым образом возвращались туда, откуда начались. А впереди Сайи было не пусто. Скорее там оставалось место для дороги, которая ещё не была выбрана.

Вот почему мне не нравился этот вечер. Не потому, что я знала, чем он закончится. Потому что не знала.

Ветер снова ворвался на площадь и рванул пламя ближайшего фонаря. Сайя перестала теребить край платья и замерла, глядя куда-то мне за плечо.

Я обернулась.

Из переулка вышел Дарен.

Но прежде чем рассмотреть его, я почему-то снова взглянула на Сайю. В её взгляде было то, чего не смогли забрать ни Порог, ни годы между дорогами, ни память, которую она сама отпустила. Я уже видела его раньше: сначала с насмешкой, потом с нежностью, потом с той тихой уверенностью, с которой смотрят на человека, рядом с которым собираются прожить жизнь.

Сайя не помнила ни тех лет, ни дома, ни того, кем они когда-то были друг для друга. Но сейчас она смотрела на него почти так же, как раньше. И этого оказалось достаточно.

Что-то внутри неприятно сжалось.

Мне вспомнились женщина у фонтана, ладонь, которую машинально гладили, лучший кусок лепёшки, оставленный другому. До смешного простые вещи. Быть для кого-то той, кого замечают первой. Кого ищут, если она исчезла. Кого возвращают по кусочкам, даже если она сама забыла дорогу домой.

Мне вдруг захотелось узнать, каково это. Не наблюдать. Не видеть нити. Не знать заранее, кто кого полюбит и сколько им отпущено. Просто однажды поймать на себе такой взгляд и не знать, чем всё закончится.

Мысль была настолько человеческой, что я немедленно решила её не развивать. Тем более что наконец посмотрела на Дарена.

И тут я вынуждена признать: мальчик вырос чрезвычайно удачно.

Я видела его вчера, видела в воспоминаниях босым ребёнком, нескладным подростком, молодым мужчиной, смеющимся во дворе. Но сегодня он явно решил не облегчать мне задачу сохранять божественное беспристрастие.

На нём была чёрная шёлковая рубашка с закатанными до локтей рукавами, распахнутая у горла ровно настолько, чтобы я сочла это совершенно излишним и потому немедленно обратила внимание. Тёмные брюки перехватывал широкий пояс, из-за которого выглядывал небольшой красный платок. Маску он держал в руке.

Ветер встретил его на полпути, рванул рубашку и отбросил тёмные волосы со лба. Дарен даже не замедлил шага.

Люди замечали его один за другим. Стих разговор у переулка, кто-то поднял бокал, несколько женщин совершенно бесстыдно проводили его взглядом.

Я их понимала. Что слегка раздражало.

Дарен словно не замечал никого. Его взгляд был прикован к Сайе.

Быть выбранной вовсе не означало оказаться единственной женщиной в мире. Достаточно было стать той, рядом с которой остальные переставали иметь значение.

Сайя не могла знать, сколько раз он уже выбирал её. Но сейчас, кажется, ей и не требовалось это знать.

Она смотрела на Дарена, и в её лице постепенно менялось что-то едва уловимое. Страх никуда не исчез. Просто рядом с ним появилось другое чувство, для которого у неё пока не было имени.

Дарен дошёл до круга света и только тогда отвёл взгляд от Сайи. Посмотрел на меня. Вчера у моря он был спокойным. Сейчас я увидела напряжённую линию рта и слишком неподвижную руку с маской вдоль бедра.

Значит, страшно было не только ей. От этого мне стало легче.

Я едва заметно кивнула.

Я здесь.

Музыканты уже ждали, толпа тоже, но Дарен не начинал. Он стоял посреди площади, пока разговоры вокруг постепенно смолкали, и ждал, когда Сайя решится подойти. Ветер трепал чёрный шёлк, огонь скользил по его лицу, у фонтана звякнул последний бокал.

Сайя уже почти отвернулась к переулку.

— Ну нет, — пробормотала я. — Даже не думай.

Ещё немного — и она снова уйдёт. Дарен не шевельнулся.

Вот ведь упрямый мальчишка. И, наверное, именно поэтому Сайя осталась.

Она медленно отошла от колонны, но не к Дарену — всего на несколько шагов вперёд, туда, где свет фонарей уже касался её лица. Она сделала эти шаги сама. Этого Дарену было достаточно. Он чуть опустил голову.

Ветер стих. Музыкант положил пальцы на струны, первый аккорд прорезал тишину, и Дарен ударил каблуком о камень.

Звук разошёлся по площади. Сайя вздрогнула, а Дарен уже двигался.

Начало было медленным, почти обманчиво простым: поворот плеча, скользящее движение ноги, резкая остановка, после которой чёрный шёлк ещё мгновение продолжал движение за него. Одна гитара подхватила ритм, вторая вступила следом. Площадь ожила хлопками, но Сайя будто перестала их слышать и смотрела только на Дарена.

Дарен сменил движение, и в воздухе запахло цветами апельсинового дерева, осыпавшимися во дворе, которого здесь не было.

Сайя оглянулась. За её спиной смеялись люди, горели фонари, ветер шевелил пламя свечей.

Никакого двора.

Она снова повернулась к Дарену, и в следующем движении вдруг мелькнуло что-то знакомое. На одно короткое мгновение взрослый мужчина совпал с босым мальчишкой, который когда-то вскидывал руки, сбивался с ритма и смеялся, когда ветер оказывался быстрее.

Сайя моргнула, и перед ней снова был Дарен.

— Я это знаю, — прошептала она.

Это движение он придумал ещё мальчиком, когда пытался поймать мой ритм и страшно сердился, если ветер его опережал. Я поймала себя на улыбке. После всех этих лет, после всего, что случилось, он сохранил в танце даже это.

Вот ведь мальчишка.

Музыка ускорилась. Дарен пошёл за ней легко, почти насмешливо, позволил гитаре увлечь себя на несколько шагов и вдруг оборвал движение.

Сайя ахнула.

Перед ней мелькнули калитка, солнечный двор, женщина с почти белыми волосами, склонившаяся над столом. Чья-то рука сунула ей кусок ещё горячего хлеба, и мальчик рядом возмущённо сказал:

— Это был мой.

Воспоминание исчезло так же быстро, как появилось, но на губах Сайи осталась улыбка. Она коснулась их пальцами, будто не ожидала обнаружить её там.

Дарен увидел. На мгновение его лицо тоже изменилось, совсем немного, но я заметила.

Музыка не остановилась. Дарен развернулся, выбросил руку вверх, и ветер словно только этого и ждал: ворвался в круг, подхватил чёрный шёлк, взметнул волосы. Толпа вскрикнула от восторга.

Я подняла бровь.

— Не зазнавайся.

Ветер тронул мою щёку, а Дарен едва заметно улыбнулся.

Негодник.

Сайя увидела эту улыбку и замерла. Не вспомнила — почти вспомнила. Иногда «почти» мучительнее полного забвения.

Она сделала шаг назад, но Дарен продолжал танцевать, не приближаясь и не пытаясь её удержать. Постепенно из движений исчезла мальчишеская лёгкость. Ритм стал глубже, медленнее, ближе к земле, и перед ней уже танцевал не тот босой мальчик из солнечного двора, а мужчина, которым он стал.

Сайя перестала отступать.

Гитара потянула низкую, тягучую мелодию. Дарен поднял голову и посмотрел на неё, и вот теперь мне захотелось вмешаться, потому что я знала, куда он ведёт.

Каблук ударил о камень.

Второй удар.

Она согнулась, словно он пришёлся по ней, и Дарен остановился. По лицу Сайи я поняла: площади она больше не видит.

Белый цветок на ладони Дарена. Смех. Руки, подхватывающие её за талию.

— Поставь меня!

— Зачем?

И она смеётся.

Потом тихий двор. Дарен стоит совсем близко, его ладонь осторожно ложится ей на живот. Там ещё нечего почувствовать, но он всё равно ждёт.

Сайя замерла.

Воспоминание исчезло, но она ещё несколько мгновений стояла совершенно неподвижно, словно боялась пошевелиться и потерять то, что только что вернулось. Потом посмотрела на Дарена.

— Нет, — прошептала она.

Музыка оборвалась не сразу: один за другим смолкли инструменты. По площади прошёл недовольный шёпот. Люди не понимали, что произошло.

Я понимала.

В лице Сайи было столько страха, что мне захотелось сделать то, что я уже однажды пыталась сделать в её прошлом: схватить, удержать, не дать уйти. Но я не двинулась.

Сайя долго смотрела на Дарена.

— У меня был ребёнок.

Он медленно опустил руки.

— Да.

Она вздрогнула, будто всё-таки надеялась, что он скажет другое. Другой вопрос уже был в её глазах, но Сайя не произнесла его. Возможно, знала ответ. Возможно, боялась услышать его вслух.

На площади стало так тихо, что я снова услышала море.

Она отступила.

— Только попробуй, — тихо сказала я.

Сайя остановилась. Дарен по-прежнему не шёл за ней, и за это мне одновременно хотелось его обнять и придушить. Но он был прав.

Она долго смотрела на него, потом на музыкантов, на притихших людей вокруг и наконец снова на Дарена.

— Продолжай.

Он не шелохнулся.

— Сайя...

Она вздрогнула от собственного имени. От того, как он его произнёс, вернулось что-то ещё — совсем маленькое, едва уловимое, но её. Сайя закрыла глаза, и по щеке скользнула первая слеза.

— Я сказала, продолжай.

Дарен смотрел на неё. Он всё ещё мог остановиться, увести её отсюда, отложить всё на день, месяц, год. Снова возвращать ей двор, хлеб, смех — всё безопасное, после чего она могла уйти, не зная остального.

Но это тоже было бы выбором за неё.

Дарен медленно поднял руки. Музыканты поняли без слов, и гитара зазвучала снова.

А я подумала, что ещё никогда так сильно не хотела одновременно увидеть продолжение человеческой судьбы и не знать его.

Слишком поздно. Память уже шла дальше.

Когда-то, теряя её, Сайя дольше всего удерживала ощущение, что любит кого-то. Не лицо, не имя — только само чувство, тёплое и упрямое, привязанное к человеку, которого она больше не могла найти. Потом осталось лишь знание, что кого-то она потеряла, кого-то настолько важного, что без него мир должен был стать другим, хотя Сайя уже не могла вспомнить почему.

А потом исчезло даже чувство потери.

Остался ритм. Он появился раньше всего остального, когда не было ни Порога, ни смерти, ни ребёнка. Только белый дом у моря, невозможный мальчишка и ветер. И этот ритм Сайя почему-то сохранила.

Теперь всё возвращалось.

Сначала звук площади: гитара, хлопки, чей-то смех у фонтана. Потом тепло камня под ногами, запах вина и моря, свет фонарей. Ветер коснулся мокрой от слёз щеки.

И наконец Дарен.

Он стоял перед ней, а Сайя смотрела на него и плакала, но теперь в её взгляде уже не было растерянности человека, которому показывают чужую жизнь.

Узнавание.

— Я помню, — прошептала она.

Дарен услышал — я поняла это по его лицу, но танец не остановился. Наоборот. Будто этих двух слов он ждал все эти годы.

Музыка взлетела, ветер ворвался в круг, чёрный шёлк метнулся вслед за поворотом, каблуки застучали по камню, и теперь Дарен больше ничего ей не показывал. Ни отдельных дней, ни лиц, ни воспоминаний.

Он танцевал их.

Всё то, что невозможно вернуть одной картинкой или одним запахом. То, как двое детей однажды стали взрослыми и сами этого не заметили. Как научились молчать рядом, ссориться, смеяться, ждать друг друга. Как один человек постепенно становится частью другого настолько прочно, что понимаешь это только тогда, когда приходится его терять.

Сайя больше не пыталась понять, что именно вспоминает. Она просто помнила.

Я смотрела на Дарена и думала о том, что когда-то он придумал танец, чтобы поймать ветер, потом научился слышать тех, кто потерял дорогу, а теперь из движения, музыки и памяти построил путь для одного-единственного человека.

Для неё.

Сайя плакала, но не отступала.

А Дарен был прекрасен. Не той красотой, которой любуются женщины у винных лавок, а живой, уставшей, почти счастливой красотой человека, который после стольких лет наконец перестал беречь от неё хоть что-нибудь. Даже себя.

Я смотрела на него и всё-таки улыбалась.

Мой мальчик.

Музыка приближалась к концу. Я знала это раньше музыкантов. Дарен тоже.

Последние движения стали шире, свободнее. Ветер рвался следом, фонари качались над головами, и площадь снова начала дышать вместе с ним. Сайя не сводила с Дарена глаз. Теперь она знала, на кого смотрит, почему пришла и почему столько раз возвращалась на звук его танца, даже когда почти ничего не помнила. И знала, что будет дальше.

Дарен развернулся. Танец повёл его по кругу, каблук скользнул над камнем — и я уже почти услышала удар, которого ждала вся площадь. Но его не было. Дарен остановился там, где заканчивалась его часть. Он дошёл ровно настолько далеко, насколько мог.

Дальше было не его.

Тишина накрыла площадь. Дарен смотрел на Сайю и ждал. Она долго смотрела на него сквозь слёзы, а потом вдруг улыбнулась.

Нахалка. Я узнала эту улыбку. Дарен, кажется, тоже, потому что что-то дрогнуло в его лице. Сайя медленно подняла руки и хлопнула.

Третий удар.

Ветер сорвался с моря, ворвался на площадь, разом качнул фонари, подхватил последние звуки музыки и понёс их над головами, словно танец всё ещё продолжался. Кто-то захлопал первым, за ним второй, и через несколько мгновений площадь уже гремела аплодисментами. Люди кричали, музыканты улыбались, дети уже пытались повторять движения Дарена.

Дарен не замечал ничего. Он смотрел на Сайю, она смотрела на него, а я ждала.

Ветер прошёл между ними, взметнул пыль с нагретого камня. На мгновение Сайю заслонили чужие плечи. Когда я снова увидела то место, Сайи там не было.

Дарен не двинулся, не позвал, не бросился искать её среди людей. Только продолжал смотреть туда, где она только что стояла.

А я поняла, что могу узнать. Достаточно было коснуться её нити, и я увидела бы, какую дорогу она выбрала. Я подняла руку, почти коснулась её — и опустила.

Нет.

Удивительно, сколько времени понадобилось Богине Судьбы, чтобы освоить такую простую человеческую вещь, как не совать нос туда, куда не приглашали.

Дарен медленно выдохнул и нашёл меня взглядом. Я хотела сказать ему что-нибудь подходящее: что он сделал всё, что мог, что теперь это был её выбор, что некоторые дороги заканчиваются, чтобы начались другие. К счастью, я вовремя остановилась. После вечности существования особенно обидно начать говорить банальности именно в важный момент.

Поэтому я просто кивнула. И тут по моей щеке что-то скользнуло. Я замерла и подняла взгляд к небу.

Ни облака. Нет. Совершенно исключено. Отсутствие облаков ещё ничего не доказывало.

Дарен всё ещё смотрел на меня.

— Только попробуй, — предупредила я.

Он улыбнулся тем самым уголком губ. Вот ведь мальчишка. Я отвернулась раньше, чем он успел заметить что-нибудь ещё.

Почему появилась эта слеза, я решила не выяснять. Возможно, из-за Сайи. Возможно, из-за ребёнка, чья тонкая нить оборвалась много лет назад. А может быть, потому что босой мальчишка, который когда-то пытался переспорить ветер, вырос и наконец закончил свой танец. Некоторые вопросы вполне могут оставаться без ответа. Даже у меня.

Я ушла с площади до того, как погас последний фонарь, совершенно уверенная, что эта история закончилась.

Как выяснилось позже, это было самонадеянно даже для богини.

VI часть «Когда нельзя поставить точку»

Я не могла успокоиться. Это было унизительно.

История закончилась. Сайя сделала свой выбор, Дарен довёл танец до конца, а я даже проявила невиданное благородство и не стала выяснять, куда привёл её третий удар. Казалось бы, самое время заняться вечностью. Но стоило мне закрыть глаза, и я снова видела тонкую светлую нить. Она тянулась рядом с нитью Сайи, дрожала в сером свете — и обрывалась. Всегда в одном и том же месте. И каждый раз я вспоминала собственную руку, протянутую к ней слишком поздно.

Через несколько дней я поняла, что либо найду ответ, либо проведу остаток вечности в отвратительном настроении. У человечества и без того достаточно бед.

Я достала книги.

Не те, которые люди оставляют в храмах и торжественно называют древними. Настоящие древние книги выглядят гораздо хуже, пахнут плесенью и обычно содержат именно те знания, ради которых их когда-то очень разумно спрятали.

Первые несколько ночей не дали ничего. Прошлое сопротивлялось вмешательству — это я знала и без книг. Одно уже случившееся событие успевало обрасти десятками других, и любое вмешательство грозило задеть то, что выросло из него.

На четвёртую ночь мне пришла в голову крайне неприятная мысль: «не знала» и «такого не бывает» — всё-таки разные вещи.

Я продолжила читать, и ответ нашёлся там, где я его не искала: не среди способов изменить прошлое, а среди оборванных нитей. Сначала я решила, что неправильно поняла текст, потом перечитала страницу, предыдущую, нашла ещё две книги и несколько часов с удовольствием подозревала древнего автора в безумии.

Он оказался прав.

Оборванная нить не всегда означала конец. Иногда она означала только отсутствие продолжения.

Ребёнок был потерян. Это произошло, и изменить это я не могла. Нельзя было сделать так, чтобы Сайя не пришла к Порогу, чтобы серый свет не сомкнулся вокруг неё, чтобы тонкая светлая нить не оборвалась. Но, возможно, прошлое менять и не требовалось.

И только тогда я поняла, почему всё это время меня преследовала именно эта нить. Она была почти невесомой, и не потому, что принадлежала ребёнку. Боги, к счастью, не настолько сентиментальны. Просто у неё ещё не было собственной истории.

Сайя успела прожить жизнь, сделать выборы, полюбить, потерять, перейти Порог и вернуться. Мать Дарена оставила после себя сына, дом, чужую память. Потяни за любую из этих судеб — и следом дрогнут десятки других. А эта нить не успела ничего: ни одного собственного выбора, ни одного поступка, из которого вырос бы следующий. Даже имени у неё ещё не было. Только начало и оборванное продолжение. Вот почему прошлое держало её слабее.

Я не могла отменить случившееся. Но эта нить уже однажды появилась среди живых, и, возможно, ей просто можно было позволить начаться ещё раз.

Я перечитала эти строки и перевернула страницу. Разумеется, там была цена. Вселенная вообще удивительно мелочна в подобных вопросах. Тот, кто касался уже завершённой судьбы, терял способность видеть остальные нити. На день, на год или навсегда — этого автор благоразумно не уточнил.

Очень предусмотрительно с его стороны.

Я задержалась на последнем слове. Навсегда. Неприятное слово. «На время» нравилось мне значительно больше.

День без нитей я переживу. Год тоже. Столетие будет досадным, но у вечности довольно широкие представления о терпении.

А если они не вернутся?

За всё время существования мне приходилось видеть миллионы оборванных судеб. Я знала, как умирают дети и старики, как исчезают города, как одна смерть тянет за собой другую. Я никогда не считала мир справедливым. Справедливость вообще человеческое изобретение, и даже люди пользуются им крайне непоследовательно.

Но эта нить раздражала меня иначе. До жизни она ещё почти не добралась, а её уже лишили всего, что могло случиться потом.

Я ещё долго сидела над книгой, хотя читать больше было нечего. Ответ я уже нашла. Оставалось решить, достаточно ли мне этого, чтобы рискнуть.

У вечности, в конце концов, есть одно несомненное преимущество: можно позволить себе потратить некоторую её часть на глупость.

Я снова подумала о ней, и почему-то этого оказалось достаточно.

Я закрыла глаза.

Сайя снова стояла у Порога. На неё я почти не смотрела: всё это уже произошло, и на этот раз я пришла не спасать её.

Серый свет поднялся из воды. Сайя отступила, её живая нить натянулась, а рядом появилась другая — тончайшая, светлая. Я знала каждое следующее мгновение: как эта нить дрогнет и натянется, как мне отчаянно захочется протянуть руку и не позволить случиться тому, что уже случилось.

На этот раз я осталась неподвижна.

Нить оборвалась.

Боль от этого не стала меньше.

Несколько мгновений свободный конец ещё дрожал в сером свете — нить больше никуда не вела и никому не принадлежала. Вот ради этого мгновения я и вернулась. В прошлый раз я пыталась удержать то, что уже произошло. Теперь удерживать было нечего.

Я наклонилась ближе и вдруг вспомнила Дарена. Не мужчину в чёрном шёлке посреди площади и не измученного человека, который годами танцевал для женщины, забывавшей его снова и снова.

Босого мальчишку.

Он стоял во дворе, задрав лицо к небу, сердился на ветер за то, что тот не желал играть по правилам, а потом хлопал в ладоши.

Тук.

И ждал, совершенно уверенный, что ему ответят.

Тук-тук.

Я тогда ответила.

Наверное, поэтому теперь мне так отчаянно хотелось ответить ещё раз. Не ему. Тому, кто так и не успел появиться на свет.

Я ничего не знала об этом ребёнке: каким был бы его голос, на кого он оказался бы похож, чего боялся бы и над чем смеялся. Не знала даже, мальчик это был или девочка. И уже никогда не узнала бы, кем он мог стать.

Вот это оказалось хуже всего.

Оборвалась не счастливая жизнь. Счастья я обещать не могла. Оборвалась сама возможность прожить хоть какую-нибудь: полюбить кого-нибудь не того, поссориться с родителями, набить коленку, совершить первую глупость, потом вторую, гораздо более впечатляющую. Однажды выбрать собственную дорогу.

Стать собой.

Я не могла выбрать за ребёнка судьбу. Могла только вернуть возможность однажды сделать собственный выбор.

По моей щеке скользнула слеза. На этот раз я не стала её стирать.

Я наклонилась к оборванной нити и подула совсем легко, как когда-то во дворе над головой босого мальчишки, для которого ветер просто обязан был ответить.

Нить едва заметно качнулась.

Я подула снова.

Свободный конец дрогнул и вместо того, чтобы раствориться в сером свете, медленно потянулся прочь. Не назад, к тому мгновению, которое уже нельзя было изменить, а дальше, туда, где у него ещё не было дороги.

Слеза дошла до подбородка.

И мир вспыхнул белым.

По щеке вслед за слезой прошла резкая боль, словно кожу прочертили раскалённой нитью. Я вскрикнула, совершенно неожиданно для себя, потеряла равновесие и приземлилась на колени.

Камень под ними был настоящим. Не образом из воспоминания, не частью чужого прошлого — холодным, твёрдым и совершенно равнодушным к тому, что Богиня Судьбы впервые за вечность только что на него упала.

Я осталась сидеть. Не потому, что не могла подняться. Мне требовалось некоторое время, чтобы осознать степень нанесённого мне оскорбления. За всю вечность я представляла первое настоящее прикосновение к человеческому миру несколько иначе.

Серый свет исчез, и вместо него вокруг был город. Обычная улица, по которой шли люди. Где-то торговались из-за рыбы, ругался возница, хлопнула дверь, пахло хлебом, солью и морем. Всё было слишком громким, слишком близким и до неприличия настоящим.

Я опустила взгляд на собственные руки. Они были тёплыми. Под кожей на запястье бился пульс. Я приложила к нему два пальца и некоторое время наблюдала за этим совершенно излишним явлением. Потом обнаружилось сердце. Оно колотилось быстро, неровно и, судя по всему, уже считало себя главным.

— Даже не начинай, — предупредила я его.

Оно не послушалось. Разумеется.

Я поднялась, отряхнула колени и только тогда заметила своё отражение в тёмном стекле лавки. Женщина напротив была мне знакома и всё-таки выглядела иначе. Я подошла ближе. Она тоже.

Рыжие волосы всё так же падали ниже плеч, глаза были моими, линия рта тоже. Но лицо больше не обладало той безупречной гладкостью, которую вечность предоставляет своим любимчикам совершенно незаслуженно. Возле глаз появились тонкие линии, кожа стала живой, а по щеке, там, где только что прошла слеза, тянулся тонкий светлый след.

Я коснулась его.

Шрам.

— Это уже лишнее, — сообщила я мирозданию.

Оно, как обычно, не вступило в дискуссию.

Я снова посмотрела на женщину в стекле. Это абсолютно точно была я. И всё-таки впервые моё лицо рассказывало о чём-то, что со мной произошло. Эта мысль заставила меня задержать пальцы на шраме чуть дольше.

Признаться, мироздание могло поступить значительно хуже.

Я всё ещё была собой. Просто теперь моё тело перестало быть образом, который можно сменить по желанию. Оно дышало, чувствовало холод камня под босыми ступнями, напоминало о недавнем знакомстве коленей с мостовой и, судя по заинтересованному взгляду проходившего мимо мужчины, выглядело вполне достойно.

Мужчина обернулся ещё раз, и я машинально поискала его нить.

Не нашла.

И вот тогда стало не смешно. Я посмотрела ему вслед. Совершенно незнакомый человек шёл по улице, и впервые я не знала о нём ничего, кроме того, что видела. Не знала, куда он идёт, кого любит, вернётся ли сегодня домой и будет ли вообще жив завтра. Я просто не знала.

И только тогда вспомнила о другой нити. Я резко обернулась туда, где ещё недавно в сером свете дрожал её свободный конец.

Ничего.

Я не могла понять, удержалась ли она, не могла проследить, куда потянулась, не могла узнать, найдёт ли когда-нибудь дорогу обратно к живым. Я заплатила за возможность дать ей шанс и одновременно лишилась единственного способа проверить, воспользуется ли она им.

Вот это было жестоко. Даже по меркам мироздания.

Вокруг меня существовало настоящее, за которым больше не просвечивало будущее. Люди почему-то жили так всю жизнь. Странно, что они вообще умудрялись строить планы.

Я снова посмотрела на своё отражение. Что ж. Если мне предстояло некоторое время изображать смертную, мир мог хотя бы радоваться, что ему досталась весьма удачная версия. Я поправила волосы и отошла от витрины.

Первым делом следовало найти обувь. Божественность божественностью, но мостовые люди придумали совершенно варварские.

Прошло восемь лет.

За это время я почти привыкла быть человеком.

Именно почти. Некоторые вещи по-прежнему казались мне совершенно неоправданными. Например, необходимость спать каждую ночь, хотя за окном могло происходить что-нибудь интересное. Или есть несколько раз в день, иначе тело начинало высказывать своё недовольство с совершенно неприличным упорством.

С другой стороны, вино оказалось значительно вкуснее, когда от него можно было опьянеть, а человеческое общество неожиданно приобрело новые оттенки. Одно дело — веками наблюдать, как люди влюбляются, флиртуют и совершают из-за этого поразительные глупости, и совсем другое — заметить, что мужчина за соседним столом уже третий раз смотрит в твою сторону.

Особенно если мужчина красив.

Как выяснилось, наблюдать за человеческими глупостями изнутри было значительно интереснее. Пришлось признать, что человечество не совсем безнадёжно.

Лекаркой я стала довольно быстро. Века наблюдений за людьми дали мне приличные знания об их телах, а отсутствие нитей заставило наконец научиться пользоваться этими знаниями без подсказок.

Нити так и не вернулись. Сначала я ждала их каждое утро, потом раз в несколько дней, потом ловила себя на том, что уже неделю ни разу не пыталась заглянуть дальше человеческого лица. Однажды перестала считать.

В тот вечер за мной пришли из-за ребёнка.

Девочка болела несколько дней, жар возвращался к ночи, и отец просил прийти как можно скорее. Я взяла сумку и отправилась за посыльным. Дороги я не знала. За восемь лет мне так и не удалось привыкнуть к этой фразе.

Мы долго шли по вечернему городу, сворачивали в переулки, поднимались по узким улочкам, пока я не почувствовала знакомый запах.

Апельсиновый цвет.

Я замедлила шаг. За поворотом показалась низкая стена, потом дерево, потом калитка.

Ну разумеется. Из всех домов в городе.

Судьба, которой я больше не могла видеть, явно решила, что теперь имеет право развлекаться за мой счёт.

— Сюда, — сказал мужчина.

— Я уже поняла.

Во дворе почти ничего не изменилось. Апельсиновое дерево стало выше, камень под ним потемнел, а возле стены появилась скамья, которой я не помнила. Когда-то я знала здесь каждую нить. Теперь не видела ни одной.

Странно, но именно здесь это снова меня испугало.

Посыльный постучал, и дверь открылась. На пороге появился Дарен с закатанными рукавами и усталым лицом.

Я узнала его сразу. Он посмотрел на меня — и ничего не произошло.

Что ж. Это было даже немного обидно.

Впрочем, я не могла его винить. Женщина с лекарской сумкой через плечо и пылью на подоле мало напоминала ту, которую он помнил. И всё-таки Дарен не отвёл взгляда. Смотрел чуть дольше, чем требовала обычная вежливость, нахмурился, словно что-то мешало ему просто посторониться и впустить лекарку в дом.

Из комнаты донёсся кашель, и он сразу отвлёкся.

— Сюда.

Девочка лежала у окна под тонким покрывалом. Светло-русые волосы с рыжеватым оттенком растрепались по подушке, щёки горели от жара, а глаза следили за мной с тем подозрением, которое дети обычно приберегают для лекарей и незнакомых овощей.

Я поставила сумку рядом с кроватью.

— Значит, это ты заставила двух взрослых мужчин носиться по городу с такими лицами, будто наступает конец света?

— Я болею.

— Вижу. Но конец света всё-таки придётся отложить. У меня сегодня другие планы.

Она чуть улыбнулась. Я коснулась её лба. Горячий.

— Открой рот.

Девочка немедленно сжала губы.

— Прекрасно. Значит, характер в порядке. Теперь всё-таки открой.

Она подчинилась, но исключительно для того, чтобы продемонстрировать, насколько не одобряет происходящее. Я осмотрела горло, послушала дыхание и убрала прилипшую ко лбу прядь.

— Душно здесь, — сказала я.

Дарен шагнул было к окну.

— Не надо.

Я наклонилась к девочке и легко подула ей на лоб. Совсем чуть-чуть. Рыжеватая прядь дрогнула и скользнула в сторону.

Девочка закрыла глаза.

— Ещё.

Я улыбнулась и подула снова, а за моей спиной стало тихо.

Я знала эту тишину.

Медленно подняла голову. Дарен смотрел на меня уже иначе. Не на лекарку. На меня. Его взгляд скользнул к девочке, к пряди волос на её лбу и снова вернулся ко мне.

Уголок губ дрогнул.

Вот ведь мальчишка.

— Только попробуй, — предупредила я.

Улыбка стала шире.

— Ты всё-таки пришла.

И тут, совершенно некстати, я вспомнила мальчишку, который когда-то требовал ответа от ветра.

Тук.

Тук-тук.

Некоторые люди совершенно не умеют вовремя переставать узнавать тебя.

— Не обольщайся, — сказала я. — Меня позвали.

Дарен тихо рассмеялся. Девочка открыла глаза.

— Вы знакомы?

Мы посмотрели друг на друга.

— К сожалению, — сказала я.

— Давно, — одновременно со мной ответил Дарен.

Я прищурилась. Он снова улыбнулся.

— Дай руку, — сказала я девочке. — Пока твой отец окончательно не испортил мне настроение.

Она протянула ладонь. Я взяла её за запястье и стала считать пульс. Сердце билось быстро.

Живое.

Я задержала пальцы чуть дольше, чем требовалось. Дом, Дарен, апельсиновое дерево за окном — всё это напомнило о тонкой светлой нити, которую восемь лет назад я подтолкнула туда, где ещё не существовало дороги.

Я посмотрела на девочку внимательнее.

Нет. Я не могла знать.

Теперь передо мной был просто ребёнок. Живой, горячий от жара, недовольный моими холодными пальцами и совершенно не обязанный иметь какое-либо отношение к той нити.

Совпадение. Вполне возможное.

Я продолжила считать пульс и сбилась. Со мной такого ещё не случалось. Пришлось начать сначала.

— Всё плохо? — тихо спросил Дарен.

— Нет.

Голос прозвучал не так, как мне хотелось. Я прочистила горло.

— Всё совершенно поправимо. Хотя характер, боюсь, уже поздно.

— У меня хороший характер, — возмутилась девочка.

— Тогда положение серьёзнее, чем я думала.

Дарен рассмеялся. Девочка тоже. И я почувствовала, как защипало глаза.

Нет. Только не это. Человеческое тело давно должно было понять, кто здесь главный.

Я отвернулась к сумке и начала искать нужный пузырёк с несколько большей сосредоточенностью, чем требовалось.

— Папа, она плачет?

Мои пальцы замерли. Дарен, надо отдать ему должное, промолчал.

— Лекарки не плачут, — сообщила я, не оборачиваясь. — Это общеизвестный медицинский факт.

— У тебя глаза мокрые.

— У тебя жар. Твоим наблюдениям сейчас нельзя доверять.

За спиной послышался смешок.

Девочка получила лекарство и, конечно, объявила его отвратительным. Я позволила ей выразить своё мнение в полном объёме. В конце концов, каждый ребёнок имел право быть привередливым, особенно если рядом находился отец, которого можно было заставить страдать вместе с собой.

Когда я уже собирала сумку, Дарен сел на край кровати и поправил покрывало.

— Спи, Ветерок. Утром будет легче.

Моя рука остановилась на застёжке.

Ветерок.

Несколько секунд я просто стояла, глядя на собственные пальцы и слушая, как за окном шелестит апельсиновое дерево. Потом медленно подняла глаза.

Дарен сидел возле кровати и убирал волосы со лба дочери. Так просто, так привычно, словно делал это сотни раз. Наверное, так и было.

И вдруг вместо него я увидела босого мальчишку во дворе. Он стоял, задрав лицо к небу, хлопал в ладоши и ждал.

Тук.

Совершенно уверенный, что ветер ему ответит.

Тук-тук.

Я тогда ответила. Много лет спустя ответила ещё раз, хотя уже не знала, услышит ли меня кто-нибудь. А теперь передо мной лежала маленькая девочка, которую Дарен называл Ветерком.

Этого было недостаточно, чтобы знать. Но впервые мне оказалось достаточно, чтобы поверить.

Я улыбнулась. Слёзы уже текли по щекам, и одна прошла точно по тонкому шраму, который оставила первая. На этот раз я даже не подумала их вытирать. В конце концов, за восемь лет человеческой жизни я приобрела несколько отвратительных привычек. Эта была не самой худшей.

Я не спросила Дарена, где её мать. Не спросила, что произошло после третьего удара. Когда-то я уже решила оставить этот выбор Сайе и сейчас не собиралась узнавать его исход задним числом только потому, что человеческое любопытство оказалось ничуть не слабее божественного.

Я закрыла сумку. Девочка уже почти заснула.

— Спокойной ночи, Ветерок, — тихо сказала я.

Она что-то сонно пробормотала и улыбнулась.

Я вышла во двор.

Здесь всё ещё пахло апельсиновыми цветами. За низкой стеной шумел вечерний город, кто-то смеялся на соседней улице, далеко хлопнула дверь. Мир продолжал жить, совершенно не считая нужным объяснять мне, что будет дальше.

Я больше не знала, куда привёл Сайю третий удар. Не знала, сколько лет отпущено Дарену, кем вырастет девочка в комнате за моей спиной и действительно ли когда-то держала в руках оборванное начало именно её судьбы. Не знала даже, сколько ещё продлится моя собственная человеческая жизнь.

Когда-то такое количество неизвестного привело бы меня в ярость.

Теперь я стояла посреди старого двора и смотрела, как над головой медленно шевелятся ветви апельсинового дерева. И впервые мне не нужен был ответ. За листьями шумело море. Лёгкое движение воздуха коснулось моего лица, тронуло волосы и затихло где-то за низкой стеной.

Я улыбнулась и подул ветер.

Самый обычный.

Наверное.